Главная Карта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Наше Наследие Исследователи природы Полевые рецепты Архитектура Космос


История | Пекинский карнавал

Пекинский карнавал.
Всемирный следопыт 1926 год №7




Вверху — пляшущий дракон в процессии весеннего карнавала. В его сооружении принимают участие лучшие мастера-картонажники. Внизу — группа танцоров в масках и на ходулях. Исполняемые ими национальные ганцы — один из центральных моментов карнавала.



В № 5 нашего журнала был помещен очерк «Лики Японии», отражавший наблюдения и впечатления, главным образом, двух крупных современных писателей: Келлермана и Ибапьеса. В настоящем очерке, кроме отрывков из книг этих авторов — немца и испанца,— использованы заметки француза — Ролана Доржелеса *) — и материалы советских писателей. Отрывочные характеристики, помещенные здесь, конечно, не могут всесторонне охватить современный Китай. Но даже и эти заметки, зарисовки эпизодов, бытовые и жанровые картинки дают понятие о ярком своеобразии, необычайном для пас характере великой республики, к которой прикован сейчас интерес всего мира.


Страна могил.


Из окон поезда мы восхищаемся огородами, заслуживающими название садов. Большие пространства, засаженные хлебными растениями, кропотливо обработаны. Но часто на отдельных обширных прямоугольниках обработанной земли мы видим маленькие холмики,—это могилы. Группы этих могил иногда протягиваются до горизонта, образуя нескончаемые кладбища.


Китайцы могут распорядиться без всякой помехи со стороны закона, где их хоропить. Могилы не исчезают в течение веков, и новым поколениям достаточно только прибавить лопатой немного земли па могильные холмики, чтобы они уцелели в течение многих тысяч лет более прочно, чем гранитные монументы.


Больше четверти необ’ятного Китая занято могилами. Сверх того, они навеки священны, и пи одно правительство не осмелится коснуться их. Одним из величайших затруднений, с которыми встречаются европейцы при постройке железных дорог, является невозможность отчуждения земли там, где находятся могилы. Иногда принуждены отвести железнодорожный путь нелепым поворотом, потому что потомки китайцев, умерших три или четыре века тому назад, отказываются перенести их прах.


Республика произвела несколько реформ, но не осмелится еще долгие годы освободить родную почву от стольких миллионов могил. Мертвые давят страну с ужасающей силой; они как бы продолжают управлять, и надо начать с того, чтобы заставить их исчезнуть, и тогда только Китай сможет войти в современную жизнь.


Японец чтит своих предков за то, что они превратились в богов, и он, в свою очередь, будет богом, когда потомки окружат его таким же культом. Китаец же уважает своих предков потому, что боится их. Чувствуя страх перед умершим, он заботится об их спокойствии и довольстве ради того, чтобы они но приходили ночью терзать его и не сеяли бы неудачи и несчастия на пути его жизни. Кто-то сказал, что Китай—это скопление пятисот миллионов живых, терроризованных присутствием тысячи миллионов мертвых.


Китайская Великая Стена.


Китай не изобилует памятниками, которые можно было бы назвать древними. Но, что вечно здесь,—это сам Китай, его история и его обычаи. Одни только храмы и дворцы насчитывают несколько столетий.


Самый почтенный и знаменитый памятник Китая это—Великая Стена. Она представляет в истории китайского народа то, что пирамида в истории древнего Египта. Пирамиды на несколько тысяч лет старше, чем Великая Стена.


Когда Хоанг-Ти воздвиг эту стену за 240 лет до Р. X., пирамиды уже были тясяче-летними древностями и хорошо известны путешественникам. Но китайское творение потребовало большей затраты рабочей силы, чем произведения первых фараонов из Мемфиса.


Великую Стену приказал построить Хоанг-Ти, потому что желал отделить свою


страну от остального мира. А для него весь остальной мир—были татары и манчжуры, которые могли напасть па Китай с севера.


Хоанг-Ти правил тогда подлинным Китаем или так называемыми Восемнадцатью Провинциями. Одно—Китай, другое—империя Китайская. Татары и манчжуры, несмотря на Великую Стену, кончили тем, что вторглись в Китай, слпли свои территории с провинциями побежденных и таким образом дали этой стране теперешнюю территорию, в одиннадцать миллионов квадратных километров с пятьюстами миллионами жителей.


Уже много веков Великая Стена оказывается совершенно ненужной, так как она осталась внутри империи, а по обе ее стороны страна расширялась. Но в первое время эта стена имела большое значение, защищая Китай от самых опасных его врагов.


Стена эта беспрерывно тянется на расстояние 2.400 километров над верхушками гор, над глубокими долинами, и в некоторых местах цементное основание ее опирается на сваи, чтобы держаться на мягкой и болотистой почве. Хоапг-Ти велел кончить эту колоссальную работу как можно скорее, и за нее принялись одновременно в разных мостах. Миллионы людей были заняты этим делом.


Менее чем в восемь лет степа была закончена, все встречавшиеся препятствия были побеждены и, как говорят историки, в этом сверхчеловеческом предприятии погибло около 400.000 человек.



Городские ворота в Тянь-Цзине.


На всех воротах старпппого «Запрещенного города», с обеих сторон развевается по два знамени. Это пятицветпый флаг революционного Китая; его составляют цвета: красный, желтый, голубой, белый и черный. Республика очень гордится своим новым знаменем, точно этого достаточно, чтобы переделать по-современпому страну, которая так недавно еще по знала другого патриотического символа, как только два геральдические дракона своих императоров.


Китайские рыбаки.


Рыбацкая деревня построена на илистых откосах у самого моря, и во время прилива волпы ударяют в степы хижин. Единственная улица плохо вымощена, зловонна, загрязнена отбросами. Хижины—или деревянные или соломенные.


Мужчины—купцы и рыбаки—гладко выбриты, как это вошло в обычай в Китае после революции, и носят одинаковые синие рубашки, похожие па блузы наших рабочих. Целая орава ребятишек в лохмотьях, копавшихся в навозе вместе с жирными черными свиньями и худыми собачонками, следует за нами, весело перекликаясь. Но стоит нам обернуться, как дети разбегаются врассыпную, чтобы где-нибудь в стороне опять собраться кучкой и наблюдать за нами.


Все дома широко открыты на улицу; в одних продают вареный рис, в других—рубленое мясо и плоды ореховой пальмы, которые местные жители жуют, как табак. Дальше торгуют рыболовными снастями и ситцевыми остатками. Вот самая обычная семейная картина: китаец, лежа на боку, курит опиум; рядом жена стирает белье; сыппш-ка, присев на корточки, старательно выводит кисточкой буквы.


Одуряющий запах прогнившей рыбы висит над деревушкой и гаванью. Им пропитано все—деньги, труд, жизнь. Рыба повсюду: она тысячами сушится на джонках, заполняет до краев все трюмы, пристань. Вонючая жидкость сочится из бочек, вся земля пропитана ею.


Рыбой зарабатываются целые состояния. Поэтому джонки, возвращающиеся в Кантон после рыболовного сезона, составляют солидную приманку для пиратов, встречающихся до сих пор в Китайском море. Каждый год на обратном пути происходят жаркие битвы. Рыбаки дерутся, как львы. Они знают, что, в случае поражения, никто из них не останется в живых: пираты беспощадны и после грабежа топят всех побежденных без исключения.


На террасе, перед крепостью, посреди кустов роз и сирени, свалено в кучу около полусотни старых пушек разных систем. Это артиллерия джонок. По приезде во французские воды все лодки разоружаются и пушки свозятся па берег; по окончании улова их снова водружают па места, заряжают, и рыбаки храбро отправляются на восток.


Нельзя не улыбнуться при виде этих старых заржавевших орудий, мирно дремлющих среди цветов. А между тем одно из них уложило на месте до двадцати пиратов, готовых с саблями ринуться на абордаж.


Вечером я возвратился на судно и, стоя на палубе, следил, как туман медленно заволакивал гавань и берег. Кругом пас дремали неповоротливые джонки. Спереди у них нарисовано два огромных глаза, чтобы предохранять судно от подводных камней. Паруса из плетеной соломы безжизненно повисли на реях. Все спокойно вокруг. Тихо надвигается ночь.


На лодках зажгли фонари, и полоса света дрожит и преломляется в темной воде. Вот вспыхнули, прорезав мрак ночи, огни на деревне.


Вдруг я вздрогнул. Резкий металлический звук —звук гонга—прорезал тишину. На одной из джопок раздался этот призыв, и немедленно откликнулась соседняя, потом звук перекатился па следующую, ближе к берегу, и так далее, и вот уже над всей бухтой стоит оглушительный шум и трескотня, сопровождающие обыкновенно тропические праздники.


На берегу забегали огопьки. Они образовали правильные ряды. Звуки гонга стихли на мгновение, и напряженным слухом я уловил смутный говор и шум толпы.


Освещенная лодка отделяется от берега. другие следуют за ней, и эта странная процессия направляется к джонкам, стоящим на якоре.


Крикливый голос читает нараспев молитвы, и от времени до времени толпа отвечает ударами гонгов. Точно пение птицы, врывается звук флейты.



Выход на ловлю рыбачьей джонки.


Пока процессия медленно развертывается, рыбаки спускают на воду маленькие пловучио фонарики, и скоро вся бухта похожа на огромный пруд, заросший красными, зелеными и синими светящимися кувшинками.


Пламенная молитва незримому богу воды.


Шествие, обойдя всю флотилию, возвращается к пристани. Огопьки сначала вытягиваются нитью по берегу, потом рассыпаются во все стороны. Голоса замирают, флейта смолкает. Теперь рыбаки могут спокойно отправиться на улов,—боги наполнят их сети.


Огромная черная масса с едва надутыми парусами медленно проплывает мимо нас. Это первая джопка отправилась в открытое море. За ней следуют другие, таинственнотемные, с потушенными огнями.


Покачиваясь на волнах, тихо гаснут один за другим пловучие фонарики... Вот осталось только два... Теперь один... Пф-ф... И этот погас, точно на него кто-то дунул.


Море погрузилось во мрак, изредка прорезываемый беглым огнем маяка. Там и сям мерцают фонари на оставшихся джонках.


Остров Кат-Ба.


Когда я под’езжал к острову Кат-Ба, еще издалека мое внимание привлекла остроконечная вершина над темной массой голых скал, и я решил остаться здесь до утра.


Бесплодные берега этого острова изрыты пещерами, где прежде скрывались пираты. Вокруг бесчисленных рифов пенится море. Кат-Ба в переводе означает «остров песков». Он паселещ исключительно китайцами-рыбаками. Здесь живут только два француза: таможенный чиновник, в маленькой, выкрашенной охрой крепости, в глубине залива, и радиотелеграфист, в собственном домике, па вершине горы.


Чиновник женат, и жена его спокойно разводит цветы и копается в саду. Тропическая природа перестала ее удивлять, и ежеминутные опасности уже больше ее не пугают.


Например, вчера под горой, за их домом, убили двухсажеипую змею, которая только что проглотила трех маленьких ягнят. Их так и пашли целыми в ее внутренностях. Женщина, весело болтая, рассказывала мне это. Что же тут опасного? В саду так много змей, что она нередко убивает их лопатой.


Опа привыкла к зверям и часто смеется над их выходками. На прошлой педеле опа наблюдала из своего сада за набегом обезьян.


Как только предводитель испустил сигнальный крик, из-за каждой скалы, из-за каждого куста дождем посыпались обезьяны, и все опи поскакали, понеслись к деревне. Нашествие было так веожидаппо, что несколько китайцев, мирно работавших в своих садиках, растерялись. И было отчего: обезьян собралось штук восемьдесят, все одинаковой породы, с белыми хохолками на лбу; опи стремительно наступали, разбившись на небольшие отряды, из которых каждый действовал самостоятельно.


Раньше, чем китайцы успели поднять тревогу или схватиться за оружие, обезьяны овладели садами. В мгновение ока все было переломано и разбито, деревья ободраны, и обезьяны, нагруженные папайями, апельсинами, гроздьями бананов, победоносно возвращались назад, в горы, громко лая, как свора собак.


Населению приходится терпеть не от одних обезьян. Остров кишит разными животными, даже в хижинах пет спасения от них. Но люди приспособились. Крысы истребляют рис, змеи глотают крыс, а китайцы едят змей.


Пляшущий дракон.


В дни новогодпего и весеппего праздников по улицам городов посят картонного дракона с огромной пастью и красным хвостом таких размеров, что в пом свободно прячутся двадцать кули. Повсюду—смеющаяся толпа, перепуганные ребятишки, веселые крики из окоп домов. Дракон пляшет, извивается, карабкается па спины несущих его кули, а кругом непрерывно рвутся петарды, прямо под погами у зевак.


День и почь стоит оглушительный грохот. На балконах ресторанов разложены игрушечные бомбы, и десять часов вечера— время обеда—возвещается таким взрывом, что можно подумать, будто город подвергается нападению.


Петарды и гранаты рвутся и хлопают в переулках, на пристани, повсюду. Жители покупают бамбуковые палки, начиненные порохом, от взрыва этих палок сотрясаются дома. Нужно испугать маку и, обратить в бегство злых духов, преграждающих дорогу сходящим с неба душам предков, и вот почему па петарды тратятся тысячи пиастров.


Улицы полны парода, теспота и давка такие, что некуда упасть яблоку. Везде царит красный цвет: полоски бумаги, на которых уличный писец тут же записывает пожелания, куски шелковых тканей с китайскими словами, взрезанные плоды с алой мякотью,—все красно. Ведь красный цвет приносит счастье!


На базаре невероятная толкотня. Торговля идет всю почь, так как в день праздника все будет закрыто. Базар пе вмещает продавцов, всюду расставлены лотки, груды товаров навалены прямо на мостовой.


Гений кухни возносится на небо, чтобы отдать отчет Будде в деяниях своих хозяев; в его отсутствие спешат украсить дом: развешивают картинки и полоски бумаги, покупают искусственные веточки с почками,—стоит обрызгать их теплой водой, и на них распускаются красные и белые цветы.


Запасаются и предметами для жертвоприношений: палочками сусального золота, смеющегося над попранной им западной цивилизацией.


Трест нищих в Китае.


Китайские нищие ведут свое дело в широких размерах; все они принадлежат к одному сообществу, которое по своим разветвлениям, проникающим во все провин-



Чайный дом в богатом квартале китайской части города.


фальшивыми монетами, поддельными бумажными деньгами. Хитрый китаец-буржуа надувает даже своих богов.


Останавливаешься, растерянный, оглушенный всем этим шумом. Нужно постоять тихо и сосредоточиться, чтобы глаз мог разобраться в окружающей пестроте: мелькают голые животы, рикши, продавцы супа, ребятишки с вихрами, певички,—все это мчится в бешеной пляске, с оглушительным шумом, в быстрой смене яркого света и внезапной тьмы.


В памяти моей врезалась одна картина: перед пыхтящим паровозом, при криках испуганных зевак, пляшет дракон: он кажется мне олицетворением старого Китая, ции, заслуживает названия «треста нищих».


Этот союз представляет из себя настоящее тайное общество, имеющее особый устав и пароль. Делами общества заведует комитет из пяти лиц, живущих в Пекине. Шанхае и других больших городах; имена их составляет тайну союза.


Все эти лица, по рассказам, бывшие нищие. Но, надо полагать, что ремесло их прибыльно, так как таинственные личности живут по-барски, в роскошных квартирах, где принимают иногда заезжих иностранцев.


Что касается числа членов союза, то о нем мы можем только догадываться, но их должно быть не меньше миллиона, судя по множеству нищих, встречающихся на всем пространстве Китая.


Что поражает иностранца, только что прибывшего в Китай, так это именно множество нищих, толпящихся па улицах больших городов. Однако, еще больше изумления возбуждает в нем огромное число увечных среди этих нищих. Безруких, хромых, калек среди них видимо-невидимо. Они попадаются па каждом шагу.


И все они принадлежат к «тресту». Беда тем, которые сочтут возможным не присоединиться к союзу, а, главное, не вносить в его кассу часть своих сборов. Трест не замедлит их бойкотировать, если только не отомстит более жестоким образом. Особые агенты собирают взносы присоединившихся членов и передают их в главный комитет. Чтобы они не, похитили часть собранных денег, комитет наряжает за ними беспрерывный надзор. Неблагородный поступок равносилен смертному приговору.


Эти же агенты, переодетые во всевозможные костюмы—зажиточных горожан, бонз или крестьян—следят за нищими и проверяют все их сборы. Чтобы их могли узнать, они всегда носят на себе какую-нибудь вещицу (обыкновенно маленькую лакированную дощечку, украшенную таинственными знаками), служащую доказательством и признаком их власти.


На обязанности этих агентов лежит также ходить по деревням и разыскивать детей-уродов, которых они покупают у родителей и которых союз обучает нищенству. Естественно, что самые отвратительные дети дороже всего ценятся этими поставщиками «двора чудес», который союз старается постоянно пополнить новыми уродами.


Несколько лет тому назад пишущему эти строки пришлось видеть сцену, которая показала ему, как сильна организация союза. Это было в Шанхае, в одном отеле.


Как во время затрака, так и во время обеда под окнами отеля собиралась толпа нищих, и жалобные приставания этих попрошаек, в числе которых находилась, конечно, целая коллекция увечных, мешали нам разговаривать.



Шанхай. «Северная Каменная дорога». Дома с китайскими надписями.


Их крики заглушали паши голоса.


По совету слуги, молодого китайца, мы, наконец, решились войти в переговоры с одним из нищих, неким Джо-Джа.


— Мы будем платить тебе по одному доллару в день,—предложил ему паш толмач,—если ты избавишь пас от своих товарищей...


— Накиньте десять центов па доллар,— ответил он нам,—и я ручаюсь, что вас не будут больше беспокоить.


— Нет, довольно с тебя и одного доллара. А иначе, мы обратимся к одному из твоих товарищей.


Угроза подействовала, и договор был заключен. Надо отдать справедливость Джо-Джа, он не брал даром денег: начиная со следующего дня, мы могли беседовать спокойно. Нищие, оглушавшие нас своими гортанными криками, исчезли точно по волшебству, и окрестности отеля можно было сравнить после этого с каким-нибудь тихим переулком в французском провинциальном городе.


Вскоре хитрый вожак запросил с нас полдоллара прибавки. Это бесстыдство пас, конечно, возмутило, и мы ответили категорическим отказом.


В тот же вечер толпа гнусливых и крикливых нищих расположилась под окнами отеля, и мы поняли, но слишком поздно, что потерянный покой стоил пятидесяти центов прибавки!


Как лечатся китайцы.


Китайцы ни за что не поверят, если доктор будет щупать пульс только па одной руке пли не пропишет внутреннего лекарства, хотя бы больной нуждался только в компрессах. По их мнению, только то, что входит в человека, может его излечить.


Пусть паука движется вперед гигантскими скачкамп, пусть ученые открывают новые методы,—старому Китаю до этого нет никакого дела, оп продолжает лечиться так, как лечился пятьсот лет тому назад.


— Я часто просиживал целое утро в крытом дворе кантонского госпиталя, около бассейна, окруженного карликовыми деревьями, где происходил прием больных,— рассказывает французский писатель Ролан Доржелес.—Неизвестно почему, меня там принимали за врача-инспектора, и часто туземные узкоглазые доктора, не знавшие ни слова по-французски, старались взглядами узнать мое мнение. Они оставались очень довольны, когда я одобрительно кивал головой.


Больной обычно садился перед ними по другую сторону стола, положив па подушки обе руки, чтобы врачу было удобнее щупать сразу пульс па обеих. Этим ограничивался весь осмотр. Ни вопросов, ни выстукивания, ни выслушивания. Доктор по одному пульсу определял болезнь и, вооружившись кисточкой, вырисовывал рецепт, неизменно прописывая настойки из лекарственных трав и порошок толченой кости... Старухе с бельмом па глазу он, как и другим, назначил отвар какого-то корпя, с тою только разницей, что половину она выпьет, а другой половиной обмоет глаза.


В глубине залы, среди кучи ящиков, больных поджидает аптекарь с очками па носу и голым животом. Я никогда не мог точно узнать содержимого этих ящиков. Французский переводчик недостаточно хорошо знал китайский язык, а китаец плохо понимал по-французски. Я видел листья, корпи, порошок из толченых костей для малокровных, ласточкины гнезда для чахоточных. В углу висела огромная челюсть тигра, предназначенная, кажется, для опасного больного. Здоровые поправляются, то же иногда случается и с больными. Среди этих стонущих на подстилках несчастных часто случается встретить китайца, служащего па телефонной станции или пишущего на машинке. Но это не мешает ему лечиться таким же допотопным способом, как и всем остальным.


Китайские похороны.


Даже самый скромный «кули» копит мелкие монетки, думая о гробе, в который ляжет после своей смерти. Великолепные похороны—высшее честолюбие всех жителей этой страны, славный конец существования.


Семья делает долги, которые будут угнетать оставшихся остальную часть их жизни, или же она совершенно разоряется и теряет свое общественное положение, чтобы оплатить похороны. Бывает, что иногда они откладываются на целые месяцы или даже годы из-за нужных для них приготовлений.


На похоронах богатых людей сжигают мебель, охотничье оружие, собак: в прежние времена жгли паланкины вместе с носильщиками их, теперь жгут коляски с лошадь-


ми, великолепные автомобили. То, что составляло роскошь при жизни покойника, должно следовать за ним по ту сторону могилы.


Но китайский народ, сметливый во всех родах торговли, придумал средство удовлетворять мертвых, соразмерно с их земным комфортом, и в то же время не лишать живых столь нужных и цепных для их существования предметов.


Мебель, оружие, автомобили, домашние животные,—все это делается из картона самыми известными мастерами, которые воспроизводят оригинал с чисто китайской точностью, не забывая ни одной подробности.


Бывают похороны, стоящие 300.000 или 400.000 китайских долларов, и в них фигурируют сотни людей с значками и знаменами, разные труппы музыкантов и бесконечная процессия поддельных карет, всяких кукол и удобоносимых домов,—все это будет сожжено.


Китаец и рис.


Основой питания человечества, разделяющей его на две цивилизации, являются несомненно два злака—хлебное зерно и рпс. Но европеец ошибается, воображая, что рис,
Улыбка китайца.


как продукт питания, имеется в Китае в неограниченном количестве.


Рис для желтых людей самая обольстительная пища, по большинство ест его только время от времени и, если удается сделать из него ежедневную пищу, то они потребляют его в очень незначительном количестве.


Магнаты всех желтых народов питаются этим даром неба; остальные же, простые смертные,—а их сотни миллионов,—чтобы продлить удовольствие есть рис, едят его с блюдечка тоненькими палочками.


Ипдостапское простонародье считает пирушкой, если держит в ладони левой руки кучку риса и подпоспт его ко рту двумя пальцами правой руки зерно за зерном.


Народы Старой Азии, начиная с самых отдаленных веков своей истории, живут неразрывно в союзе с голодом.


Китайская гастрономия.


Гастрономическое национальное блюдо китайцев—крошево; оно подается в начале каждого банкета. Имеется около сорока сортов такого крошева, в состав которого входят самые невероятные вещи: земляные черви, громадные тараканы блестящего черного цвета, которых—я сам это видел— продают на улицах, яйца с зародышами, коконы шелковичных червей с куколками. Соусы и растирания улучшают вид и вкус такого крошева.


Национальное суеверие влияет также и на состав напитков. В некоторых южных провинциях есть рестораны, которые славятся своими винными складами: они переполнены особыми чанами, и эти последние открываются только для богатых знатоков, которые могут как следует заплатить за содержимое в них.


В этих цепных сосудах сохраняются, «вино из обезьян», «вино из цыпленка», «вино из ужей». Эти вина называются так потому, что указанные животные вымачиваются в чанах много лет кряду, сообщая жидкости своеобразный вкус.


Говорят, что вино из обезьян возбуждает к любовным удовольствиям, вино из цыплят охраняет от грудных болезней, а вино из ужей—дает силу и ловкость.


Некоторые европейцы, обманом отведавшие крошева из шелковичных червей, уверяли меня, будто вкус у него похож ма жареные каштаны.


Многие китайцы—превосходные повара, и их можно теперь встретить в кухнях лучших отелей, на многих больших пароходах и в учреждениях Америки Северной и Южной.


В одном историческом городе Южной Америки гости в аристократическом доме восхищались бульоном, приготовленным китайским поваром. Но это была профессиональная тайна, которую «маэстро» отказывался открыть.


Хозяйка дома, побуждаемая любопытством, вследствие молчания улыбающегося китайца, однажды как-то сошла в кухню, чтобы выведать тайну бульона, кипящего в чугуне.


Подняв крышку и взглянув в котел, она вскрикнула от испуга. Громадная крыса поднималась и опускалась в котле под давлением жары, выпуская свои соки в кипящую жидкость.


Так как синьора не могла говорить спокойно об этом отвратительном бульоне, желтый повар, в свою очередь, нашел нужным рассердиться. К чему такой ужас, как будто случилось что-то неслыханное? Пусть каждый поступает, как хочет; важнее всего, чтобы все жили в согласии друг с другом. И своим нескладным испанским языком повар сказал синьоре:


— Не кричи, все будет хорошо! Бульон для тебя, крыса для меня.


Китайские лягушки в суде.


Недавно в Шанхае в смешанном суде, контролируемом иностранцами, слушалось дело о лягушках.


Следствие установило, что три китайца были задержаны па территории иностранной концессии Шанхая, как обладатели нескольких лягушек, часть из которых была жива, а с некоторых уже была содрана кожа. Полиция направила арестованных в смешанный суд.


На суде англичанин-прокурор Мейт-ланд произнес большую речь. Прокурор указал, что арестованные нарушили закон Китайской Республики, запрещающий населению ловлю и убийство лягушек, ибо они «приносят пользу земледельцам, уничтожая


вредителей растений». Прокурор требовал, чтобы виновные были осуждены к одному году тюрьмы. Выступили свидетели, была экспертиза и проч. В качестве вещественных доказательств на суде фигурировало... несколько лягушек, мертвых и живых.


Арестованные в последнем слове сказали, что они купили лягушек во французском городе и что лягушек едят не только китайцы, но и иностранцы. Ассессор Витамер осведомился у прокурора: распространяется ли закон Китайской Республики па территорию иностранной концессии Шанхая и были ли прецеденты подобных дел в смешанном суде. Прокурор представил суду требуемые сведения, после чего суд удалился для совещания.


Суд вынес мудрое постановление, по которому каждый из арестованных китайцев должен был уплатить по 5 долл, штрафу, из которых 2 доллара должны быть выданы тому полицейскому, который произвел арест. В приговоре далее сказано: «Лягушек конфисковать, мертвых послать в главный госпиталь, а живых освободить».


Труд и жажда образования.
Существует два Китая.


Один — традиционный, который все знают, тысячелетний Китай, с ширмами, с запутанными до ребячества церемониями и суевериями.


Второй Китай—это несметный китайский парод, человеческая масса, наиболее расположенная к работе, которая весело выносит утомление и ежеминутно стремится к знанию.


Китаец желает добывать себе пропитание хотя бы работой в четырнадцать или шестнадцать часов в сутки, а едва он свободен,—он пользуется отдыхом для учения.


Ни один коммерсант в мире не может сравниться с ним по живой сообразительности и ловкости в устранении препятствий.


Ни один ремесленник не превосходит китайского в проворстве, в терпении и веселой выносливости.


Так как в Китае каждый бедняк мог занять, благодаря учению, высокую должность в государстве, в биографиях самых знаменитых ученых имеются примеры героического упорства с целью приобретения знания. Некоторые из ученых были заняты в молодости целые дни физическим трудом и учились ночью, при свете лупы.


Эта жажда знания и легкость усвоения современной культуры и техники привели к основанию теперешней республики. Молодые китайцы намереваются создать то, что они называют «великой желтой демократией»



Известная всему Пекину семья «богача» Ву-Тчен-Фенга. Он богат... потомством.


На снимке с Тченом — его жена и двое сыновей, старший и младший, между которыми есть еще 11 человек детей.


Детский труд в Китае.


Шанхай является типичным городом для изучения эксплоатации труда малолетних. Главными производствами здесь являются: хлопчато-бумажное, шелковое и табачное. В них занято около 200.000 рабочих, из которых 50% женщины и дети. Заработная плата этих последних очепь низка, от 10 до 20 центов в день. Продолжительность рабочего дня для всех от 12 до 13 часов.


Хозяин предпочитает подростка, который дает себя эксплоатировать с большой покорностью, часто вырабатывая норму взрослого, как это, например, обстоит в шелковом производстве, где работа несложна, а машины так просты, что не требуют пи силы, ни навыка.


В шелковом производстве условия труда отвратительны. Маленькая «опускалыцица» должна вооружаться двумя котелками, наполненными кипящей водой и содержащими известное количество коконов. Опускальщица двумя маленькими палочками соединяет нити, которые выходят из коконов, и надевает их па быстро вертящуюся щетку. Так как всегда находятся коконы, которые отвязываются, и нити, которые обрываются, приходится шевелить палочки беспрерывно. И опускалыцица подвергается, с одной стороны, ужасающему жару от кипящей воды, а, с другой—охлаждению, вследствие движения воздуха.


Оглушающий шум машины, усталость, пары от воды, тошнотворная вонь припекшихся или загнивших кокопов,—все это соединяется для того, чтобы бесжалостно развинчивать нервы маленькой работницы.


Ни вентиляции, ни санитарных предосторожностей. Таковы условия, в которых работают девочки в возрасте от 8 до 15 лет! Шелковая пыль забирается им в рот и в нос, затыкает им уши. Пальцы и лицо бывают опалены кипящей грязной водой из котелков.


Это еще не все. Чтобы добраться до места работы и вернуться затем домой, им приходится пройти целые километры пешком. Очень редко в их распоряжение предоставляются маленькие коляски, в которые их набивают, как сельдей в бочку. Им приходится принимать пищу в полдень (или в полночь) в самой мастерской, потому что им дается всего 15—20 минут на еду. Ни перерывов, ни еженедельного отдыха.


Часто измученные дети засыпают па работе,—из-за этого столько несчастных случаев!..


Китайская грамота.


Кто не слышал о «китайской грамоте»— тех тысячах иероглифов, которые с трудом поддаются изучению. Вот эта трудность китайской грамоты, требующей слишком много времени для ее изучения, а равно те сословные перегородки, которые существовали в Китае до революции, и являются основой китайской безграмотности.


В прошлом образованность была привилегией состоятельных людей, а в сословном делении Китая ученые, как сословие, стояли на первом месте. Дальше шли земледельцы, ремесленники и купцы.


Революция срезала мандаринские шарики, бесжалостно разоблачила китайскую псевдо-ученость и откровенно сказала, что Китай безграмотен, что если он не хочет оставаться в тисках международного империализма, то он должен учиться и в качестве основной предпосылки реформировать «китайскую грамоту».


В результате, так называемая письменность, насчитывающая свыше десятка тысяч обычно необходимых иероглифов (мандаринская), была реформирована в «байхо», разговорный язык, дающий возможность оперировать тремя тысячами иероглифов.


Газета в Китае.


Число периодических изданий в Китае (газет и журналов), выходящих в настоящее время в разных городах, достигает до 800. В последние годы, несмотря на все усилия Антанты и особенно Японии, в качестве доверенного лица опекающей современный Китай, в последний стали проникать «новые идеи». Это повело к тому, что китайская печать начала не только заметно пропитываться этими новыми идеями, но и обогащаться большим количеством либеральных и даже радикальных изданий.


Наиболее крупными центрами, по числу выходящих в них периодических изданий и по тому влиянию, которое эти органы печати оказывают на китайскую общественность всего Китая, являются: Пекин, Тянь-Цзин, Шанхай и Кантон. Большие влиятельные газеты, печатающиеся в этих городах, расходятся буквально по всему Китаю, достигая самых отдаленных уголков в оригиналах или в виде перепечаток в провинциальной печати. Распространению газет и других произведений печати много способствует довольно хорошо поставленное почтовое дело в Китае, налаженное французами. Кроме того, этому способствуют ученические организации, имеющие в каждом провинциальном городе, а равно и в деревнях, бесплатные читальни, которые делают газету доступной китайской массе.


Еще несколько лет тому назад почти все периодические издания в Китае выходили на так называемом литературном языке. Для чтения газеты на литературном языке необходимо быть очень образованным человеком, т.-е. знать не менее 12-13 тысяч китайских иероглифов и соответствующее количество литературных выражений.


Усилиями профессора Пекинского университета доктора Ху-Ши, профессора Чен-Дусю и др. произведена целая революция путем введения в печать разговорного языка, что делает книгу и особенно газету доступной широким массам китайского населения.


Сейчас большинство китайских газет и журналов пишутся исключительно на разговорном языке.


Иллюстрированный китайский журнал.


Благодаря «Пекинской газете» китайскую прессу можно считать самой старейшей из всех; однако, она далеко не самая совершенная. Младшие опередили старшую, особенно во всем, что касается иллюстрированных журналов.



«Жертва опиума». Излюбленная тема художников и писателей: кампания против опиума непрерывно стоит в кругу самых жгучих вопросов.



«Пожар в Пекине».
Этот же рисунок в другом журнале изображает «Пожар в Синь-Чжоу».


Иллюстрированные журналы появились в Китае сравнительно недавно и лишь теперь выходят из зачаточного состояния, как относительно материала, который они дают публике, так и относительно исполнения.


На это влияет—недостаток денежных средств, проистекающий из необходимости уступать экземпляры журнала по смехотворно низкой цене, чтобы их покупали, а также большие расстояния и обособленность отдельных провинций, что не дает возможности местным журналам быстро распространяться по стране. Средний китаец еще мало интересуется тем, что не касается его провинции или окружающей его среды, поэтому провинциальные иллюстрированные листки в большинстве принуждены носить чисто местный характер и предлагать своим читателям изображение таких происшествий, которые на наш взгляд почти не заслуживают внимания.


До сих пор материал свой журналы обычно черпали из уличных происшествий и сценок домашней жизни, типичными примерами которых служат прилагаемые здесь рисунки. Но теперь крупные журналы отводят уже много места и политическим вопросам и общественному движению у себя и за рубежей.


Афоризмы философа Лао-Си.


Войско не может быть орудием для истинно мудрых. Отсюда оно и употребляется только в неизбежных случаях.



«Железнодорожная катастрофа».
В этом рисунке уже чувствуется европейское влияние.


Хотя война ставит, быть может, целью спокойствие, но она несомненное зло.


Когда война окончится победой, следует об’явить всеобщий траур.


Когда в государстве много законов и постановлений, то число преступников увеличивается.


Высшая добродетель похожа на воду.


Вода, давая всем существам обильную пользу, не сопротивляется ничему.


В мире нет вещи, которая победила бы воду, ибо она нежнее и слабее всех вещей.







Яндекс.Метрика    сайт:  Комаров Виталий