Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Спелеологический клуб СибирьПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Поэзия

Библиотека всемирной литературы | Европейская поэзия XVII века


Европейская поэзия XVII века

В сборник вошли произведения авторов таких стран как:

Албания (Лек Матренга, Пьетер Буди, Люка Богдани и др.);

Англия (Томас Кэмпион, Джон Донн, Роберт Геррик, Сэмюэл Батлер и др.);

Венгрия (Миклош Зрини, Иштван Дендеши);

Германия (Фридрих Шпее, Роберт Робертин, Симон Дах, Иоган Рист, Пауль Флеминг, Иоганн Клай, Катарина Регина фон Грейфенберг и др.);

Далмация (Паское Примович, Мехмед, Иван Гундулич и др.);

Дания и Норвегия (Андерс Арребо, Томас Кинго, Педер Дасс, Лауридс Кок);

Исландия (Бьярни Йоунссон, Хадльгримур Пьетурссон, Стефаун Оулаффсон);

Испания (Луис де Гонгора, Кристобаль де Меса, Родриго Каро и др.);

Италия (Бжордано Бруно, Томмазо Кампанелла, Чиро ди Перс, Джамбаттиста Марино, Франческо Браччолини, Антонио Галеани, Леонардо Квирини, Джузеппе Баттиста и др.);

Нидерланды (Якоб Катс, Самюэл Костер, Гуго Гроций, Ян Лейкен);

Польша (Даниэль Наборовский, Кшиштоф Опалинский, Збигнев Морштын, Вацлав Потоцкий и др.);

Португалия (Франсиско Родригес Лобо, Жеронимо Баиа, Виоланте до Сеу и др.);

Франция (Франсуа де Малерб, Онора де Ракан, Пьер Мотен, Этьен Дюран, Теофиль де Вио, Жан Оврэ, Клод де Бло, Гайом Кольте, Поль Скаррон, Сирано де Бержерак, Клод Ле Пти, Пьер Корнель, Мольер, Жан де Лафонтен, Жан Росин, Шарль Огюст де Ла Фар, Шарль Перро и др.);

Чехия и Словакия (Шимон Ломницкий, Ян Амос Коменский, Адам Михна из Отрадовиц, Элиаш Лани, Штефан Пиларик и др.);

Швеция (Георг Шерйельм, Лассе Лусидор, Скугечер Бергбу, Юхан Руниус и др.).

Перевод: М.Ломоносова, В.Левика, А.Шараповой, Ю.Вронского, Веры Потаповой, М.Кудрина, В.Дмитриева, М.Кудинова, В.Курочкина, О.Румера, А.Эппеля, Д.Сильвестрова, В.Вебера, У.Солоновича, С.Ошерова и др.

Вступительная статья Ю.Виппера, примечания Т.Серковой, В.Муравьева, О.Россиянова, С.Шлапоберской, А.Романенко, И.Бочкаревой и др.


Вступительная статья Ю. Виппера Составление И. Бочкаревой (Дания и Норвегия, Исландия, Швеция), Ю. Виппера (Франция), Е. Витковского (Нидерланды), Л. Гинзбурга (Германия), И. Ивановой (Чехия и Словакия), В. Муравьева (Англия), А. Романенко (Далмация), О. Россиянова (Венгрия), Т. Серковой (Албания), Б. Стахеева (Польша), Н, Томашевского (Италия, Португалия)


Европейская поэзия XVII века


Поэзия барокко и классицизма


Художественное богатство европейской поэзии XVII столетия нередко недооценивают. Причина тому — предрассудки, продолжающие иногда все еще определять восприятие литературного наследия этого бурного, противоречивого, сложного времени. Принципиальному будто бы «антилиризму» XVII столетия ищут объяснения и в господстве нивелирующей человеческую личность придворной культуры, и в гнете абсолютизма, и во влиянии на умы метафизического склада мышления, рационалистической прямолинейности и просто-напросто рассудочности, и в склонности превращать поэзию в изощренную, искусственную формалистическую игру — склонности, отождествляемой, как правило, со стилем барокко. Однако попытки абсолютизма подчинить себе творческие силы нации отнюдь не определяют содержание духовной жизни европейского общества XVII столетия. Решающую роль здесь играют другие факторы. Не следует преувеличивать и значение метафизических и механистических представлений в культуре XVII века. Обостренный интерес к проблеме движения — одна из отличительных черт интеллектуальной жизни этой эпохи. Обостренный интерес к динамическим аспектам действительности, к преисполненному драматизма движению характеров, событий и обстоятельств, к осмыслению и воспроизведению противоречий, служащих источником этого неумолимо устремляющегося вперед жизненного потока, присущ и эстетическому мировосприятию эпохи, особенно его барочным формам.


Чуждый предвзятости, объективный взгляд на литературу барокко как на искусство, не лишенное острых противоречий, но отнюдь не однолинейное, а, наоборот, чрезвычайно многообразное, способное порождать ослепительные, непреходящие художественные ценности, и является одной из основных предпосылок для плодотворного восприятия европейской поэзии XVII века. Облегчают возможность такого подхода многочисленные работы, которые посвящены советскими учеными в последнее время изучению проблемы барокко.


Семнадцатый век выдвинул таких выдающихся поэтов, как Гонгора, Кеведо, Донн и Мильтон, Марино, Малерб, Ренье, Теофиль де Вио, Лафонтен и Буало, Вондел, Флеминг и Грифиус, Потоцкий, Зрини и Гундулич. Один уже перечень этих имен говорит о том, какое принципиально важное место занимает XVII век в истории европейской поэзии. Но это лишь перечень светил наивысшего ранга, да и то выборочный, неполный. Важно и другое: во всех странах Европы поэзия в XVII веке переживает бурный расцвет, находится на гребне литературной жизни, порождает поистине необозримое количество талантливых, незаурядных творческих личностей.


В художественной системе европейской поэзии XVII века немало черт, связанных с литературными традициями прошлого. К Возрождению восходят во многом и господствующая структура лирических и эпических жанров, и продолжающееся усиленное обращение к античной мифологии как к кладезю сюжетов и образов, и воздействие канонов петраркизма в любовной лирике, и влияние на развертывание поэтической мысли законов риторики. Барочные писатели к тому же широко используют восходящие к средневековой культуре символы, эмблемы и аллегории, воплощают свои умонастроения с помощью традиционных библейских образов, вдохновляются зачастую идеалами, почерпнутыми из рыцарских романов. Вместе с тем художественное мироощущение, которым проникнута поэзия XVII века, в своей основе глубоко оригинально, самобытно, принципиально отлично от эстетических концепций и идеалов как эпохи Возрождения, так и века Просвещения.


Речь здесь идет не только о весьма высоком и широко распространенном уровне технического мастерства (причину этого следует искать и в закономерностях становления национальных литературных языков; и в обостренно-утонченном стилевом чутье, присущем эпохе; и в месте, которое поэзия занимала в существовании просвещенных кругов того времени, составляя основной предмет занятий многочисленнейших салонов, объединений и академий и служа одним из главных средств украшения придворного быта). Определяющим же является другое: крупнейшие достижения европейской поэзии XVII века запечатлели в совершенной художественной форме духовные искания, страдания, радости и мечты людей этой эпохи, жестокие конфликты, очевидцами и участниками которых они были. Постичь своеобразие европейской поэзии XVII столетия, истоки ее жизненности (в том числе и тех ее аспектов, которые кажутся особенно близкими людям XX в.) нельзя, не восстановив хотя бы в самых общих чертах сущность тех исторических условий, в которых суждено было творить ее выдающимся представителям, и той культурной атмосферы, которая их окружала и созданию которой они сами способствовали.


«Семнадцатый век» как эпоха играет во многом узловую, критическую роль в развитии того процесса борьбы между силами, защищающим феодальные устои, и силами, расшатывающими эти устои, начальная стадия которого относится к эпохе Возрождения, а завершающая охватывает эпоху Просвещения. Эту роль можно назвать узловой потому, что именно в ожесточенных общественных схватках, происходящих в XVII столетии (будь то Английская революция, Фронда или Тридцатилетняя война), во многом определяются темпы и характер дальнейшего развития, а в какой-то мере и будущего разрешения этого конфликта в отдельных странах Европы.


Повышенный драматизм XVII столетию как эпохе придает и то обстоятельство, что общественные столкновения разыгрываются в этот исторический период в условиях резкой активизации консервативных и реакционных кругов: они мобилизуют все свои ресурсы и используют все возможности с целью повернуть историю вспять или хотя бы приостановить ее поступательное движение. Усилия консервативных кругов принимают весьма различные формы. Это прежде всего такое широкое и многоликое общеевропейского характера явление, как контрреформация. Если во второй половине XVI столетия идеал, утверждаемый деятелями контрреформации, носит по преимуществу сурово аскетический характер, то с начала XVII века поборники этого движения (и в первую очередь иезуиты) прибегают ко все более разносторонним и гибким методам воздействия, охотно используя ради распространения своих идей и расширения сферы своего влияния пропагандистские и выразительные возможности стиля барокко, со свойственной ему пышностью, эмфазой и патетикой, тягой к чувственности. Одно из центральных событий в Западной Европе XVII столетия — это Тридцатилетняя война. И эта кровавая бойня, в которую оказались втянутыми европейские страны, была прежде всего следствием пагубных поползновений со стороны реакционных сил, их стремления к господству любой ценой.


Возросшая сложность условий, в которых в XVII столетии развертывается общественная и идеологическая борьба, наглядно отражается в художественной литературе эпохи. В литературе XVII века по сравнению с Возрождением утверждается более сложное и вместе с тем более драматическое но своей сути представление о взаимосвязи человека и окружающей его действительности. Литература XVII столетия отражает неуклонно возрастающий интерес к проблеме социальной обусловленности человеческой судьбы, взаимодействия во внутреннем мире человека личного и общественного начал, зависимости человека не только от своей натуры и прихотей фортуны, но от объективных закономерностей бытия и в том числе от закономерностей развития, движения общественной жизни. Литература XVII столетия, как и ренессансная литература, исходит из представления об автономной, свободной от средневековых ограничений человеческой личности и ее правах и возможностях как основном мериле гуманистических ценностей. Она рассматривает, однако, эту личность в более глубокой и одновременно более широкой с точки зрения охвата действительности перспективе, как некую точку преломления находящихся вне ее самой, но воздействующих на нее сил.


Замечательные ренессансные писатели Боккаччо и Ариосто, Рабле и Ронсар, Спенсер и Шекспир (в начале его творческого пути) в своих произведениях прежде всего с большой художественной силой раскрывали безграничные возможности, заложенные в человеческой натуре. Но их мечтам и идеалам был присущ утопический оттенок. В огне таких катаклизмов, как религиозная война во Франции 60—90-х годов XVI века, как революции в Нидерландах и Англии или Тридцатилетняя война, в соприкосновении с такими общественными явлениями, как контрреформация и процесс первоначального накопления, особенно очевидно выявлялись призрачные, иллюзорные стороны этого идеала. Осознание жестокого разлада между возвышенными ренессансными идеалами и окружающей действительностью, в которой верх берут антигуманные общественные силы, нашло свое воплощение в творчестве выдающихся представителей позднего Возрождения (например, у Дю Белле, автора «Сожалений», и в целом ряде стихотворений, созданных Ронсаром в 70—80-х годах XVI в., в «Опытах» Монтеня, в творчестве Шекспира после 1600 г., в произведениях Сервантеса). Несомненна тесная органическая связь между преисполненным внутреннего трагизма периодом позднего Возрождения и процессами, характеризующими западноевропейскую литературу «семнадцатого века». Последняя утрачивает многие важные качества, отличавшие мироощущение людей эпохи, когда самоутверждение свободной, автономной человеческой личности было первоочередной исторической, а тем самым и общественной задачей. Одновременно литература XVII века подхватывает некоторые из тенденций, обозначающихся в творчестве ее великих предшественников, и развивает их по-своему в новых условиях.


В литературе XVII столетия, эпохи, когда писали Кеведо и Гевара, Мольер и Лафонтен, Ларошфуко и Лабрюйер, Батлер и Уичерли, Мошерош и Гриммельсгаузен, на первый план выдвигается изображение и осмысление изъянов и язв окружающей действительности; в ней нарастают критические и сатирические тенденции. В поэзии в этой связи к уже упомянутым Кеведо, Батлеру и Лафонтену следует добавить, как примеры, имена Тассони и Сальватора Розы, Ренье, Скаррона, Сирано де Бержерака и Буало, Логау, Чепко, Опалинского и Потоцкого. При этом необходимо отметить, что общественно-критические мотивы широко представлены и в наследии тех выдающихся поэтов XVII века, которые по природе своего творчества отнюдь не являются сатириками. Выразительным свидетельством тому служит, скажем, поэзия Гонгоры.


Для личности эпохи Ренессанса было характерно единство, слияние начала личного и общественного, обусловленное вместе с тем их нерасчлененностью. Для внутреннего мира человека, изображаемого литературой XVII столетия, показательно, наоборот, не только расчленение, обособление этих начал, но и их столкновение, борьба, зачастую прямой антагонизм.


Коллизии исторического процесса XVII столетия служили вместе с тем источником примечательных художественных открытий. Новое здесь заключалось прежде всего в остротрагическом и патетическом звучании, которое приобретало отображение этих коллизий и прежде всего глубокого разочарования, вызванного кризисом ренессансных идеалов. Достаточно вспомнить в этой связи поэзию Донна, Гонгоры, Флеминга, Грифиуса или Теофиля де Вио. При этом важнейшую роль и в литературе классицизма, и в поэзии барокко играет изображение силы человеческого духа, способности человека преодолевать самого себя, находя во внутреннем мире оплот, позволяющий сохранять стойкость в самых страшных жизненных испытаниях.


Ярко выраженный драматизм жизненного восприятия и обостренное внимание к трагическим мотивам характерны в эту эпоху и для других видов искусства: например, для музыки (не случайно именно в XVII столетии возникает и получает развитие такой музыкально-драматический жанр, призванный сыграть очень важную роль в художественной культуре нового времени, как опера). В живописи воплощение трагического начала своей кульминации достигает у Рембрандта.


В западноевропейской литературе начала XVII столетия существуют явления, принадлежащие по своей природе позднему Возрождению (попытки Опица опереться на заветы Плеяды; «ученый гуманизм» и поэзия Арребо в Дании; нидерландская разновидность маньеризма, представленная Хофтом и Хёйгенсом; маньеристические тенденции в испанской поэзии времени Гонгоры). В конце века в целом ряде литератур Запада обозначаются приметы зарождающегося просветительского реализма или появляются предвестия стиля рококо (поэзия Шолье и Лa Фара во Франции, творчество «Аркадии» в Италии). Однако художественные стили, преобладающие в западноевропейской литературе XVII столетия, — барокко и классицизм.


Семнадцатый век — высший этап в развитии поэзии европейского барокко. Барокко особенно ярко расцвело в XVII столетии в литературе и искусстве тех стран, где феодальные круги в итоге напряженных социально-политических конфликтов временно восторжествовали, затормозив на длительный срок развитие капиталистических отношений, то есть в Италии, Испании, Германии. В литературе барокко отражается стремление придворной среды, толпящейся вокруг престола абсолютных монархов, окружить себя блеском и славой, воспеть свое величие и мощь. Очень значителен и вклад, который внесли и барокко иезуиты, деятели контрреформации, с одной стороны, и представители протестантской церкви — с другой (наряду с католическим в западноевропейской литературе XVII в. богато представлено и протестантское барокко). Этапы расцвета барокко в литературах Запада, как правило, совпадают с отрезками времени, когда активизируются церковные силы и нарастает волна религиозных настроений (религиозные войны во Франции, кризис гуманизма, обусловленный обострением общественных противоречий в Испании и Англии первой четверти XVII в., распространение мистических тенденций в Германии времени Тридцатилетней войны), или же с периодами подъема, переживаемого дворянскими кругами.


Принимая все это во внимание, необходимо, однако, учитывать, что возникновение барокко было обусловлено объективными причинами, коренившимися в закономерностях общественной жизни Европы во второй половине XVI и в XVII веке. Барокко было прежде всего порождением тех глубоких социально-политических кризисов, которые сотрясали в это время Европу и которые особенный размах приобрели в XVII столетии. Церковь и аристократия пытались использовать в своих интересах настроения, возникавшие как следствие этих сдвигов, катастроф и потрясений. Однако это была лишь одна из тенденций, характеризующих в своей совокупности мироощущение барокко.


Поэзия барокко выражает не только нарастание иррационалистических умонастроений, не только ощущение растерянности, смятения, а временами и отчаяния, которые общественные катаклизмы конца XVI и XVII столетия и связанный с этими катаклизмами усиливающийся кризис ренессансных идеалов вызывают у многих представителей гуманистической интеллигенции (религиозная лирика барокко во Франции, творчество «поэтов-метафизиков» в Англии, мистическая поэзия в Германии и т. д.), не только стремление феодально-аристократических кругов убедить читателя в своем превосходстве и великолепии (прециозная поэзия и галантно-героический роман). Значение крупнейших произведений поэзии барокко прежде всего в том, что в них проникновенно и правдиво запечатлен сам этот кризис и его многообразные, зачастую преисполненные трагизма отзвуки в человеческой душе. В них воплощено и стремление отстоять человеческое достоинство от натиска враждебных сил, и попытки творчески переосмыслить итоги разразившегося кризиса, извлечь из него созидательные выводы, обогатить в свете его исторических уроков гуманистические представления о человеке и действительности, так или иначе отразить настроения и чаяния передовых общественных кругов.


Самый наглядный пример тому — поэма Мильтона «Потерянный Рай» (творчеству Мильтона посвящен специальный том БВЛ). Поэт Мильтон объективно пошел заметно дальше Мильтона — идеолога пуританства. Поэтическая философия истории, воплощенная в образах «Потерянного Рая», с ее гениальными озарениями и стихийной диалектикой, отразила не столько непримиримый, аскетический дух пуританства, сколько всемирно-исторический и общечеловеческий размах, а тем самым и народные истоки того общественного перелома, который произошел в Англии середины XVII столетия.


С другой стороны, поэты вроде Марино или Теофиля де Вио, близкие в той или иной степени аристократической среде, выходили в своем творчестве за узкие рамки дворянского гедонизма, развивая более далеко идущие материалистические тенденции. В их произведениях звучат отголоски передовых научных открытий своего времени, находят отражение пантеистические мотивы.


Для поэзии барокко характерно, с одной стороны, обостренное ощущение противоречивости мира, а с другой стороны, стремление воспроизводить жизненные явления в их динамике, текучести, переходах (это относится но только к восприятию природы и изображению внутреннего мира человека, но у многих выдающихся творческих личностей и к воссозданию процессов общественной жизпи). Барочные поэты охотно обращаются к теме непостоянства счастья, шаткости жизненных ценностей, всесилия рока и случая. Бьющий ключом оптимизм людей Ренессанса, выдвинутый ими идеал гармонически развитой личности часто сменяется у поэтов барокко мрачной оценкой действительности, а восторженное преклонение перед человеком и его возможностями — подчеркиванием его двойственности, непоследовательности, испорченности; обнажением вопиющего несоответствия между видимостью вещей и их сущностью, раскрытием разорванности бытия, столкновения между началом телесным и духовным, между привязанностью к чувственной красоте мира и осознанием бренности земного существования. При этом антитетичность, характерная для барочного мировосприятия, дает о себе знать и тогда, когда тот или иной писатель непосредственно в своем творчестве воспроизводит только одно из противостоящих друг другу начал, будь то, скажем, героические миражи прециозной литературы пли натуралистическая изнанка действительности, возникающая нередко в сатирической поэзии барокко. Одна противоположность как бы подразумевает другую.


Литературу барокко отличает, как правило, повышенная экспрессивность и тяготеющая к патетике эмоциональность (в аристократических вариантах барокко они принимают нередко характер напыщенности и аффектации, за которыми скрывается, по-существу, отсутствие подлинного чувства, суховатый и умозрительный расчет).


Вместе с тем аналогичные тематические, образные и стилистические мотивы обретают у отдельных представителей литературы барокко несходное, и временами и прямо противоположное идейное звучание.


В литературе барокко обозначаются различные течения. Их связывают общие черты; между ними существует определенное единство, но и серьезные принципиального порядка расхождения. У этого обстоятельства, как уже отмечалось, есть свои показательные для XVII столетия общественные истоки.


Необходимо, наконец, иметь в виду и национальное своеобразие тех конкретных форм, которые присущи поэзии барокко в отдельных странах Европы. Это своеобразие наиболее отчетливо кристаллизуется в творчество самых примечательных художественных индивидуальностей, выдвинутых в XVII веке литературой той или иной страны.


Итальянской поэзии барокко в целом чужды иррационалистические и мистические мотивы. В ней доминируют гедонистические устремления, увлечение виртуозными формальными экспериментами и изысканное риторическое мастерство. В ней много блеска, но блеск этот часто внешний. У этих противоречий есть свои объективные причины. Италия XVII века, страна раздробленная, страдающая от иноземного гнета, натиска феодальной реакции и контрреформации, переживала период общественного застоя. Вместе с тем художественная культура Италии, по крайней мере в первой половине столетия, полна жизненных сил, внутренней энергии, накопленной еще в эпоху Возрождения.


В этой связи становится особенно очевидной типичность фигур кавалера Марино — поэта, признанного первым писателем Италии, пользовавшегося в XVII веке всеевропейской славой, породившего огромное количество последователей и подражателей пе только на родине, но и повсюду, где существовала литература барокко, — и его мнимого антагониста Кьябреры. Марино расширил тематические рамки поэзии. Он сделал ее способной изображать все, что в природе доступно чувственному восприятию человека и тем самым поэтическому описанию. Внес он новые краски и в любовную лирику. Образ возлюбленной у Марино конкретнее и полнокровнее, чем у петраркистов XVI века, поглощенных монотонным и условным обожествлением женщины. И все же поэзия Марипо, при всей его языческой упоенности телесной красотой, не отличается глубиной. Марино прежде всего виртуоз, непревзойденный мастер словесных эффектов (в первую очередь, в сфере образов — метафор и антитез), чародей, создающий блистательный, но иллюзорный, эфемерный мир, в котором выдумка, остроумие, изощреннейшая поэтическая техника торжествуют над правдой реальной действительности. Как и зодчие барокко, Марино, стремясь к монументальности, одновременно разрушает ее изобилием и нагромождением орнаментации. Таково его главное произведение — поэма «Адонис». В ней сорок тысяч стихов, но вся она соткана из множества вставных эпизодов, лирических отступлений, утонченных стихотворных миниатюр.


Часто развитие итальянской поэзии XVII столетия представляют в виде единоборства двух линий: одной, восходящей к Марино, и другой, у истоков которой — Кьябрера. Но на самом деле у этой антитезы лишь весьма относительный смысл. Кьябрера не так уж далек от Марино. Его творчество не классицизм, принципиально противостоящий барокко, а скорее классицистическая ветвь внутри общего барочного направления. Анакреонтические мотивы, которые восходят к Ропсару, и жалобы по поводу упадка, переживаемого родиной, не перерастают у Кьябреры рамки поэтических «общих мест». Истинная же его оригинальность — в музыкальности, в неистощимой ритмической и мелодической изобретательности, ведущей к созданию и внедрению в итальянскую поэзию новых типов строф.


Были, конечно, в Италии XVII века и барочные поэты другого склада. Это прежде всего суровое, аскетическое творчество замечательного мыслителя Кампанеллы, автора социально-утопического романа «Город Солнца». В своих стихах, вдохновленных возвышенным примером Данте, он утверждал величие мыслящего человека, его неукротимое стремление к независимости и справедливости. Заслуживает внимания творчество итальянских сатириков XVII века. Блестящий остроумный представитель пародийной бурлескной поэзии — Алессандро Тассони, автор ирои-комической поэмы «Похищенное ведро». Сальватор Роза более решителен и беспощаден в отрицании господствующего уклада, но и более тяжеловесен и неуклюж (черты, свойственные и Розе-живописцу) в художественном воплощении этого отрицания.


В поэзии испанского барокко поражает ее контрастность, и в этой контрастности находит свое воплощение неотступное ощущение противоестественной дисгармоничности окружающего бытия. Контраст предопределяет само развитие поэзии в Испании XVII столетия; оно основано на столкновении двух различных течений впутри испанского барокко: культизма (или культеранизма) и консептизма. Квинтэссенция и вершина первого — поэзия Гонгоры. Наиболее яркое выражение второго — творчество Кеведо. В основе культизма лежит противопоставление искусства как некоей «башни из слоновой кости», символа красоты и гармонии, — уродству и хаосу, царящим в реальной действительности. Но возвышенное царство искусства доступно лишь немногим избранным, интеллектуальной элите. «Темный» стиль Гонгоры чрезвычайно усложнен и прежде всего из-за всесилия загадочной метафористичности, нагнетения латинизмов, изобилия синтаксических инверсий, эллиптичности оборотов. «Темный» стиль Гонгоры сформировался не сразу. Ранние оды и сонеты поэта отличаются широтой тематики, доступностью слога. Его же лет- pильи и романсы родственно связаны с фольклорной традицией. Своей законченности «темный» стиль Гонгоры достигает в «Сказании о Полифеме и Галатее» и в поэме «Уединения». Мир, творимый изощреннейшим, волшебным художественным мастерством, здесь, как и у Марино, служит убежищем от нищеты реальной прозы жизни. Однако, в отличие от итальянского поэта, Гонгора с горечью осознает иллюзорность попыток ухода от яви.


В глазах консептистов стиль Гонгоры и его последователей был верхом искусственности. Однако их собственная творческая манера была также достаточно сложной. Консептисты стремились запечатлеть режущие глаз парадоксы современной жизни путем неожиданного и одновременно предельно лаконичного и отточенного по своей словесной форме сопряжения как будто далеко отстоящих друг от друга явлений. Консептизм, однако, значительно более непосредственно проникает в противоречия общественного бытия, чем культеранизм, и заключает в себе, несомненно, незаурядную разоблачительную и реалистическую потенцию. Последняя особенно выпукло выявилась в прозе Кеведо, сочетаясь там одновременно с глубоко пессимистической оценкой общественной перспективы-. В поэтических сатирах Кеведо на первый план выступает комическое начало, нечто раблезианское в стихийной и неудержимой силе осмеяния. При этом чаще всего Кеведо прибегает к бурлеску, заставляя вульгарное торжествовать над возвышенным, выворачивая вещи наизнанку, демонстрируя блестящее остроумие в приемах внезапного преподнесения комического эффекта. Примечательна и любовная поэзия Кеведо. Поэту удается придать оттенок неподдельной рыцарственности стихам, в которых он разрабатывает традиционные мотивы петраркистской лирики, например, заверяя даму в беззаветной преданности, несмотря на жестокие страдания, которые она ему причиняет. Обязательная эпиграмматическая острота в заключительных стихах любовных сонетов у Кеведо основана не на простой игре слов, как это обычно в петраркистской и прециозной лирике, а обозначает резкий, но знаменательный поворот мысли.


Во французской поэзии барокко представлено особенно широко и многообразно вплоть до 1660 года, когда одновременно наступают этап решительного торжества абсолютизма над оппозиционными силами и период высшего расцвета классицизма. Бурная же, мятежная, преисполненная брожения первая половина века — благодатная пора для развития стиля барокко. Во французской поэзии обозначаются три основных его разновидности. Это, во-первых, религиозная поэзия. Ласепэд, Фьефмелен, Годо и другие обращаются к темам, распространенным в литературе барокко (бренность и слабость человека, обреченность на страдания, скоротечность жизни и ее никчемность перед лицом вечности), но решают их однообразно, узко, следуя предписаниям ортодоксальной догмы, иллюстрируя Священное писание, прославляя творца и загробную жизнь.


Сходные же мотивы непостоянства, шаткости, тленности всего живого, но в сочетании с выражением жгучей привязанности к земному существованию, к плотским радостям, неуемной жажды наслаждений, и в силу этого эмоционально богаче, драматичнее, рельефнее, разрабатывают поэты-вольнодумцы. Этот пестрый круг эпикурейски, материалистически настроенных поэтов включает в себя и фаворитов знатных меценатов, и неприкаянных детей зарождающейся богемы и бесшабашных прожигателей жизни, кутил, и отчаянных искателей приключений. С легкой руки Теофиля Готье, литераторы этого круга получили наименование «гротесков». Французские историки литературы нередко называют их «романтиками времени Людовика XIII». И действительно, есть у этих очень неровных и вместе с тем еще недостаточно оцененных и, в частности, мало у нас известных поэтов художественные озарения, которые бросают свет куда-то далеко в будущее. Встречаются среди них сатирики, которые не только обладают даром разящего гротескового преувеличения, но и способностью создавать лирические шедевры. Таков, например, Мотен. В некоторых его стихах слышны какие-то художественно весьма смелые, почти «бодлеровские» ноты. А мелодика стихов Дюрана вызывает ассоциации с элегиями Мюссе. В его «Стансах Непостоянству» традиционные барочные мотивы преподнесены с подкупающей искренностью и непосредственностью. Оценить степень трагической и провидческой глубины этой искренности можно, лишь зная, что стихи эти были написаны пылким, страстно влюбленным 26-летним поэтом, который за участие в заговоре и за оскорбление его королевского величества был четвертован и сожжен на Гревской площади. Некоторые из «гротесков» (например, де Барро или одаренный огромным талантом забулдыга Вион д'Алибре) пережили истинно «барочную» эволюцию. В течение многих лет они вели себя как подлинные безбожники, сочиняли вакхические песни, озорные, изобилующие реалистическими и острыми зарисовками сатиры и эпиграммы, а па склоне лет, окидывая взором промелькнувшую как сон жизнь, стремились взволнованно передать нахлынувшие на них чувства смятения, раскаяния, разочарования и горечи.


Самые же значительные из поэтов-вольнодумцев первой половины XVII века — это Теофиль де Вио и Антуан де Сент-Аман. Кульминация их творчества падает на 20-е годы XVII столетия. Теофиль де Вио — идейный вождь бунтарского либертинажа этих лет. В его лирике (он был и прозаиком и драматургом) своеобразно сочетаются черты восходящей к ренессансным традициям реалистичности и чисто барочной утонченной чувствительности и изощренности. В отличие от большинства своих современников, поэтов, замыкающихся в атмосфере салонов и дворцовых покоев, Теофиль тонко ощущает природу. Он великолепно передает ее чувственную прелесть, то наслаждение, которое у него вызывают переливы света, игра водных струй, свежесть воздуха, пряные ароматы цветов. Он сердечно привязан и к сельским пейзажам родных мест, где его брат продолжает трудиться, возделывая землю («Письмо брату»).


Любовные стихи Теофиля необычны для его времени. Им чужда аффектация и манерность. В них звучат отголоски истинной страсти, горячих порывов воспламененной и упоенной красотой чувственности, неподдельных страданий. В 20-х годах лирика Теофиля все более интеллектуализируется, наполняясь философским и публицистическим содержанием. В ней находит охватывающее по своей эмоциональной силе выражение личная драма поэта. Он был брошен в тюрьму вождями католической реакции по обвинению и безнравственности и безбожии и сгноен там.


Лучшие стихотворные произведения Сент-Амана овеяны опьяняющим духом внутренней независимости, упоения жизнью, свободы следовать прихотям своей фантазии, капризным скачкам и переливам чувств. Именно в 20-е годы Сент-Аман создает такие шедевры барочной лирики, как ода «Уединение» или вакхический гимн «Виноградная лоза», как бурлескная импровизация «Арбуз» или серия блестящих караваджистских сонетов, жанровых картинок, в отточенной стихотворной форме фиксирующих причудливые и живописные моменты повседневного существования нищей, но неунывающей, беспечной литературной богемы.


В 40-е годы, в канун и в годы политических сотрясений Фронды, вольнодумный вариант барокко дает буйные побеги прежде всего в виде бурлескной поэзии. Ее самые яркие представители — Скаррон и Сирано де Бержерак. Бурлескные поэмы Скаррона («Тифон, или Гигантомахия» и «Вергилий наизнанку»), имевшие шумный успех, отражали недовольство существующими порядками, возбуждали дух неуважения к господствующим авторитетам. В «высокой» литературе того времени герои античных мифов служили воспеванию дворянской государственности. Скаррон, прибегая к бурлескной перелицовке, издеваясь над претензиями венценосцев и их подобострастных историографов, изображал этих героев в качестве вульгарных и мелких обывателей, движимых ничтожными и эгоистичными побуждениями. Постепенно в бурлескном жанре — например, в стихотворных очерках, получивших название «Парижские неурядицы» (к ним принадлежит и поэма «Смешной Париж» Клода Ле Пти, писателя, также окончившего жизнь на костре), возрастали черты бытовой достоверности. Этот тип бурлеска непосредственно перекидывает мост к ранним сатирам Буало.


Третья разновидность французского барокко — прециозная поэзия, культивировавшаяся завсегдатаями аристократических салонов. Когда-то эта поэзия пользовалась широким признанием, и одновременно к ней и сводилось представление о стиле барокко во французской литературе. Теперь она воспринимается из-за своей условности как наиболее обветшавшее ответвление этого стиля. Но и среди обильной продукции прециозных стихотворцев встречаются прелестные поэтические миниатюры. Таковы прежде всего произведения Венсана Вуатюра. Вуатюру в его стихах нередко удавалось освобождаться от ухищрений риторики, от избитых прециозных штампов, добиваться чарующей естественности и легкости слога. В его поэзии наряду с воздействием барочной вычурности отчетливо дают о себе знать классицистические тенденции. В ней слышны поэтические ноты, предвосхищающие «Сказки» Лафонтена, они в какой-то мере прокладывают путь эпикурейским стихам Шолье и Ла Фара, «легкой», анакреонтической поэзии эпохи рококо, творчеству Вольтера-лирика.


Французскую поэзию барокко в целом отличают изящество, реалистические наклонности, чувство меры в воплощении эмоций, тонкая музыкальность. К тому же для Франции, где в духовной жизни XVII века сильно развиты рационалистические тенденции, характерно тяготение барокко к сочетанию с классицизмом. Впрочем, это — явление, нередко встречающееся в художественной жизни Европы XVII столетия. Аналогичное переплетение барокко с классицизмом показательно и для голландской литературы (Хейнсий, Вондел). Яркие примеры тому находим мы и на английской почве: например, у Геррика, Мильтона, Драйдена.


Поэзия барокко проходит в Англии те же три этапа, что и английская литература в целом: период кризиса ренессансных идеалов, участия в гуще революционных схваток, художественного отображения и осмысления их итогов. На всех этих трех этапах английскую поэзию барокко отличают две ведущие черты — творческая мощь и окрашенное разными оттенками ощущение ломки существующих устоев. Но претворяются эти черты по-разному.


Центральная фигура первого периода, безусловно, Джон Донн. Донн прошел сложную и даже резкую эволюцию. Но он сразу же выступил как выразитель умонастроений, непривычных для ренессансных поэтических традиций, заговорил самобытным голосом. Донн не добивался мелодической певучести стиха. Поэт сам называет свой стих «грубым и диким». Но страшная, облагающая внутренняя сила, с которой он выражал себя, сопутствовала ему на протяжении всего творческого пути. В более ранней поэзии Донна примечательны прежде всего склонность к острым контрастам, свобода, с которой совершаются переходы или, вернее, скачки из «высокого» в «низкий» план, от возвышенно-платонической к натуралистической трактовке любви, от экстазов и восторгов к проклятиям и едкой насмешке. Донна привлекали сложные чувства, преисполненные мучительных противоречий, их столкновение, переплетение, ожесточенная борьба. Художественные контрасты для Донна — отражение той парадоксальности, которая царит, согласно его убеждению, в жизни. Экзальтированность и всеразрушающий скепсис соседствуют в его сознании. Поэзия Донна порывает одновременно и с канонами петраркистской лирики, и с властью риторики над поэзией. Поэзия для Донна — единственное средство подойти к тому, что логически невыразимо, что относится к душевному состоянию и окутано покровом тайны. Композиция стихов у него строится не на логическом развертывании поэтической мысли, а на смене настроений и порождаемых ими образных ассоциаций.


Тот же принцип господствует и в окружении Донна, у представителей возглавлямой им «метафизической школы»: у эмоционально насыщенного, но поглощенного религиозным пафосом и поэтому более одностороннего Геррика и у несколько сентиментально-приторного Кэрью.


К указанным истокам восходит и избыточная метафоричность Донна. Вещи и явления не называются своими именами. Все в мире относительно и ищется только через сопоставление, замещение и отождествление: одно через другое. Нередко метафоры становятся у Донна развернутыми, перерастают в аллегорию. Эмоциональные взрывы перемежаются философскими размышлениями, облеченными в сжатую и герметичную форму. Философски-медитативное начало получает выход на ранних этапах в виде отступлений. Затем оно выдвигается па первый план, приобретает все более отчетливо религиозный и вместе с тем поэтически отвлеченный характер.


Показательны темы, охотно разрабатываемые Донном: муки и противоречия любви; страдание, причиняемое разлукой; смерть и ее философский смысл; превосходство осени, символа зрелости и заката, над весной, олицетворением юности и неосознанного слепого бурления жизненных сил (решение, прямо противоположное ренессансной традиции). Сатиры Донна язвительны и желчны.


Титаническая напряженность и объективный исторически-философский смысл того грандиозного общественного переворота, каким являлась Английская революция, наиболее мощное отражение нашли, конечно, в поэме «Потерянный Рай» Мильтона (см. т. 45 БВЛ). Поэзия Мильтона, писателя, глубоко впитавшего в себя античное наследие, поставившего гуманистические традиции, унаследованные от Возрождения, на службу новым боевым общественным задачам, принадлежит в целом классицизму. Но в «Потерянном Рае» очень яркое и принципиально важное воплощение получили черты эстетики барокко. В этом произведении, в монументальных космических видениях, созданных воображением поэта, в преисполненных захватывающего драматизма картинах столкновения противоборствующих лагерей, в великолепных по своей выразительности лирических интермеццо привлекают внимание элементы героической романтики, обусловленной поэтически преображенными отголосками революционных событий середины века. «Потерянный Рай» Мильтона воочию свидетельствует, что барочная романтика (весьма характерная для этого художественного стиля) могла питаться не только аристократически-рыцарственными и пасторальными идеалами, по и пафосом революционной перестройки общества.


Бурные события, сотрясавшие Англию в середине и во второй половине XVII века, находят и иные поэтические отзвуки. Свидетельство тому — творчество Драйдена. Драйден — драматург, поэт, теоретик литературы — писатель очень широкого диапазона. Неоднороден и стиль его произведений. Барочное начало отчетливее всего проявилось в его «героических пьесах». В них бушуют страсти, низвергаются лавины событий; возвышенная экзальтация и величественная риторика сосуществуют с неприкрытой чувственностью и натуралистической низменностью; пышность внешнего великолепия, обнажая суетность человеческих стремлений, оборачивается обманчивым миражем. Сходный пафос нередко одухотворяет и поэзию Драйдена. И здесь хвала пламенным, роковым страстям, героическим порывам и одновременное тревожное осознание шаткости бытия, зависимости человека от всесильной судьбы воплощаются темпераментно, патетически, в изощренной, выточенной рукой большого мастера форме. Печать особенного душевного подъема лежит, в частности, на стихах, в которых Драйден, тонкий критик и блестящий представитель эстетической мысли, воспевает чудодейственную, всепокоряющую силу искусства.


Если стихия Драйдена — патетика, то крупнейший поэт-сатирик Англии XVII столетия — Батлер. Его иронкомическая поэма «Гудибрас», пожалуй, лучший образец этого жанра в европейской поэзии данной эпохи. Сатира Батлера направлена против пуритан. Но пороки, которые он разоблачает, создавая образы пресвитерианина полковника Гудибраса и его оруженосца, индепендента Ральфо, — жадность, стяжательство, лицемерие, нетерпимость, носили объективно более широкий, типический характер. Ими были отмечены нравы того буржуазного общества, которое вырастало, эгоистически пожиная плоды революционного перелома. Сила Батлера — в народных корнях его громогласного смеха, в той удивительной рельефности, с которой вылеплены основные персонажи его ирои-комической эпопеи.


В немецкой поэзии ярче, чем где бы то ни было, выражены трагические и иррационалистические аспекты барокко. Это становится понятным, если учесть, что XVII век был для Германии периодом Тридцатилетней войны, когда в стране хозяйничали свои и иноземные полчища, когда она стала ареной длительнейшей военной схватки, несшей с собой неимоверные опустошения и страдания, чреватой пагубными политическими последствиями. И вместо с тем это время народных бедствий, государственного упадка и политического застоя было эпохой поразительного расцвета поэзии. Именно литература стала в тяжелую пору оплотом и прибежищем лучших духовных устремлений передовых сил нации. В ней отразилась и трагедия, переживаемая народом, и его мечты о мире и единстве, и непреклонное желание сохранить от уничтожения высокие этические ценности, и неугасаемый порыв к красоте. XVII век закладывает фундамент национальной немецкой поэзии нового времени, создает предпосылки для ее дальнейших замечательных достижений.


Не удивительно, что в немецкой поэзии XVII века так часто всплывает тема смерти. В огне пожарищ Тридцатилетней войны человек соприкасался с пей ежедневно и ежечасно. Иногда смерть воспринимается как единственное возмояшое избавление от невыносимых страданий. Тогда благость вечной жизни в царстве небесном противопоставляется воображением поэтов юдоли земного существования. Религиозные настроения пронизывают поэзию немецкого барокко, но далеко не исчерпывают ее содержания. Религиозность служит нередко проводником дидактических намерений: общественные бедствия объявляются наказанием за прегрешения, пороки и преступления, которые и бичуются поэтами. В вере поэты барокко ищут утешение и источник надежд на лучшее будущее. Нередко воспевание творца как бы отодвигается на задний план хвалой сотворенной им вселенной, неотразимой прелести природы, матери всего живого (мотив, который звучит более непосредственно, задушевно и просто у поэтов-лютеран, например, у Даха и Риста, и более изощренно-манерно, с оттенком чувствительности, у поэтов-католиков, вроде Шпее). Веяние подлинного трагизма ощущается в немецкой поэзии барокко именно потому, что она, как правило, проникнута духом борьбы, столкновения противоположных начал — признания всесилия смерти и неистощимой светлой жажды жизни и счастья, воспарения в небесные высоты и привязанности ко всему земному, отчаяния перед лицом разразившейся катастрофы и стоической воли, не дающей себя сломить.


Важнейшее обстоятельство — изощренное и преисполненное блеска формальное мастерство, отличающее поэтов барокко. В этом отношении, следуя по пути, проторенному Опицем, они совершают переворот, открывающий по сравнению с тяжеловесным и архаическим стихотворством XVI столетия совершенно новый этап в развитии немецкой литературы. В стремлении к формальному совершенству, в подлинном культе формы как бы воплощается страстное желание найти противовес отталкивающей хаотичности и бесформенности, воцарившихся в реальной действительности. Поэты барокко виртуозно владеют ритмом, проявляют неиссякаемую изобретательность в создании разнообразнейших метрических и строфических форм; охотно прибегают к утонченным приемам звукописи; их стихи, как правило, привлекают своей музыкальностью. Образная насыщенность и выразительность лирики немецкого барокко подчинена определенной каноничности, характерной для барокко в целом. Но потребность следовать жанровым и стилистическим канонам отнюдь не мешает проявлению в поэзии XVII века неповторимо личностного, индивидуального начала.


Наиболее крупные и показательные ее представители в Германии — Опиц, Флеминг, Грифиус, Гофмансвальдау и Гюнтер. Опиц стоит у истоков ее расцвета. Без провозглашенной им литературной реформы (очищение и кодификация литературной речи; призыв использовать художественные достижения ренессансной культуры в других европейских странах во главе с Италией, Францией и Англией; обращение к античности как к примеру для «подражания»; решительное обновление системы поэтических жапров) не был бы возможен ее расцвет. Опиц был также объятым горестью очевидцем Тридцатилетней войны. В своих проникнутых патриотическим пафосом стихах (например, в «Слове утешения среди бедствий войны») Опиц разрабатывал темы, похожие на те, к которым обращались и многие его современники — барочные поэты. Но художественный ключ, в котором он их решал, — иной. Опиц во многом опирался на творческие уроки Роисара и Плеяды. Он — зачинатель в Германии классицизма (так и не получившего в XVII в. в растерзанной войною стране дальнейшего развития). Стиль произведений Опица прозрачнее, линеарнее, яснее, чем у поэтов барокко. Синтаксическое членение поэтической фразы у него подчинено законам симметрии и, как правило, совпадает с ритмическими единицами. Композиционное построение его стихов строго логично. Вместе с тем, Опицу чужды попытки барочных поэтов передать невыразимое, воссоздать ощущение таинственной непознаваемости бытия и одновременно чудовищной противоестественности творящегося вокруг. Опиц старался глядеть на все «очами разума». Его поэзия, пропитанная рационалистическим началом, одновременно и суше, прозаичнее творений Грифиуса или Гофманс- вальдау.


Связь с ренессансными традициями ощущается и у гениального по своим задаткам Флеминга, но преломляется она своеобразно, сочетаясь с типично барочными чертами. Флеминг — поэт, одаренный мощным темпераментом, отличающийся многообразием эмоциональных регистров. Бурным кипением душевных сил преисполнены его стихи, воспевающие радости жизни, любовь, красоту, природу. Весьма примечательны философские стихи Флеминга. Глубокие мысли и мощные по накалу чувства в них как бы закованы в стальную броню лапидарных сентенций. Мировоззрение Флеминга питается традициями стоицизма. Его пафос — защита достоинства и автономности человеческой личности; твердое убеждение, что главная этическая задача, которую должен осуществлять человек, — утверждение цельности своего «я», верность индивидуума самому себе. Высшее художественное выражение этого круга идей Флеминга — сонет «К самому себе», один из шедевров мировой лирики. Барочной пышностью и торжественной приподнятостью слога отличаются стихи, посвященные Флемингом пребыванию в России: свидетельство того, какое значение он придавал этому путешествию по великой, но еще столь мало знакомой его соплеменникам стране.


Творчество Грифиуса — одухотворенная кульминация тех трагических и пессимистических настроений, которые порождались в сознании передовых людей Германии ужасами Тридцатилетней войны. Каждое его стихотворение— воплощение мучительной драмы, переживаемой кровоточащей душой. Жизнь в представлении Грифиуса — поэта и создателя трагедий, — вышла из своей колеи; воцарились мрак и хаос. Удел человека — печаль и страдание; все начинания человека суетны и тленны. Лейтмотивы поэзии Грифиуса — бренность, тщета, самообман, которому предается человек, игрушка судьбы, мимолетность жизни, сравнение ее с игрой, театральным представлением. Если жажда славы воспринималась людьми эпохи Возрождения как благороднейший стимул человеческого поведения, то для Грифиуса слава — ничто, клубы дыма, развеиваемые малейшим дуновением ветра. Один из любимейших образов Грифиуса — сравнение человека с догорающей свечой. Но все это лишь один пз аспектов художественного мироощущения Грифиуса. В Грифиусе есть нечто родственное Паскалю, автору «Мыслей». Как для Паскаля, так и в глазах Грифиуса человек не только немощен и жалок, но одновременно и велик. Величие его — в непоколебимой силе духа. Грифиус воспевает мучеников, которых пытают, но которые не сдаются, проявляя героическую стойкость и сохраняя верность идеалу. Вся поэзия Грифиуса с ее мощными антитезами, строгим лаконизмом стиха, сжатыми сентенциями, которые заключают сонет и в своей суровости звучат не столько как итог, сколько как беспощадный приговор, — величественный памятник мужеству, выдержке и силе человеческого духа, могуществу разума, способного постичь всю глубину человеческих страстей и страданий, но одновременно и подчинить их своему дисциплинирующему началу.


После окончания Тридцатилетней войны в немецкой поэзии барокко усиливаются светски-аристократические тенденции, близкие в какой-то мере французской прециозности. Показательна в этом отношении деятельность так называемой Второй силезской школы, во главе с Гофмансвальдау. Разработка привычных для немецкого барокко тем бренности и скоротечности живого лишается в руках Гофмансвальдау прежней идейной насыщенности и духовной напряженности, приобретает временами внешний характер, иногда оборачивается позой. И все же неверно было бы видеть в творчестве этого чрезвычайно одаренного поэта одно торжество условности и манерности. Лучшие любовные стихи Гофмансвальдау, при всей зависимости от прециозно-петраркистских канонов, преисполнены неподдельной страсти, бьющего через край, бурного по своему выражению упоения красотой. Виртуозное формальное мастерство Гофмансвальдау, его склонность к пышной образной орнаментации и ритмическим изыскам также обладают эмоциональным подтекстом, ибо основаны не на холодном расчете, а на взволнованном преклонении перед прекрасным.


Исключительно самобытна фигура Гюнтера, одновременно заключающего в Германии эру барокко и смело предваряющего век Просвещения. Этот обреченный на нищенское существование студент медицины скончался в двадцатисемилетнем возрасте. В стихах Гюнтера дань поэтическим традициям барокко сочетается с поразительными для его времени непосредственностью и свободой в выражении страданий и бурного протеста. Гюнтер сближает поэзию с повседневностью, превращает ее в сокровенный дневник души мятежного и гордого поэта-разночинца, преследуемого невзгодами. Создается впечатление, что перед нами предвестие грядущего периода «бури и натиска».


Принципиально существенное значение имеют те специфические черты, которые барокко приобрело в поэзии стран Центральной и Юго-Восточной Европы. И в Польше, и в Чехии, и Словакии, и в Венгрии, и в Далмации художественный стиль барокко получил широкое распространение и выдвинул целую плеяду примечательных имен. Барокко в этой культурной зоне (а также в Албании) складывалось под несомненным воздействием художественных импульсов, шедших с Запада, исходивших, например, от творчества Тассо, Марино и его школы, от французской прециозности или, местами, немецкой религиозной поэзии. Но преломлялись эти влияния своеобразно. Своеобразие это проявляется в каждой из только что упомянутых стран по-разному. (Так, например, для польской поэзии барокко, даже для самых ее изощренно-условных представителей, характерно изобилие бытовых реалий, почерпнутых в гуще повседневной жизни, какая-то особая лихость тона, крепкий, соленый юмор.) Но присуще этому своеобразию и нечто общее, единое. В этой связи хотелось бы выделить два момента: роль фольклорного начала в поэзии и тяготение к созданию монументальных эпических произведений, проникнутых патриотическим духом. Таковы, например, поэмы «Осман» дубровницкого писателя Гундулича, «Сигетское бедствие» Зрини — крупнейшее произведение венгерской литературы XVII века, «Хотинская война» поляка Потоцкого. Все эти три замечательных поэмы порождены подъемом освободительного движения против турецкого гнета и прославляют героическую борьбу самоотверженных защитников независимости и чести отчизны. В «Османе» Гундулича звучит к тому же пламенный призыв к единению славянских народов во имя осуществления общей цели — освобождения от иноземного ига. Во всех трех поэмах традиционные приемы западноевропейской барочной эпической поэзии подчинены таким образом художественному решению самобытных идейных задач, остроактуальных по своему политическому содержанию и общенациональных по своему значению.


Семнадцатый век в странах, раздираемых жестокими военными конфликтами и охваченных пламенем национально-освободительных движений, — пора бурного расцвета, переживаемого фольклором. Свидетельством тому служат и многочисленные солдатские песни в Германии, и то бесшабашно удалые, то горестные песни куруцев — венгерских повстанцев, борцов против господства иноземных правителей — Габсбургов, и эпические циклы, воспевающие героизм сербских юнаков и гайдуков, и болгарские гайдуцкие песни. У некоторых народов Центральной и Юго-Восточной Европы (например, у сербов или болгар) фольклор из-за замедленного развития письменной литературы занимает в XVII веке, как выразитель дум и чаяний народных, центральное место в системе словесного искусства. В других литературах этой зоны он питает «высокую» поэзию, служит для нее плодотворным источником образов, ритмико-интонационной структуры, мелодики стиха. Яркие примеры тому можно почерпнуть и в любовных стихах мастера дубровницкой поэзии Ивана Бунича, и в лирических отступлениях у того же Гундулича, автора «Османа», и в задушевных хоровых песнях, которые распевают крестьянские девушки и юноши, герои «Роксоланок» Зиморовича, и в некоторых сатирических миниатюрах крупнейшего польского поэта XVII века Потоцкого.


Второй ведущий стиль в европейской поэзии XVII века — классицизм. Социальные корни классицистической литературы XVII столетия, овеянной духом рационалистической ясности, гармонии, меры, творческой дисциплины и душевного равновесия, были иными, чем у барокко. Особенно яркий расцвет классицизм пережил во Франции, и прежде всего в годы укрепления абсолютизма. Однако это отнюдь не означает, что следует прямолинейно сводить идейную сущность литературы классицизма к защите и прославлению абсолютной монархии и утверждаемого ею порядка. Литераторы-классицисты отражают во Франции умонастроения очень широких и в первую очередь «срединных» общественных кругов — и подъем их самосознания в результате национального объединения страны и неуклонного роста ее государственной мощи, и их зависимость от аристократической цивилизации, и те рационалистические идеалы, которые они утверждали и в свете которых перерабатывали импульсы, идущие от господствующей среды, и серьезные колебания и сомнения, которые ими овладевали в моменты обострения общественных противоречий, и присущую пм внутреннюю разнородность. Наличие подобной разнородности и создавало почву для существования принципиально отличных друг от друга течений внутри классицизма. Оно объясняет также, почему гражданственные идеалы, утверждавшиеся выдающимися писателями-классицистами, хотя и облекались в монархическую форму, но далеко не совпадали по своему содержанию с реальными политическими устремлениями абсолютной монархии, будучи гораздо шире и общезначимее последних.


Вклад буржуазных кругов и выдвинутой ими интеллигенции в развитие классицизма был принципиально существенным. В свете этого обстоятельства становится попятным, почему классицизм в XVII столетии не переживает яркого расцвета в Германии, Италии и Испании. Во всех этих странах, подвластных скипетру династии Габсбургов, буржуазия оказалась недостаточно сильной и была вынуждена капитулировать перед феодальным лагерем. В Германии и Италии так и не сложилось едипое национальное государство. Испанский абсолютизм также не играл роли цивилизующего центра.


Иначе обстоит дело с Англией. Бурные общественные катаклизмы, ареной которых становилась страна, служили почвой для произрастания в художественной литературе не только разных по своей идейной направленности барочных тенденций. Классицизм таюке обильно представлен в английской литературе XVII столетия (особенно в годы республики). Самый яркий пример тому, как уже отмечалось, одухотворенная поэзия Мильтона. Нередки в английской литературе XVII столетия и случаи сложного переплетения барочных и классицистических тенденций. Последние наличествуют и в стихах Геррика, утонченного певца природы и радостей, даруемых сельской жизнью, и в сочинениях соратника Мильтона, пуританина Марвелла, испытавшего на себе одновременно влияние барочной «метафизической школы»; и в творчестве упоминавшегося ранее Драйдена.


Для классицистов характерна целеустремленная ориентация на античное наследие как некую художественную норму, широкое использование жанров, сюжетов и образов, воспринятых от древности, поиски значительных жизненных обобщений, рационалистические тенденции в художественном мироощущении, утверждение идеала душевной гармонии, равновесия, достигаемого ценой разумного самоограничения. Для последовательного классициста ценность художественного произведения в значительной мере определяется степенью его логической стройности и ясности, упорядоченностью его композиционного членения, четкостью в отборе изображаемых жизненных явлений.


Существенным аспектом эстетики классицизма был принцип «подражания природе». Он имел для своего времени весьма прогрессивный смысл, ибо утверждал познаваемость действительности, необходимость обобщения ее характерных черт. Однако искусство, по мнению теоретиков классицизма, должно было «подражать природе» — то есть воспроизводить действительность — лишь в той мере, в какой она сама соответствовала законам разума. Таким образом, природа, будучи для классицистов основным объектом искусства, могла представать в их произведениях лишь в особом, как бы преображенном облагороженном виде, лишенная всего того, что не соответствовало представлениям художника и светской среды, с мнением которой он был обязан считаться, о разумном ходе вещей и о правилах «приличий», требованиях хорошего тона. Следует, однако, подчеркнуть, что выдающиеся мастера классицизма, хотя и считались в своем творчестве с теоретическими канонами, вместе с тем значительно преодолевали догматические рамки этих канонов и, проникновенно раскрывая душевные конфликты, переживаемые героями, обнажали сложную диалектику жизненных явлений.


К тому же в развитии классицистической поэзии во Франции сразу яге обозначились принципиально отличные друг от друга тенденции. Первый значительный этап в истории классицизма — начало XVII века, годы царствования Генриха IV. Крупнейшие фигуры во французской поэзии этого времени — Франсуа Малерб, мастер торжественной оды, и сатирик Матюрен Ренье. Выступая пионерами классицизма во французской литературе, они вместе с тем представляли два разных течения внутри одного зарождающегося направления. В соперничестве Малерба и Ренье поэт-царедворец, создатель аиофеозных од, считавший своим первейшим долгом прославление господствующей государственной власти, противостоял писателю, который, примиряясь с существующим порядком, высоко ценил вместе с тем внутреннюю независимость и стремился в своих произведениях обнажать социальные язвы окружающей его действительности. В сатирических характерах, созданных Ренье, сквозь классицистические по своей природе обобщения, проступают сильно выраженные реалистические тенденции, чуждые художественной манере Малерба.


Малерб-теоретик сыграл важную роль в кодификации французского литературного языка. Он был основателем поэтической школы, учителем таких талантливых поэтов, как Ракаи и Менар. Центральное место в поэтическом творчестве самого Малерба занимает политическая лирика. Основная ее тональность — приподнятая торжественность. Однако в одах Малерба находят свое выражение и отзвуки затаенного трагизма, вызванного противоречиями, гложущими абсолютистскую Францию, и тревогой за будущее страны. В лучших произведениях Малерба-лирика история предстает в виде многотрудного пути, требующего жертв и сурового напряжения сил. В философской лирике поэта преобладает жанр так называемых «утешений». Характерным его образцом являются знаменитые стансы «Утешение господину Дюперье» по поводу смерти его дочери. Избранная Малербом тема сознательно разрешалась поэтом в общей форме, как утешение по поводу утраты близкого человека вообще. Поэт стремится смягчить страдания друга с помощью логических доводов о необходимости подавить горе и вернуться к созидательной деятельности; композиция стихотворения также строго логическая. При всей своей рационалистичности, это стихотворение, как и другие поэтические шедевры Малерба, насыщено своеобразной эмоциональной энергией. Основной источник этой внутренней силы, поэтической мощи, как обычно у Малерба, — ритм, которым он владеет в совершенстве.


Сатиры Ренье можно разделить на две большие группы. В первой из них преобладает лирико-публицистическое начало; сатиры же второго типа, изображающие в поэтической форме социально-бытовые типы или жанровые сцепы, называются обычно термином «бытовые». Тематика лирико-публицистических сатир Ренье многогранна, многоголоса. О чем бы, однако, ни говорил Ренье, на первый план в его произведениях, как правило, выступают размышления о природе и предназначении поэзии и о судьбе поэта. Это и есть главенствующая тема его лирико-публицистических сатир. В бытовых сатирах Репье преобладает сатирическое изображение придворного дворянства опохи Генриха IV и воспроизведение пагубных последствий крепнущей власти денег (отсюда и живой интерес поэта к оборотной стороне современной действительности, к нравам деклассирующихся низов).


В формирующемся направлении классицизма Ренье представляет то его точение, которое с мировоззренческой точки зрения было наиболее демократическим и наиболее тесно связанным с передовыми традициями эпохи Возрождения. В то же самое время Ренье был гениальным первооткрывателем, предвосхитившим многие из тенденций, которым было суждено обрести законченную форму позднее, в 60—70-х годах, в период наивысшего расцвета классицизма во французской литературе XVII столетия.


Именно в эти годы сложный синтез различных идейных веяний и эстетических устремлений (придворно-светских, учеио-гуманистических и народных по своим истокам), которые лучшие представители этого литературного направления вбирали и творчески переплавляли, достигает своей максимальной полноты и зрелости. Изящество и блеск, воспринятые от светской среды, богатство гуманистической культуры с ее прекрасным зпанием человеческой души, с ее тяготением к логической ясности и тонкой художественной гармонии, сочетаются со все более глубоким проникновением в противоречия современной жизни, пвогда перерастающим в художественное осознание их непримиримости.


Проникновенные лирические стихи писали крупнейшие французские драматурги XVII века Корнель, Расин, Мольер. Созданные ими театральные произведения принадлежат к высочайшим достижениям поэтического искусства, но драматургия этих великих мастеров представлена в двух других томах БВЛ, и рассмотрение ее не входит в нашу задачу. Вершиной яге французской поэзии этого времени, в более узком и специфическом смысле этого слова, следует считать творчество Буало и Лафонтена.


Молодой Буало совсем не похож на того Буало-олимпийца, рассудочного и величественного законодателя французской литературы, образ которого запечатлела легенда, сложившаяся постепенно вокруг имени писателя после его смерти. В конце 50-х — начале 60-х годов это темпераментный и задорный публицист и поэт, охваченный духом фрондерства, непочтительно относящийся к господствующим авторитетам.


Самым значительным произведением Буало на первом этапе его литературной деятельности являются написанные им между 1657 и 1668 годами девять сатир. Вдохновляясь произведениями Ювенала, Буало в то же самое время насыщает свои сатиры животрепещущим и злободневным жизненным материалом. В своих ранних сатирах Буало обрушивается с резкими нападками на пороки дворянства, клеймит богачей, которые высасывают все живые соки из страны, позволяет себе довольно резкие выпады против самого Кольбера. Наряду с общественно-этической проблематикой ведущее место в сатирах занимает литературная критика: нападки па прециозных поэтов и на официозных литераторов, пользующихся покровительством государственной власти. В своих сатирах Буало, следуя за Ренье и писателями-вольнодумцами первой половины XVII века, проявляет живой интерес к изображению быта простого человека. Знаменательна в этом отношении шестая сатира, представляющая собой меткое описание различных злоключений, жертвой которых из-за неустроенности столичной жизни становится скромный разночинец, обитатель Парижа, города резких социальных контрастов.


Произведения молодого Буало, примыкая к сатирическим традициям французской литературы первой половины XVII века, вместе с тем заключают в себе много принципиально новых черт. Буало была чужда унаследованная от Возрождения громогласная раскатистость смеха М. Ренье, его склонность к эпическому размаху и причудливым гротескным преувеличениям. С другой стороны, Буало стремился освободить сатиру от того налета грубоватой натуралистичности и прямолинейной буффонады, который был присущ бурлескной поэзии. Сатиры Буало дышат темпераментом, в них ярко проявляется живописное мастерство поэта, его умение находить выразительные детали, в них доминирует стремление к бытовой достоверности и точности, иронический характер смеха, безупречная отточенность и изящество литературного слога.


Новый этап в литературной деятельности Буало начинается с 1668 года. И в ирои-комической поэме «Налой», филигранной по форме, но лишенной значительного идейного содержания поэтической шутке, и в своих «Посланиях» Буало выступает прежде всего как изощренный мастер поэтического воспроизведения внешнего мира. Особенно ярко художественный талант Буало выявляется здесь в жанровых и пейзажных вырисовках. Наиболее выдающееся из произведений, созданных Буало в этот период, бесспорно — его знаменитый стихотворный трактат «Поэтическое искусство». Сила его не в оригинальности каких-то особенных теоретических откровений автора. Значение «Поэтического искусства» в ином. В нем впервые во французской литературе XVII столетия теоретические принципы классицизма систематически сведены воедино и обобщены всесторонне и полно. К тому же нормы и каноны классицизма изложены в «Поэтическом искусстве» в доходчивой и живой форме. Поэма Буало отточена, совершенна по форме. Она написана чеканным языком, изобилует блестящими афоризмами, меткими и остроумными, легко запоминающимися формулами, крылатыми словечками, прочно вошедшими в обиход французской литературной речи.


Не случайно Буало, помимо всего прочего, — блестящий мастер эпиграммы. XVII век вообще время взлета и всесилия эпиграммы, причем не только во Франции. Если французскую классицистическую эпиграмму отличают изящество и тонкое остроумие концовки, то, скажем, в эпиграммах выдающегося немецкого поэта Логау глубокие и парадоксальные мысли облекаются чаще всего в предельно сжатую форму сентенций или поговорок.


Крупнейший французский поэт XVII века — Жан де Лафонтен. Творческое наследие Лафонтена многогранно. В своих жизнелюбивых, задорных «Сказках» Лафонтен предстает как выдающийся сатирик, вольнодумный мыслитель, продолжатель ренессансных традиций в литературе. «Сказки» Лафонтена не только свидетельствовали о тонкой наблюдательности и блестящем повествовательном стилистическом мастерстве писателя. Они подрыгали уважение к церкви, порождали сомнения в безгрешности ее служителей, и святости сословных привилегий, в нерушимости патриархальных добродетелей. «Сказки» Лафонтена, пусть в игривой и фривольной форме, говорили о равных правах людей на наслаждение земными благами, независимо от их богатства и сословного положения.


Славой одного из величайших писателей Франции Лафонтен обязан прежде всего «Басням». Именно в «Баснях» особенно наглядно раскрылись отличительные черты художественного мироощущения поэта, многие из которых роднят его с Мольером и определяют его своеобразное место в классицизме: интерес к низшим, подчиненным с точки зрения эстетики классицизма жанрам, стремление опереться на народную мудрость и традиции фольклора, отразить взгляды простых людей, глубоко национальный характер творчества, сатирический склад ума, склонность к иносказанию и иронической усмешке.


«Басни» Лафонтена отличаются исключительной шпротой в охвате современной французской действительности. Вся Франция второй половины XVII века, от крестьянина-бедняка, добывающего себе пропитание сбором хвороста, и кончая монархом и его аристократическим окружением, проходит перед глазами читателя в произведениях Лафонтена. При этом с годами сатира Лафонтена, направленная против сильных мира сего, приобретает все большую эмоциональность, социальную остроту, реалистическую конкретность. Повествованпе Лафонтена-баснописца отнюдь не безлично. Оно пронизано переживаниями и настроениями самого автора. В баснях Лафонтена с особой силой раскрылось замечательное лирическое дарование писателя. Виртуозно реализуя ритмические возможности вольного стиха, Лафонтен передает в своих баснях многообразнейшую гамму переживаний, начиная от язвительной иронии и кончая высоким гражданственным пафосом.


В вводной статье намечены лишь некоторые основные ориентиры, призванные облегчить читателю знакомство с сокровищницей европейской поэзии XVII века. Следующие дальше переводы введут читателя непосредственно в эту сокровищницу и наглядно познакомят с ее богатствами.


Ю. ВИППЕР


АЛБАНИЯ


ЛЕК МАТРЕНГА

ПОМИНАНИЕ


Всех сзываю, жаждущих прощенья,

Добрых христиан, и женщин и мужчин,

Слушать мессу, где господне поученье,

Ибо все мы люди, все грешим.

Тот блажен, кто знает: жизнь — мгновенье,

И умом достичь пытается вершин,

Для того местечко есть под райской сенью,

И Христу он станет брат иль сын.


1592


ПЬЕТЕР БУДИ

ЛЮДСКАЯ ГОРДЫНЯ


О род людской, многострадальный,

Ты все благое забываешь,

Гордыне предан изначальной,

Грехом опутан пребываешь.

Будь ты старик или юнец,

Будь полным сил или уставшим,

Несчастный, вспомни наконец

О господе, тебя создавшем.

Из черной грязи сделан ты,

А не из золота литого,

Не из небесной чистоты

И не из жемчуга морского.

Зачем, издревле и поныне,

Не устаешь ты похваляться,—

Набравшись спеси и гордыни,

Не хочешь богу покоряться?

Не возносись, не льстись, не хвастай.

Ведь тот, кто матерью оставлен

В сей жизни горькой и злосчастной,

Всегда заботами отравлен.

Не принесут тебе отрады

Ни мудрость, ни хитросплетенья,

Ни все прославленные клады,

Ни драгоценные каменья.

Величья ты не обретешь

Ни сведеньями, ни искусством,

Ни храбростью, ни мощью тож,

Ни ловкостью, ни безрассудством.

В сей жизни не приносят власти

Ни бег прекрасного коня,

И ни удачи, ни напасти,

И ни свойство и ни родня.

Ты, человек, — ты все пятнаешь,

Идешь ты по дурной дороге.

И мать родную обрекаешь

Рыдать в печали и тревоге,

Поскольку, весь в пустых заботах,

Своей же пользе не внимаешь,

И все купаешь в нечистотах,

И сам себя не понимаешь.

И вот я вопию и плачу,

Воспомнив, как живешь впустую,

И не тебе, а наудачу

Об этом горько повествую.

Ведь беспрепятственно пришел

В земное ты существованье.

Откуда ж нынче столько зол,

Вражды, и плача, и страданья!

И ты, пришелец неудачный,

От бед лишившийся ума,

Готов уйти от жизни мрачной,

Но гонит жизнь тебя сама.

О спеси мы не размышляем,

Не рассуждаем, как нам быти,

И только одного желаем,

Чтоб в господа скорее выйти.

В сей жизни не противоречим

Им ни отвагой, ни войною,

Ни благородным красноречьем,

А все молчим любой ценою.

В сей жизни ценят лишь стальное

Оружье, да коней, да сбрую,

И не в цене все остальное,

Сулящее нам жизнь иную.

В сей жизни больше уж не гонят

Прочь богача и толстосума,

А все кругом в корысти тонет,

Подачек требуя угрюмо.

Глядите — сколько родовитых

И самых храбрых в этом мире,

Глядите — сколько знаменитых

Погребены в сырой могиле.

Где эти старики седые,

Что были сердцем благородны,

И где герои молодые,

Что быстрой молнии подобны?

Где юноши во цвете лет,

Где те красавцы в полной силе?

Ты видел их в глаза — их нет,

Тех, что прекрасно говорили!

И где они, те господа,

Что властвовали неустанно,

Которых жизнь текла всегда

Величественно или чванно?

Где императоры, которых

Так величали поколенья,

Цари, сидевшие в коронах,

В которых злато и каменья?

Где мудрецы и книгочеи,

Что прежде знаньями блистали,

Которые листы белее,

Чем снег, читали и листали?

Где девы в пышном одеянье,

Где недоступные матроны,

На коих гордое сиянье

Бросают отсветы короны?

Пришла к ним смерть и просвистела

Своим безжалостным булатом

И, выбирая, не глядела,

Кто бедным был, а кто богатым.

Она во всем равняет смертных —

И любомудра и профана,

Сокровищ не берет несметных

У господина и тирана.

Она и не посмотрит, кто он —

Юнец или старик почтенный.

И в час, который уготован,

Приходит им конец мгновенный.

И сколько люди ни являют

Сопротивленья и упорства,

Их от кончины не спасают

Ни храбрость, ни противоборство.

Но потому, что все вы жадны

И грубой завистью набиты,

Для вас поэтому наглядны

Лишь те, кто были имениты,

Которых прежде вы знавали,

С которыми вы говорили,—

Они теперь, забыв печали,

С землей во рту лежат в могиле.

Теперь одна лишь только ржа

Находится в протухшем теле,

Полуприкрытые глаза

На все взирают еле-еле.

Жди, смерти роковой удар

Тебя поставит на колени,

И кто б ты ни был — млад иль стар,

Убьет тебя в одно мгновенье.

Ибо она повсюду рыщет,

Глаз днем и ночью не смыкает

И постоянно жертвы ищет,

И каждого она хватает

Там, где ты трудишься прилежно,

Как бессловесная скотина,

Где мыслишь ты, как безнадежна

Столетья нашего картина.

И как бы ты ни веселился,

Позабывая о кончине,

Как в хороводах ни резвился

В своем величье и гордыне,

Ты смерть словами не обманешь,

Она щадить тебя не станет,

А если откупаться станешь,

Любых сокровищ недостанет.

Нет, больше жизни мне не надо,

Где огорченья и печали,

Где мне одна была отрада —

Скоты, что мне принадлежали.

Но тем не менее, христьяне,—

Бог вездесущ! И в жизни страшной

Не полагайтеся заране,

Что выручит вас скот домашний.

Они, животные, понятны,

Им нужны лишь еда и угол.

И все-таки они приятны,

Хоть и темны они, как уголь.


ГОСПОДИ, БЛАГОДАРЕНЬЕ


О господи, благодаренье

За все добро, что ты мне даришь,

За то, что ты свое творенье

Не по заслугам награждаешь;


За то, что я бывал утешен

На свете тварями земными,

Что Заной озарен, взлетевшей

Над рукописями моими.


О господи, будь мой водитель

И книги дай послать в Албанию,

Чтоб каждый храм или обитель

Усерднее стремились к знанию.


А коль вкрадется опечатка,

В том нету умысла и цели.

Ибо душа моя так сладко

Цветет, как дерево в апреле.


Когда поутру птичье пенье

В чащобе бога восхваляет,

Птиц голоса, как вдохновенье,

Меня всего переполняют.


ПЬЕТЕР БОГДАНИ

ДЕЛЬФИЙСКАЯ СИВИЛЛА


Оплакиваю я ужасные дела,—

Христа на крест воздели, и терзали,

И унижениям подвергли без числа,

И старцев семь его, еще живого, очерняли.

Сыны Израиля, вы, порожденье зла,

Отточенный клинок в распятого вогнали;

И матери глава в пыли пред ним легла,

И чернь в округе бесновалась, весела.


ПЕРСИДСКАЯ СИВИЛЛА


Ловлю благую весть и зрю дорогу в рай,

Мне слышен рокот гор, и слабый крик в пустыне,

И мощный глас веков: судьбе не уступай,

Пусть гнев небес крещеным будет страшен, ныне

В стране Париса оставайся, поступай

Как знаешь, но живи без кривды и гордыни,

Предательство, и страх, и зверство отвергай,

Ходи прилежно в храм и людям помогай.


ЛЮКА БОГДАНИ


Пьетеру Богдани, епископу Скопле,

моему любимому двоюродному брату


* * *


Гур выходит ланью — Заной,

Нет такого уголка

Ни в Венеции туманпой,

Ни на склонах Пештрика.


Жены, юноши и девы

На него в поту лица

Трудятся, а их напевы

Ублажают все сердца.


Македонец строил рати,

Царь Саул погиб от скверн,

Скандербег страну утратил,

Был погублен Олоферн.


Где-то Зана распевает

На вершине, а под ней

Радость в сердце навевает

Равномерный бег коней.


С гиацинтом вместе розы

Собираются в пучки,

Розы скручивают косы

В благовонные венки.


Зана — горная пастушка

Подарила мне букет

И танцует, так воздушна,

Что повсюду льется свет.


Как пройдешь ты мимо рынков

И увидишь молодцов,

Что годны для поединков,

Ты восславишь край отцов.


Шкодер закрепил границы,

Горы-долы покорил

И под власть своей десницы

Леж с Задримой захватил.


Ловят в озере форелей

И огромных осетров.

Все умельцы в этом деле

Еле тащат свой улов.


Скопле — город епископский

И имперский — градам град.

И царицею Родопской

Назван он — Призрена брат…


Здесь епископом поставлен

Сын вардарских берегов.

Он обилием прославлен

Копей, руд, земель, лугов.


Он не распри собирает,

А меха, сафьян и мед.

Пчел по пущам рассылает

И от них подарка ждет.


Есть три города большие,

На морских они брегах,

Сербия и Арберия

Дружат в этих городах.


Арберешка с выси горной

На руках несет венок.

Турок ходит непокорный,

А при нем большой клипок.


Богоматерь из Призрена,

Патронесса этих мест,

Да пребудут неизменно

Знамя и господний крест.


Боже, пастухов спаситель,

Взором землю охвати

И людей своих обитель

Светом счастья освети!


НИКОЛЕ БРАНКАТИ

ТЕКЛА ТА СТРУЙКА


Текла та струйка,

Тонка, как струнка,

В траве бежала,

Цветок питала

И так премило

Заговорила:

«Благодаренье

Отцу творенья!»

И соловей

Среди ветвей

Не отдыхает,

А воспевает

Хвалу тому,

Кто дал ему

Крыла, и перья,

И жизнь, и пенье.

И ветр гудящий,

Над всем парящий,

Поет трубою

Над головою:

«Где ветер веет,

Нет травки лишней —

Всему всевышний

Благоволеет».

И эта роза

С росою вешней

Как бы сквозь слезы

Поет утешно:

«Весь небывалый

Наряд мой алый,

И цвет, и плоть

Мне дал господь».

И эти лилии,

Что на воскрылия

Надели жемчуг,

Безмолвно шепчут:

«Всю красоту,

Всю лепоту

И цвет наш млечный

Нам дал предвечный».

И даже солнце

На горизонте

Мир светом полнит

И так нам молвит:

«Лучистым златом.

Венцом богатым

Меня облек

Великий бог».

Теперь взгляни на

Скотов домашних —

И все едино

В лугах и пашнях

Своим наречьем

Нечеловечьим

Ревут, приветствуя

Отца небесного.

Любая птица,

Небес жилица,

Летает в небе том

С хвалебным щебетом:

«Бог дал обычай

И песнью птичьей

И шелком крыл

Нас одарил».

И вот, все сущее

И все живущее

Так на свободе

Поет о боге:

«Он созидает

И сострадает,

За все дела

Ему хвала».

Лишь человек

Грешит весь век

И, всюду скотствуя,

Не славит господа.

Глядел бы хоть —

Куда ступает,

И знать не знает,

Что есть господь.

Он горд собой,

Как вал морской,

Что бьет по скалам

Прибоем шалым.

Творит он грех

И хочет всех

Перебороть,

Но тверд господь.

Когда премного

Все славит бога,

Земли создателя

И благ подателя,

И все земное

Поет о чуде,

Одни лишь люди

Творят дурное.

Как мотылек

Сжигает крыльца,

Решив спуститься

На фитилек,

Так род людской

В огне измучится

Иль знать научится,

Кто он такой.


АНГЛИЯ


НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР

РОБИН-ВЕСЕЛЬЧАК


Князь Оберон — хозяин мой,

Страны чудес верховный маг.

В дозор ночной, в полет шальной

Я послан, Робин-весельчак.

Ну, кутерьму

Я подыму!

Потеха выйдет неплоха!

Куда хочу,

Туда лечу,

И хохочу я: — Ха, ха, ха!


Промчусь я, молнии быстрей,

Под этой ветреной луной,

И все проделки ведьм и фей,

Как на ладони, предо мной.

Но я главней

И ведьм и фей,

Мне их приструнить — чепуха!

Всю суетню

Я разгоню

Одним внезапным: — Ха, ха, ха!


Люблю я в поле набрести

На припозднившихся гуляк,

Морочить их, сбивать с пути

И огоньком манить в овраг.

Ay, ау! —

Я их зову.

Забава эта неплоха!

И, заманив,

На воздух взмыв,

Смеюсь над ними: — Ха, ха, ха!


Могу я подшутить и так:

Предстану в образе коня,

И пусть какой-нибудь простак

Вскочить захочет на меня —

Отпрыгну вмиг,

Он наземь — брык!

Клянусь, проделка неплоха!

И прочь скачу,

Куда хочу,

И хохочу я: — Ха, ха, ха!


Люблю я, невидимкой став,

На погулянки прилететь

И, со стола пирог украв,

Нарочно фыркать и пыхтеть.

Кого хочу,

Пощекочу —

Подпрыгнет девка, как блоха!

Ой, это кто? —

А я: — Никто! —

И, улетая: — Ха, ха, ха!


Но иногда, хоть раз в году,

Чтоб тем же девкам угодить,

Чешу им шерсть и лен пряду,

Кудельку ссучиваю в нить.

И коноплю

Я им треплю,

Тружусь, покуда ночь тиха.

В окно рассвет —

Меня уж нет,

Простыл и след мой: — Ха, ха, ха!


Случись нужда, потреба в чем —

Мы можем одолжить на срок,

Лихвы за это не берем,

Лишь вовремя верни должок!

А коли взял

И задержал,

Да будет месть моя лиха:

Щипать, стращать,

И сон смущать

Ужасным смехом: — Ха, ха, ха!


И если мелют языком

Неугомонные ханжи,

Злословят на людей тайком

И упражняются во лжи,

Подстрою так,

Чтоб знал их всяк

И сторонился от греха!

Разоблачу

И улечу,

И пусть их злятся: — Ха, ха, ха!


Мы ночью водим хоровод

И веселимся, как хотим.

Но жаворонок запоет —

И врассыпную мы летим.

Детей крадем —

Взамен кладем

Мы эльфов — шутка неплоха!

Готов подлог —

И наутек!

Ищите ветра: — Ха, ха, ха!


С тех пор, как Мерлин-чародей

На свет был ведьмою рожден,

Известен я среди людей

Как весельчак и ветрогон.

Но — вышел час

Моих проказ,

И с третьим криком петуха —

Меня уж нет,

Простыл и след.

До новой встречи: — Ха, ха, ха!


ТОМАС КЭМПИОН

* * *


Что из того, что день, а может, год

В чаду удач тебя кружмя закружит?

Всего лишь час, всего лишь ночь — и вновь

Вернутся беды, и тебе же хуже.

Деньги, юность, честь, краса

Бренны, что цветенье.

Жар желанья, пыл любви

Пронесутся тенью.

Злой обман — их дурман,

Суета пустая.

Пожил час — и погас,

Без следа растаял.


Земля лишь точка в мире; человек —

Прокол пера в полузаметной точке.

И точка точки тщится одолеть

Стезю, что не по силам одиночке?

Для чего копить добро,

Коль ничто не вечно?

Дни утех протекут

Речкой быстротечной.

Плачь не плачь, время вскачь

Мчит, листая годы.

Тайный рок нам предрёк

Радости-невзгоды.


* * *


Безгрешный человек,

В чьем сердце места нет

Для нечестивых дел

И всяческих сует,


Чьи дни текут в тиши

Спокойно и светло,

Кому не лгут мечты,

Кого обходит зло,—


Не строит крепостей

И не кует брони,

Чтоб от громовых стрел

Спасли его они,


Но может посмотреть

Без страха он один

На демонов высот,

На дьяволов глубин.


Отринув рой забот,

Чины и барыши,

Он к мудрым небесам

Возвел глаза души.


Молитва — друг ему,

А доброта — доход,

А жизнь — кратчайший путь,

Что к господу ведет.


* * *


Когда сбежишь под землю, в мир теней,

Спеша усопших восхитить собой,

Елена и другие дамы с ней

Придут, чтоб окружить тебя гурьбой

И о любви, угасшей миг назад,

Узнать из уст, пленявших самый ад.


Я знаю — ты начнешь им про пиры,

Турниры, славословия, цветы

И паладинов, павших до поры

Для полного триумфа красоты…

Но хоть потом, без пышных фраз и лжи,

Как ты меня убила, расскажи.


ДЖЕК И ДЖУН


Ни Джек, ни Джун не знают зла,

Заботы, шутки и дела

Привычно делят пополам,

Творят молитвы по утрам,

Весной на пашне в пляс идут,

Царицу лета шумно чтут,

Под праздник шутят не хитро

И ставят пени на ребро.


По нраву им хороший эль

И сказка вечером в метель,

И сушка яблок, — свой чердак

Блюдут они не кое-как.

Отец в дочурку Тиб влюблен,

А мама — в Тома, младший он.

Их счастье — жить, и есть, и пить,

И ренту вовремя платить.


Лелеет Джун домашний кров,

Зовет по кличкам всех коров,

Умеет и плести венки,

И печь на свадьбы пироги.

А Джек в других делах знаток,

Он сам снопы кладет на ток,

Он чинит после всех охот

Плетни и никогда не лжет.


О госпожи и господа,

Вам не жилось так никогда,

Заморских тьма у вас утех,

Шелка и бархаты на всех,

Вы лгать привычны, но подчас

И ложь спасти не может вас.

Ни блеск, ни пышность не навек.

Спокойней быть — как Джун и Джек.


* * *


Вглядись — и станет ясно:

В оттенках красоты

По-разному прекрасны

Прекрасные черты.

Равно в преданиях нетленна

И Розамонда, и Елена.


Одним — проворство взгляда

Другим — пунцовость губ.

А третьим третье надо:

Им томный облик люб.

И полевых цветов уборы

В соседстве розы тешат взоры.


Никто красу не может

Завлечь в свои края:

Она повсюду вхожа,

Во всех веках своя.

Но самым дивным чаровницам

С моей любимой не сравниться.


НОЧЬ, КАК ДЕНЬ, БОГАТА


Ночь, как день, богата, радостью полна.

Песнями и смехом пусть звенит она;

Словно перекинут мост

В алмазах и лучах —

Столько ярких звезд

На земле и в небесах!


Музыка, веселье, страсть и красота —

Истинные блага, а не суета.

Но с блистающих высот

Сорваться вниз легко,—

Трусость не дает

Воспарить нам высоко.


Радость — нянька духа, пестунья добра,

Здравья и удачи светлая сестра;

До конца она верна

Избранникам своим,—

С кем она дружна,

Тот душой не уязвим.


* * *


Опять идет зима,

И ночи всё длинней.

Бураны и шторма

Приходят вместе с ней.


Так разожжем очаг,

Вином согреем кровь

И в пламенных речах

Благословим любовь!

Нам нынче пе до сна:

От свеч бледнеет ночь,

Пирушки, шум, забавы допоздна

Прогонят дрему прочь.


Блаженная пора

Признаний затяжных!

Красотки до утра

Готовы слушать их.

А кто любви урок

Покамест пе постиг —

Пускает в ход намек,

Зовет на помощь стих.

Хоть лето — мать утех,

Зиме свои под стать:

Любовь — игра, доступная для всех,

Чтоб ночи коротать.


* * *


Навсегда отвергни брак,

Коль не стерпишься никак

С недостатками мужчин,

Что ревнуют без причин

И подвергают жен обидам,

А сами ходят с хмурым видом.


У мужчины нрав такой:

Он, молясь одной Святой,

Обожать готов хоть всех;

Но какой же в этом грех,

Раз увлеченье — не чрезмерно,

А сердце — преданно и верно?


У мужей свои дела:

Гончие и сокола;

Неожиданный отъезд;

Коль тебе не надоест

Такая жизнь — не беспокойся:

Люби — и в брак вступать не бойся.


* * *


Все сплетни собирай,

Подслушивай, следи;

Где раньше был твой рай,

Там ад нагороди:

Когда Любовь сильна,

Ей Ревность не страшна.


Пустые слухи в явь

Старайся обратить,

Отжившим предоставь

О юности судить:

Когда Любовь сильна,

Ей Ревность не страшна.


Во всем ищи намек,

Толкуй и вкривь и вкось;

На золотой крючок

Уди, — что, сорвалось?

Когда Любовь сильна,

Ей Ревность не страшна.


* * *


Трижды пепел размечи древесный,

Трижды сядь в магическое кресло,

Трижды три тугих узла свяжи,

«Люб? Не люб?» — вполголоса скажи.


Брось в огонь отравленные зерна,

Перья сов и вереск непокорный,

Кипарис с могилы мертвеца,—

Доскажи заклятье до конца.


В пляску фей ввяжись козлиным скоком,

Чтоб смягчилось сердце у жестокой.

Но один ее небрежный взор —

И разбит никчемный заговор.


* * *


Я до спесивиц тощих

Охотник небольшой,

Мне с Амариллис проще —

С красоткой разбитной,

Чья прелесть без прикрас

Мне, в общем, в самый раз.

Чуть с поцелуем лезешь к ней,

Кричит: «Бесстыдник! Люди!»

А как пристроимся ладней,

Так обо всем забудет.


Подносит, не скупится,

Где грушу, где цветок.

А к дамам подступиться —

Берись за кошелек.

Непокупная страсть

Нам с Амариллис всласть.

Чуть с поцелуем лезешь к ней,

Кричит: «Бесстыдник! Люди!»

А как пристроимся ладней,

Так обо всем забудет.


Не дамские подушки,

Заморская постель,—

Мне мил матрас из стружки,

Трава, да мягкий хмель.

Да Амариллис пыл,

Избыток форм и сил.

Чуть с поцелуем лезешь к ней,

Кричит: «Бесстыдник! Люди!»

А как пристроимся ладней,

Так обо всем забудет.


К ЛЕСБИИ


О Лесбия! Ответь любви моей!

И пусть бранят нас те, кто помудрей,

Что нам за дело? Звезды на закат

Уйдут, погаснут — и придут назад;

Но не зажжется вновь наш слабый свет,

Мы канем в ночь, откуда вести нет.


Когда бы все, как я, могли любить,—

Кровавым распрям на земле не быть;

Из всех тревог, что будят среди сна,

Навек любовь осталась бы одна;

Безумство — в муках тратить этот свет,

Спеша в ту ночь, откуда вести нет.


Когда мой путь окончится земной,

Не надо слез и скорби надо мной,—

Но пусть влюбленные со всех сторон

Придут ко мне на праздник похорон!

Спрячь, сохрани тогда мой слабый свет,

В ночь отпустив, откуда вести нет.


* * *


Ты не прекрасна, хоть лицом бела,

И не мила, хоть свеж румянец твой;

Не будешь ни прекрасна, ни мила,

Пока не смилуешься надо мной.

С холодным сердцем в сети не лови:

Нет красоты, покуда нет любви.


Не думай, чтобы я томиться стал

По прелестям твоим, не зная их;

Я вкуса губ твоих не испытал,

Не побывал в объятиях твоих.

Будь щедрой и сама любовь яви,

Коль хочешь поклоненья и любви.


* * *


Взгляни, как верен я, и оцени;

Что выстрадал, в заслугу мне вмени.

Надежда, окрыленная тобой,

Летит домой, спешит на голос твой.

Великой я награды запросил;

Но много сердца отдано и сил.


Иные из былых моих друзей

Достигли и богатств и должностей;

Из жалости, в насмешку иль в упрек

Они твердят, что так и я бы мог.

О дорогая! полюби меня —

И стихнет эта злая болтовня.


* * *


Ждет Музыки мой изнуренный дух,

Но не мелодий на веселый лад:

Они сейчас не усладят мой слух,

Души взыскующей не утолят.

Лишь Ты, о Боже милосердный мой,

Отрадою наполнишь звук любой.


Блеск и красу земную воспевать —

Как на волнах писать, ваять из льда.

Лишь в Боге — истинная благодать,

Свет, что у нас в сердцах разлит всегда:

Лучи, которые от звезд зажглись,

Жар, возносящий над землею ввысь.


ДЖОН ДОНН

ПЕСНЯ


Падает звезда — поймай,

Мандрагору — кинь брюхатой.

Тайны прошлого прознай,

И давно ли Черт — рогатый,

Научи внимать сиренам,

А не зависти гиенам,

Дай силу

Кормилу,

Чтобы честный ум не закружило.


Если ты такой ловкач

И к безумствам тяготеешь —

Мчись десятилетья вскачь,

Мчись, пока не поседеешь,

А затем — сочти, припомни

Чудеса до одного мне,—

Не встречу

В той речи

Женщины, что честь смогла сберечи.


Есть такая — дай мне знать.

Я в паломничество ринусь.

Впрочем, можешь не писать —

С места я за ней не сдвинусь.

С верной вестью ты вернешься,

Но едва ты отвернешься —

Уж с тою

Златою

Погуляют двое или трое.


К ВОСХОДЯЩЕМУ СОЛНЦУ


Как ты мешать нам смеешь, дурень рыжий?

Ужель влюбленным

Жить по твоим резонам и законам?

Иди отсюда прочь, нахал бесстыжий!

Ступай, детишкам проповедуй в школе,

Усаживай портного за работу,

Селян сутулых торопи на поле,

Напоминай придворным про охоту;

А у любви нет ни часов, ни дней —

И нет нужды размениваться ей!


В твои лучи, хваленое светило,

Я верю слабо;

Моргнул бы и затмил тебя — когда бы

Мог оторваться я от взора милой.

Зачем чудес искать тебе далёко,

Как нищему, бродяжить по вселенной?

Все пряности и жемчуга Востока —

Там или здесь? — ответь мне откровенно.

Где все цари, все короли Земли?

В постели здесь — цари и короли!


Я ей — монарх, она мне — государство,

Нет ничего другого;

В сравненье с этим власть — пустое слово,

Богатство — прах, и почести — фиглярство

Ты, Солнце, тоже счастливо отныне,

Что целый мир вместился в это ложе:

Остались только мы посередине,

Нас согревай — и мир согреешь тоже;

Свети лишь нам — и всюду будет свет,

Здесь полюс твой и сферы всех планет!


КАНОНИЗАЦИЯ


Уймись, завистник, не мешай любить!

Брани мою подагру, хвори,

Седую прядь, дела в разоре,

О музах выучись судить,

Возьмись за ум, а нет — служи:

Тут подольстись, там удружи,

Потрись в судах и над мошной дрожи —

Как порешишь, тому и быть,

Лишь не мешай любить!


Кому, кому во зло, что я влюблен?

Иль корабли от вздохов тонут?

От слез моих угодья стонут?

А равнодушье гонит лето вон?

Кого спалил в чумном огне

Зной, полыхающий во мне?

Ведь, как и прежде, стряпчие в цене,

Солдат войной не обделен —

А я всего влюблен!


Преображаясь волею любви,

Мы — мотыльки, и мы же — свечи.

Самим себе спешим навстречу.

Орел и голубь — всё в одной крови.

И феникс — это мы вдвоем.

Едины в тождестве своем,

Самих себя друг в друге познаём:

Восстал из пепла — и живи

Для таинства любви.


Ну, а умрешь, так смерти нет в любви.

Назло могильному покою

Мы станем, стих, твоей строкою.

Ты нас людскому слуху назови.

Коль нам в анналах места нет,

Мы под жилье возьмем сонет.

В его созвучьях сохранив наш след,

Навеки нас благослови

Войти в канон любви.


Взыскуйте все, кого любовь

В душе друг друга поселила,

Кому от мук ничто не мило,

Кто сокрушен, вселенной явь и новь

Вобрал в себя зерцалом глаз

(И потому она свелась

К размерам, осязаемым для вас):

И нам, о небо, уготовь

Такую же любовь!


БЕСКОНЕЧНОСТЬ ЛЮБВИ


Коль наше чувство звать нельзя любовью,

То, значит, между нами только связь.

Но я устал, залито сердце кровью,

А из любви бесстрастность родилась.

Опустошен я — просьбы, клятвы, взоры

Я не скупясь истратил на тебя,

Был верен букве договора

И ждал, надеясь и любя.

Но если вдруг — прости мне эту грязь —

Твоей любви делима ипостась,

То нет надежд на большее, чем связь.


А вдруг любовь меж нами — а не связь,

Тогда твоя любовь не безраздельна.

Быть может, кто-то, вкруг тебя виясь,

Слезой своей распорядившись дельно,

Смог вынудить тебя любить его;

Что делать нам тогда? Мы — жертвы рока

Любить друг друга, больше никого —

Таков наш договор без срока.

И все же одарен я, словно князь:

Твой дар — земля; все, что живет, плодясь

И множась здесь, крепит меж нами связь.


Нет, безраздельности желать нельзя:

Настанет миг — ничто не будет ново,

Но не кончается любви стезя,

Мне нужно новое твое хоть слово.

Не суждено нам быть всечасно рядом,

Но мне спокойно, о любовь моя:

Не предпочту я никаким усладам

Сердец свиданье в море бытия.

Все ж мы должны, на щедрость не скупясь,

Один в другого преосуществясь,

Нерасторжимой сделать нашу связь.


ТВИКНАМСКИЙ САД


В тумане слез, от вздохов невесомый,

Я в этот сад вхожу, как в сон знакомый;

И вот — к моим ушам, к моим глазам

Стекается живительный бальзам,

Способный залечить любую рану;

Но монстр ужасный, что во мне сидит,

Паук любви, который все мертвит,

В желчь превращает даже божью манну;

Воистину здесь чудно, как в раю,—

Но я, несчастный, в рай привел змею.


Уж лучше б эти молодые кущи

Развеял холод мстительно-гнетущий!

Уж лучше б снег, нагрянув с высоты,

Оцепенил деревья и цветы,

Чтобы не смели мне в лицо смеяться!

Куда теперь укроюсь от стыда?

О Купидон, вели мне навсегда

Частицей сада этого остаться,

Чтоб мандрагорой горестной стонать

Или фонтаном у стены рыдать!


Пускай тогда к моим струям печальным

Придет влюбленный с пузырьком хрустальным:

Он вкус узнает нефальшивых слез,

Чтобы не все отныне брать всерьез

И заблуждаться менее, чем прежде;

Увы! судить о чувствах наших дам

По их коварным клятвам и слезам

Труднее, чем по тени об одежде.

А та — единственная, кто не лжет,

Правдивостью своей меня убьет!


РАСТУЩАЯ ЛЮБОВЬ


Я полагал: чиста, как идеал,

Моя любовь; а вышло, что она

Сезону и закону естества,

Как вешняя трава, подчинена.

Всю знму клялся я, что невозможно

Любить сильней — и, вижу, клялся ложно.

Но если этот эликсир, любовь,

Врачующий страдание страданьем,—

Не квинтэссенция, но сочетанье

Всех ядов, горячащих мозг и кровь,

И власть его от солнца происходит,—

Тогда не столь абстрактною выходит


Любовь, как проповедует поэт —

Тот, у которого премного лет

Другой подруги, кроме Музы, нет.

Любовь — то созерцанье, то желанье!

Весной она не больше — но ясней:

Так солнце Весперу дарит сиянье,

Так зеленеют рощи от дождей,

Так сок струится к почкам животворней,

Когда очнутся под землею корни.

Растет любовь — и множатся мечты,

Как на воде круги от середины,

Как сферы птоломеевы, едины,

Поскольку центр у них единый — ты!

Как новые налоги объявляют

Для нужд войны, а после забывают

Их отменить, — так новая весна

К любви неотвратимо добавляет

То, что зима убавить не вольна.


ПРОЩАЛЬНАЯ РЕЧЬ О СЛЕЗАХ


Дозволь излить,

Пока я тут, все слезы пред тобой,

Ты мне их подарила и в любой

Отражена, и знаешь, может быть,

На них должна

Лишь ты одна

Глядеть; они плоды большой беды,

Слезинкой каждой оземь бьешься ты,

И рушатся меж нами все мосты.


Как географ,

Который сам наносит на шары

Границы океанов и держав,

Почти из ничего творя миры,

Наносишь ты

Свои черты

На каждую слезу мою, но вот

Вскипает слез твоих водоворот,

И гибнет все, и лишь потоп ревет.


Я утону

В слезах твоих, сдержи их поскорей,

Не стань дурным примером для морей,

Мечтающих пустить меня ко дну,

Вздыхать не смей,

Хоть онемей,

Но бурь вздыхать глубоко не учи,

Чтоб не смелй они меня в ночи…

Люби и жди, надейся и молчи.


НОКТЮРН В ДЕНЬ СВЯТОЙ ЛЮСИ, САМЫЙ КОРОТКИЙ ДЕНЬ ГОДА


День Люси — полночь года, полночь дня,

Неверный свет часов на семь проглянет:

Здоровья солнцу недостанет

Для настоящего огня;

Се запустенья царство;

Земля в водянке опилась лекарства,

А жизнь снесла столь многие мытарства,

Что дух ее в сухотке в землю слег;

Они мертвы, и я их некролог.


Смотрите все, кому любить приспеет

При новой жизни, то есть по весне:

Любви алхимия во мне,

Давно усопшем, снова тлеет

И — что за волшебство —

Вновь выжимает сок из ничего,

Из смерти, тьмы, злосчастья моего;

Любовь меня казнит и возрождает

К тому, чего под солнцем не бывает.


Другие знают радость и живут

Телесной силой, пламенем духовным,

А я на таганке любовном

Кипящий пустотой сосуд.

Она и я в печали

Как часто мир слезами затопляли

Или в два хаоса его ввергали,

Презрев живых; и часто тот же час

Душа, как мертвых, оставляла нас.


Но если ныне рок ей смерть исчислил —

Господь, избавь! — я представлял бы суть

Шкалы земных ничтожеств: будь

Я человеком, я бы мыслил;

А был бы я скотом,

Я б чувствовал; а древом иль кремнём,

Любил и ненавидел бы тайком;

Да я не назовусь ничтожной тенью,

Зане за тенью — вещь и освещенье.


Я есмь никто; не вспыхнет мой восток.

Для вас, влюбленных, для хмельного пыла

Дневное скудное светило

Переступает Козерог:

Войдите в ваше лето;

Она ж уйдет, в державный мрак одета;

И я готовлюсь к ночи без рассвета —

Ее кануном стала для меня

Глухая полночь года, полночь дня.


ТЕНЬ


Убив меня предательством, узнай —

Твоя свобода мнима:

Ведь тень моя с упорством пилигрима,

О лжевесталка, в твой неверный рай

Придет, взыскующа и зрима;

Свеча от страха копоть изрыгнет,

А друг постельный, твой услыша лепет,

Подумает, что вновь его зовет

Твой похотливый трепет,

И оттолкнет тебя, да, оттолкнет.

И, словно сиротливый лист осины,

Ты задрояотшь, и пота брызнет ртуть —

Но подождем чуть-чуть,

Не пробил час; твоей печальной мины

Знать не хочу; что мне твоя печаль;

Пусть над тобой предчувствий грозных сталь

Висит, как меч, — не жаль тебя, не жаль.


ПРОЩАНИЕ, ЗАПРЕЩАЮЩЕЕ ПЕЧАЛЬ


Души смиреннейшей в ночи

Ухода люди не услышат:

Так тих он, что одни «почил»

Промолвят, а другие — «дышит».


Расстаться б так вот, растворясь

Во мгле, — не плача ни о чем нам;

Кощунством было б тайны вязь

Предать толпе непосвященной.


Земли трясенье устрашит:

Обвалу каждый ужаснется,

Но если где-то дрогнет ширь

Небес, ничто нас не коснется.


Так и любовь потрясена

Земная — и не вспыхнет снова —

Разлукой: подорвет она

Ее столпы, ее основы.


А нам, которые взвились

В такую высь над страстью грубой,

Что сами даже б не взялись

Назвать… что нам глаза и губы?


Их тлен союз наш не предаст,

Уйдут они, — но не умрет он:

Как золота тончайший пласт,

Он только ширится под гнетом.


И если душ в нем две, взгляни,

Как тянутся они друг к другу:

Как ножки циркуля они

В пределах все того же круга.


О, как следит ревниво та,

Что в центре, за другой круженьем,

А после, выпрямляя стан,

Ее встречает приближенье.


Пусть мой по кругу путь далек

И клонит долу шаг превратный,

Есть ты — опора и залог

Того, что я вернусь обратно.


ВОСТОРГ


Там, где фиалке под главу

Распухший берег лег подушкой,

У тихой речки, наяву

Дремали мы одни друг с дружкой.

Ее рука с моей сплелась,

Весенней склеена смолою;

И, отразясь, лучи из глаз

По два свились двойной струною.

Мы были с ней едины рук

Взаимосоприкосновеньем;

И все, что виделось вокруг,

Казалось нашим продолженьем.

Как между равных армий рок

Победное колеблет знамя,

Так, плотский преступив порог,

Качались души между нами.

Пока они к согласью шли,

Камней недвижных наподобье,

Тела застыли, где легли,—

Как бессловесные надгробья.

Тот, кто любовью утончен

И проницает душ общенье,—

Когда бы как свидетель он

Стоял в удобном удаленье,—

То не одну из душ узнав,

Iio голос двух соединенный,

Приял бы новый сей состав

И удалился просветленный.

Да, наш восторг не породил

Смятенья ни в душе, ни в теле:

Мы знали, здесь не страсти пыл,

Мы знали, но не разумели,

Как нас любовь клонит ко сну

И души пестрые мешает,

Соединяет две в одну

И тут же на две умножает.

Одна фиалка на пустом

Лугу дыханьем и красою

За миг заполнит все кругом

И радость преумножит вдвое.

И души так — одна с другой

При обоюдовдохновенье

Добудут, став одной душой,

От одиночества спасенье

И тут поймут, что мы к тому ж,

Являясь естеством нетленным

Из атомов, сиречь из душ,

Невосприимчивы к изменам.

Но плоть — ужели с ней разлад?

Откуда к плоти безразличье?

Тела — не мы, но наш наряд,

Мы — дух, они — его обличья.

Нам должно их благодарить —

Они движеньем, силой, страстью

Смогли друг дружке нас открыть

И сами стали нашей частью.

Как небо нам веленья шлет,

Сходя к воздушному пределу,

Так и душа к душе плывет,

Сначала приобщаясь к телу.

Как в наших жилах крови ток

Рождает жизнь, а та от века

Перстами вяжет узелок,

Дающий званье человека,—

Так душам любящих судьба

К простым способностям спуститься,

Чтоб утолилась чувств алчба —

Не то исчахнет принц в темнице.

Да будет плотский сей порыв

Вам, слабым людям, в поученье:

В душе любовь — иероглйф,

А в теле — книга для прочтенья.

Внимая монологу двух,

И вы, влюбленные, поймете,

Как мало предается дух,

Когда мы предаемся плоти.


ЗАВЕЩАНИЕ


Пока дышу, сиречь пред издыханьем,

Любовь, позволь, я данным завещаньем

Тебе в наследство слепоту отдам

И Аргусу — глаза, к его глазам;

Язык дам Славе, уши — интриганам,

А слезы — горьким океанам.

Любовь, ты учишь службу несть

Красе, которой слуг не перечесть,

И одарять лишь тех, кому богатства не известь.


Кометам завёщаю постоянство,

Придворным — верность, праведникам — чванство;

Иезуиту — лень и простоту,

Недвижность и задумчивость — шуту;

Объездившим полмира — молчаливость,

И Капуцину — бережливость.

Любовь, меня ты гонишь вспять

К любимой, что меня не жаждет знать,

И учишь одарять лишь тех, кто дар не в силах взять.


Дарю учтивость университетским

Студентам, добродетельность — немецким

Сектантам и отступникам; засим

Пусть набожность мою воспримет Рим;

Голодной солдатне дарю смиренье

И пьяным игрокам — терпенье.

Любовь, ты учишь круглый год

Любить красу, для коей я — урод,

И одарять лишь тех, кто дар насмешкою почтет.


Друзьям я имя доброе оставлю,

Врагов трудолюбивостью ославлю;

Философам сомненья откажу,

Болезни — лекарям и кутежу;

Природе — все мои стихотворенья,

Застолью — острые реченья.

Любовь, ты мнишь меня подбить

Любимую вторично полюбить

И учишь так дарить, чтоб дар сторицей возвратить.


По ком звонит сей колокол, горюя,—

Курс анатомии тому дарю я;

Нравоученья отошлю в Бедлам,

Медали дам голодным беднякам;

Чужбине кто судьбу свою поручит —

Английский мой язык получит.

Любовь, ты учишь страсти к ней,

Дарящей только дружбою своей,—

Так что ж, и я дарю дары, которых нет глупей.


Довольно! Смерть моя весь мир карает,

Зане со мной влюбленность умирает;

Красам ее цена отныне — прах,

Как злату в позабытых рудниках;

И чарам втуне суждено храниться,

Как солнечным часам в гробнице.

Любовь, ты приводила к той,

Что, презирая, нас гнала долой,

И учишь сразу погубить — ее и нас с тобой.


ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ


Остерегись любить меня теперь:

Опасен этот поворот, поверь;

Участье позднее не возместит

Растраченные мною кровь и пыл,

Мне эта радость будет выше сил,

Она не возрожденье — смерть сулит;

Итак, чтобы любовью не сгубить,

Любя, остерегись меня любить.


Остерегись и ненависти злой,

Победу торжествуя надо мной:

Мне ненависти этой не снести;

Свое завоевание храня,

Ты не должна уничтожать меня,

Чтобы себе ущерб не нанести;

Итак, коль ненавидим я тобой,

Остерегись и ненависти злой.


Но вместе — и люби, и ненавидь,

Так можно крайность крайностью смягчить;

Люби — чтоб мне счастливым умереть,

И милосердно ненавидь любя,

Чтоб счастья гнет я дольше мог терпеть;

Подмостками я стану для тебя;

Чтоб мог я жить и мог тебе служить,

Любовь моя, люби и ненавидь.


ВОЗВРАЩЕНИЕ


Она мертва; а так как, умирая,

Все возвращается к первооснове,

А мы основой друг для друга были

И друг из друга состояли,—

То атомы ее души и крови

Теперь в меня вошли, как часть родная,

Моей душою стали, кровью стали,

И грозной тяжестью отяжелили.

И все, что мною изначально было,

И что любовь едва не истощила:

Тоску и слезы, пыл и горечь страсти —

Все эти составные части

Она своею смертью возместила.

Хватило б их на много горьких дней;

Но с новой пищей стал огонь сильней!

И вот, как тот правитель,

Богатых стран соседних покоритель,

Который, увеличив свой доход,

И больше тратит, и быстрей падет,

Так — пусть кощунственно мое сравненье —

Так эта смерть, умножив мой запас,

Повысила безмерно потребленье;

И потому, мощней освободясь,

Моя душа опередит в полете

Ее; так ядра, выстреленные подряд,

Друг друга догоняют на излете,

Когда сильней пороховой заряд.


ИЗМЕНЧИВОСТЬ


Ты можешь силу, власть и все добро призвать

в свидетели любви и наложить печать,

ты можешь изменить, но это лишь сильней

укоренит любовь и страх мой перед ней.

Суть женская всегда уловками полна,

пока ты не познал ее, она сильна.

Коль птицу я поймал и вновь пустил летать,

найдутся на нее охотники опять.

Ведь женщины — для всех, не только для тебя,

ты видишь, все вокруг меняется любя,

и лисы превращаются в козлов,

когда того хотят, их нрав таков.

А женщина еще капризней и страстней,

и не для верности дано терпенье ей.

Оковы не себе, а нам кует она,

с галерой связан раб, галера же вольна.

Ты поле засевал, но кончилось зерно,

пусть сеет и другой, лишь бы взошло оно.

Пускай Дунай течет затем, чтоб в море впасть,

а морю Волгу, Рейн, все реки принимать.

Свободны по самой природе мы своей,

кому ж мне верным быть, природе или ей?

Уж лучше мне ее измены наблюдать,

чем также часто ей изменой отвечать.

Быть может, я ее сумею убедить,

что не годится всех и каждого любить.

В одном лишь месте жить — как будто жить в плену,

по как бродяга жить — всегда менять страну.

Завладевает гниль стоячею водой,

но и в широком море есть застой.

Целует берег легкая волна,

и к новым берегам бежит она,

тогда вода прозрачна и чиста…

В изменчивости — жизнь, свобода, красота.


ПОРТРЕТ


Возьми на память мой портрет; а твой —

В груди, как сердце, навсегда со мной.

Здесь только тень моя, изображенье,

Но я умру — и тень сольется с тенью.

Когда вернусь, от солнца черным став

И веслами ладони ободрав,

Заволосатев грудью и щеками,

Обветренный, обвеянный штормами,

Мешок костей, — скуластый и худой,

Весь в пятнах копоти пороховой,

И упрекнут тебя, что ты любила

Бродягу грубого (ведь это было!),

Мой прежний облик воскресит портрет,

И ты поймешь, в сравненье есть ли вред

Тому, кто сердцем не переменился

И обожать тебя не разучился.

Пока он был за красоту любим,

Любовь питалась молоком грудным;

Но, возмужав, теперь ей больше кстати

Питаться тем, что грубо для дитяти.


ОСЕННЯЯ ЭЛЕГИЯ


Весны и лета чище и блаженней

Представший предо мною лик осенний.

Как юность силою берет любовь,

Так зрелость — словом: ей не прекословь!

И от стыда любви нашлось спасенье —

Безумство превратилось в преклоненье.

Весной скончался ль век ее златой?

Нет, злато вечно блещет новизной.

Тогда стремилось пламя сквозь ресницы,

Теперь из глаз умеренность лучится.

Кто жаждет зноя — не в своем уме;

Он в лихорадке молит о чуме.

Смотри и знай: морщина не могила,

Зане Любовь морщину прочертила

И избрала ее, отринув свет,

Своим жилищем, как анахорет;

И, появляясь, не могилу роет,

Но памятник властительнице строит

Иль мир в почете объезжает весь,

Хотя притин ее исконный здесь,

Где нет дневной жары, ночного хлада —

Одна в тиши вечерняя отрада.

Здесь речь ее несет тебе привет,

На пир пришел ты или на совет.

Вот лес Любви, а молодость — подлесок;

Так вкус вина в июне дик и резок;

Забыв о многих радостях, потом

Мы старым наслаждаемся вином.

Пленился Ксеркс лидийскою чинарой

Не оттого ль, что та казалась старой,

А если оказалась молодой,

То старческой гордилась наготой.

Мы ценим то, что нам с трудом досталось;

Мы полстолетья добываем старость —

Так как же не ценить ее — и с ней

Перед концом златой остаток дней!

Но не о зимних лицах речь — с них кожа

Свисает, с тощею мошною схожа;

В глазах граничит свет с ночной душой,

А рот глядит протертою дырой;

И каждый зуб — в отдельном погребенье,

Чтоб досадить душе при воскрешенье.

Не причисляй сих мертвецов к живым:

Не старость ибо, дряхлость имя им,

Я крайности не славлю, но на деле

Всё предпочту гробницу колыбели.

Пусть, не гонясь за юностью, сама

Любовь неспешно спустится с холма

В густую тень, и я, одевшись тьмой,

Исчезну с теми, кто ушел домой.


ЭПИТАЛАМА ВРЕМЕН УЧЕБЫ В ЛИНКОЛЬНЗ-ИНН


Восток лучами яркими зажжен,

Прерви, Невеста, свой тревожный сон —

Уж радостное утро наступило —

И ложе одиночества оставь,

Встречай не сон, а явь!

Постель тоску наводит, как могила.

Сбрось простыню: ты дышишь горячо,

И жилка нежная на шее бьется;

Но скоро это свежее плечо

Другого, жаркого плеча коснется;

Сегодня в совершенство облекись

И женщиной отныне нарекись!


О дщери Лондона, о ангелки!

О наши золотые рудники,

Сокровища для женихов счастливых!

В день свадьбы вы, блюдя обычай свой,

Приводите с собой

Тьму ангелов, подружек хлопотливых.

Но да свершится в точности обряд!

Да обретет единственное место

Цветок и брошка; пусть ее наряд

Достоин будет Флоры — чтоб Невеста

Сегодня в совершенство облеклась

И женщиной отныне нареклась!


А вы, повесы, гордые юнцы,

И знать разряженная, их отцы —

Бочонки, что чужим умом набиты;

Селяне — темные, как их телки;

Студенты-бедняки,

От книг своих почти гермафродиты,—

Глядите зорче все! Вот входит в Храм

Жених; а вон и дева, очевидно,—

Ступающая кротко по цветам;

Ах, не красней, как будто это стыдно!

Сегодня в совершенство облекись

И женщиной отныне нарекись!


Двустворчатые двери раствори,

О Храм прекрасный, чтобы там, внутри,

Мистически соединились оба;

И чтобы долго-долго вновь ждала

Их гробы и тела

Твоя всегда несытая утроба.

Свершилось! сочетал святой их крест,

Прошедшее утратило значенье,

Поскольку лучшая из всех невест,

Достойная похвал и восхищенья,

Сегодня в совершенство облеклась

И женщиной отныне нареклась!


Ах, как прелестны зимние деньки!

Чем именно? А тем, что коротки

И быстро ночь приводят.

Жди веселий

Иных, чем танцы, — и иных отрад,

Чем бойкий перегляд,

Иных забав любовных, чем доселе.

Вот смерклося, и первая звезда

Явилась бледной точкою в зените;

Коням полудня по своей орбите

И полпути не проскакать, когда

Уже ты в совершенство облечешься

И женщиной отныне наречешься.


Уже гостям пора в обратный путь,

Пора и музыкантам отдохнуть,

Да и танцорам сделать передышку:

Для всякой твари в мире есть нора,

С полночи до утра,

Поспать, чтоб не перетрудиться лишку.

Лишь новобрачным нынче не до сна,

Для них труды особые начнутся,

В постель ложится девушкой она,

Дай бог ей в том же виде не проснуться!

Сегодня в совершенство облекись

И женщиной отныне нарекись!


На ложе, как на алтаре любви,

Лежишь ты нежной жертвой; о, сорви

Одежды эти, яркие тенёты,—

Был ими день украшен, а не ты;

В одежде наготы,

Как истина, прекраснее всего ты!

Не бойся, эта брачная постель

Могилой — лишь для девственности стала;

Для новой жизни — это колыбель,

В ней обретешь ты все, чего искала,

Сегодня в совершенство облекись

И женщиной отныне нарекись!


Явленья ожидая Жениха,

Она лежит, покорна и тиха,

Не в силах даже вымолвить словечка,—

Пока он не склонится наконец

Над нею, словно жрец,

Готовый потрошить свою овечку.

Даруйте радость ей, о небеса!

И сон потом навейте благосклонно;

Желанные свершились чудеса:

Она, ничуть не претерпев урона,

Сегодня в совершенство облеклась

И женщиной по праву нареклась!


ЭДВАРДУ ГЕРБЕРТУ


Всех зверей совмещает в себе человек,

мудрость их усмиряет, сажая в ковчег.

Тот безумец, чьи звери друг друга грызут,

станет сам их добычей, его разорвут.

Он зверей не сдержал ослабевшим умом,

ибо суть человека нарушена в нем.

Пожирая друг друга там звери живут,

и плодятся, и новых зверей создают.

Счастлив ты, укрощающий этих зверей,

подчиняющий каждого воле своей.

Зерна правды умеешь ты сеять в умах,

можешь их отыскать н в глухих закромах.

Ты козлам и волкам примененье нашел,

доказав, что притом — сам отнюдь не осел.

В человеке не только есть стадо свиней,

там и бесы, которые волей своей

в них вселяются, чтобы верней потопить.

Можно тяжесть проклятия утяжелить.

Говорят, что вкушаем мы с первым глотком

ядовитый настой с первородным грехом.

Тот смягчит наказания божьего гнет,

кто его с пониманьем смиренно несет.

Дал он этот напиток нам — детям своим,

мы ж к нему подошли с пониманьем людским.

Мы не знаем, что значит любой его дар,

что есть слабость и сила, что холод и жар.

Бог не мыслит нас ядом особым губить,

самый гнев его может добро приносить,

может дать он и благо великое нам,

исцеление душам и даже телам.

Кто собою доволен — себя наказал,

кто мог быть своим богом, тот бесом предстал.

Наше дело исправить и восстановить

все, к чему пониманья утрачена нить.

Суть его не подвластна людскому уму,

мы не можем подыскивать форму ему.

Человек может веру свободно принять

или разумом долго ее постигать.

Мир и все, что, его наполняя, живет,

на людей не ложится как тягостный гнет.

Не привносится в мир — в нем живет, растворясь,

то, в чем гибель, и то, в чем спасенье для нас.

Знанье пламенем жарким порой обдает,

а порой охлаждает и студит, как лед.

Сколь возвышенна вера и прост ритуал,

человеку поверив, его ты узнал.

Так из книг, что изучены нами до дна,

постепенно составится книга одна.

Нас дела создают, и по этим делам

мы всегда открываемся нашим друзьям.


ГРАФИНЕ БЕДФОРД НА НОВЫЙ ГОД


Тот год ушел, а новый не настал,

мы в сумерках на перепутье лет.

Как метеор, в пространство я упал,

все перепутано — что? где? вопрос, ответ,

все формы я смешал, и мне названья нет.


Я подвожу итог и вижу: ничего

я в прошлом не забыл и в новое не внес,

я благодарным был и, более того,

поверил в истину, молитву произнес,

Вам укрепить меня в надежде довелось.


Для Вас я обращусь к грядущим временам,

куда моя запущена строка.

Стихи хранят добро, как мумию бальзам,

пусть слава их сейчас случайна и хрупка,

они в надгробьях рифм переживут века.


Лишь Ваше имя создает, творит

и оживляет стих недолговечный мой,

но сила, что сегодня нас хранит,

вдруг завтра гибельной предстанет стороной,

так действует порой лекарственный настой.


Мои стихи живут, чтоб возвеличить Вас,

их основанье прочно, как гранит,

но вера в чудеса слаба сейчас,

появится — и снова улетит,

где много милости, там нам позор грозит.


Когда потом о Вас прочтут в моих стихах,

вдруг кто-нибудь подумает: как я,

ничтожнейший, пылинка, жалкий прах,

писал, мечты высокие тая,

стихами измерял безмерность бытия?


Мы с Вами не ответим ничего,

но можно, к богу обратясь, узнать

ту истину, что скрыта у него;

умеет он сердца заблудших врачевать

и на молитвы тех, кто просит, отвечать.


Научит он, как лучше расточать

запасы красоты и откровений клад,

сомненьем веру будет преграждать,

откроет смысл находок и утрат,

отнимет радость он и возвратит назад.


Он скажет: грани нет между добром и злом,

закон везде один, для келий и дворцов,

ты мир завоевал — заслуги нету в том,

и каплей жалости ты не качнешь весов,

она не может искупить грехов.


Он Вашей жизни установит срок,

где места нет для радостей земных,

вменит в вину и слабость и порок,

осудит тех, кто обманул других,

хотя пока не все потеряно для них.


Научит он правдиво говорить,

но усомниться даст в правдивости людей,

вручит ключи, чтоб все замки открыть,

избавит от врагов, и сделает сильней,

и знаньем наделит от истины своей,


Понятье чистоты он открывает нам

и учит избирать благоразумья путь,

даст силы победить и отомстить врагам,

покажет он, как сдерживать чуть-чуть

и радости побед, и поражений грусть.


Прощенье заслужить единою слезой

Вы можете, но он от слез убережет;

когда сознательно и с радостью живой

любой из нас к нему с надеждой припадет,

тогда воистину приходит повый год.


ИЗ «АНАТОМИИ МИРА»

ПОГРЕБАЛЬНАЯ ЭЛЕГИЯ


Какой урон — столь редкую особу

Вверять как гостью мраморному гробу!

Ах, разве мрамор, яшма иль топаз

Ценней, чем хризолиты дивных глаз,

Рубины губ и теплый жемчуг кожи?

Обеих Индий нам сие дороже!

Да весь ее природный матерьял

Был что ни дюйм, то новый Эскурьял.

И нет ее. Так в чем искать спасенье —

В работе рук, в плодах воображенья?

Дано ль клочкам бумаги оживить

Ту, именем которой должно жить?

Увы, в недолгие зачахнут сроки

Ее души лишившиеся строки;

И та она, что больше не она,

Затем что скинией служить должна,—

Могла б она в бумагу обрядиться

И не в гробу, в элегии укрыться?

Да пусть живут стихи, доколе свет

В могилу не уйдет за ней вослед —

Не в этом суть! Помыслим: есть у света

Князь для войны, советник для совета,

Для сердца, нрава и души — монах,

Для языка — поверенный в делах,

Работник для горба, богач для брюха,

Для рук — солдат, купец для ног и слуха,

Сей поставщик чудес из дальних стран.

Но кто из них настраивал орган,

Поющий о любви и вдохновенье?

Столь тонкий труд содеян зыбкой тенью

Того, чем некогда была она;

Коль нет ее — Земля обречена:

Смерть, погубив Красу в ее величье,

Достойной боле не найдет добычи

И целый мир в отчаянье убьет.

Теперь Природа знает наперед,

Что новой смерти незачем страшиться;

Другой такой Красе не уродиться.

Но смерть ли сей удел? Не лучше ль нам

Его к разъятым приравнять часам —

Их части мастер вычистит и смажет,

И снова точный час они покажут.

А Нигер в Африке — на сколько лиг

Уходит он под землю, и велик —

Огромнее, чем был, — шумит волною,

Природный мост оставив за спиною.

Сказать ли, что дано из гроба ей

Вернуться краше, чище и мудрей?

Пусть небо скажет так! Мы здесь страдаем

И прибыль для нее не ожидаем.

Ужель себя мы тем возвеселим,

Что Ангел стал Престол иль Херувим?

Как держат в душах люди пожилые

Себе на радость радости былые,

Голодный так питаться должен свет

Той радостью, для нас которой нет.

Ликуй, сей Мир, ликуй, Природа: вами

Премудро предусмотрено, что в пламя

Последнего суда войти должна,

Опередивши вас и всех, она,—

Она, чье тонко и прозрачно тело,

Затем что тайных мыслей не терпело

И выдавало их, как шарф сквозной,

Иль выдыхало искренней душой;

Она, все люди коей любовались,

Достойные пред кем соревновались;

Ведь даже меж святых ведется спор,

Кто новый назовет собой собор.

Иль словно полночь новыми очами

Заблещет над учеными мужами,

И те о них дебаты поведут,

А звезды отпылают и зайдут,—

Так мир гадал, кто завладеет ею,

Она же стала хладной и ничьею;

Хоть брак на деву не кладет пятна,

Бежала женской участи она

И девой снежно-белою угасла:

В светильнике с бальзамом вместо масла

Зовущий к преклоненью огонек

Затеплится — увы — на краткий срок.

Мирского дабы избежать коварства,

Она вкусила смерти, как лекарства;

Нет, рук не наложила на себя —

Лишь приняла восторг небытия.

Кто грустной сей истории не знает,

Пусть в Книге Судеб истово читает,

Что совершенней, выше и скромней

В неполные пятнадцать нет людей;

И, в будущее глядя из былого,

Он лист перевернет — а там ни слова;

Дошла ль ее Судьба до пустоты,

Иль здесь из Книги вырваны листы?

Нет, нет: Судьба красавицу учила

Искусству разума и поручила

Ее самой себе, и та была

Столь вольной, что, размыслив, умерла;

Не то она почла б за святотатство

С Судьбой соревнованье или братство —

Затем и умерла. Возможно, тут

Родятся те, что Благо дерзко чтут,

И, как послы, явив свое раченье,

Исполнят все ее предназначенье

И, переняв Судьбы и Девы труд,

До завершенья Книгу доведут;

Сия же для потомков будет средство

Принять ее достоинства в наследство;

Воспрянь душой и небо восхвали:

Се окупилось Благо на Земли.


ИЗ «СВЯЩЕННЫХ СОНЕТОВ»

I


Ты сотворил меня — и дашь мне сгинуть?

Исправь меня, исход ко мне спешит.

Я к смерти мчусь — и встречу смерть бежит.

Приелось все, и пыл успел остынуть.

Взгляд с мертвой точки никуда не сдвинуть —

Там, за спиной, отчаянье страшит.

В цепях греха, слабея, плоть дрожит!

Столь тяжек груз, что ада ей не минуть.

Вверху — лишь ты. К тебе воздевши взгляд

По твоему наказу, распрямляюсь,

Но так силен наш старый супостат,

Что ежечасно ужасу вверяюсь.

От пут его лишь ты спасаешь нас:

На тверди сердца пишешь, как алмаз.


III


О, если бы могли глаза и грудь

Вернуть исторгнутые мной рыданья,

Чтоб я скорбел в надежде упованья,

Иных желаний презревая путь!

Где ливня слез моих предмет и суть?

За что страстям платил такую дань я?

Так вот мой грех — в бесплодности страданья.

Но ты мне, боль, во искупленье будь!

Полночный вор, запойный прощелыга,

Распутный мот, самовлюбленный плут

В годину бед хотя бы на полмига

В былых утехах радость обретут.

А мне в моих скорбях без утешенья —

Возмездие за тяжесть прегрешенья.


V


Я малый мир, созданный как клубок

Стихий и духа херувимской стати.

Но обе части тьмой на небоскате

Скрыл черный грех, на обе смерть навлек.

Ты, пробуравивший небес чертог,

Нашедший лаз к пределам благодати,

Влей мне моря в глаза, чтоб, слезы тратя,

Мой мир я затопить рыданьем мог —

Иль хоть омыть, коль ты не дашь потопа.

О, если б сжечь! Но мир мой искони

Жгли похоть, зависть, всяческая злоба

И в грязь втоптали. Пламя их гопи,

Сам жги меня, господь, — твой огнь палящий

Нас поглощает в милости целящей.


X


Смерть, не кичись, когда тебя зовут

Тиранкой лютой, силой роковою:

Не гибнут пораженные тобою,

Увы, беднянжа, твой напрасен труд.

Ты просто даришь временный приюг,

Подобно сну иль тихому покою;

От плоти бренной отдохнуть душою

Охотно люди за тобой идут.

Судьбы, Случайности, царей рабыня,

Ты ядом действуешь и топором,

Но точно так смежает очи сном

И опиум; к чему ж твоя гордыня?

Пред вечностью, как миг, ты промелькнешь,

И снова будет жизнь; ты, смерть, умрешь.


XII


Зачем вся тварь господня служит нам,

Зачем Земля нас кормит и Вода,

Когда любая из стихий чиста,

А наши души с грязью пополам?

О конь, зачем ты сдался удилам,

О бык, зачем под нож пошел, когда

Ты мог бы без особого труда

Топтать и пожирать двуногих сам?

Вы совершенней, вы сильнее нас,

Где нет греха — и страха кары нет…

Но трепещите: мы стоим сейчас

Над всем, что произведено на свет.

Ведь Он, кому мы дети и враги,

Погиб за нас, природе вопреки.


ЭПИТАФИЯ САМОМУ СЕБЕ, — КО ВСЕМ


Мой Жребий мне уклад сломать велит,

Когда мы, смолкнув, длимся в речи плит,

Но скажет ли моя — каким я был

Внутри моих прижизненных могил?

Сырою глиной мы ютимся тут,

Покуда Смерть не обожжет сосуд.

Рожденье — мрак, но спеет свет души,

Стать слитком золотым в земле спеши.

Грех вкрадчиво сверлит в душе ходы,

Полны червивой мякоти плоды,

Так просто исчерпать себя тщетой,

А здесь телам, с не меньшей простотой,

Дана удача высоты достичь,

Когда раздастся труб небесных клич.

Твори себя — твой свет меня спасет,

Пусть смерть моя — тебе добро несет.

Уже спокоен я — ведь я, живой,

Успел прославить час последний свой.


ДЖОРДЖ ГЕРБЕРТ

ИОРДАН


Когда стихи сравнялись с небесами

Таинственностью, нежно побежав

Причудливости пенными волнами,

Мой мозг стал пышен, буен, величав,

Метафор драгоценными камнями

Разубран и цветами запылав,


Вились, лились, переливались мысли,

На пиршество спеша, хоть я был сыт,

Иные я отбрасывал: прокисли,

Прогоркли или плакали навзрыд,

Но не было единственной — в том смысле,

Что солнце и судьбу она затмит.


Как буря ветра, пламени и пепла,

Меня завьюжил вихрь моих забот,

Но друг шепнул: «Рука твоя ослепла

И золота любви не признает. Черпни!

Любовь в поэзии окрепла,

А та пускай предъявит дивный счет!»


ЦЕРКОВНАЯ МОЛИТВА


До звезд молитва превознесена.

Стареют ангелы, а человек

Юнеет; пусть душа изъязвлена,

Но небо завоевано навек.


Машины против Бога. Власть греха.

Христовы раны вновь кровоточат.

Отброшен старый мир, как шелуха,

От стольких перемен трепещет ад.


Всё: нежность, радость, доброта и мир,

Ждет манны с неба, славит чудеса,

Предвидя в будущем роскошный пир

И райских птиц. Ветшают небеса.


Над звездами гремят колокола.

Душа в крови, но разум обрела.


СУЩНОСТЬ


О Господи, мой грешный стих

Не пир, не сладостный напев,

Не милый абрис или штрих,

Не меч, не лютня и не хлев;


Он не испанец, не француз,

Он не скакун и не танцор,

Презрев забот житейских груз,

Он рвется на морской простор:


Не холст, не слов набор пустой,

Не биржа; он — мои крыла,

Он — способ пребывать с Тобой,

Тебе извечная хвала.


ТРУДЫ


Тот, кто устал, пусть отдохнет,

А ты, душа,

Отверзи кладезь тайных вод,

Пой не спеша —

Уставший силы обретет.

Как угль, пылает человек,

Он не звезда.

Желаньем сладострастных нег

Объят всегда,

Но вот в скорбях проводит век.

Он жаждет лучшего. В трудах

И в суете,

Забыв, что обратится в прах,

Плоды тщете

Приносит он — насилье, страх.

Жизнь —

торжище, дом пыток, ад.

Здесь все товар.

Лучи ласкают спящий сад,

Полдневный жар,

А звезды заговор таят.

О, если б деревом я стал! —

Мне б пел ручей.

Я странникам плоды б раздал,

А меж ветвей

Ночами б соловей свистал.

Покамест жив, не забывай —

Ты прах и тлен.

Коль одарен — трудись, дерзай,

Верь, что взамен

Погибели обрящешь рай.


ЧЕЛОВЕК


Кто б мог, но не в мечтах,

Здесь, на земле, воздвигнуть дивный храм

И пребывать привольно в нем?

Какой рукотворенный дом

Сравнится с храмом тела? Верь слезам:

Все обратится в прах.


Вокруг — цветущий рай!

Ты — яблоня под бременем плодов,

Но знай, что лишь тебе даны

И речь и разум. Попугай

Не ведает произносимых слов —

Его слова смешны.


Как ладно скроен, сшит,

Как крепко сделан человек! Рука,

Плечо — весь мир ему под стать!

И даль становится близка,

Когда шагают ноги, ум не спит,

На сердце благодать,


И пустоту сумел,

Как мышь, поймать всесильный человек,

Средь множества небесных тел

Узреть звезду, в песчинке — мир.

Нас травы лечат, продлевая век,

И радует эфир.


Ласкает ветерок,

Луг нежит, и слагает песнь поток,

Но мы спешим насытить чрево,

Наш бог — оно, ему кажденья

Давно утратив райские напевы,

Влечемся к наслажденью.


Слагает хор светил

Нам колыбельную, но поутру,

Когда ты бодр и полон сил,

Пусть устремится мысль твоя

К познанию законов бытия,

К извечному добру.


Природа наш должник:

Хлопочет, по весне ломая лед.

Она суда по рекам шлет,

Росой омоет утром лист,

Подарит дождь. О, как прекрасен лик

Природы, как он чист!


Повсюду столько слуг!

Взгляни, они таятся под листвой,

На тропке, мы же топчем их.

В лесу тоска стихает вдруг.

Мир в человеке! Рядом мир другой,

Он так послушен, тих,


О Господи, с тех пор,

Как Ты воздвиг сей храм, в нем чудно жить,

Вести с Тобою разговор,

Страдать, неистово любить.

С природою послушной наравне

Дай потрудиться мне!


ЖЕМЧУЖИНА

Матф., 13


Мне ведом путь познанья: почему

Бессонный ум печатным прессом движет;

Что от природы явлено ему;

Что сам открыл и домовито нижет

На нить законов; в чем секрет светил;

В чем пыл огня природу укротил;

Недавние и давние открытья;

Итог, в причине видящий себя,—

Все мне доступно, все могу открыть я.

Но я люблю тебя.


Мне ведом путь отваги, по душе

Задор и ум, схлестнувшиеся в споре,

Хоть разобраться — оба в барыше,

Когда влеченью к славе сердце вторит

И, в свой черед, ревнует к славе дел

Того, кто в мире славу углядел,

Плоды ее беря себе в заслугу.

В метаньях духа молодость губя,

Я доверялся недругу и другу.

Но я люблю тебя.


Мне ведом путь страстей, соблазн утех,

Блаженного восторга трепетанье,

Горячей крови неуемный бег,

Любви с рассудком вечное ристанье

На протяжении двух тысяч лет,

Музыка, мирт, призывный звон монет.

Я — только плоть, а плотью правят чувства.

Их целых пять, и я ропщу, скорбя,

Что тщетны воли воля и искусство.

Но я люблю тебя.


Я все постиг и все в себе ношу.

Не наобум — со знанием товара

И фурнитуры я к тебе спешу.

Платя по таксе, вовсе не задаром,

Твою любовь я, может, получу,

Хотя ручаться, право, не хочу.

Но мой рассудок слаб и безответен.

Лишь нить небес, тобою свитый шелк

Ведет меня сквозь лабиринты эти,

Чтоб я к тебе пришел.


ПРИРОДА


Я мог бы, как мятежник, пасть в бою

С оружием в руках, — но власть твою

И в смерти не признал бы над собой:

Мой дух смири!

Гордыню покори;

Все крепости падут перед тобой.


Но если затаится этот яд,

Перебродив он станет злей стократ;

И пузырями изойдет душа,—

И вихрь любой

Умчит ее с собой;

Так подави зародыш мятежа!


Страх и Закон свой сердцу передай;

Или, пожалуй, новое создай,

Раз прежнее так сделалось черство:

Ему под стать

Уж не тебя вмещать,

А урной быть для праха моего.


ЛЮБОВЬ


Меня звала Любовь; но я не шел,

Жгли душу грех и стыд.

Тогда Амур, поняв, как был тяжел

Мне первый мой визит,

Приблизился и ласково спросил,

О чем я загрустил.


«Я недостоин!» Но Амур в ответ:

«Входи и гостем будь». —

«Я? Злой, неблагодарный? Духу нет

В глаза твои взглянуть!»

Амур с улыбкой отвечал: «Мой взор

Ты помнишь до сих пор».


«Но мною суть его извращена;

Вели мне прочь идти».

В ответ Амур: «Так знаешь, чья вина?»

«Я отслужу — прости!»

«Сядь, — он сказал, — отведай яств моих!»

И я отведал их.


СМИРЕНИЕ


Боже, сдержи твой бич,

Кротость твою яви:

Возвеличь

Избранный путь любви!


Ты — моих дум оплот,

И к одному тебе

Сердце льнет

В чистой своей мольбе.


Видимым и мирским

Не обольстить мой взгляд —

Я твоим

Вечным заветам рад.


Сбившийся с ног, в бреду

Буду стенать и звать —

Я найду

Горнюю благодать.


Боже, сдержи твой гнев.

Милость яви, творец,

Одолев

Черствость людских сердец.


Свят ты в любви твоей,

Ибо любовь — солдат,

Сила в ней,

Стрелы ее разят.


Стрелы повсюду те.

Ты ради нас страдал

На кресте —

Ты нам спасенье дал.


Боже, сдержи твой бич.

Грешным любовь яви.

Возвеличь

Избранный путь любви!


ДОБРОДЕТЕЛЬ


Поют ручьи, шумят леса,

С землей пирует небосвод,

На травах искрится роса —

Но все умрет.


Недолго будет пред тобой

Та роза, что сейчас цветет.

Спеши, любуйся красотой —

Она умрет.


Все пробуждая ото сна,

Даря цветы, весна грядет.

Хоть радости душа полна,

Но все умрет.


Кто добродетель возлюбил —

Пройдет разливы бурных вод,

Рассеет козни темных сил,—

Он не умрет.


КРУГОМ ГРЕХИ


Помилуй, Боже мой, спаси меня!

Сомнениям моим предела нет.

Бушуют мысли реками огня,

Чудовищ выводя на белый свет.

Лишь завершит работу голова,

Как вмиг воспламеняются слова.


И вмиг воспламеняются слова.

Пронизанные мысленным огнем,

Они крушат окрест, как булава,

Дыханьем бурным полня все кругом.

Но что слова, где похоть, гордость, срам?

И волю я даю моим рукам,


И волю я даю моим рукам.

И множатся грехи мои, растут,

Так Вавилон вознесся к небесам

Перед рассеяньем. То там, то тут

Грехи плодятся — так день ото дня.

Помилуй, Боже мой, спаси меня!


* * *


Неужто лишь сурьма да парики

К лицу стиху, а истина убога?

Лишь винтовые лестницы легки?

Лишь стул с картины, а не от порога

Достоии песенной строки?


Неужто стих — лишь рощи шепоток

Да скок теней по вымученным строкам?

Лишь для влюбленных пенится поток?

А чтение — погоня за намеком

И ловля смысла между строк?


Пусть пастушки потешатся игрой;

Они не лгут, а смысл ищи, кто хочет…

Мне ни к чему их соловьев настрой.

О, мне б сказать всей простотою строчек:

«Блажен господь, владыка мой!»


ХРАМОВОЕ ПЕНИЕ


О нежное из нежных! Чуть отчаянье —

Исчадье тела — разум свяжет мой,

В тебе одном — мое святое чаянье

И щит души живой.


Плоть отряхая, тлению доступную,

Взмываю ввысь, свободен и велик,

В твою любовь и правду целокупную,

И — «бог хранит отринутых владык».


Да, я умру (и в этом — тайна малая),

Едва тебя, блаженное, лишусь,

Но, умерев, услышу: зазвучало — и

Опять проснусь.


МИР


Желанный, где ж ты? Я искать пошел

Тебя по свету.

Я в бездну потаенную сошел,

Но бездна вся в крови;

Подземный ветер хрипло стонет: «Нету,

И не зови!»


Я радуги увидел переливы.

«Я узнаю

Прообраз Мира — чистый и счастливый,

Сияющий добром!»

Но тучи скрыли радугу мою,

И грянул гром.


Я в сад вошел и там узрел цветок.

«О цветик дивный!

Ты — Мира благодатного росток!

Мир — в каждом лепестке!» —

Увы! из них тянулся червь извивный

К моей тоске.


И наконец я встретил человека!

«Ответь, старик,

Где Мир, который ищем мы от века?»

«Ступай, поэт, за ним

Туда, где он когда-то был велик,—

В Ерусалим!


В Ерусалиме правил мудрый Князь,

Но злостью вражьей

Замучен был, убит и втоптан в грязь.

Двенадцать колосков

Произрастают из могилы Княжьей,

В них — Мир Миров!»


«Произрастают? Разве все земное

Не подлежит

Перерожденью в страшное Иное,

Что означает смерть?

И те колосья разве охранит

От смерти Твердь?»


«Не веришь? Но найдешь в моем саду

Такие зерна.

Я лишь тебя, мой ревностный, и жду.

Тебе, кто слаб и сир,

Открою средство от напасти черной —

Извечный Мир!»


ПАЛОМНИЧЕСТВО


И я пошел, пошел я наугад

За идеалом.

И в жар пошел, и в хлад.

Я медлил над Отчаянья Провалом,

А наверху вздымалась, как беда,

Спеси Гряда.


И вышел я на Луг Воображенья.

Он весь в цветах.

О, дивное виденье!

Но тут же, рядом, в десяти шагах — Врата Заботы.

Я прокрался тенью

Под адской сенью.


И страсть легла пустыней предо мной!

В Пустыне Страсти,

Земной и неземной,

Лишился я последней жалкой части

Моих богатств, но ангела обрел.

Тот вдаль повел.


И вот он, вот он, Холм Святой Надежды!

Вот Холм Души!

Я открываю вежды —

Но мрак вокруг, и слышится в тиши

Лишь озерца замшелого шептанье.

О, упованье!..


И пали слезы из ослепших глаз!

И так воззвал я:

«Ах! И на этот раз

Я своего не вижу идеала!

Ужель моя заветная мечта —

Только тщета?»


Холм обойдя, я двинулся и дале…

Чу! Слышу крик:

«Идешь путем печали,

Идешь туда, где сгинешь через миг!»

«Что ж, — отвечаю, — смерть — в Юдоли Дрожи—

Лучшее ложе!»


РОБЕРТ ГЕРРИК

ТЕМА КНИГИ


Пою ручьи и гомон птичьих стай,

Беседки и цветы, апрель и май,

И урожай пою, и рождество,

И свадьбы, и поминки сверх того.

Пою любовь, и юность, и мечту,

И жарких вожделений чистоту,

Бальзам и амбру, масло и вино,

Росу и дождь, стучащийся в окно,

Пою поток быстротекущих дней,

И алость роз, и белизну лилей,

И сумрак, что ложится на поля,

И королеву фей, и короля,

И муки Ада, и блаженство Рая,

Побыть последним жаждую сгорая.


КОГДА СЛЕДУЕТ ЧИТАТЬ СТИХИ


С утра мы трезвы и разумны, поэтому срам —

Святые заклятья стиха повторять по утрам.

Лишь те, что свой голод насытят, а жажду зальют,

Слова колдовские пускай говорят и поют.


Когда рассыпает веселые блики очаг,

А в пламени лавра сгорает докучливый мрак,

И подняты тирсы, и песен вакхических зов

Кругами, кругами расходится до полюсов,

И властвует Роза, и каждый, кто зван, умащен,—

Пускай вам читает стихи мои строгий Катон.


ПЛЕНИТЕЛЬНОСТЬ БЕСПОРЯДКА


Как часто нам пленяет взор

Небрежно-женственный убор!

Батист, открывший прелесть плеч,

Умеет взгляд к себе привлечь;

Из кружев, сбившихся чуть-чуть,

Мелькнет корсаж, стянувший грудь,

Из-под расстегнутых манжет

Оборка выбьется на свет,

И юбок пышная волна

Под платьем дерзостно видна,

А распустившийся шнурок —

Для глаза сладостный намек.

По мне, так это во сто крат

Милей, чем щёгольский наряд.


ДИАНЕМЕ


Не льститесь блеском ваших глаз,

Подобных звездам в этот час;

Не льститесь, нас обворожив,—

Вам незнаком любви призыв;

Не льститесь, что влюбленным нам

Дыханье ваше — как бальзам.

Когда любимый ваш рубин,

Что оттеняет щек кармин,

Вдруг станет тусклым, как стекло,

То знайте — все для вас прошло.


КОРИННА ВСТРЕЧАЕТ МАЙ


Вставай, вставай, гони постыдный сон,

Парит на крыльях света Аполлон,

Аврора, радостно юна,

Мешает краски и тона.

Молю, коснись ногой босой

Травы, обрызганной росой.

Уж час, как солнцу молятся цветы,

Неужто до сих пор в постели ты?

Взгляни, сонливица, в окно,—

Пичуги славят день давно

И обещают счастье нам…

Проспать такое утро — срам.

Все девушки, хоть смейся, хоть вздыхай,

До жаворонка встали славить Май.


Не зря листва свежа и зелена,

В зеленое оденься, как весна.

Конечно, нет алмазов тут,

Зато тебя росинки ждут,

И может ласковый рассвет

Из каждой сделать самоцвет,

А кроме них, получишь нынче ты

Нить жемчуга волшебной красоты,

Коль отыскать успеем мы

Ее в кудрях росистых тьмы,

Покуда в дрему погружен

Сиятельный Гиперион.

Молитв сегодня долго не читай,—

Господь простит, ведь мы встречаем Май.


Смотри, дивись, не верь своим глазам,—

Подобны стали улицы лесам,

Гулянье на поле пустом,

Ветвями убран каждый дом,

Везде листва, любая дверь

Подобна скинии теперь.

Боярышник цветет, горяч и ал,

Как будто он и впрямь любовь познал…

Ужели этой красоты

Решишься не увидеть ты?

Скорей, ты знаешь, что указ

Спешить обязывает нас.

Прекрасен мир, как божий светлый рай,

Коринна, о, как сладко встретить Май!


И юноши и девушки теперь

О сне забыли, милая, поверь.

Цветет боярышник для всех,—

Не полюбить сегодня — грех.

Одни, едва уйдя в лесок,

Урвали сладкий свой кусок,

Другие обручились в этот день,

И лишь тебе одной подняться лень.

У всех под цвет листвы наряд,

У всех глаза огнем горят,

Не счесть спешащих под венец,

И ласк, и слез, и, наконец,

Ночных визитов в дом или в сарай…

Коринна, здесь умеют встретить Май!


И нам бы встретить Май в расцвете сил,

Чтоб он своим безумьем заразил

И сладко одурманил нас,—

Нельзя проспать рассветный час

И жизнь свою. Проходят дни,

За солнцем вслед спешат они

И в прошлое уходят навсегда,

Как дождь, как снег, как талая вода.

Уйдем когда-нибудь и мы

В рассказ, в напев, под полог тьмы...

Любви, что жжет и греет нас,

Беречь не стоит про запас,—

Пока мы не состарились, давай

Пойдем вдвоем встречать веселый Май.


ВЕСЕЛИТЬСЯ И ВЕРИТЬ ПРЕКРАСНЫМ СТИХАМ


Опять земля щедра,

Как пиршественный стол.

Раскрыть уста пора —

Час Празднества пришел.


Час Празднества пришел,

Всем деревам даря

Браслеты пышных Смол —

Густого Янтаря.


Час Розы наступил.

Арабскою Росой

Виски я окропил

И лоб смятенный мой.


Гомер! Тебе хвала!

Настой заморский смел!

Хоть чара и мала,

Ты б от нее прозрел.


Теперь, Вергилий, пей,

Пригубь хотя б глоток!

Один бокал ценней

Всего, чем щедр Восток.


Продли, Овидий, пир!

Так аромат силен,

Что Носом стал весь мир —

Недаром ты Назон.


Сейчас, Катулл, вина

Я выпью в честь твою.

Бутыль опять полиа —

За Третью Музу пью.


О Вакх! Я пьян совсем.

Пожар свой охлади!

Не то Венок твой съем

И Жезл — того гляди!


От жажды чуть дышу —

На стену впору лезть.

Бочонок осушу

В твою, Проперций, честь.


Реку вина, Тибулл,

Я посвящу тебе…

Но в памяти мелькнул

Стих о твоей судьбе.


Что плоть, мол, сожжена,

Осталась лишь зола

И Урна не полна —

Так горсточка мала,


Но верьте! Жизнь — в стихах.

Их пламя пощадит,

Когда развеют прах

Людей и Пирамид.


Всех Живших Лета ждет,

Удел всего — Конец.

Лишь Избранных спасет

Бессмертия венец.


СОВЕТ ДЕВУШКАМ


Кто ценит свежесть нежных роз,

Тот рвет их на рассвете,

Чтоб в полдень плакать не пришлось,

Что вянут розы эти.


Сияньем солнце вас манит,

Светло оно и свято,

Но чем короче путь в зенит,

Тем ближе час заката.


Завидны юность и любовь,

Однако, недотроги,

Глаза тускнеют, стынет кровь,

И старость на пороге.


Вам надо замуж поскорей,

Тут нечего стыдиться,—

И роза, став на день старей,

В петлицу не годится.


ДИВЕРТИСМЕНТ, ИЛИ КОНЕЦ


Устав от ярости морской,

Баркас мой обретет покой,

Коль скоро я на берегу

Найти спасение смогу.

Хотя корабль подгнил слегка,

В цветы оденьте старика,—

На суше он пловец хороший…

Ликуйте, хлопайте в ладоши!

Был спорен первый акт и бурен,

Пусть будет хоть финал бравурен.


К ИВЕ


Любовь утративших лишь ты

Шалеешь искони.

Похоронив свои мечты,

Венки плетут они.


Когда надежда чуть жива,

А радость далека —

Вдвойне печальна голова

Без твоего венка.


И если кто-то, взяв свое,

Любимой пренебрег,

Одна утеха у нее —

Печальный твой венок.


В тени ветвей твоих любой,

Кому любить невмочь,

Укрыться может — и с тобой

Вдвоем проплакать ночь.


ГОСПОЖЕ ЕГО СЕРДЦА, АНТЕЕ


Велите жить — молясь на вас,

Приближусь к небесам:

Велите полюбить — тотчас

Дарую сердце вам.


За вашу щедрость — чистотой

И верностью воздам;

Все лучшее в том сердце — той,

Кого люблю я, — вам.


Велите сердцу вам служить —

Поверю ли словам?

Велите сгинуть — как мне быть? —

Уйду покорный вам.


Велите плакать — если слез

Не выдержать глазам,

То сердце тут же ливнем грез

Меня привяжет к вам.


Велите мне скорбеть — приду

Не к вашим ли стопам?

Велите умереть — паду

С восторгом, верен вам.


О, сердце, жизнь, любовь моя,

Души смятенной храм!

И смерть, и жизнь во мне, и я

Подклонны только вам.


ГОСПОДЕНЬ ВОИН


Готов он встретить бед грядущих рать,

Он не боится мучеником стать;

Очаг ои оставляет и покой,

Заслышав хриплый вой волны морской;

В его руках всегда щедра земля,

А при дворе он — совесть короля,

И не прочтет в глазах его толпа,

Лицом или спиной к нему судьба.

Он сам себе надежная броня,

Ни ночи не боится он, ни дня,

Судьбе удары возвращает он,

Как будто впрямь из камня сотворен.

Другим он сострадает, но навряд

Прольет слезу, коль будет сам распят…

Чтоб не было для истины препон,

Он жизнь отдаст, — господень воин он.


НА МАСТЕРА БЕНА ДЖОНСОНА


Скончался Джонсон, лучший наш поэт,

Сандалиям отныне места нет

Среди котурнов, и едва жива

Былая слава — нищая вдова.

Театр растлен, изящества лишен,

Не ходит, а вышагивает он,

Не говорит, а воет и пищит,—

Любое слово там по швам трещит.

Ни гений дерзкий, ни восторг святой

Не озаряют зал полупустой.

Грядет година горьких перемен —

Овации не сотрясают стен,

Зевотно, рвотно действие течет,

Зато везде невежеству почет.

Тебе знаком тупиц партерных пыл,

«Алхимик» твой освистан ими был;

Позор им! И молчать резона нет,

Ведь остроумье погасило свет,

И будет спать, не видя ничего,

Коль скоро не разбудишь ты его.


СВОБОДА


Людей от бед любого рода

Умеет исцелять природа,

Покуда есть у них свобода.

А отними ее — и что ж,

Весь мир погибнет ни за грош.


ПЕСНЯ БЕЗУМНОЙ ДЕВЫ


Ах, сэр, благослови Христос

И утро голубое,

И космы всклоченных волос,

Покрытые росою;


Благослови и первоцвет,

И каждую девицу,

Что от меня кладет букет

На милую гробницу;


И вас, мой добрый кавалер…

Но ах, какая жалость —

Вы упустили муху, сэр,

А с ней любовь умчалась.


Но муха укусила вас,

И взоры ваши дики…

Нет-нет, любовь лежит сейчас

Под грядкой земляники;


Томится холодом земли,

Недвижностью, молчаньем;

А вы бы оживить могли

Ее одним лобзаньем.


Но, сэр, помягче, понежней —

Не то ей будет больно;

Нельзя же обращаться с ней

Все время своевольно!


Оплел бедняжку первоцвет;

Эх, вам бы постараться

Ее вернуть… Но тут запрет,

И нам не увидаться.


СЕБЕ САМОМУ


Видно, не любил я сроду:

Не пришлось ни разу мне

Распинать себя в угоду

Девушке, вдове, жене.


Ни одной прекрасной даме

В жертву не принес я чувств,

С благородными цветами

Не сравнил желанных уст.


И не увядал в разлуке,

Подражая остальным,

Не ломал от горя руки,

Не был от любви больным.


Не носил я власяницы

И постов не соблюдал,

Не ходил во храм молиться,

Чтоб господь печаль унял.


И доволен тем, что страсти,

Оставаясь в стороне,

Ни всецело, ни отчасти

Не разбили сердца мне.


САВАН


Приди, в тебе вино и мед

Моих острот,

Очарованье, слава, честь

Всего, что есть,

Моих намерений венец

И мой конец.

Вся жизнь овеяна тобой,

О саван мой!

Я завершил безбрачный путь —

Женой мне будь.

В земле мы оба обретем

Покой и дом.

Там вожделения и страсть

Теряют власть,

И там никто не будет впредь

Желать и сметь,

Там боль забыта навсегда,

Там нет стыда,

Там нет ни тюрем, ни оков —

Там нет рабов,

И там над страждущей вдовой

Взойдет покой,

Там неудачника не надут

Тюрьма и суд,

Там Лорда-канцлера дела

Сгорят дотла,

Там пэры— главари палат

Бездумно спят,

И суд по мелочным делам

Не нужен там,

Там все уравнены в правах:

Все тлен, все — прах,

Там всех вельмож смирит земля

И короля!

Фортуны там забыта роль,

Там всяк король,

Там каждому дана постель

И колыбель…

Как платья, сброшенные с плеч,

Должны мы лечь,

Чтоб неизношенными встать

В свой день опять.

Все скрытое да узрит свет,—

Гласит завет,

И нас однажды призовут

На божий суд.

Платон исчислил: час пробьет

В далекий год.


ЦВЕТАМ САДОВЫХ ДЕРЕВЬЕВ


Зачем отрадным обещаньям

Настоль вы неверны?

Кем вы принуждены

Пасть в юности с улыбкой нежной

На белоснежный

Алтарь весны?


Ужели нашим ожиданьям

Всегда такой исход —

Терять вас каждый год?

Как жаль, что вас само цветенье

В распад и тленье

Тотчас ведет.


Но вы нас подарили знаньем:

Поведали о том,

Что смерть во всем живом;

Как вы когда-то, листья ныне

Лежат на глине

В саду пустом.


К СУДЬБЕ


Круши меня — я, беспечален,

Усядусь посреди развалин.

Дери на клочья — все равно,

В беде терпенье мне дано.


Мой жалкий вид осмей победно;

Беги, как от заразы вредной;

Хоть сделай чучелом — а все ж

Меня ничем ты не проймешь.


К СВОЕЙ СОВЕСТИ


Могу ль я не грешить, когда

Ты — Главный секретарь суда?

Не умолять о снисхояоденье

При легком правонарушенье?

У ж так тебя я улещу,

Так пыль в глаза тебе пущу,

Что сделается безобиден

Грешок мой — и совсем не виден.

Дар ослепляет мудреца;

Других свидетелей, истца

Не слушай, получивши взятку,

И Память призови к порядку.

И не скрипи своим пером

Во тьме, в безмолвии ночном;

Дай мне немного порезвиться,

Ведь я мужчина, не девица.

Нет, так не будет; это — гнусь!

Отныне я тебе клянусь

С пути благого не сбиваться,

Тебя, Судьи, не опасаться.


ПРОЩАНИЕ МИСТЕРА РОБЕРТА ГЕРРИКА С ПОЭЗИЕЙ


Так под луной любовники украдкой

Едва вкусят восторга страсти краткой,

Из милых уст опьянены на миг

Дыханьем роз, фиалок и гвоздик,

Едва пошлют воздушное лобзанье

Жемчужине ночного мирозданья,—

Как тут их друг у друга отнимать

Бежит жена ревнивая, — иль мать

С крыльца гремит ключей унылой связкой,—

И те, несчастные, поспешной лаской

Покажут вдруг, как туго им пришлось:

Вдвоем нельзя и невозможно врозь.

Вот так и мы перед разлукой хмурой;

Влюбленные нам родственны натурой —

Мы так же гнали прочь железный сон,

Когда в окно влетал вечерний звон —

Нет, полночь — нет! — мы были своевольней,

Когда рассвет вставал над колокольней,

Мы, бодростью превосходя рассвет,

С восторгом слали солнцу дня привет

И пили, общим пламенем объяты,

За девять тех, которым Феб десятый;

В вакхическом безумстве мы несли

Сердца и души вихрем вкруг земли,

В венце из роз, в испуге, в изумленье

От своего хмельного исступленья;

Да, я ширял, как пламенный дракон,

Но к дому невредимым возвращен.

О наша всемогущая природа!

Ты даришь огнь сынам людского рода,

А с ним простор, насущный хлеб и честь,

И воскрешенье от греха, и весть,

Что воцарится над юдолью бренной

Всеобщий радостный апрель вселенной,

Когда все станут равными. Во прах

Какие тысячи б сошли в веках

И сколькие в грядущем миллионы —

Но души смертных, одухотворенны

Тобой, живут благодаря тебе

И не сдаются злобе и судьбе.

Гомер, Мусей, Овидий и Вергилий

Прозренья огнь поныне сохранили,

И наши барды, милостью твоей,

Тенями да не станут средь теней,

Доколе свет для славы или слуха

Хранит фанфару, и язык, и ухо;

Но сей удел не для меня, о нет:

Пред небом и душой я дал обет

Весь пламень чувств, все совести движенья

Вручить священническому служенью.

Не жупел человечества, нужда,

С тобою нас разводит навсегда,

Взывая к здравомыслию, но знанье,

Что я созрел для высшего призванья —

Иначе б я давно утратил пыл

И в сытом самомнении почил;

Нет, бог природы новые отличья

Готовит мне для вящего величья.

Ты поняла? Ступай же; нет, постой,

Ты слышишь речь, рожденную тоской,

Ты видишь лоб, тоской изборожденный,—

О, не таков ли на смерть осужденный,

Когда в слезах, печалясь о былых

И небывалых радостях земных,

С товарищами он бредет куда-то,

Откуда человекам нет возврата.

И менестрель такой же бросил взгляд

На Эвридику, шедшую сквозь ад,

Каким тебя я каждое мгновенье

Слежу с явленья до исчезновенья,

Каким вотще взываю о любви

И жажду удержать черты твои.

Так Демосфен, велением собранья

Навеки обреченный на изгнанье,

Глядел назад и видел за кормой

Дым очагов над Аттикой родной;

Так Туллий, не любовник, но свидетель

Времен, когда почила добродетель,

Глядел и тщился рок остановить

Иль падший город взором уловить.

Так, так я на тебя гляжу печально;

А что любовь моя материальна,

А не словесна лишь, то я принес

Жемчужины моих замерзших слез —

Бери, ступай неспешною стопою,

К Пегасову направься водопою

И на горе раздвоенной узри

Священных дев, которых трижды три,

И осуши стыда и гнева чашу

За братью прорицательскую нашу,

И, опьянев, кляни хромых, слепых

Балладников, коверкающих стих,

Присвоивших твои алтарь и имя;

О, преврати их чарами своими

Вон тех в лягушек, а вот этих в змей,

Таких-то — в крыс, а этаких — в свиней,

Чтоб их обличье стало так отвратно,

Что сущность даже глупому понятна.

Последний поцелуй! Теперь иди;

И я пойду, храня тебя в груди,

Хотя не ты даруешь вдохновенье

Для проповеди горнего ученья,

Но муза новая. А ты, мой друг,

Ей можешь пригодиться для услуг —

Так будь во мне готова к сим заботам,

Служанка, облеченная почетом.

Благотворящих благость вводит в рай;

Наш труд — венец земных трудов. Прощай.


ТОМАС КЭРЬЮ

НЕТЕРПИМОСТЬ К ОБЫДЕННОМУ


Дай мне любви, презренья дай —

Дай насладиться полнотой.

Мне надо жизни через край —

В любви невыносим покой!


Огонь и лед — одно из двух!

Чрезмерное волнует дух.


Пускай любовь сойдет с небес,

Как сквозь гранит златым дождем

К Данае проникал Зевес!

Пусть грянет ненависть, как гром,


Разрушив все, что мне дано.

Эдем и ад — из двух одно.


О, дай упиться полнотой —

Душе невыносим покой.


ПЕСНЯ


Не вопрошай, откуда нес

В июле я охапку роз.

В саду восточной красоты —

В самой себе их множишь ты.


Нe вопрошай, где золотой

Крупинок солнца вьется рой,

Упав с надоблачных орбит,—

Им шелк волос твоих горит.


Не вопрошай, зачем с ветвей,

К кому слетает соловей.

Он ищет для своих рулад

То, чем твой голос так богат.


Не вопрошай, зачем, куда,

Откуда падает звезда.

Спроси глаза — в твоих глазах

И звезд не счесть, как в небесах.


Не вопрошай, в краю каком

Пред смертью Феникс вьет свой дом.

В благоухающую грудь

К тебе летит он, чтоб уснуть.


НЕБЛАГОДАРНОЙ КРАСАВИЦЕ


Нет, Селья, гордость успокой!

Моим пером ты знаменита,

Не то была бы ты с толпой

Красоток уличных забыта.

Мой каждый стих дорогой роз

Тебя, чертенка, к славе нес.


Соблазна мощь — не твой удел,

Но я твой возвеличил жребий,

Твой стан, твой взор, твой голос пел,

Звезда в моем, не в общем небе.

И виден твой заемный свет

Тому лишь, кем он был воспет.


Так не грози! В единый миг

Тебя верну я в неизвестность.

Глупцу — мистический твой лик,

А мне нужна твоя телесность.

Все покрывала с Правды сняв,

Поэт лишь ею мудр и прав.


ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ ДОКТОРА ДОННА


Когда, великий Донн, ты сбросил жизни узы,

Ужель не в силах мы у овдовевшей музы

Извлечь Элегию — тебе на гроб венок?

Как верить в эту смерть, хоть прах на прах твой лег

Унылой прозою, такой же скучной, серой,

Как та, что поп-лохмач сбирает полной мерой

С цветка Риторики, сухой, как тот песок,

Что мерит ей часы, тебе же — вечный срок

От часа похорон. Ужель нам изменили

И голос наш, и песнь, и если ты в могиле,

Так уж ни смысла нет у языка, ни слов?

Пусть Церковь плачется, ее прием не нов!

Уставы, догматы, в доктринах постоянство

И следованье всем заветам христианства.

Но пламенем души, отзывчивой всему,

Умел ты землю жечь, сияньем делал тьму,

Противодействовал насилующим волю

Священным правилам, но дал излиться вволю

Растроганным сердцам. Ты в истины проник,

Чей, только разумом постигнутый язык,

Для чувств непостюким и чужд воображенью.

Тот жар, что был присущ дельфийскому служенью

И хорам жертвенным, тот жар, что Прометей

Своим огнем зажег, в сумбуре наших дней

На миг сверкнул и что ж, потух в твоей могиле.

Сад муз очистил ты, что сорняки глушили,

И подражательство как рабство упразднил

Для свежих вымыслов. Тобой оплачен был

Наш век, скупой банкрот, лишенный постоянства:

Бесстыдный плагиат, восторги обезьянства,

Тот стихотворный пыл, что воровством силен,

Когда сподручно все — Пиндар, Анакреон,

И нет лишь своего, где всяческие штуки,

Двусмысленная смесь фиглярства и науки,

И все то ложное, что нам, куда ни кинь,

И греческий дает в избытке, и латынь.

Ты стал, фантазией неслыханной владея,

В мужской экспрессии соперником Орфея

И древних, кто ценней для наших дураков,

Чем золото твоих отточенных стихов.

Ты им богатства нес, чтобы для рифм унылых

Не тщились разгребать руду в чужих могилах,

Ты — первый навсегда, владыка меж владык,

Хотя б менялось все — и век наш, и язык,

Скорец для внешних чувств, и то лишь редко, стройный,

Еще тебя он ждет, венец, тебя достойный.

Лишь силою ума сумел ты, как никто,

Преобразить язык, пригодный лишь на то,

Чтоб косностью своей и грубостью корсета

Противиться перу великого поэта,

Который избегал аморфных, зыбких фраз.

Противники твои, явившись раньше нас,

И поле замыслов чужих опустошая,

Лишь тень оставили былого урожая.

Но и с пустых полей своей рукой, поэт

(И меж заслуг твоих заслуги меньшей нет!),

Ты лучшее собрал, чем были бы велики

Минувшие века и всех времен языки.

Но ты ушел от нас, и был безмерно строг

Для стихотворного распутства твой урок.

Теперь в их болтовню вернутся те же боги,

Которым ты закрыл в поэзию дороги,

Как справедливый царь. Начнут то здесь, то там

Стихи Метаморфоз мелькать по всем листам.

Запахнет все враньем, и новым виршеплетством

Заменится твой стих, рожденный благородством,

И старым идолам новейший ренегат

Поклонится, вернув забытый строй баллад.

Прости, что я прервал высоких строф подобьем

Молчанье скорбное перед твоим надгробьем,

Благоговейный вздох, что был — хвала судьбе! —

Скорей, чем слабый стих, элегией тебе,—

Безмолвным откликом души на увяданье,

На гибель всех искусств, чье позднее влиянье

Еще хранит мой стих. Уяле, и хром и крив,

Он задыхается, себя же утомив.

Так колесо, крутясь, не прекратит движенье,

Когда отдернута рука, чье напряженье

Дало ему толчок, — его слабеет ход

И замедляется, а там, глядишь, замрет.

Так здесь, где ты лежишь, недвижный и суровый,

Я водрузил в стихах тебе венец лавровый,

И пусть позорит он, пусть будет он плевком

На тех, кто подползет, как тать ночной, тайком,

Чтоб обокрасть тебя. Но больше я не стану

Оплакивать твой прах, тревожить нашу рану,

Твоим достоинствам ведя хвалебный счет.

В одну элегию он просто не войдет,

И мне не выразить величие такое.

Ведь каждое перо найдет в тебе другое.

И где художник тот, иль скульптор, иль поэт,

Что в силах исчерпать такой, как ты, сюжет?

Для полноты похвал нужны другие сроки,

Я ж эпитафией закончу эти строки:

Здесь погребен король, кому судьба сама

Дала всемирную монархию ума.

Первосвященник здесь, вдвойне угодный Небу,

Двоим отдавший труд: Всевышнему и Фебу.


ВЕСНА


Зима прошла, и поле потеряло

Серебряное в искрах покрывало;

Мороз и вьюга более не льют

Глазурных сливок на застывший пруд;

Но солнце лаской почву умягчает,

И ласточке усопшей возвращает

Дар бытия, и, луч послав к дуплу,

В нем будит то кукушку, то пчелу.

И вот щебечущие менестрели

О молодой весне земле запели;

Лесной, долинный и холмистый край

Благословляет долгояаданный май.

И лишь любовь моя хладней могилы;

У солнца в полдень недостанет силы

В ней беломраморный расплавить лед,

Который сердцу вспыхнуть не дает.

Совсем недавно влекся поневоле

К закуту бык, теперь в открытом поле

Пасется он; еще вчера, в снегах,

Любовь велась при жарких очагах,—

Теперь Аминта со своей Хлоридой

Лежит в сени платана; под эгидой

Весны весь мир, лишь у тебя, как встарь,

Июнь в очах, а на сердце январь.


РИЧАРД КРЭШО

ПОЖЕЛАНИЯ (К воображаемой возлюбленной)


Где отыщу я ту,

Что претворит мою мечту

В реальную, живую красоту?


Пока она — увы —

В чертоге горней синевы

Укрыта сенью ласковой листвы.


Пока она Судьбой

Не призвана идти земной тропой,

Травы не смяла легкою стопой.


Ее доселе Бог

Кристальной плотью не облек,

Светильник гордый духа не возжег.


О грезы, в мир теней

Летите, прикоснитесь к ней

Воздушного лобзания нежней.


Что ей изделие ткача,—

Атлас, струящийся с плеча,

Шантильских кружев пена и парча?


Что — колдовской обман

Шелков, обвивших стройный стан,

Безжизненных улыбок и румян?


Что — веер, блеск тафты, —

Когда прекрасны и просты

Без ухищрений девичьи черты.


Вот образ, чья краса

Свежа, как вешняя роса,

Его омыли сами небеса,—


Твои черты легки,

Не нужен мел и парики

Творению божественной руки.


Твоих ланит цветы

Нежны, лилейны и чисты,

И легковейны дивные персты.


Румянец твой знаком

Скорее с маковым цветком,

Чем с пудрою и алым порошком.


А на устах чуть свет

Лобзание запечатлел поэт,

Но так же ярок их пунцовый цвет.


Глаза твои горят,

Как затканный алмазами наряд,

Но драгоценен искренностью взгляд.


Мерцание очей

Затмит созвездия ночей,

Блеск благодатный солнечных лучей.


Златые волоса

Свила жемчужная лоза,

Рубинами разубрана коса,


Но прядей блеск сильней,

Чем своевольный свет камней,

Играющий среди златых теней.


Рубин играет и горит

В живом огне твоих ланит,

И свято каждый перл слезу хранит.


В душе покой, трикрат

Хранит он лучше звонких лат

От стрел любви, разящих наугад.


У лучезарных глаз

Опасных стрел велик запас,

Но лук любви достать — не пробил час.


Пленительно юна

Улыбка, что тебе дана,

И прелести таинственной полна.


И рдеет в розах щек

Не пламень грешный и порок,

А скромности летучий огонек.


Любуюсь простотой забав,

Где, незатейлив и лукав,

Проявлен твой невинно-милый прав.


Я вижу трепетный испуг,

Тот нежный страх в кругу подруг,

Когда невесту ночь настигнет вдруг;


И каплею росы

Блеснувший след ее слезы

В прощальные предбрачные часы;


И утра пастораль,

Что не взяла полночную печаль

В блистающую завтрашнюю даль.


Тех ясных дней лучи,

Как пламень мысли, горячи,

Их лучезарный свет кипит в ночи.


Ее ночей сапфир

Еще прозрачней от любовных лир,

Еще синей во тьме, объявшей мир.


Я знаю, жизни круг

Замкнет душа ее без мук

И встретит Смерть словами: «Здравствуй, Друг».


Поток ее бесед,

Как Сидни солнечный сонет,

В седины зим вплетает майский цвет.


В домашней ли тиши,

В беседке ли, в лесной глуши —

Живителен покой ее души.


Когда от счастья ей светло,—

Небес озарено чело,

И ночь крылатой сенью гонит зло.


Вот облик твой, что мной воспет,

Дитя природы! Много лет

Пусть он корит естественностью свет.


Твоим поэтом и певцом,

Твоим единственным льстецом

Да внидет добродетель смело в дом.


Познай же благодать

Твоим достоинствам под стать,

А большего нельзя и пожелать.


ГИМН ВО СЛАВУ И ВО ИМЯ ВОСХИТИТЕЛЬНОЙ СВЯТОЙ ТЕРЕЗЫ,ОСНОВАТЕЛЬНИЦЫ РЕФОРМАЦИИ СРЕДИ БОСОНОГИХ КАРМЕЛИТОВ,МУЖЧИН И ЖЕНЩИН,ЖЕНЩИНЫ АНГЕЛЬСКОГО ПОЛЕТА МЫСЛИ, МУЖЕСТВА, БОЛЕЕ ДОСТОЙНОГО МУЖЧИНЫ, ЧЕМ ЖЕНЩИНЫ,ЖЕНЩИНЫ, КОТОРАЯ ЕЩЕ РЕБЕНКОМ ДОСТИГЛА ЗРЕЛОСТИ И РЕШИЛАСЬ СТАТЬ МУЧЕНИЦЕЙ


Любовь вершит судьбу людей,

И жизнь и смерть подвластны ей.

И вот, чтоб это доказать,

Возьмем не тех, в ком рост и стать,

Не тех, кому ценою мук

Принять корону в лоно рук

И божье имя в смертный час

Произнести без лишних фраз,

Не тех, чья грудь как трон любви,

В поту омытой и крови;

Нет, мы возьмем пример иной,

Где храм воздушный, неземной

В душе у девочки возник,

Где юной нежности родник.

Умеет вымолвить едва

Ребенок первые слова,

Но мнит уже: что вздохи длить,

Дай смерти гордый лик явить!

Любовь со смертью — два крыла,

Но где ей знать — она мала,—

Что ей пролить придется кровь,

Чтоб проявить свою любовь,

Хоть кровью, что должна истечь,

Не обагрить виновный меч.

Ребенку ль разобраться в том,

Что предстоит познать потом!

Сердечко словно шепчет ей:

Любовь всех-всех смертей сильней.

Тут быть любви! Пускай шесть лет

Прошли под страхом разных бед

И мук, что всех ввергают в дрожь,—

На всех страдалец не похож,

Одной любовью создан он,

От прочих смертных отделен.

Любовь у девочки в душе!

Как жарко бьется кровь уже

Желаньем смерти и страстей!

Ей — кубок с тысячью смертей.

Дитя пылает, как пожар,

Грудь слабую сжигает жар,

И ласки, что ей дарит мать,

Никак не могут страсть унять.

Коль дома ей покоя нет,

То ей мирской оставить свет

И в мученичество уйти,

И нет иного ей пути.


НА ПОДНОШЕНИЕ ДАМЕ СЕРДЦА КНИГИ ДЖОРДЖА ГЕРБЕРТА ПОД НАЗВАНИЕМ «ХРАМ ДУХОВНЫХ СТИХОТВОРЕНИЙ»


Строки, что прельстят ваш взгляд,

Высшую любовь хранят.

Мысль о блеске ваших глаз

Герберта влекла не раз.

Пусть вам мнится: в томе этом —

Ангел, спрятанный поэтом.

Тот, кто пчелке малой рад,

Ловит утра аромат.

В церкви вас узря украдкой,

Всяк познает трепет сладкий.

Вам дарит цвет души поэт,

Чтоб вы узнали горний свет.

Вас он знакомит с высшей сферой,

Где всех одной измерят мерой.

Я б сказать вам смело мог:

В ткани гербертовских строк

Плод моих душевных мук

Вам кладу в святыню рук.


ПАСТУШЬЯ ПЕСНЬ СПАСИТЕЛЮ


«Ты — в сладостной тиши росток,

Повлекший вековечный день.

Ты засветившийся восток,

Рассеявший ночную тень.

Ты зрим, — и мы хвалу поем,

Ты зрим в сиянии своем».


Но что сия юдоль скорбей

Пришельцу звездному дала?

Пещеру в несколько локтей

И место около вола.

С небесною — земная рать

Воюет, чтоб у ложа встать.


ПЫЛАЮЩЕЕ СЕРДЦЕ (Над книгой и изображением святой Терезы)


О Сердце благородное, живи

В словах неувядающей любви!

Всем языкам, народам, расстояньям

Явись одним слепительным пыланьем;

Гори — и жги; погибни — и восстань;

Скорби — и мучь; кровоточи — и рань;

В бессмертном ореоле вечно шествуй,

Зовя к страданию и совершенству;

Борись — и, умирая, побеждай;

И мучеников новых порождай.

О факел мой! примером светоносным

Восторжествуй над этим сердцем косным;

Разящей силой слов, лучами дня,

Прорвав броню груди, ворвись в меня

И унеси все то, что было мною,—

С пороками, с греховной суетою;

Как благо, я приму такой разбой,

Как щедрый дар, ниспосланный тобой.

Молю тебя и заклинаю снова —

Наитьем твоего огня святого;

Орлиной беспощадностью речей —

И голубиной кротостью твоей;

И всем, что претерпела ты во имя

Любви и веры, муками твоими;

Огромной страстью, жгущей изнутри;

Глотком последней, пламенной зари;

И поцелуем тем, что испытала

Душа, когда от тела отлетала,—

Его блаженством полным, неземным

(О ты, чей брат — небесный серафим!)

Молю тебя и заклинаю снова:

Не оставляй во мне меня былого;

Дай так мне жизнь твою прочесть, чтоб я

Для нового воскреснул бытия!


ГЕНРИ ВОЭН

ПТИЦА


Всю ночь со свистом буря продувала

Твой нищий дом, где вместо одеяла

Крылом ты прикрывался. Дождь и град

(Который и для наших крупноват

Голов) всю ночь по прутьям барабанил

И только чудом не убил, не ранил.


Но снова счастлив ты, и в упоенье

Слагаешь гимн благому Провиденью,

Чьей мощной дланью ветер усмирен,

А ты — живым и здравым сохранен.

И все, кому урок пришелся внове,

Сливаются с тобой в хор славословий.


Холмы и долы начинают петь,

Речь обретают листья, воздух, волны,

И даже камни вторят им безмолвно —

Не зная, как журчать и шелестеть.

Так, вместе с Утром, рассветают сами

Молитвы и хвалы под небесами.


Ведь каждый — малым небом окружен,

Душа — всегда подобие планеты,

Чей свет, хотя и свыше отражен,

Творит свои закаты и рассветы.


Но, кроме этих светлых, добрых птах,

Заутреню звенящих над полями,

Есть птицы ночи, сеющие страх,

С тяжелыми и мрачными крылами.


Когда заводят филин и сова

Зловещие ночные разговоры,

Золой и пеплом кроется трава,

И черной тиной — светлые озеры.


Ни радости, ни света, ни весны —

Пока Заря не брызнет с вышины!


ВЕНОК


О ты, чья жизнь блистает и цветет,

Над кем горит счастливая звезда,

Кого краса подруги хрупкой ждет,

Ты мой рассказ запомни навсегда.


Когда в мой двадцать первый год

Свободу я обрел,—

Я был тогда игрок и мот,

И мрак в мой дом вошел.


Я жадно кинулся в разгул,

Я слушал страсти зов,

Я в наслаждениях тонул

Средь ярых игроков.


Но знал ли я, судьбу дразня,

Сомнения глуша,

Что может пламя сжечь меня

Иль так болеть душа?


И ложь, и гордой славы взлет,

И горький мой обман —

Таков был всех восторгов плод,

Мой золотой туман.


В своей груди весну я нес,

Ее цветы собрав;

Венчал себя гирляндой роз

Мой безрассудный нрав.


Уже я славой мог блеснуть,

Но встретил мертвеца,

Который знал мой грешный путь

С начала до конца.


Как глуп и безрассуден ты,—

Сказал мертвец в сердцах:

Те сорванные днем цветы

Истлеют ночью в прах.


О, мир цветов — он гибнет точно в срок.

И если хочешь ты иметь живой венок,

Не торопи цветов безвременный конец —

Тогда ты обретешь божественный венец.


УХОД


Благословенна память дней

Блаженной младости моей,

Когда я знать еще не мог,

Зачем живу свой новый срок;

Когда душа, белым-бела,

Была еще превыше зла;

Когда мой дух не позабыл,

Кого так трепетно любил,

Спеша хотя б на краткий миг

Узреть творца державный лик;

Когда душе светло жилось,

На злате облака спалось,

И в каждой малости земной

Являлась вечность предо мной;

Когда язык, рассудку нов,

Не испытал соблазна слов, —

И чувств моих немую речь

Я не умел на грех обречь,

Из плена плоти услыхав

Бессмертья зов, как голос трав.

О, мне б минувшее вернуть,

Опять вступить на древний путь!

Туда, к равнине, где впервой

Я бросил лагерь кочевой,

Туда, где видится вдали

Тот город Пальм моей земли!

Увы, пьяна вином невзгод,

Душа туда не добредет…

Другие пусть вперед спешат:

Мое «вперед» ведет назад.

Но все равно: пускай не я —

Мой прах вернется в те края.


МИР

1


Я видел Вечность в этот час ночной:

Сияющим Кольцом, где неземной

Блаженствовал покой,

Она плыла, и, сферами гонимы,

Дни, годы плыли мимо,

Как Тень, в которой мчался сквозь туман

Вселенский ураган;

И в Жалобе Влюбленного звучали

Мелодии печали,

Когда в мечтах из Лютни он исторг

Унылый свой восторг;

С ним бант, перчатки — глупые капканы

Для тех, кто непрестанно

Сжигал Себя в веселии шальном,

Чтоб слезы лить потом.


2


Правитель, помрачневший от забот,

Сквозь них, как сквозь густой туман, идет,

Не двигаясь вперед;

(И как Затменье) грозных мыслей рой

В его душе больной,

И даже без Толпы зевак они

Ему вопят: «Казни!»

Но Крот копал и, прячась от беды,

Под землю вел ходы,

Где жертву он сжимал что было сил,

Но дел своих не скрыл;

Его кормили церкви, алтари,

Клубились мух рои;

И кровь, которой землю он залил,

Он не смущаясь пил.


3


Трусливый скряга, сторона свой хлам,

Ведет, вздыхая, счет унылым дням,

Себе не веря сам;

Воров пугаясь, над своей мошной

Дрожит он день-деньской.

Так тьма безумцев чахла взаперти,

Зажав металл в горсти;

Честнейший Эпикур велел искать

В усладах благодать,

И ни один из набожных ханжей

Не мог сказать умней;

Ничтожный трус, прослывший храбрецом,

Дрожал здесь пред Рабом,

И правда, что победою звалась,

Сидела притулясь.


4


Но те, кто пел и плакал без конца,

Достичь сумели светлого Кольца,

Чтоб обрести Отца.

О вы, глупцы, кому ночная тень

Затмила ясный день,

Кто ненавидит свет, как жалкий крот,

За то, что свет ведет

Из тьмы, из царства мертвого в чертог.

Где обитает Бог,

Где сможешь Солнце попирать ногой,

Его затмив собой.

Но, осудив так всех, презревших свет,

Услышал я в ответ:

Лишь та, кого Жених небесный ждет,

Достигнет тех Высот.


ВОДОПАД


Как сквозь укромно льющееся время

Прозрачно-хладное свергает бремя

Владыка вод!

Шумит, ревет,

Взывает к свите пенистой, кипучей,

От ужаса застывшей перед кручей,

Хоть все равно

Дано одно —

Могиле в пасть

С высот упасть,

Чтоб тот же час из глуби каменистой

Ступить на путь возвышенный и чистый.


О водопад, придя к тебе,

О нашей я гадал судьбе:

Раз каждой капле суждено

Достичь небес, упав на дно,

То душам, оставляя свет,

Страшиться тьмы причины нет;

А раз все капли до одной

Возвращены в предел земной,

Должна ли опасаться плоть,

Что жизнь ей не вернет Господь?

О очистительный поток,

Целитель от мирских тревог,

Мой провожатый в те края,

Где бьет источник Бытия!

Как сплетены восторг и страх

В твоих таинственных струях,


Как много здравых горних дум

Являет твой волшебный шум!

Но человека сонный дух

Дотоле к откровеньям глух,

Доколе их не явит Тот,

Кто устремил тебя в полет.

И се— я вижу по кругам,

Внизу плывущим к берегам

И замирающим навек:

Так, так преходит человек.

О мой невидимый иадел!

Для славной воли я созрел,

И к небу льнет душа моя,

Как долу падает струя.


ОНИ УШЛИ ТУДА, ГДЕ ВЕЧНЫЙ СВЕТ


Они ушли туда, где вечный свет,

И я один тоскую тут;

Лишь в памяти остался ясный след,

Последний мой приют.


Сияет он во тьме груди моей,

Как звезды над горой горят,

Или как верхних вечером ветвей

Касается закат.


Они ступают в славе неземной

И отрицают жизнь мою,

В которой я, бессильный и седой,

Мерцаю и гнию.


Высокого смирения завет,

Святой надежды колеи

Они мне приоткрыли как секрет

Утраченной любви.


О смерть, о справедливости алмаз,

Ты блещешь только в полной мгле;

Но тайн твоих не проницает глаз,

Прикованный к земле.


Гнездо нашедший тот же миг поймет,

Что нет пичуги там давно;

Но где она и в чьем лесу поет —

Узнать не суждено.


И все же — как порой в лучистых снах

Мы с ангелами говорим,—

Так странной мыслью вдруг пронзаем прах

И долю славы зрим.


Да будь звезда во гроб заключена —

Она и под землей горит;

Но чуть ей дай свободу, как она

Возносится в зенит.


Создатель вечной жизни, ты Отец

Всех обитателей земли —

Неволе нашей положи конец

И волю вновь пошли!


О, сделай так, чтоб даль была видна,

Сними туман с очей раба —

Иль вознеси туда, где не нужна

Подзорная труба.


ЭНДРЬЮ МАРВЕЛЛ

САД


Сколь жалко человек устроен:

Чуть почестей он удостоен,

Как тут же, не щадя руки,

Деревья рубит на венки;

Потом под сенью их увечной

Вершится праздник быстротечный,

А между тем деревьев цель —

Творить отрады колыбель.


У них учился я покою

И простоте, хотя — не скрою —

Когда-то я искал покой

Средь суеты толпы людской;

Но нет, в глуши лесной пустыни

Сокрыты все его святыни,

Где не тревожит мира шум

Ничьих мечтаний или дум.


И только зелень, безусловно,

Одна воистину любовна;

Резцом влюбленным опален,

Лес шепчет сотни мне имен:

То юноши, в любви незрячи,

Здесь ждали милых и удачи.

О, мне бы сей жестокий пыл —

Я б имена дерев чертил.


Любовь прошла — мы ищем снова

Приют у леса векового;

Скрываясь от страстей богов,

Здесь люди обретали кров:

Вот вместо Дафны Аполлону

Лес предлагает лавра крону;

Вот Пану шелестит камыш —

Сиринги нет, свой бег утишь.


Нет жизни сладостней садовой!

Тут, что ни шаг, подарок новый:

То яблоневый камнепад,

То винотворец-виноград,

То нектарин, зовущий руку.

Здесь счастья познавать науку!

Иду я, наконец, к цветам

И в грезы погружаюсь там.


Не ведает мой разум горя

В пучинах лиственного моря.

О, разум! Лицедей, что вмиг

Представит мне вселенной лик,

Потом изобразит, играя,

Пещеры ада, кущи рая,

Но всем изыскам предпочтет

Зеленых волн зеленый свод.


Вблизи замшелого фонтана

Иль возле старого платана

Оставит плоть мою душа,

Под полог лиственный спеша;

Встряхнет сребристыми крылами,

Споет, уже не здесь, не с нами,

И будет радужно-пестро

Лучиться каждое перо.


Не стыдно ли так размечтаться?

Но нам, увы, нельзя остаться

Ни с чем, ни с кем наедине —

Сюда пришли, что делать мне!

Да, нам до смертного до часу

От любопытных глаз нет спасу;

Безлюдный и пустынный край

Для нас недостижим, как рай.


Грустя, стою я пред часами —

Изысканной красы цветами.

Одолевая зодиак,

Цветам пошлет светило знак,

А те — пчеле укажут время.

О, пчелы, суетное племя!

И разве для цветов сей труд —

Счет упоительных минут?!


КОСАРЬ — СВЕТЛЯКАМ


О вы, живые фонари,

Во мгле прислуга соловью,

Который учит до зари

Божественную песнь свою.


Кометы сельской стороны,

Явленьем не сулите вы

Ни смерти принца, ни войны,—

Но лишь падение травы.


О светляки, во тьме ночей

Вы стойко светитесь одни,

Чтобы с дороги косарей

Не сбили ложные огни.


Ах, вы сияете не в срок:

Се Джулиана здесь со мной,

И разум от меня далек,

И ни к чему идти домой.


РАЗГОВОР МЕЖДУ ДУШОЙ И ТЕЛОМ

Душа:


О, кто бы мне помог освободиться

Из этой душной, сумрачной Темницы?

Мучительны, железно-тяжелы

Костей наручники и кандалы.

Здесь, плотских Глаз томима слепотою,

Ушей грохочущею глухотою,

Душа, подвешенная на цепях

Артерий, Вен и Жил, живет впотьмах,—

Пытаема в застенке этом жутком

Коварным Сердцем, немощным Рассудком.


Тело:


О, кто бы подсобил мне сбросить гнет

Души-Тиранки, что во мне живет?

В рост устремясь, она меня пронзает,

Как будто на кол заживо сажает,—

Так что мне Высь немалых стоит мук;

Ее огонь сжигает, как недуг.

Она ко мне как будто злобу копит:

Вдохнула жизнь — и смерть скорей торопит.

Недостижим ни отдых, ни покой

Для Тела, одержимого Душой.


Душа:


Каким меня Заклятьем приковали

Терпеть чужие Беды и Печали?

Бесплотную, боль плоти ощущать,

Все жалобы телесные вмещать?

Зачем мне участь суясдена такая:

Страдать, Тюремщика оберегая?

Сносить не только хворь, и бред, и жар,

Но исцеленье — это ль не кошмар?

Почти до Порта самого добраться —

И на мели Здоровья оказаться!


Тело:


Зато страшнее хворости любой

Болезни, порожденные Тобой;

Меня то Спазм Надежды раздирает,

То Лихорадка Страха сотрясает;

Чума Любви мне внутренности жжет,

И Язва скрытой Ненависти жрет;

Пьянит Безумье Радости вначале,

А через час — Безумие Печали;

Познанье скорби пролагает путь,

И Память не дает мне отдохнуть.

Не ты ль, Душа, так обтесала Тело,

Чтобы оно для всех Грехов созрело?

Так Зодчий поступает со стволом,

Который Древом был в Лесу густом.


ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЛЮБВИ


Чудно Любви моей начало

И сети, что она сплела:

Ее Отчаянье зачало

И Невозможность родила.


Отчаянье в своих щедротах

В такую взмыло высоту,

Что у Надежды желторотой

Застыли крылья на лету.


И все же Цели той, единой,

Я, верится, достичь бы мог,

Не преграждай железным клином

К ней каждый раз пути мне— Рок.


С опаскою встречать привык он

Двух Душ неистовую Страсть:

Соединись они — и мигом

Низложена Тирана власть.


Вот почему его статутом

Мы навек разъединены

И, сердца вскруженные смутой,

Обнять друг друга не вольны.


Разве что рухнут Неба выси

В стихий последнем мятеже,

Все сплющив, и, как точки, сблизят

Два полюса — на чертеже.


Свои в Любви есть линий ходы:

Косым скреститься привелось,

Прямые же, таясь, поодаль

Легли, чтоб в Вечность кануть врозь.


И мы — так. И Любви рожденье,

Чей Року ненавистен рост,

Есть Душ Взаимонахожденье

И Противостоянье Звезд.


СТЫДЛИВОЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ


Сударыня, будь вечны наши жизни.

Кто бы подверг стыдливость укоризне?

Не торопясь, вперед на много лет

Продумали бы мы любви сюжет.

Вы б жили где-нибудь в долине Ганга

Со свитой подобающего ранга.

А я бы, в бесконечном далеке,

Мечтал о Вас на Хамберском песке,

Начав задолго до Потопа вздохи.

И вы могли бы целые эпохи

То поощрять, то отвергать меня —

Как Вам угодно будет — хоть до дня

Всеобщего крещенья иудеев!

Любовь свою, как дерево, посеяв,

Я терпеливо был бы ждать готов

Ростка, ствола, цветенья и плодов.

Столетие ушло б на воспеванье

Очей; еще одно — на созерцанье

Чела; сто лет — на общий силуэт;

На груди — каждую! — по двести лет;

И вечность, коль простите святотатца,

Чтобы душою Вашей любоваться.

Сударыня, вот краткий пересказ

Любви, достойной и меня и Вас.

Но за моей спиной, я слышу, мчится

Крылатая мгновений колесница;

А впереди нас — мрак небытия,

Пустынные, печальные края.

Поверьте, красота не возродится,

И стих мой стихнет в каменной гробнице;



Питер Лели. Женский портрет.


И девственность, столь дорогая Вам,

Достанется бесчувственным червям.

Там сделается Ваша плоть землею,—

Как и желанье, что владеет мною.

В могиле не опасен суд молвы,

Но там не обнимаются, увы!

Поэтому, пока на коже нежной

Горит румянец юности мятежной

И жажда счастья, тлея, как пожар,

Из пор сочится, как горячий пар,

Да насладимся радостями всеми,

Как хищники, проглотим наше время

Одним глотком! Уж лучше так, чем ждать,

Как будет гнить оно и протухать.

Всю силу, юность, пыл неудержимый

Скатаем в прочный шар нерасторжимый

И продеремся, в ярости борьбы,

Через железные врата судьбы.

И пусть мы солнце в небе не стреножим,—

Зато пустить его галопом сможем!


БЕРМУДЫ


Далёко, около Бермуд,

Где волны вольные ревут,

Боролся с ветром утлый бот,

И песнь плыла по лону вод:

«Благодарим смиренно мы

Того, кто вывел нас из тьмы,

Кто указал нам путь сюда,

Где твердь и пресная вода,

Кто уничтожил чуд морских,

Державших на хребтах своих

Весь океан… Нам этот край

Милей, чем дом, милей, чем рай.

На нашем острове весна,

Как небо вечное, ясна,

И необъятно царство трав,

И у прелатов меньше прав,

И дичь сама идет в силки,

И апельсины так ярки,

Что каждый плод в листве густой

Подобен лампе золотой.

Тут зреет лакомый гранат,

Чьи зерна лалами горят,

Вбирают финики росу,

И дыни стелются внизу.

И даже дивный ананас

Господь здесь вырастил у нас,

И даже кедр с горы Ливан

Принес он к нам, за океан,

Чтоб пенных волн ревущий ад

Затих, почуяв аромат

Земли зеленой, где зерно

Свободной веры взращено,

Где скалы превратились в xpaм,

Чтоб мы могли молиться там.

Так пусть же наши голоса

Хвалу возносят в небеса,

А эхо их по воле вод

До самой Мексики плывет!»

Так пела кучка англичан,

И беспечально хор звучал,

И песнь суденышко несла

Почти без помощи весла.


НА СМЕРТЬ ОЛИВЕРА КРОМВЕЛЯ


Его я видел мертвым, вечный сон

Сковал черты низвергнувшего трон,

Разгладились морщинки возле глаз,

Где нежность он берег не напоказ.

Куда-то подевались мощь и стать,

Он даже не пытался с ложа встать,

Он сморщен был и тронут синевой,

Ну словом, мертвый — это не живой!

О, суета! О, души и умы!

И мир, в котором только гости мы!

Скончался он, но, долг исполнив свой,

Остался выше смерти головой.

В чертах его лица легко прочесть,

Что нет конца и что надежда есть.


ЭПИТАФИЯ


Довольно, остальное — славе.

Благоговея, мы не в праве

Усопшей имя произнесть,

Затем что в нем звучала б лесть.

Как восхвалить, не оскорбляя,

Ту, что молва щадила злая,

Когда ни лучший ум, ни друг

Не перечли б ее заслуг?

Сказать, что девою невинной

Она жила в сей век бесчинный

И сквозь зазнавшуюся грязь

Шла, не гордясь и не стыдясь?

Сказать, что каждую минуту

Душой стремилась к абсолюту

И за свершенные дела

Пред небом отвечать могла?

Стыдливость утра, дня дерзанье,

Свет вечера, ночи молчанье…

О, что за слабые слова!

Скажу одно:

Она мертва.


ПЕСНЯ КОСАРЯ


Луга весною хороши!

Я свежим воздухом дышу,

До поздних сумерек в тиши

Траву зеленую кошу,

Но Джулиана, ангел мой,

Обходится со мною так, как я — с травой.


Трава смеется: «Плачешь ты!» —

И в рост пускается скорей.

Уже не стебли, а цветы

Трепещут под косой моей,

Но Джулиана, ангел мой,

Обходится со мною так, как я — с травой.


Неблагодарные луга,

Смеетесь вы над косарем!

Иль дружба вам не дорога?

Ваш друг растоптан каблуком,

Ведь Джулиана, ангел мой,

Обходится со мною так, как я — с травой.


Нет, сострадания не жди.

Ответа нет моим мечтам.

Польют холодные дожди

По мне, по травам, по цветам,

Ведь Джулиана, ангел мой,

Обходится со мною так, как я — с травой.


Трава, я выкошу тебя!

Скошу зеленые луга!

Потом погибну я, любя,

Могилой будут мне стога,

Раз Джулиана, ангел мой,

Обходится со мною так, как я — с травой.


СЭМЮЭЛ БАТЛЕР

САТИРА В ДВУХ ЧАСТЯХ НА НЕСОВЕРШЕНСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ УЧЕНОСТЬЮ

(Из I части)


Достойный подвиг разума и зренья —

Освободиться от предубежденья,

Впредь отказаться как от ложной дани

Ото всего, что приобрел с годами,

Но не от самого умодеянья

И не от дара первого познанья,

А их принять как данность непреложно,

Будь их значенье истинно иль ложно.

Но навык, хоть и плод того же рода,

Где душу с телом нянчила природа,

Имеет больше прав, как и влиянья,

На человека, данника сознанья,

Поскольку, в двух инстинктах воплощенный,

Одним рожденный, а другим взращенный,

Он, человек, воспитан поневоле

Скорей во мнимой, чем в природной, школе,

И вследствие того, что раньше тело,

А не душа в заботах преуспела,

Судить о человеке наперед

Нельзя, покуда он еще растет.

Без размышленья и усилий дети

Воспринимают все, что есть на свете,

Тьму знаний и рассудочного вздора

Усваивают чохом, без разбора,

И так же, как некоренные лица

Не могут от акцента отучиться,

Не может разум превозмочь наследства

Понятий, вдолбленных в сознанье с детства,

Но повторяет их в лета иные,

А потому понятья головные

Не впрок уму, и труд образованья

Для человека хуже, чем незнанье,

Когда он видит, что не в колыбели,

А в школе дураки понаторели,

Где аффектация и буквоедство —

Учености сомнительные средства,

Где учат поэтическому пылу

Детей, когда он взрослым не под силу,

И формы мозга не готовы к знаньям,

Убитые двусмысленным стараньем

Исправить вавилонское проклятье

И языкам умершим дать занятье,

Чтоб, проклятые некогда в день Судный,

Они сушили мозг работой нудной,

А так как занесло их к нам с Востока,

Они во мненье ставятся высоко,

Хоть и в арабском залетев обличье

Крючков и палочек, как знаки птичьи;

И этот труд без пользы и без толка —

Потеря сил и времени, и только,

Как скупка экзотических сокровищ,

Тогда как тот, кто обладал всего лишь

Своим добром, надежней обеспечен,

Так и они с их бравым красноречьем;

Недаром, цель выхватывая разом,

Стрелок следит одним, но метким глазом,

А кто зараз на многое нацелен,

Тот ни в одном, пожалуй, не уверен,

Поскольку не безмерна трата сил:

Что взял в одном, в противном упустил.

Древнесирийский и древнееврейский

Отбрасывают разум европейский,

И мозг, который принял ум чужой,

Вслед за рукой становится левшой,

Однако тот, кто ищет мысль впотьмах,

Не находя во многих языках,

Сойдет скорей за умного, чем тот,

Кто на своем найдет и изречет.

Вот каково искусство обученья,

Все эти школы, моды, увлеченья

В умы внедряют с помощью узды,

Как навык в школах верховой езды;

Так взваливали римские рабы

Грехи чужие на свои горбы.

Когда искусство не имело цели,

Кроме игры, и греки не имели

Других имен для сцены или школы,

Как школа или сцена, их глаголы

«Быть праздным» и «раскидывать умом»

По первосмыслу были об одном,

Поскольку нет для здравого рассудка

Защиты большей, чем игра и шутка,

Возможность фантазировать свободно

И пробуждать, не столь уж сумасбродно,

Игру ума, уставшего от нудной

Обыденности и заботы будней,

Где, кто не черпает непринужденно

Его богатств, живет непробужденно

И если хочет преуспеть в ином

Умении, поступится умом,

Как те плоды учености, в угоду

Муштре, недоброй делают природу

И величайшие ее стремленья

Свободного лишают проявленья

И развернуться дару не дают,

Толкая на рутину и на труд;

А кто меж тем с живым воображеньем,—

Те на ученье смотрят с отвращеньем

И замки их воздушные нестойки

По недостатку знаний о постройке.

Но где даров счастливо совпаденье,

Включая прилежанье и сужденье,

Они стремятся превзойти друг друга,

И ни труда при этом, ни досуга,

В то время как ученые профаны

От сверхусердья рушат все их планы:

Те, чье познанье общества в границах

И компаса ручного уместится,

Туда, однако, простирают руки,

Куда нет доступа любой науке.

Пока к врагу не подойдут солдаты,

Они разумно берегут заряды;

Философы же простирают знанья

На вещи явно вне их досяганья

И помышляют в слепоте надменной

Лишить природу тайны сокровенной

И вторгнуться вульгарно в те владенья,

Куда вторгаться нету позволенья;

И все их знанья — ложь или рутина

Ввиду того, что нету карантина,

В итоге мир тем дальше был отброшен,

Чем больше узнавал, что знать не должен.


САТИРА НА ДУРНОГО ПОЭТА


Великого Поэта вдохновенье

Не ведает натуги и сомненья;

Из золота парнасских кладовых

Чеканит он свой точный, звонкий стих.

Баталий умственных воитель славный,

Как мысль ты миришь с мыслью своенравной?

В твоих стихах слова, равняясь в ряд,

Как добровольцы храбрые стоят,

Не суетясь и не ломая строя,—

Все на местах, все на подбор герои!

А я, несчастный (за грехи, видать,

Судьбой приговоренный рифмовать),

С упорством рабским ум свой напрягаю,

Но тайны сей — увы — не постигаю.

Верчу свою строку и так и сяк,

Сказать желаю свет, выходит мрак;

Владеет мною доблести идея,

А стих подсовывает мне злодея,

Который мать ограбил — и не прочь

Продать за деньги собственную дочь;

Поэта восхвалить случится повод,

Вергилий — ум твердит, а рифма — Говард.

Ну, словом, что бы в мысли ни пришло,

Все выйдет наизнанку, как назло!

Порой влепить охота оплеуху

Владеющему мною злому духу;

Измученный, даю себе зарок

Стихов не допускать и на порог.

Но Музы, оскорбившись обращеньем,

Являются назад, пылая мщеньем,

Захваченный врасплох, беру опять

Свое перо, чернила и тетрадь,

Увлекшись, все обиды забываю

И снова к Ним о помощи взываю.

Ах, где бы взять мне легкости такой,

Чтоб все тащить в стихи, что под рукой,

Эпитетом затертым не гнушаться,—

Жить, как другие, — очень не стараться?

Я воспевал бы Хлору, чья краса

Давала бы мне рифму небеса,

Глаза — как бирюза, а губки алы

Тотчас вели бы за собой кораллы,

Для прелестей бы прочих был готов

Набор из перлов, звездочек, цветов;

Так, лепеча, что на язык попало,

Кропать стихи мне б ни во что не стало;

Тем более — такая благодать —

Чужой заплаткой можно залатать!

Но вот беда: мой щепетильный ум

Слов не желает ставить наобум,

Терпеть не может пресные, как тесто,

Сравненья, заполняющие место;

Приходится по двадцать раз менять,

Вымарывать и вписывать опять:

Кто только муку изобрел такую —

Упрятать мысль в темницу стиховую!

Забить в колодки разум, чтобы он

Был произволу рифмы подчинен!

Не будь такой напасти, я б свободно

Дни проводил — и жил бы превосходно,

Как толстый поп, — чернил не изводил,

А лишь распутничал бы, ел и пил,

Ночами бестревожно спал в постели,—

И годы незаметно бы летели.

Душа моя сумела б укротить

Надежд и дум честолюбивых прыть,

Избегнуть той сомнительной дороги,

Где ждут одни препоны и тревоги,—

Когда б не Рока злобная печать,

Обрекшая меня стихи писать!

С тех пор как эта тяга овладела

Моим сознаньем властно и всецело

И дьявольский соблазн в меня проник,

Душе на горе, к сочинению книг,

Я беспрестанно что-то исправляю,

Вычеркиваю здесь, там добавляю

И, наконец, так страшно устаю,

Что волю скверной зависти даю.

О Скудери счастливый, энергично

Кропающий стихи круглогодично!

Твое перо, летая, выдает

По дюжине томов толстенных в год;

И хоть в них много вздора, смысла мало,

Они, состряпанные как попало,

В большом ходу у книжных продавцов,

В большой чести у лондонских глупцов:

Ведь если рифма строчку заключает,

Не важно, что строка обозначает.

Да, тот несчастлив, кто по воле муз

Блюсти обязан здравый смысл и вкус;

Хлыщ, если пишет, пишет с наслажденьем,

Не мучаясь ни страхом, ни сомненьем;

Он, сущую нелепицу плетя,

Собою горд и счастлив, как дитя,—

В то время как писатель благородный

Вотще стремится к высоте свободной

И недоволен никогда собой,

Хотя б хвалили все наперебой,

Мечтая, блага собственного ради,

Вовек не знать ни перьев, ни тетради.

Ты, сжалившись, недуг мой излечи —

Писать стихи без муки — научи;

А коль уроки эти выйдут слабы,

Так научи, как не писать хотя бы!


* * *


Каких интриг не видел свет!

Причудлив их узор и след,

Но цель одна: упорно, рьяно

Служить желаньям интригана.

А тот, найдя окольный путь,

Всех одурачит как-нибудь!

Вот потому-то лицемеры

Слывут ревнителями веры,

И свят в молве прелюбодей,

И плут — честнейший из людей;

Под маской мудрости тупица

Глубокомыслием кичится,

И трус в личине, храбреца

Грозит кому-то без конца,

И неуч пожинает лавры,

Каких достойны бакалавры.

Тот, кто лишился навсегда

Сомнений, совести, стыда,

Еще положит — дайте срок! —

Себе полмира в кошелек.


* * *


Им все труднее год от года,

Тем, кто живет за счет народа!

Еще бы! Церковь содержи,

И слуг господних ублажи,

Плати правительству проценты

За государственные ренты,

Учти налоги, и акцизы,

И рынка частые капризы,

Расходы на войну и мир,

На книги божьи, на трактир;

И, адских мук во избежанье,

Щедрее будь на подаянье.

А если ты владелец стад

И убежденный ретроград —

Изволь за проповедь мученья,

Долготерпенья и смиренья

Сектантам щедрою рукой

Воздать землею и мукой.

Взимают тяжкие поборы

С тебя врачи, и крючкотворы,

И торгаши, и сутенеры,

Блудницы, сводницы и воры,

Грабители, и шулера,

И дел заплечных мастера;

А лорд и джентльмен удачи

Всё норовят не выдать сдачи

С той крупной суммы, что пошла

На их нечистые дела;

Все те бедняги, что богаты,

Несут огромные затраты

На подкуп города, страны,

Земли, Небес и Сатаны.


* * *


Когда бы мир сумел решиться

На то, чтоб глупости лишиться,

То стало б некого винить

И стало б не над кем трунить,

Дел бы убавилось настолько,

Что просто скука, да и только!


* * *


Лев — царь зверей, но сила этой власти

Не в мудрости, а в ненасытной пасти;

Так и тиран, во зле закоренев,

Не правит, а сжирает, словно лев.


* * *


Нет в Англии тесней оков,

Чем власть ленивых стариков!

Одна им ведома забота:

Латают до седьмого пота

Весьма дырявую казну,

Пока страна идет ко дну.

Когда ж их дело вовсе туго —

Спешат к врагу, предавши друга,

И попадаются впросак:

На них плюет и друг и враг.


* * *


У человека каждого во власти

Источник собственных его несчастий;

Но за устройством счастия его

Следит судьбы ревнивой божество;

И если не захочется Фортуне,

То все его старанья будут втуне;

Предусмотрительность — увы — слаба,

Когда распоряжается судьба.

Как разум свой заботами ни мучай,

Всегда найдется неучтенный случай,

И неким злополучным пустячком

Он опрокинет все — одним щелчком!


* * *


Вождь мира — Предрассудок; и выходит,

Как будто бы слепой слепого водит.

Воистину, чей ум заплыл бельмом,

Рад и собаку взять поводырем.

Но и среди зверей нет зверя злее,

Чем Предрассудок, и его страшнее:

Опасен он для сердца и ума

И, сверх того, прилипчив, как чума.

И, как чума, невидимо для глаза

Передается злостная зараза;

Но, в человека отыскавши вход,

До сердца сразу ядом достает.

В природе нет гнуснее извращенья,

Чем закоснелое предрассужденье.


ДЖОН ДРАЙДЕН

МАК-ФЛЕКНО


«Издревле род людской подвержен тленью.

Послушен и монарх судьбы веленью»,—

Так мыслил Флекно. Долго правил он,

Взойдя, как Август, в юности на трон.

Себе и прозой и стихами славу

Он в царстве Глупости снискал по праву

И дожил до седин, из года в год

Приумножая свой обширный род.

Трудами утомлен, бразды правленья

Он вздумал передать без промедленья:

«Из чад своих престол вручу тому,

Кто объявил навек войну уму.

Природа мне велит не первородством

Руководиться, но семейным сходством!

Любезный Шедвелл — мой живой портрет,

Болван закоренелый с юных лет.

Другие чада к слабому раздумью

Склоняются, в ущерб их скудоумью.

Но круглый дурень Шедвелл, кровь моя,

Не то что остальные сыновья.

Порой пробьется луч рассудка бледный,

На медных лбах оставив проблеск бедный.

Но Шедвеллу, в его сплошной ночи,

Не угрожают разума лучи.

Лаская глаз приятностью обличья,

Он создан для бездумного величья,

Как дуб державный, царственную сень

Простерший над поляной в летний день.

О гений тождесловья, ты им крепок,

А Шерли с Хейвудом — твой слабый слепок.

Превыше их прославленный осел,—

Тебе расчистить путь я в мир пришел.

Я, норвичской дерюгой стан и плечи

Одев, учил народ, под стать предтече!

Настроив лютню, о величье дел

Хуана Португальского я пел.

Но это лишь прелюдия звучала,

Вещая дня преславного начало.

Ты веслами плескал, держа свой путь,

И рассекал сребристой Темзы грудь

Перед монаршей баркою, раздутый

Сознаньем сей торжественной минуты.

Случалось ли глупцов, тебе под стать,

На одеялах Эпсома качать?

А струны лютни трепетным аккордом

Твоим перстам ответствовали гордым.

Ты славословьем переполнен был.

Казалось, новый Арион к нам плыл.

Писк дискантов и рев басов твой ноготь

Исторг, стремясь два берега растрогать.

Дошел до Писсипг-Элли твой глагол,

И эхом отозвался Астон-Холл.

А челн, плывущий по реке с рапсодом,

Так окружен был мелким рыбьим сбродом,

Что утренним казался бутербродом.

Стучал ты свитком в такт, как дирижер,

Азартней, чем ногой — француз-танцор.

Бессильны здесь балета корифеи,

Бессильна и стопа твоей „Психеи“.

Обильный стих твой смыслом был богат.

В нем тождесловья упадал каскад.

Завистник Сипглетон о славе пекся.

Теперь от лютни и меча отрекся,

Виллериуса роль играть зарекся».

Сморкаясь, добрый старый сэр умолк.

«Из мальчика, — решил он, — выйдет толк.

Мы видим по его стихам и пьесам,

Что быть ему помазанным балбесом».

У стен, воздвигнутых Августой (страх

Замкнул ее, прекрасную, в стенах!),

Видны руины. Помня день вчерашний,

Когда они сторожевою башней

Здесь высились, от них превратный рок

Одно лишь имя «Барбикен» сберег.

Из тех руин встают борделей стены —

Приют бесстыдных сцен любви растленной,

Пристанище разнузданных утех;

Хозяйкам стража не чинит помех.

Но есть рассадник возле мест отравных,

Плодящий королев, героев славных.

Смеяться и слезой туманить взор

Там учится неопытный актер.

Там юных шлюх звучит невинный хор.

В сандальях Джонсон, Флетчер на котурнах

Там не могли снискать оваций бурных.

Лишь Симкииу доступен был сей храм,

Сей памятник исчезнувшим умам.

Двусмысленности по нутру предместью.

Словесный бой там вел и Пентон с честью.

Среди руин воздвигнуть сыну трон

Тщеславный Флекно возымел резон:

Сам Деккер предрекал: на этой куче,—

Рассудка бич и ненавистник жгучий,—

Успешно воцарится князь могучий,

Создаст «Психею», — тупости пример,—

И не один Скупец и Лицемер,

Но Реймондов семейство, Брюсов племя

Сойдут с его пера, лишь дайте время!

Молва-императрица всем как есть

Успела раззвонить благую весть.

Узнав, что Шедвелл будет коронован,

Из Банхилла и с Ватлипг-стрит, взволнован,

Потек народ. Украсили отнюдь

Не Персии ковры монарший путь,

Но бренные тела поэтов павших,

На пыльных полках книжной лавки спавших

И жертвой груды «Проповедей» ставших.

На Шерли с Хейвудом свалился груз —

Творенья Шедвелла, любимца муз.

Лейб-гвардию, — мошенников, лукавцев,

Отъявленных лгунов-книгопродавцев,—

Построил Херингмен, их капитан.

Великий старец, думой обуян,

Взошел на трон из собственных созданий,

И, юный, одесную сел Асканий.

Надежда Рима и державы столп,

Он высился в виду несметных толп.

Над ликом брови сумрачно нависли,

Вокруг чела витала скудость мысли.

Как Ганнибал клялся у алтаря,

Враждою к Риму с юности горя,

Так Шедвелл всенародно дал присягу

До гроба — Глупости служить, как благу,

Престол, отцом завещанный, блюсти

И с Разумом весь век войну вести.

Помазанье свершил святым елеем

Король, поскольку сам был иереем.

Избраннику не шар с крестом златым,

Но кружку с пивом, крепким и густым,

Вложил он в руку левую, а в правой

Был скипетр — атрибут монаршей славы,

«Страна Любви», владычества уставы,

Чем припц руководился с юных лет,

Когда «Психею» произвел на свет.

Помазанника лоб венчали маки.

Был в сем благословенье смысл троякий.

На левом рукаве уселись в ряд

Двенадцать сов, — так люди говорят.

Ведь ястребов двенадцати явленье

Вещало Ромулу судьбы веленье.

И, знаменье истолковав, народ

Слал восхищенья клики в небосвод.

В тумане забытья властитель старший

Затряс внезапно головой монаршей.

Его объял пророческий восторг.

Дар божества он из нутра исторг:

«О небо, с твоего благословенья,

Пускай мой сын вместит в свои владенья

Ирландию с Барбадосом. Пусть он

Превыше моего воздвигнет трон.

Пускай пером своим, набрав разгон,

Перемахнет „Страны Любви“ пределы».

Король умолк. «Аминь!» — толпа гудела.

Он продолжал: — «Твои долг — достичь вершип

Невежества и наглости, мой сын!

Работая с бесплодным рвеньем отчим,

Успехам у других учись ты, впрочем!

Хоть „Виртуоза“ ты писал пять лет,

Ума в труде твоем ни грана нет.

На сцене Джордж, являя блеск таланта,

Злит Ловейта, дурачит Дориманта!

Где Калли с Коквудом — там смех и шум:

Их глупость создал драматурга ум.

Твои ж глупцы, служа тебе защитой,

Клянутся: — „Автор наш — дурак набитый!“

Пусть каждый созданный тобой глупец

Найдет в тебе достойный образец.

Не копии, — твои родные дети! —

Они грядущих досягнут столетий.

Да будут умники твои, мой сын,

Точь-в-точь как ты, притом один в один!

Пусть не шпигует мыслью чужеродной

Сэр Седли прозы Эпсома голодной.

Риторики срывая ложный цвет,

Быть олухом — труда большого нет.

Доверься лишь природе, — мой совет!

Пиши — и красноречия цветочки,

Как Формел, ты взлелеешь в каждой строчке.

Он в „Посвященьях Северных“ помог

Непрошеным пером украсить слог.

Искать враждебной Джонсоновой славы

Худых друзей отринь совет лукавый,—

Чтоб зависть к дяде Оглеби зажгла

Твой дух, и папы Флекно похвала.

Ты — кровь моя! Ни родственные узы

Нас не связали с Джонсоном, ни музы.

Ученость он клеймит ума тавром,

На стих чужой обрушивает гром.

Как принц Никандр, любовью неуемной

Надокучает он Психее томной

И в прах напев ее разносит скромный.

Дешевку продает за чистоган;

Театр суля, готовит балаган.

У Флетчера накрал он отовсюду!

Так Этериджа ты в свою посуду

Сцедил, чтоб масло и вода текли

К тебе, а мысли чтоб на дно легли.

Обычай твой — не повторяя дважды,

Сплесть шутку новую для пьесы каждой.

Лишь в юморе я вижу цель и суть.

Мне предначертан скудоумья путь.

Писания твои перекосила

Влекущая в том направленье сила.

Равнять ты брюхо с брюхом не спеши:

Твое — тимпан возвышенной души!

Ты бочку бы в себя вместил с излишком,

Хоть полбочонка не займешь умишком!

В трагедии твой вялый стих смешон.

Комедия твоя наводит сон.

Хоть желчи преисполнен ты сугубой,

Твоя сатира кажется беззубой.

С пером твоим ирландским, говорят,

Соприкоснувшись, умер злобный гад,

Что в стих тебе вливал змеиный яд.

Не ямбов едких славою заемной

Прельщайся ты, но анаграммой скромной.

Брось пьесы! Вместо сих забав пустых

Ты облюбуй край мирный. Акростих.

Восставь алтарь, взмахни крылами снова,

На тысячу ладов терзая слово.

Своим талантам не давай пропасть!

На музыку свой стих ты мог бы класть

И распевать под звуки лютни всласть».

Но люк открывшим Лонгвиллу и Брюсу

Совет певца пришелся ие по вкусу.

Его спихнули вниз, хоть бедный бард

Пытался кончить речь, войдя в азарт.

Задул подземный вихрь, и седовласый

Певец расстался вмиг с дерюжной рясой.

Что осенила плечи лоботряса.

При этом награжден был сын родной

Ума отцова порцией двойной.


ГИМН В ЧЕСТЬ СВ. ЦЕЦИЛИИ, 1687


Из благозвучий, высших благозвучий

Вселенной остов сотворен:

Когда, на атомы разъят,

Бессильно чахнул мир,

Вдруг был из облаков

Глас вещий, сильный и певучий:

«Восстань из мертвецов!»

И Музыку прияли тучи,

Огонь и сушь, туман и хлад,

И баловень-зефир.

Из благозвучий, высших благозвучий

Вселенной остов сотворен

И Человек, венец созвучий;

Во всем царит гармонии закон,

И в мире всё суть ритм, аккорд и тон.


Какого чувства Музыка не знала?

От раковины Иувала,

Так поразившей вдруг его друзей,

Что, не стыдясь нимало,

Они молились ей,

Звук для людей — всегда богов начало:

Ведь не ракушка, словно жало,

Сердца людские пронизала.

Какого чувства Музыка не знала?


Звонкий возглас медных труб

Нас зовет на сечь;

Пред глазами бой, и труп,

И холодный меч.

Громко, грозно прогремит

Чуткий барабан:

«Здесь предательство, обман;

Пли, пли по врагу», — барабан велит.


Про горе, про обиду

Сердечных неудач

Расскажет флейты плач;

Отслужит лютня панихиду.


Пенье скрипок — драма:

Жажда встречи, скорбь разлуки,

Ревность и страданье в звуке;

В вихре этой страстной муки

Скрыта дама.


Но в мире нет искусства,

Нет голоса, нет чувства,

Чтоб превзойти орган!

Любовь он воспевает к богу,

И мчит его пеан

К горнему порогу.


Мог примирить лесных зверей

И древо снять с его корней

Орфей игрой на лире.

Но вот Цецилия в своей стихире,

К органу присовокупив вокал,

Смутила ангела, который

За небо землю посчитал!


Большой хор


Подвластно звукам неземным

Круговращенье сфер;

Вняв им, господь и иже с ним

Нам подали пример.

Но помните, в последний час

He станет Музыки для нас:

Раздастся только рев трубы,

Покинут мертвецы гробы,

И не спасут живых мольбы.


НА СМЕРТЬ МИСТЕРА ГЕНРИ ПЕРСЕЛЛА


Послушай в ясный полдень и сравни

Малиновки и коноплянки пенье:

Как напрягают горлышки они,

Соперничая искони

В своем весеннем вдохновенье!

Но если близко ночи наступленье,

И Фпломела меж ветвей

Вступает со своей

Мелодией небесной,

Тогда они смолкают в тот же миг,

Впивая музыки живой родник

И внимая в молчанье, в молчанье внимая, внимая

Той песне чудесной.


Так смолкли все соперники, когда

Явился Перселл к нам сюда:

Они в восторге онемели,

И если пели —

То только славу дивного певца;

Не издали мы столь скорого конца!

Кто возвратит нам нашего Орфея?

Не Ад, конечно; Ад его б не взял,

Остатком власти рисковать не смея.

Ад слишком хорошо узнал

Владычество гармонии всесильной:

Задолго до того

Проникли в царство тьмы мелодии его,

Смягчив и сгладив скрежет замогильный.


Но жители небес, услышав с высоты

Созвучия волшебной красоты,

К певцу сошли по лестнице хрустальной

И за руку с собою увели

Прочь от земли,

Вверх по ступеням гаммы музыкальной:

И все звучал, звучал напев прощальный.

А вы, шумливых музыкантов рать!

Пролив слезу, вам надо ликовать:

Дань Небу отдана, и вы свободны;

Спокойно можно жить да поживать.

Богам лишь песни Перселла угодны,

Свой выбор превосходный

Они не собираются менять.


СТРОКИ О МИЛЬТОНЕ


Родили три страны Поэтов трех —

Красу и славу трех былых Эпох.

Кто был, как Эллин, мыслями высок?

Мощь Итальянца кто б оспорить мог?

Когда Природа все им отдала,

Обоих в сыне Англии слила.


ПИР АЛЕКСАНДРА, ИЛИ ВСЕСИЛЬНОСТЬ МУЗЫКИ


Персов смяв, сломив весь мир,

Задал сын Филиппа пир —

Высоко над толпой

Богозванный герой,

Властелин и кумир;

Соратники-други — кругом у трона,

На каждом — венок, будто славы корона;

Розы кровавят бесцветье хнтона.

А рядом с ним, как дар востока,

Цветет Таис, прекрасноока,

Царица юная порока.

Пьем за счастье этой пары!

Лишь герои,

Лишь герои,

Лишь герои могут все, не пугаясь божьей кары.


Искусник Тимофей

Чуть прикоснулся к лире,

И в тишине, при смолкшем пире,

Песнь полилась, и вняли ей

В заоблачном эфире.

К Юпитеру сначала

Небесная мелодия воззвала,

И вот явился он средь зала!

Из зрителей исторгнув вздох,

Драконом обратился бог,

К Олимпии проделал путь,

Нашел ее крутую грудь,

Свился вкруг талии кольцом

И лик свой начертал драконовым хвостом.

Тонули звуки в восхищенном гуде,

Благовестили своды зал о чуде;

«Кудесник Тимофей!» — кричали люди.

Проняло царя:

Милостью даря,

Он певцу кивнул,

И раздался гул,

Словно земли отозвались и моря.


Затем искусник Вакху спел хвалы,

Ему, чьи шутки вечно юны, веселы.

Барабаны зыблют пол,

Торжествуя, бог пришел:

Гроздья алые в венце,

Благодушье на лице;

А теперь пора гобоям:

«Бог пришел, бог пришел!»

Он, чьи игры веселы,

Утешитель всякой боли,

Даровавший благодать,

Усладивший хмелем рать;

Благодать

Солдату внять

Зову сладкой, пьяной воли.


Сумрачно стало на царском престоле:

Вновь будет драться владыка, доколе

Вновь не полягут враги, как колоды, на поле.

Зарделись щеки, вызрел гнев,

Теперь пред Тимофеем — лев,

Но музыкант не о гордыне

Запел тотчас — среди пустыни

Раздался Музы плач:

Идти тропой удач

Сумел недолго Дарий —

Увы, всесильный рок

Погубил, погубил, погубил его;

Какой в величье прок,

Ведь мертвый ниже парий.

Вот он, призрак славы бренной:

Средь пустыни убиенный

Отдан коршунам и гадам,

А друзья… их нету рядом.

Понял великий воитель намек:

Изменчивый нрав у Фортуны,

И дар ее только ли розы?

Вздыхают, печалятся струны,

И катятся царские слезы.


Певец-волшебник уловил,

Что час любви теперь пробил;

Увы, бывают схожи звуки

Печали и любовной муки.

Лидийцев чувственных нежней

Играл великий Тимофей.

Война — он пел — одна тревога,

А честь — былинка-недотрога;

Войны пребесконечпы беды,

И нет конца им, нет и нет,

Сегодня ты кумир победы,

Так отдохни же от побед.

Возвеселись — Таис прекрасна,

И не гневи богов напрасно!

Шум в небесах был знаком одобренья,

Любовь торжествовала, смолкло пенье.

Царь, не подняв склоненной выи,

Взглянул на ту,

Чью красоту

Он видел, да, конечно, видел,

Но видел словно бы впервые.

И тут вина и страсти внятен стал язык,

И властелин к своей возлюбленной приник.


Ударьте в лиры золотые,

Порвите струны их витые!

Разрушьте властелина сон,

Как громовержец, да восстанет он.


Громче, громче хор;

Барабаны, крики,

Суровеют лики,

Смутен царский взор.

Месть, месть, месть — крик, как вопль бури, —

Посмотри на Фурий!

В их власах, ты видишь, — змеи

Все сильней шипят и злее.

Видишь, пламя в их глазах — не до снов!

Факелы — певцам,

Отомстим врагам!


Слышишь, тени павших греков, как витии,

Говорят нам — вас, живые,

Ждут деяния святые:

Отомстите же за павших,

Славы так и не узнавших!

Смотрите, как пылают факелы,

Они нам указуют путь; смотрите — там

Уже горит богов персидских храм.

Бьют кулаками воины в колена,

Царь впереди и с ним Таис-Елена;

От этой новой Трои

Останется ль иное,

Чем запах гари, запустения и тлена?!


Вот так, давным-давно,

Когда в мехах хранилось лишь вино —

Не звуки для органа,

При помощи тимпана

И лиры Тимофей

Мог разъярять, мог размягчать сердца людей.

Открыта милостию бога

Была Цецилии дорога;

Столь сладкогласой мир не знал певицы,

К тому ж орган, ее творенье,

Так увеличил Музыки владенья,

Что Музыка смогла с Природою сравниться.

Двум Музыкантам по заслугам воздадим;

Он смертных возносил на небеса,

Она искусством неземным своим

Здесь, на земле, творила чудеса.


ПРЕКРАСНАЯ НЕЗНАКОМКА


Я вольным был, обрел покой,

Покончил счеты с Красотой;

Но сердца влюбчивого жар

Искал все новых Властных Чар.


Едва спустилась ты в наш Дол,

Я вновь Владычицу обрел.

В душе царишь ты без помех,

И цепь прочнее прежних всех.


Улыбка нежная сильней,

Чем Армия Страны твоей;

Войска легко мы отразим,

Коль не хотим сдаваться им.


Но глаз дурманящая тьма!

Увидеть их — сойти с ума.

Приходишь ты — мы пленены.

Уходишь— жизни лишены.


ПЕСНЬ

1


К Аминте, юный друг, пойди,

Поведай, что в моей груди

Нет сил на стон, на звук живой —

Но чист и ясен голос твой.

Чтоб горестный унять пожар,

Шлют боги нежных песен дар.

Пусть выскажет щемящий звук

Скорбь тех, кто онемел от мук.


2


Подарит вздох? Слезу прольет?

Не жалостью любовь живет.

Душа к душе устремлена,

Цена любви — любовь одна.

Поведай, как я изнемог,

Как недалек последний срок;

Увы! Кто в скорби нем лежит,

Ждет Смерти, что глаза смежит.


ПОРТРЕТ ХОРОШЕГО ПРИХОДСКОГО СВЯЩЕННИКА, ПОДРАЖАНИЕ ЧОСЕРУ, С ДОБАВЛЕНИЯМИ ОТ СЕБЯ


Священник тот был худощав и сух,

В нем различался пилигрима дух;

И мыслями и поведеньем свят,

И милосерден был премудрый взгляд.

Душа богата, хоть наряд был плох:

Такой уж дал ему всесильный Бог —

И у Спасителя был плащ убог.

Ему под шестьдесят, и столько ж лет

Еще прожить бы мог, а впрочем, нет:

Уж слишком быстро шли года его,

Посланника от Бога самого.

Чиста душа, и чувства как в узде:

Он воздержанье проявлял везде;

Притом не выглядел как записной аскет:

В лице его разлит был мягкий свет.

Неискренность гнезда в нем не свила,

И святость не назойлива была;

Слова правдивы — так жe, как дела.

Природным красноречьем наделен,

В суровой проповеди мягок он;

Ковал для паствы правила свои

Он в золотую цепь святой любви,

Священным гимном слух ее пленял —

Мелодий гармоничней рай не знал.

Ведь с той поры, как царь Давид почил,

В дар от царя он лиру получил,

Вдобавок — дивный, сладкозвучный глас,—

Его преемником он стал сейчас.

Взор предъявлял немалые права,

Но были добрыми его слова,

Когда о радостях иль муках напевал,

На милосердье Божье уповал,

Хоть за грехи корить не забывал.

Он проповедовал Завет, а не Закон,

И не преследовал, а вел по жизни он:

Ведь страх, как стужа, а любовь — тепло,

Оно в сердцах и душах свет зажгло.

Порой у грешника к угрозам страха нет:

Грехами он, как в плотный плащ, одет,

Но милосердья луч блеснет сквозь тьму —

И в тягость плащ становится ему.

Грохочут громы в грозовые дни —

Вестовщики Всевышнего они;

Но гром умолкнет, отшумев вокруг,

Останется Господень тихий звук.

Священник наш налогов не просил —

Брал десятину с тех, кто сам вносил,

На остальных не нагонял он страх,

Не проклинал их с Библией в руках;

Был терпелив со злом: считал, что всяк

Свободен избирать свой каждый шаг,

И скряги местные, чья суть одна —

Поменьше дать, а взять всегда сполна,—

Ему на бедность не давали ничего

И за терпимость славили его.

А он из жалких выручек своих

Кормил голодных, одевал нагих;

Таков уж, видно, был зарок его:

«Бедней меня не будет никого».

Он всюду говорил: духовный сан

Нам Господом для честной службы дан;

Нет мысли «для себя», но лишь — «для всех»;

Богатства цель — улучшить участь тех,

Кто беден; если же бедняк украл,

Ему казалось, это сам он брал.

Приход его велик: не города,

Но много малых ферм вошло туда,

И все же успевал он, день иль ночь,

Опасности отбрасывая прочь,

Помочь больным и страждущим помочь.

Добряк наш сам вершил всю уйму дел,

Помощников он вовсе не имел,

Ни у кого подспорья не просил,

Но сам трудился из последних сил.

Не ездил он на ярмарку в собор,

Там не вступал в торги и в разговор,

При помощи улыбок и деньжат,

Про синекуру и епископат.

Свое он стадо от волков стерег,

Их не пускал он близко на порог,

И лисам тоже это был урок.

Смирял он гордых, грешников прощал,

Обидчиков богатых укрощал;

Ну, а молитвой подтверждал дела

(Правдива проповедь его была).

Он полагал, и дело тут с концом:

Священнику быть нужно образцом,

Как золото небес быть должен он —

Чтоб сам Господь был блеском поражен.

Ведь если будут руки нечисты,

То даже соверен окислишь ты.

Прелата он за святость одобрял,

Но светский дух прелатства презирал —

Спаситель суеты ведь не терпел:

Не на земле он видел свой предел;

Сносить нужду, смирять свой жадный пыл —

Так церковь Он и слуг ее учил,

При жизни и когда распятым был.

За то венцом терновым награжден;

В порфире Он распят, но не рожден,

А те, кто спорят за места и за чины,

Те не Его, а Зеведеевы сыны.

Когда б он знал, земная в чем игра,

Наследником святого б стал Петра —

Власть на земле имел бы и средь звезд…

Властитель суетен бывал, рыбак был прост.

Таким вот слыл священник в жизни сей,

Обличье Господа являя, как Моисей.

Бог порадел, чтоб ярким образ был,

И собственный свой труд благословил.

Но искуситель не дремал в тот час.

И он, завистливо прищуря глаз,

Над ним проделал то, что сатана

Над Иовом в былые времена.

Как раз в те дни был Ричард принужден

Счастливцу Генриху оставить трон;

И, хоть владыке сил не занимать,

Пред ним сумел священник устоять.

А новый властелин, пусть не чужак,

Но не был прежнему родней никак.

Своей рукой мог Ричард власть отдать:

Ведь большего, чем есть, не потерять;

А был бы сын — и право с ним опять…

«Завоеванье» — слово здесь не то:

Отпора не давал вообще никто;

А льстивый поп сказал в ту пору так:

Династий смена — Провиденья знак.

Сии слова оправдывали тех,

Кто в будущем свершит подобный грех.

Права людские святы искони,

И судьями пусть будут лишь они.

Священник выбор тот принять не мог:

Знал — перемены не желает Бог;

Но не словам, а мыслям дал он ход,

Не изгнан, сам оставил свой приход

И по стране побрел — в жару ль, в мороз —

Апостольское слово он понес;

Всегда обетам верен был своим,

Его любили, знали, шли за ним.

Не для себя просил у Бога он —

Был даром милосердья наделен,

И доказал он на самом себе,

Что бедным быть — не худшее в судьбе.

Он не водил толпу к святым мощам,

Но пищею духовной насыщал…

Из уваженья к образу его

Я не скажу о прочих ничего:

Брильянту ведь нужды в оправе нет —

И без нее он дарит яркий свет.


ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО МОЕМУ ДОРОГОМУ ДРУГУ, МИСТЕРУ КОНГРИВУ, ПО ПОВОДУ ЕГО КОМЕДИИ ПОД НАЗВАНИЕМ «ДВОЙНАЯ ИГРА»


Итак, в комедии взошло светило,

Что звезды века прошлого затмило.

Длань наших предков, словно божий гром,

Врагов мечом разила и пером,

Цвел век талантов до потопа злого.

Вернулся Карл — и ожили мы снова;

Как Янус, нашу почву он взрыхлил,

Ее удобрил, влагой напоил,

На сцене, прежде грубовато-шумной,

Верх взяли тонкость с шуткой остроумной.

Мы научились развивать умы,

Но в мощи уступали предкам мы:

Не оказалось зодчих с должным даром,

И новый храм был несравним со старым.

Сему строенью, наш Витрувий, ты

Дал мощь, не нарушая красоты:

Контрфорсами усилил основанье,

Дал тонкое фронтону очертанье

И, укрепив, облагородил зданье.

У Флетчера живой был диалог,

Он мысль будил, но воспарить не мог.

Клеймил пороки Джонсон зло и веско,

Однако же без Флетчерова блеска.

Ценимы были оба всей страной:

Тот живостью пленял, тот глубиной.

Но Конгрив превзошел их, без сомненья,

И мастерством, и силой обличенья.

В нем весь наш век: как Сазерн, тонок он,

Как Этеридж галантно-изощрен,

Как Уичерли язвительно-умен.


Годами юн, ты стал вождем маститых,

Но не нашел в соперпиках-пиитах

Злой ревности, тем подтверждая вновь,

Что несовместны зависть и любовь.

Так Фабий подчинился Сципиону,

Когда, в противность древнему закону,

Рим юношу на консульство избрал,

Дабы им был обуздан Ганнибал;

Так старые художники сумели

Узреть маэстро в юном Рафаэле,

Кто в подмастерьях был у них доселе.


Сколь было б на душе моей светло,

Когда б мой лавр венчал твое чело!

Бери, мой сын, — тебе моя корона,

Ведь только ты один достоин трона.

Когда Эдвард отрекся, то взошел

Другой Эдвард, славнейший, на престол.

А ныне царство муз, вне всяких правил,

За Томом первым Том второй возглавил.

Но, узурпируя мои права,

Пусть помнят, кто здесь истинный глава.

Я предвещаю: ты воссядешь скоро

(Хоть, может быть, не тотчас, не без спора)

На трон искусств, и лавровый венец

(Пышней, чем мой) стяжаешь наконец.


Твой первый опыт говорил о многом,

Он был свершений будущих залогом.

Вот новый труд; хваля, хуля его,

Нельзя не усмотреть в нем мастерство.

О действии, о времени, о месте

Заботы нелегки, но все ж, по чести,

Трудясь упорно, к цели мы придем;

Вот искры божьей — не добыть трудом!

Ты с ней рожден. Так вновь явилась миру

Благая щедрость, с каковой Шекспиру

Вручили небеса златую лиру.


И впредь высот достигнутых держись:

Ведь некуда уже взбираться ввысь.

Я стар и утомлен, — приди на смену:

Неверную я покидаю сцену;

Я для нее лишь бесполезный груз,

Давно живу на иждивение муз.

Но ты, младой любимец муз и граций,

Ты, кто рожден для лавров и оваций,

Будь добр ко мне: когда во гроб сойду,

Ты честь воздай и моему труду,

Не позволяй врагам чинить расправу,

Чти мной тебе завещанную славу.

Ты более чем стоишь этих строк,

Прими ж сей дар любви; сказал — как мог.


ВЕНГРИЯ


МИКЛОШ ЗРИНИ

ВРЕМЯ И СЛАВА


Время на крыльях летит,

Не ожидая, спешит,

Мчится, как бурный поток.


Ты его не повернешь,

Богатыря не найдешь,

Чтоб задержать его мог.


Бедного и богача,

Слабого и силача —

Всех победит оно в срок.


В мире не подчинено

Времени только одно,

Только одно перед ним,


Перед разящей косой,

Перед губящей красой

Не разлетится, как дым.


Только лишь слава одна,

Слава на свете вечна,

Трон ее неколебим.


Нет, я пишу не пером,

А обагренным мечом,



Адам Эльсхеймер. Художник, взывающий к гению живописи.


Нет, мне не надо чернил,

Кровью я здесь начертил

Вечную славу мою.


В гроб ли положат меня, солнце ли прах мой сожжет,—

Только бы не потерять честь, когда гибель придет.

Пусть мепя ворон склюет, пусть загрызет меня волк,—

Будет земля подо мной, а надо мной пебосвод.


СИГЕТСКОЕ БЕДСТВИЕ

(Из поэмы)


Фаркашича уж нет. Пришел его черед.

Пред господом душа героя предстает,

А Зрини горестный над гробом слезы льет

И, жалуясь на рок, такую речь ведет:


«О, переменчивый несправедливый рок!

Героя славного зачем от нас увлек?

Зачем для подвигов его не поберег?

Фаркашич храбрый мертв, а быть живым ои мог.


О жизнь, ты коротка, ты молнии быстрей,

Пересыхаешь вдруг, как в жаркий день ручей,

От нас уходишь ты, когда всего нужней,

Бежишь в небытие, как росы от лучей.


Как росы от лучей, как сладкий сон от глаз,

Как дымы от костра, который вдруг погас,

Как стая облаков от ветра в бури час,

Как снег от пламени, — так жизнь бежит от нас.


Поганый змей ползет, шипя, на жаркий склон,

Угрюмой старостью ничуть не угнетен,

Не страшен для него жестокий бег времен,

Он шкуру сбросит прочь — и станет юным он.


А человек не то. Хоть создало его

Почти по своему подобью божество,

Ему не принесет спасенья ничего,

И ждет его в конце лишь смерти торжество.


Стареет вся земля осеннею порой,

Но молодеет вновь цветущею весной,

И солнце вечером уходит на покой,

Но ясным утром вновь сияет над горой.


И только мученик несчастный, человек,

Уходит навсегда, бросает мир навек.

Неиссякаемы, глубоки воды рек,

И невозвратен лишь горячей крови бег.


Да, вечны воды, лес, земля, и лишь один

Мгновенен человек, их царь и господин.

Создатель прочных стен, стоящих тьму годин,

Не доживает он порой и до седин.


Лишь добродетелям могила не предел,

Тот будет вечно жить, кто справедлив и смел,

Пребудет навсегда величье добрых дел,

Бессмертье славное — счастливый их удел.


Фаркашич, дел твоих векам не расколоть.

Пусть тяжкая земля твою укрыла плоть,

Но подвигами смерть умел ты побороть,

И правою рукой вознес тебя господь.


Ты будешь награжден за твой упорный труд,

Крылами ангелы кровь ран твоих утрут.

За то, что родине служил ты верно тут,

Там, в небесах, тебе блаженством воздадут».


ИШТВАН ДЁНДЕШИ

КУЗНЕЦЫ

(Из поэмы «Памяти Яноша Кеменя»)


И вот уже зовут искусных мастеров,

Не тех, что красят ткань во множество цветов,

Не тех, что создают изделья из шелков,

А Бронтов молодых, могучих кузнецов,


Сейчас покинувших угрюмой Этны свод,

Пещеру, где Вулкан по наковальне бьет.

Явились шестеро, шагнув из тьмы вперед,

Из их косматых ртов горячий дым идет,


Блестят железные опилки на щеках,

И угольная пыль лежит на их плечах,

Ожоги давние краснеют на локтях,

Большие молоты в могучих их руках.


От копоти они как дьяволы черны,

Концы усов, бород огнем обожжены,

Их брови пламенем давно опалены,

От жара лица их суровые красны.


Но богатырская и мощь у них, и стать,

Огромных гор хребты могли б они поднять,

Все, что задумают, по силам им создать,

Железу звонкому любую форму дать.


Железа фунтов сто тем кузнецам несут.

Пусть наколенники для Кеменя скуют —

Два панциря для ног. Они с размаха бьют.

О, как упорен их поспешный умный труд!


Дохнули в горн мехи дыханьем огневым,

Как будто над огнем Эуры крутят дым,

Как будто сам Вулкан бьет молотом своим,

Как будто трудятся циклопы вместе с ним.


Железо докрасна в огне накалено,

Освобождается от ржавчины оно.

Все шатким пламенем вокруг озарено,

Румяным отблеском огня напоено.


Один работает мехами, а другой

Мешает уголья огромной кочергой,

Тот брызжет в жаркий горн холодною водой,

А этот — длинный брус клещами гнет дугой.


Железный черный брус в зарп окрашен цвет,—

Как будто ночи тьму вдруг озарил рассвет,—

На нем нн ржавчины, ни грязных пятен нет,

В податливых боках глубоких вмятин след.


Тяжелых молотов стремителен полет,

Кузнец за кузнецом по очереди бьет,

Большими каплями с их тел стекает пот,

Рой искр взлетающих блестит, жужжит, поет.


Уж солнце ясное давным-давно зашло,

А в старой кузнице по-прежнему светло.

И светится она, ночным теням назло,

Как Этны огненной бурлящее жерло.


Пучки горячих искр созвездиям сродни,

Как множество комет, они летят, взгляни,

Пронизывая тьму полуночи, они

Бесчисленнее, чем болотные огни.


У кузнецов ушло железа пять кусков.

Из наколенников один уже готов.

Мелькают молоты могучих молодцов,

Куются обручи из выгнутых брусков.


Готов уж и второй. Все кончено. И вот

На наколенники вода, шипя, течет,

И пара белый столб до потолка встает,

А кузнецы со лбов и шей стирают йог.


ИЗ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ

ПЕСНЯ ЯКАБА БУГИ


Что, земляк, печалишься, что глядишь с тоскою?

Бог-господь поможет — станет жизнь другою.

Солнышко пригреет — луг зазеленеет,

Мы по белу свету вновь пойдем с тобою.


— Как же не печалиться, коль печаль за мною

Днем и ночью ходит, друг ты мой желанный,

Коль такой мне выпал жребий окаянный,

Коль грызут заботы сердце беспрестанно?


Доломан мой порван — тело видно стало,

На штанах заплаты — не сочтешь, пожалуй,

Шляпа так свалялась, что пиши пропало,

Ветхий полушубок лоснится от сала.


Плащ мой износился на дожде, на стуже,

В тряпки превратился — ни на что не нужен,

Сапоги ж такие, что не сыщешь хуже,—

Вот дела какие, мой бесценный друже!


Корма нет, и лошадь в клячу превратилась,

На седле давно уж стерлись украшенья.

А на дом посмотришь — крыша провалилась,—

Всюду запустенье, всюду разрушенье.


Хлеб доеден, мяса ж вовсе не бывало,—

И в желудке пусто, и в кармане пусто:

Денег от работы достается мало,

А сказать по правде — их совсем не стало.


Конь пристал — подкова, видишь, оторвалась,—

Этакое горе, этакая жалость!

Подкуешь — поедешь. А не то — осталось

Пешему по свету поскитаться малость.


Мех на волчьей шкуре клочьями повылез,

На гвозде покрылась паутиной фляга.

Вся черна от грязи белая рубаха,

Вши по ней гуляют целою ватагой…


Ну, да ну их к черту, все невзгоды эти!

Как-нибудь, а все же проживу на свете.

Лягу брюхом к солнцу, если в брюхе пусто,

Трубку закурю я — дешево и вкусно.


КУРУЦ В ИЗГНАНИИ


На чужой, на неприютной,

На неласковой земле

Он — один в лесу дремучем

С горькой думой на челе.


На него деревья тихо

Осыпают желтый лист.

И, на скорбный плач похожий,

Раздается птичий свист.


Конь пасется, не расседлан,

У седла повис кинжал —

Тот, которым прямо в сердце

Куруц немцев поражал.


Белый плащ турецкий брошен

На помятую траву.

На него склоняет куруц

Непокрытую главу.


Все печальней птичье пенье,

Все тревожней лес шумит.

И одна на сердце дума —

Спит ли куруц иль не спит:


«Что за мир, когда в изгнанье,

В край чужой солдат идет.

Если мать о нем и плачет,

То народ его клянет.


Что за мир, коль нет приюта

Для солдата, для бойца.

Только горы, только скалы,

Только темные леса.


Нашу скорбную дорогу

Заметает листопад,

И оплакивают птицы

Нашу славу, друг-солдат.


Я уйду — и не узнать вам,

Где, в какой я стороне.

А узнали б, так, наверно,

Тоже плакали по мне.


Я возьму поводья в руки,

Ногу в стремя я вложу:

Из родного края в Польшу

Ухожу я, ухожу.


Бог с тобой, земля родная,

Что ты стала вдруг чужой.

Но одну тебя люблю я

Всею кровью, всей душой».


Так он с родиной простился, —

Нет ему пути назад.

Под печальный шум деревьев

Едет изгнанный солдат.


Пусть же тень его укроет,

Пусть тропа его ведет,

Пусть хотя б в воспоминаньях

Утешенье он найдет.


Эту песню мы сложили

Там — над Ужем, над рекой,

В час, когда мы уходили,

Покидая край родной.


ПАЛКО ЧИНОМ


Палко Чином, Янко Чином,

Карабин мой костяной.

Патронташ мой шелковистый

Пистолет мой нарезной!


Выпьем, храбрые солдаты,

Для здоровья по одной,—

Выпьем, спляшем, погуляем

Кто с невестой, кто с женой!


Для печали нет причины,—

Нынче в Альфельд мы идем,

Чванных немцев-иноземцев

Расколотим, разобьем!


Между Тисой и Дунаем

Путь свободен, друг-солдат!

Если ж немца повстречаем —

Значит, сам он виноват.


Мы покажем иноземцам,

Мы докажем им в бою

Силу нашего народа,

Честь солдатскую свою.


Улепетывает немец,

Даже бросил свой фитиль.

Шляпа — старый гриб осенний —

С головы слетает в пыль.


Храбрый куруц не боится.

Не страшится ничего.

Он — в богатом доломане,

Конь горячий у него.


У него сверкают шпоры

Да на красных сапогах.

Если ж он обут и в лапти,

То портянки — в жемчугах.


Сабля золотом покрыта —

Солнца ясного ясней.

Из куницы шапка сшита,

И звезда видна на ней.


Куруц — бархат драгоценный,

Изумруд — жена его.

Немец — тряпка. А с женою —

Лихорадка у него.


Пусть же немцы уберутся

Поскорее с наших глаз.

А не то — такое будет!

Не пеняют пусть на нас.


ЖЕНА КАМЕНЩИКА КЕЛЕМЕНА


Было их, было двенадцать по счету,

Каждый на крепости Дэва работал,—

Стены из камня они воздвигали.

Только те стены недолго стояли:

За день поставят — разрушатся ночью,

За ночь поставят — разрушатся утром.


Келемен дал нерушимое слово:

«Чья бы жена ни явилася первой,—

Камнем обложим ее, замуруем

И обожжем, чтоб, скрепленная кровью,

Наша твердыня стояла вовеки…»


Келемен видит: жена его первой

К крепости Дэва несет ему завтрак,—

На голове поместила корзинку,

А на руках ее — малый ребенок…


«Господи, господи! Лютого зверя

Ты перед нею поставь на дороге,—

Может, вернется…»

Но нет, не вернулась.


«Господи, господи! Пусть ее лучше

Каменный дождь осыпает из тучи,—

Может, вернется…»

Но нет, не вернулась.


«Здравствуйте, здравствуйте, добрые люди!

Боже мой, боже мой! Что это значит?

Всем поклонилась, а вы — как немые…»


«Келемен — муж твой — дал клятву такую:

Чья бы жена ни явилася первой,—

Камнем обложим ее, замуруем

И обожжем… Ты явилася первой».


«Что ж, если он меня так ненавидит,

Я соглашаюсь…»


Сняли корзинку и взяли малютку,

Стали закладывать женщину камнем:

Скрылись колени — считала за шутку,

Скрылся живот — посчитала за глупость,

Грудь заложили — поверила: правда!


«Мальчик мой! Люди тебя не оставят:

Добрая женщина грудью накормит,

Добрые дети с тобой поиграют,

Птицы тебя убаюкают пеньем,

Мальчик мой милый!..»


«Где моя мама, отец мой, отец мой!»

«Полно, малютка, воротится к ночи».

Ночь наступила, а матери иету…


«Где ж моя мама, отец мой, отец мой!»

«Полно, сыночек, под утро вернется».

Утро проходит, а матери нету…

Умерли оба…


АННА МОЛНАР


В путь собрался Мартон Айго,

В путь — в далекую дорогу.

Повстречал он Анну Молнар

У домашнего порога.


— Не пойду я, Мартон Айго,

На кого я дом покину?

На кого оставлю мужа

И трехмесячного сына?

Будет плакать сын мой милый.


Не пошла. Похитил силой.

Двое скачут по дороге.

Друг за другом едут двое.

Под ветвистым старым дубом

Оба спешились от зноя.


— Посмотри в глаза мне, Анна.

Отчего лицо ты прячешь?

На щеках я вижу слезы,—

Ты о чем, голубка, плачешь?


Отвечает Анна Молнар:

— Что вы, сударь! Я не плачу,

То роса с вершины дуба

Пала каплею горячей.


По ветвям взобрался Айго

И с вершины на поляну

Уронил палаш свой острый…

— Подыми! — он просит Анну.


Но она швырнула метко

Тот палаш с такою силой,

Что и рыцаря и ветку

Пополам перерубила.


А потом, сорвав доспехи

С остывающего тела,

Доломан его широкий

На себя она надела.


Возвратилась Анна Молнар

Поздним вечером к воротам,

И знакомый голос мужа

Со двора окликнул: — Кто там?


— Приюти меня, хозяин,

Тьма спускается ночная!

— Не могу, почтенный рыцарь,

Как зовут тебя, не знаю.


— Приюти меня, хозяин.

Только ночь переночую.

— Не проси, любезный рыцарь,

Рад впустить, да не могу я.


— Не забуду я, хозяин,

Никогда твоей услуги! —

И впустил он Анну Молнар,

Не узнав своей супруги.


— Извини меня, хозяин,

Что не вовремя разбужен.

Не достанешь ли в деревне

Для меня винца на ужин?


А сама пошла к постели,

Где лежал младенец милый,

Доломан свой расстегнула,

Сына грудью покормила.


КАТА КАДАР


Мартон Дюла Кату Кадар —

Дочь родную крепостного,—

С первых встреч и с первых взглядов

Полюбил и дал ей слово.


«Мать родная, мать родная,

Дорогая!

Окажите, окажите

Милость мне большую:

Взять женою разрешите

Кату Кадар — крепостную».


«Не могу я дать такого

Позволенья сыну,—

Ты венчайся, Мартон Дюла,

С дочкой дворянина».


«Нет, не надо мне, не надо

Дочку дворянина:

Полюбил я Кату Кадар,—

Разве ж я покину?»


«Если так, то я отвечу —

Не раскаюсь:

От тебя я, Мартон Дюла,

Отрекаюсь…»


«Кучер мой, кучер,

Кучер мой лучший!

Готовь мне карету —

Поеду скитаться

По белому свету».


Отъезжает Мартон,

Ката смотрит в очи

И ему на память

Дарит свой платочек:


«Если мой платочек цветом станет красный,—

Знай, что изменился жребий мой несчастный».


Едет Мартон Дюла,

Едет на чужбину —

Скачет днем и ночью.

Среди леса вынул

Мартон тот платочек.


«Кучер мой, кучер,

Кучер мой лучший!

Назад поскорее,

Назад побыстрее!


Мой бедный платочек —

Он сделался красным,—

Судьба изменилась

У Каты несчастной».


Мартон свинопаса встретил у деревни:

«Расскажи, поведай, Новости какие?»


«Здесь у нас — хорошие,

У тебя ж — плохие:

По приказу матушки

Кату погубили,

В озере бездонном

Кату утопили.

Трижды на поверхность

Выплывала Ката,—

На четвертом разе

Сгибла без возврата».


«Кучер мой, кучер,

Кучер мой лучший!

К бездонному озеру,

Сил не жалея,

Гони побыстрее,

Гони поскорее!»


Кони прилетели к озеру поспешно,

И воскликнул Мартон, Мартон безутешный:


«Где ж ты, где — ответь мне,

Друг мой Ката Кадар?»


«Здесь я, здесь, любимый,

Друг мой Мартон Дюла!»


Слышит Мартон Дюла

И — как камень — в воду!

В воду, в вир бездонный!

В озере бездонном обнял Мартон Кату:

«Вместе, вместе будем!»

Но и там нашли их,

Разлучили люди:


Мартона зарыли впереди престола,

А ее зарыли позади престола.


Расцвели над ними два цветка пригожих

И обнялись крепко над престолом божьим.


Мать цветы сорвала,

Растоптала злобно.

И один ответил

Ей цветок надгробный:


«Будь ты проклята навеки!

Ты меня сгубила,

Принесла мне столько горя,

А теперь убила…»


ГЕРМАНИЯ


НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР

ВЕЧНОСТЬ


Ах, как же, вечность, ты долга!

Где рубежи? Где берега?

Но время, в коем мы живем,

Спешит к тебе, как в отчий дом,

Быстрей коня, что мчится в бой,

Как судно — к гавани родной.


Не можем мы тебя настичь,

Не в силах мы тебя постичь.

Тебя окутывает мгла.

Подобно шару, ты кругла.

Где вход, чтобы в тебя войти?

Вошедши, выход где найти?


Ты — наподобие кольца:

Нет ни начала, ни конца.

Ты — замкнутый навеки круг

Бессчетных радостей и мук,

И в центре круга, как звезда,

Пылает слово: «Навсегда»!


Тебе конца и краю нет.

И если бы в сто тысяч лет

Пичуга малая хоть раз

Могла бы уносить от нас

Хоть по песчиночке одной,—

Рассыпался бы мир земной.


И если бы из наших глаз

В сто тысяч лет всего лишь раз

Одна б слезинка пролилась,—

Вода бы в мире поднялась,

Все затопивши берега,—

Вот до чего же ты долга!


О, что перед числом веков

Число песчинок всех песков?

Сколь перед вечностью мало

Всех океанских брызг число!

Так для чего ж мы всё корпим

И вычислить тебя хотим?


Так знай же, смертный, вот — итог:

Покуда миром правит бог,

Навечно тьмо и свету быть.

Ни пыток вечных не избыть,

Ни вечных не избыть услад…

Навечно — рай. Навечно — ад.


ГЕОРГ РУДОЛЬФ ВЕКЕРЛИН

К ГЕРМАНИИ


Проснись, Германия! Разбей свои оковы

И мужество былое в сердце воскреси!

От страшной кабалы сама себя спаси,

Перебори свой страх! Услышь свободы зовы!


Тиранов побороть твои сыны готовы!

Не снисхождения у недругов проси,

А подлой кровью их пожары загаси

И справедливости восстанови основы!


На бога положись и слушай тех князей,

Которых он послал для высочайшей цели:

Отмстить виновникам погибели твоей,


Заступникам твоим помочь в их правом деле!

Не медли! Поднимись! Зловещий мрак развей,

Чтоб разум и добро безумье одолели!


СОН


Увидел я во сне подобье божества:

На троне, в золоте, средь мраморного зала…

Толпа полулюдей, протиснувшись едва,

Молилась на него, тряслась и трепетала.


Меж тем фальшивый бог, исполнен торжества,

Казнил, и миловал, и, словно с пьедестала

Взирая на толпу, произносил слова,

Провозглашая в них высокие начала.


А небо зрело все… И в сумраке ночном

Сгущались облака, шло звезд перемещенье.

Лжебог торжествовал, но крепло возмущенье,

Лжебог подмял весь мир, и тут ударил гром.


Господь осуществил суровое отмщенье,

Власть, роскошь превратив в зловонный грязи ком.


НА РАННЮЮ СМЕРТЬ АННЫ АВГУСТЫ, МАРКГРАФИНИ БАДЕНСКОЙ


Угасла ты, как день короткий.

Как день весенний, ты цвела!

Звездой рассветной ты была

И людям свет дарила кроткий.

И ты нежна была, как сон,

Тиха, как еле слышный стон,

Слаба, как этот штрих нечеткий.


Теперь ты скорбным прахом стала,

И юная твоя краса, Как обреченная роса,

Исчезла вдруг и отблистала.

Ты мир покинула земной,

Как с поля сходит снег весной,

Что ж, отдохни! Ты так устала.


Лед под нещадным солнцем тает,

Ломаясь, будто бы стекло.

Что делать? Время истекло!

Но как тебя нам не хватает!

Ах, ты умчалась навсегда,

Быстрей, чем ветер, чем вода!

Пусть среди нас твой дух витает!


Ты вознеслась, как струйка дыма,

Как эхо, отзвучала ты.

И, наподобие мечты

Прошедшей, ты невозвратима.

О, неужель злосчастный день

Сгубил, как солнце губит тень,

Тебя, что столь была любима?


Невосполнимая утрата!

Зачем же ты уходишь прочь,

Как дождь, как снег, как день, как ночь,

Как дым, пыль, прах, как луч заката,

Как зов, стон, крик, плач, возглас, смех,

Боль, страх, успех и неуспех,

Как жизнь, как время, — без возврата?!


ПИРУШКА


Достопочтеннейшие гости!

На время трапезы хотя б

Свои гадания отбросьте:

Силен противник или слаб?

Когда и где на бранном поле

Мы нанесем удар врагу?..

Ей-богу, слушать это боле

Я не могу.


Чем бесконечно тараторить:

Разбой, чума, беда, война —

Предпочитаю с вами спорить

О вкусе дичи и вина.

Вино взогреет кровь густую,

Дичь взбудоражит аппетит,

И ночью муж не вхолостую

С женой проспит.


О, гнет дворцового режима!

Набор ужимок, жестов, слов,

Которым чествовать должны мы

Монархов, канцлеров, послов!

О, тошнотворные беседы —

Неиссякаемый бассейн:

Валлоны, франки, немцы, шведы

И — Валленштейн!


Прочь с этой скучной дребеденью!

К нам в глотку просятся давно

Цыплята (что за объеденье!),

Жаркое, рыба, хлеб, вино!

Ну, господа, кто первым хочет

Обжечься сладостным огнем?

Хозяйка ждет. Вино клокочет.

Итак, начнем!


Перо мне отдавило ухо.

К чертям перо! Давайте нож!

Какая будет зааруха!

Война объявлена! Ну, что ж!

Мои отважные солдаты!

Здесь милосердью места нет!

Вперед! За мной! На штурм салата!

Громи паштет!


Врага мы с фланга бьем и с тыла.

Что говорить! Удар не плох!

Пока жаркое не остыло —

На приступ! Взять его врасплох!

Ваш час настал, мозги коровьи!

Опустошительный разгром!

Мы жаждем мяса! Жаждем крови!

Мы хлещем ром!


Зубами яростно впивайся

В телячью ногу и не трусь!

Эй, рябчик, плачь! Свинья, сдавайся!

А! Вот и ты! Попался, гусь!..

На дам вы начали бросаться!

Они милы, нежны, но все ж?

Умеют драться и брыкаться!

Не подойдешь!


Когда б в Штральзунде, в JIa-Рошели

Стократ хваленные войска

Так штурмом брать форты умели,

Как мы берем окорока,

Когда могли бы те солдаты

Глушить врага, как мы — вино,—

Все укрепленья были б смяты

Давным-давно.


Подсыпь порохового перца!

Добавь-ка соли! Поживей!

Ага! Огонь допер до сердца!

Я ранен, кажется? Ей-ей!

О! Я гляжу, и вас задело?

Чем жженье раны утолить?

Давайте! Раз такое дело —

Налить! Налить!


Виват! Виктория! Победа!

Дымятся жерла жарких ртов.

Взята фортеция обеда!..

Ну, братцы, я совсем готов.

Хоть под столом, хоть под забором

Свалюсь до самого утра.

Но на прощанье грянем хором:

Ура!.. Ура!..


Ха-ха! Чудовище морское!

Ты слон! Нет, муха! Тсс… Молчу…

Гром! Ливень! Грохот! Что такое?

Гоните в окна саранчу!

Целуй! Люби! Терпеть нет мочи!

Я весь горю, как маков цвет…

Все это — вздор. Спокойной ночи!

Гасите свет!


…Когда к утру оплыли свечки

И уползла ночная тень,

Мои смиренные овечки

Встречали храпом новый день.

Что ж, коли так — пусть спят бедняги!

А пира дружеского хор

Увековечит на бумаге

Ваш Филодор.


ФРИДРИХ ШПЕЕ

КСАВЕРИЙ


Он решил уплыть к японцам,

Некрещеных просвещать.

И тогда под нашим солнцем

Все взялись его стращать:

«Ах, беда! Ах, горе, горе!

На себя ты смерть навлек!

Чересчур свирепо море!

Слишком этот путь далек!..»


Но в спокойствии суровом

Он собратьям отвечал:

«Верным рыцарям Христовым

Не помеха грозный шквал.

Ветр огонь Любви раздует,

Предвещая ей успех.

Если ж море негодует —

Волны к небу ближе всех!


В ваших жалких уговорах —

Слабодушье и разврат.

Не страшны свинец и порох

Волевым сердцам солдат.

Эти ружья, пики, шпаги,

Этот хриплых пушек бас —

Возбудители отваги,

А не пугала для нас!


Пусть рога острей наточат

Волн громадные быки,

Море синее всклокочат

В беге наперегонки!

Все четыре части света

Окунутся в шквал морской.

Тишина — беды примета.

Грохот бурь сулит покой.


Кто страшится в ураганах

Все невзгоды претерпеть,

Пусть не тщится в дальних странах

В добром деле преуспеть.

Кто в волнах, вдали от суши,

В силах все перенести,—

Только тот способен души

Обездоленных спасти!


Эй, стони, свирепствуй, море!

Ветер, яростней реви!

Испытаете вы вскоре

Стойкость истинной Любви!

Души, верой воспылайте!

Буря воет все сильней!

Рвутся в бой ладьи… Седлайте

Деревянных сих коней!..»


ПРОШЛА УГРЮМАЯ ЗИМА…


Прошла угрюмая зима —

Трезвоном полон воздух.

И снова крик да кутерьма

В оживших птичьих гнездах.

Под звон и свист

Пробился лист

Из каждой почки клейкой.

В игре лучей

Бежит ручей

Серебряною змейкой.


Летит вода с отвесных скал,

Чтоб, рухнув, расколоться

На сотни крохотных зеркал,

На горные колодцы.

О, этот визг

Летящих брызг!

О, этот тихий лепет

Ручья сквозь сон!..

Как робок он

И как великолепен!


Ватагой нимф окружена,

Выходит из тумана,

В зеленый плащ обряжена,

Охотница Диана.

Колчан и лук…

Зовущий звук

Охотничьего рога.

Прыжок в седло,

И — понесло!

И не трудна дорога.


Дохнуло лето ветерком,

Досада в сердце тает,

И каждый юноша верхом

На облаке летает.

И тут и там —

Весенний гам,

Переизбыток смеха.

И даже зной

В тени лесной

Веселью не помеха.


Свирели трелится мотив!

Певцы в лесной капелле

Щебечут, ветви превратив

В поющие качели.

Крылом взмахнут,

Передохнут

И снова хороводят.

И, как смычком,

Любым сучком,

Волшебник ветер водит.


И, кажется, что естество

Земли преобразилось:

Беспечность… Хохот… Баловство…

Все в радость погрузилось.

Лишь я один

В кольце кручин

Гляжу на мир окрестный,

Судом времен

Приговорен

Навечно к муке крестной…


ЮЛИУС ЦИНКГРЕФ

ОБ ИЗМЕНЕ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ


Ах, что за времена!.. Смятенье и тревога!

Как в лихорадочном я пребываю сне.

Взбесились друг и враг. Отечество — в огне.

Все злее алчет Марс кровавого налога.


Но в эти дни терплю я от другого бога.

Не только Марс — Амур призвал меня к войне:

Моя возлюбленная изменила мне!

Проклятье двух богов! Нет, это слишком много!


Все отняла война. Но мы еще вернем

И дом и золото со временем обратно.

И лишь возлюбленной утрата безвозвратна.


Когда б Амур ее зажег былым огнем,

Я свыкся бы с бедой, смирился бы с войною,

И все, что хочет, Марс пусть делает со мною!


МАРТИН ОПИЦ

ПЕСНЬ ОБ ОТЧИЗНЕ


Вперед, сыны земли родимой,

Вперед, священный пробил час!

Отваги истинной — не мнимой

Свобода требует от вас!

Коль нет пути для примиренья,

Коль другом враг не может стать,

Нужны порыв, бесстрашье зренья,

Душа бойца, мужская стать!


При этом ведают герои,

Что вовсе не слепая месть

Умножит наши силы втрое,

А разум, искренность и честь.

И победит в бою кровавом

Не сабель большее число,

А убежденность в деле правом,

Чтоб дух к вершинам вознесло!


Свое мы видим превосходство

Не только в прочности кирас:

Ума и сердца благородство —

Оружье верное для нас.

И, направляючись в сраженье,

Мы трижды вознаграждены

Тем, что от бездны пораженья

Святым крестом ограждены!


Нет, нас всевышний не оставит!..

Но как еще ужасен гнет!

Какая боль нам сердце давит!

Как наша родина гниет!

Судьбе доверившись всецело,

Должны мы истину узреть:

Сметем все то, что перезрело,

И то, что не должно созреть!


Так в бой, сыны земли родимой!

Так в бой! Священный пробил час!

Отваги истинной — не мнимой

Свобода требует от вас!

Коль нет пути для примиренья,

Коль другом враг не может стать,

Нужны порыв, бесстрашье зренья,

Душа бойца, мужская стать!


БЕЗОТВЕТНАЯ ЛЮБОВЬ


Когда б вы повстречали

Под нашею луной

Страдальца, что в печали

Сравнился бы со мной

И был бы так обижен,—

Я молвил бы в ответ:

Здесь, средь прирейнских хижин,

Меня несчастней нет!


О, тяжкая невзгода!

Я свой удел кляну:

Уже не меньше года

Я у любви в плену.

Уже не меньше года,

Как с нею я знаком.

В тюрьме — души свобода,

Рассудок — под замком.


Так что же делать надо?

Где сил моих запас?

Где то овечье стадо,

Которое я пас?

Лишь я ее увидел,

Я отчий дом забыл

И все возненавидел,

Что некогда любил.


Я не пашу, не сею

И не пасу овец,

Я только брежу ею,

И скоро мне конец.

Себя грызу, терзаю,

Ее кляну в сердцах,

Чье имя вырезаю

В лесу на деревцах.


Забыв питье и пищу,

Как будто сам не свой,

Крадусь к ее жилищу,

Что к бездне роковой.

Злосчастная судьбина!

Погибла жизнь моя.

Мне край родной — чужбина,

И я — уже не я.


Но та, что истерзала

Больную грудь мою,

Ни разу не слыхала,

Как я о ней пою.

Меж тем — скрывать не буду

Мой песенный укор

Давно звучит повсюду

Вплоть до Карпатских гор.


Куда ни привела бы

Меня моя тропа —

Выходят девки, бабы,

Сбегается толпа.

И дружно подпевает

Мне чуть ли не весь свет.

А сердце изнывает:

Ее со мною нет!..


Зачем мне песни эти?

Я лучше замолчу.

На целом белом свете

ОДНОЙ я петь хочу!

Смогла в нее вместиться

Вся божья благодать.

Любви ее добиться —

Вселенной обладать!..


К НОЧИ И К ЗВЕЗДАМ


Скажи мне, ночь, зловещей чернотою

Окутавшая долы и хребты,

Ужель пред этой юной красотою

Себя самой не устыдишься ты?!


Скажите, звезды, лунными ночами

Глядящие с заоблачных высот,

Что значит свет ваш пред ее очами,

Чей ясный свет до неба достает?!


От этого пылающего взора

Вы, с каждою минутой все бледней,

Погаснете, когда сама Аврора

Зардеется смущенно перед ней.


РОЕТА[1]


Кто со временем поспорит?

Не пытайтесь! Переборет!

Всех и вся в песок сотрет!

Рухнет власть и та и эта.

Но одно лишь: песнь поэта —

Мысль поэта — не умрет!


ОБРАЗЕЦ СОНЕТА


Вы, небеса, ты, луг, ты, ветерок крылатый,

Вы, травы и холмы, ты, дивное вино,

Ты, чистый ручеек, в котором видишь дно,

Вы, нивы тучные, ты, хвойный лес мохнатый,


Ты, буйный сад, цветами пышными богатый,

Ты, знойный край пустынь, где все обожжено,

Ты, древняя скала, где было мне дано

Созвучие вплести в мой стих витиеватый,—


Поскольку я томим любовною истомой

К прелестной Флавии, досель мне незнакомой,

И только к ней стремлюсь в полночной тишине,


Молю вас, небеса, луг, ветер, нивы, всходы,

Вино, ручей, трава, сады, леса и воды,

Всех, всех молю вас: ей поведать обо мне!


ПРЕСЫЩЕНИЕ УЧЕНОСТЬЮ


Я тоскую над Платоном

Дни и ночи напролет,

Между тем весна поет

За моим стеклом оконным.

Говорит она: «Спеши

Вместо шелеста бумаги

Слушать, как звенят овраги!

Ветром луга подыши!»


Многомудрая ученость!

Есть ли в ней хоть малый прок?

Отвратить никто не смог

Мировую обреченность.

Роем взмыленных гонцов

Дни бегут, мелькают числа,

Чтобы нам без чувств, без смысла

В землю лечь в конце концов.


Эй ты, юноша, глубоко

Объяснивший целый мир,

Объясни мне: где трактир

Тут от вас неподалеку?

До тех пор, покуда мне

Нить спрядет старушка Клото,

Утоплю свои заботы

В упоительном вине!


Вот оно — бурлит в кувшине!

Можно к делу приступить.

Да! Совсем забыл!.. Купить

Надо сахару и дыни.

Обладатель сундуков,

От сокровищ ошалевши,

В кладовых торчит не евши,

Наш обычай не таков!


Грянем песню! Выпьем, братья!

О стакан стакан звенит.

И пьянит меня, пьянит

Жизни светлое приятье!

Груды золота ценней

Провести с друзьями ночку!

Пусть умру я в одиночку —

Жить хочу в кругу друзей!


SТA VIATOR[2]


Слепые смертные! Какая сила тянет

Вас в обе Индии? Что разум ваш дурманит?

Ах, если б знали вы, как много новых бед

И сколько новых войн сулит нам Новый Свет!

Отчизну променять на золотые слитки?!

Да вот же золото! Оно у нас в избытке!

Опомнитесь! — земля взывает к вам с тоской.

Добро, богатство, власть — здесь, дома, под рукой.


ЗЕРЦАЛО МИРА


Недаром человек умней любого зверя:

Потеря времени — тягчайшая потеря.

И, это осознав, стремится человек

В искусствах отразить свой слишком краткий век,

Однако помнит он: зерцало есть иное,

Чтоб отразить его всевластие земное.

С надзвездной высоты недремлющим умом

Он озирает свой необозримый дом,

Посредством разума поняв его устройство,

Сокрытые от глаз чудеснейшие свойства.

И дивные дары земного естества

Воспринимает как частицу божества.

То небо, где звезда ночная замерцала,

Есть мира нашего вернейшее зерцало.

И мир, глядясь в него, немало поражен,

Хоть мудро он своим творцом сооружен.

Строение сие отмечено святою

Неприхотливостью, священной простотою.

Оно — законченной округлости пример,

Чего не подтвердит обычный угломер.

Сей беспредельный мир, бескрайнее пространство —

Есть дело божьих рук. В нем — свет, в нем — постоянство

Так не к тому ль ведем сейчас мы речь,

Что надобно сей мир лелеять и беречь,

Где сонмы звезд — ночей краса и утешенье…


СВОБОДА В ЛЮБВИ


Зачем нам выпало так много испытаний?

Неужто жизнь в плену и есть предел мечтаний?

Способна птица петь на веточке простой,

А в клетке — ни за что! Пусть даже в золотой!


Люблю, кого хочу! Хочу, кого люблю я!

Играя временем, себя развеселю я:

День станет ночью мне, а ночь мне станет днем,

И сутки я могу перевернуть вверх дном!


Прочь рассудительность! Прочь постные сужденья

В иных страданиях таятся наслажденья,

А во вражде — любовь. Ну, а в любви — вражда.

В работе отдых. Отдых же — порой трудней труда.


Однако, приведя столь яркие примеры,

Я остаюсь рабом и пленником Венеры,

И средь ее садов, среди волшебных рощ

Я чувствую в себе свободу, радость, мощь!


ПЕСНЯ


Любовь моя, не медли —

Пей жизни сок!

Повременишь — немедля

Упустишь срок.


Все то, чем мы богаты

С тобой сейчас,

В небытие когда-то

Уйдет от нас.


Поблекнет эта алость

Твоих ланит,

Глаза сомкнет усталость,

Страсть отзвенит.


И нас к земле придавит

Движенье лет,

Что возле губ оставит

Свой горький след.


Так пей, вкушай веселье!

Тревоги прочь,

Покуда нас отселе

Не вырвет ночь.


Не внемли укоризне —

И ты поймешь,

Что, отдаваясь жизни,

Ее берешь!


СРЕДЬ МНОЖЕСТВА СКОРБЕЙ


Средь множества скорбей, средь подлости и горя

Когда разбой и мрак вершат свои дела,

Когда цветет обман, а правда умерла,

Когда в почете зло, а доброта — в позоре,


Когда весь мир под стать Содому и Гоморре,—

Как смею я, глупец, не замечая зла,

Не видя, что вокруг лишь пепел, кровь и мгла,

Петь песнн о любви, о благосклонном взоре,


Изяществе манер, пленительности уст?!

Сколь холоден мой стих! Сколь низок он и пуст,

Для изможденных душ — ненужная обуза!


Так о другом пиши! Пора! А если — нет,

Ты жалкий рифмоплет. Ты больше не поэт.

И пусть тебя тогда навек отвергнет муза!


ЖАЛОБА


Любимая страна, где мера нашим бедам?

Какой из ужасов тебе еще не водом?

Ответствуй: почему за столь короткий срок

Твой благородный лик так измениться смог?


Ты издавна была достойнейшей ареной

Для подвигов ума, для мысли вдохновенной.

Ах, не тебе ль вчера народы всей земли

Признательности дань восторженно несли?


Теперь восторг утих… Земле и небу назло

Ты предпочла войну, ты в грабежах погрязла.

Где мужество мужей? Где добродетель жен?

Безумием каким твой разум поражен?


Вглядись в толпу сирот: что горше их печали?

Не только от меча отцы несчастных пали:

Кто смерти избежал, не тронутый в бою,

В бараке для чумных окончил жизнь свою.


Да, самый воздух наш таит в себе отраву!

Болезнь и мор вершат повальную расправу,

Терзают нашу плоть, из сердца кровь сосут.

Увы! Ни меч, ни щит от них нас не спасут.


Злодейская война растлила мысль и чувство.

Так вера выдохлась, в грязи гниет искусство,

Законы попраны, оплеваны права,

Честь обесчещена, и совесть в нас мертва.


Мы словно отреклись от добрых нравов немцев,

Постыдно переняв повадки чужеземцев.

С нашествием врага из всех разверстых врат

К нам хлынули разбой, распутство и разврат.


Кто в силах вытерпеть падение такое

И угождать войне, себя не беспокоя,

Тот носит лед в груди, тот дьяволом влеком,

Тот вскормлен тиграми звериным молоком!


ВЕЗУВИЙ


Прошелся по стране — от края и до края —

Безумный меч войны. Позорно умирая,

Хрипит Германия. Огонь ее заглох.

На рейнских берегах растет чертополох.

Смерть перекрыла путь к дунайскому верховью.

И Эльба, черною окрашенная кровью,

Остановила бег своих угрюмых вод.

Свобода в кандалах. Над пей тюремный свод.

О помощи она, страдалица, взывает.

А между тем война все глубже меч вонзает

В грудь бедной родины. На запад, на восток

Вновь хлынул с трех сторон нашествия поток.

Мир, словно беженец, оставшийся без крова,

Приюта не найдет… А зарево — багрово,

И пепел над землей кружит, как серый снег.

О, где тот золотой, тот безмятежный век,

Когда не грабили друг друга и не гнали

Народы?.. Даже слов они таких не знали —

«Мое» или «твое», все поровну деля.

А ныне пиками щетинится земля,

Сокрыла свет дневной кровавая завеса…

Сравнится ль с этим злом гнев самого Зевеса,

Везувий может ли нанесть такой урон,

Когда он, словно вепрь, свиреп и разъярен,

Кидается на мир пылающею лавой,

Как бешенство людей, как меч войны неправой?!

Никто не причинял столь пагубных утрат!

Мы злее, чем вулкан. Коварней во сто крат:

Мы громы бередим и с молниями шутим,

Пугаем небеса и море баламутим,

Мы — смерти мастера. Нам славу принесло

Уменье убивать. Смерть — наше ремесло.

Мы разумом бедны и чувством оскудели,

Зато мечом, копьем и пикой овладели.

Огня любви в сердцах разжечь мы не смогли,

Зато в огне войны Германию сожгли,

Заткнули правде рот, и в исступленье диком

Мы огласили мир звероподобным рыком,

Сквозь горы мертвых тел прокладывая путь,

С преступного пути мы не хотим свернуть!

Мы в слепоте под стать циклопам одноглазым…

Когда же наконец восторжествует разум?

Когда вернется к нам любовь и честный труд?

О, наши имена потомки проклянут,

Поглотит нас вовек унылое забвенье!

В небесных знаменьях пылает откровенье:

Предвестник гибели — ночных комет полет!

Свирепая земля в нас пламенем плюет,

Природа адский жар вдохнула в грудь вулканам,

И мы обречены. Мы смяты великаном!

Ужель спасенья нет? И что нам предпринять?

На то один ответ: вулкан войны унять!

А иначе на жизнь мы не имеем права!

Одумайтесь! Хоть раз все рассудите здраво!

Ужель вас не страшит вид этих пепелищ,

Сознание того, что край наш гол и нищ,

Что храмы взорваны, что вечных книг страницы

Должны (о, варварство!) в прах, в пепел превратиться?.

О небо! Дай узреть нам сладостную явь!

От пагубы войны немецкий край избавь!

Во славу родины и господу в угоду

Дозволь нам утвердить на сей земле свободу,

Дабы, господнею спасенные рукой,

Внесли мы в каждый дом жизнь, счастье и покой!


ПРОГУЛКА


А радость-то какая!..

Среди долин и гор

Поет, не умолкая,

Веселый птичий хор.


Завидую вам, птички,

Что, радуя сердца,

В свободной перекличке

Вы славите творца!


Завидую вам, птахи,

Слагая этот стих:

Неведомы вам страхи

И вздор надежд пустых…


ПОГИБЛА ГРЕЦИЯ


Погибла Греция, в ничтожестве пропала.

Война сей гордый край пришибла, истрепала.

Есть слава, счастья — нет, хоть драгоценный прах

Прекрасной Греции народы чтут в веках.

Да что! Что пользы им в том поклоненье громком

Руинам прошлых лет, безжизненным обломкам?!


СЛОВО УТЕШЕНИЯ СРЕДЬ БЕДСТВИЙ ВОИНЫ


Опять пришла беда… Куда ж теперь податься,

Чтоб отдых отыскать и скорби не поддаться!

Да и о чем скорбеть? Ах, как тут ни крути —

Любой из нас уйдет. Все смертны. Все в пути.


Не лучше ль, отрешась от скорби узколобой,

Рассудком вознестись над завистью и злобой,

Чтоб нас не била дрожь, как маленьких детей,

Которых масками пугает лицедей?


Ведь все, что нас гнетет, — такие же личины:

Невзгоды, ужасы, болезни и кончины,

А счастье, из мечты не превратившись в быль,

Нахлынет, как волна, и — разлетится в пыль.


Все это — сон пустой!.. И до чего ж охота

Средь бренности найти незыблемое что-то,

Что не могло б уйти, рассыпаться, утечь,

Чего вовек нельзя ни утопить, ни сжечь.


Разрушит враг твой дом, твой замок уничтожит,

Но мужество твое он обстрелять не может.

Он храм опустошит, разрушит. Что с того?

Твоя душа — приют для бога твоего.


Пусть угоняют скот, — благодаренье небу,

Остался в доме хлеб. А не осталось хлеба —

Есть добродетели спасительная власть,

Которую нельзя угнать или украсть.


Преследованью, лжи, обиде и навету

Не одолеть, не взять святую крепость эту.

Она как мощный дуб, чья прочная кора

Способна выдерячать удары топора.


На крыльях разума из темной нашей чащи

Она возносится над всем, что преходяще.

Бог чтит ее одну. Ей велено судьбой

Быть нам владычицей и никогда — рабой!


С чего же мы скорбим, неистовствуем, плачем,

Раз в глубине сердец сокровище мы прячем,

Что нам дано навек — не на день, не на час,

Что никаким врагам не отобрать у нас?!


РОБЕРТ РОБЕРТИН

ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ


Сойдя с заоблачных высот

В круг бытия земного,

Весна-красавица несет

Свои услады снова.


И снова зелено в лесах,

Луг блещет пестротою,

А тучи светят в пебесах

Каемкой золотою.


Цветная радуга горит,

И лед на реках сломан,

И в рощах праздничных царит

Счастливый птичий гомон.


Волшебной песнею своей

Мир веселят огромный

Днем ласточка, а соловей —

Прохладной ночью темной.


В лугах — стада, в садах — цветы,

В ручьях, в озерах — рыбки,

Весь мир исполнен доброты,

Надежды и улыбки.


Лишь человек, кого господь

Избрал венцом творенья,

В себе не может побороть

Неудовлетворенья!


Ничто его не тешит взор,

Дух не бодрит уставший…

Палач, себя казнивший!

Вор, себя обворовавший!


Как голова его седа,

Как глубоки морщины!..

Он видит Страшного суда

Грядущие картины.


ФРИДРИХ ЛОГАУ

ИЗРЕЧЕНИЯ И ЭПИГРАММЫ

Знатное происхождение


«Наши деды — паладины!»

«Наши предки — короли!»

В чем-то, впрочем, все едины:

Все — от матери-земли.


Отважная честность


Что значит в наши дни быть баснословно смелым?

Звать черным черное, а белое звать белым,

Чрезмерно громких од убийству не слагать,

Лгать только по нужде, а без нужды не лгать.


Деньги


И старец и юнец — все алчут золотых:

Один — чтобы копить, другой — чтоб тратить их.


Право и бесправье


Служитель права прав, когда страшится права,

А то и на него отыщется управа:

Давно бы околел без жалованья он,

Когда бы все блюли порядок и закон.


Немецкая речь


Германия бедна… О, горестный удел!

Немецкий наш язык настолько оскудел,

Что у французского он занимает ныне.

(Неримский Рим погиб с погибелью латыни.)

В слабеющую речь, что теплится едва,

Испанские ползут и шведские слова.

Как признак тяжкого и злого нездоровья,

Немецкий сохранил одни лишь славословья.

Во всем же остальном — заемной речи груз.

Усильями почти немых немецких муз

Живой язык еще звучит в стихах поэтов,

Еще порой блеснет в строках иных сонетов,

Но оголтелый Марс, воздев кровавый меч,

Терзает нашу мысль, пытает нашу речь

И делает ее безликой, бездуховной

В разорванной стране, бесправной и бескровной.


Исполнение желаний


Всего, о чем мечтал, к чему всю жизнь стремился,

Посредством смерти я в конце концов добился:

Я умер на войне и приобрел свой дом,

И ни война, ни смерть меня не тронут в нем.


Стыдливый век


Наш славный век — венец времен —

Своей стыдливостью силен:

Бежит он, как от прокаженной,

От правды, слишком обнаженной.


Дружба и вино


Дружба возле винной бочки

Не длиннее пьяной ночки.


Власть


Ты мог бы управлять провинцией любою,

Когда бы управлять ты мог самим собою.


Война и мир


Война — всегда война. Ей трудно быть иною.

Куда опасней мир, коль он чреват войною.


Наставление


Как должен жить твой сын, мужчиной стать готовясь?

Сначала стыд забыть, затем отбросить совесть,

Лишь самого себя считать за человека —

И вырастет твой сын достойным сыном века.


Наши песни


Звучат в иной германской саге

Напевы дедовской отваги.

Но что к тебе, мой дальний внук,

Дойдет из бездны наших мук?

Вопль исступленья, посвист плети —

Вот песни нашего столетья.


Житейская мудрость


Быть одним, другим казаться,

Лишний раз глухим сказаться,

Злых, как добрых, славословить,

Ничему не прекословить,

Притворяться, лицемерить,

В то, во что не веришь, — верить,

Чтоб не влипнуть в передряги,

О своем лишь печься благе,—

И, хоть время наше бурно,

Сможешь жизнь прожить недурно.


Служение музам


Может быть, читатель мой, пожалев меня, беднягу.

Молвит: «Что за крест такой, день за днем марать бумагу!»

Ах, когда б он знал о том иль увидел бы воочью:

Все, что он читает днем, я мараю ночь за ночью!


Победа над собой


Да, бой с собой самим — есть самый трудный бой,

Победа из побед — победа над собой.


СИМОН ДАX

АНКЕ ИЗ ТАРАУ


Анке из Тарау — свет моих дней.

Все, чем я жив, заключается в ней:


Анке из Тарау — сердце мое,

Честь и богатство, еда и нитье.


Пылким доверьем меня проняла,

Страсть мою, боль мою — все приняла.


Может весь мир провалиться на дно —

Мы порешили стоять заодно.


В муках, в тоске, средь тревог и утрат

Сила любви возрастет во сто крат.


Выдержав натиск несметных ветров,

Крепнет деревьев зеленый покров.


Так и любовь, закаленная злом,

Нас неразрывным связует узлом.


Если уйдешь ты однажды туда,

Где даже солнца не ждут никогда,—


Я сквозь беду побреду за тобой

Сквозь лед, сквозь железо, сквозь смертный бой


Иль ты мне жизни самой не родней,

Анке из Тарау — свет моих дней?


ЦЕНА ДРУЖБЫ


Что нам всего присущей,

Что краше всех прикрас?

То дружбы свет, живущий

Вовек в сердцах у нас.

Какое это счастье —

Любви и дружбы жар,

Душевное участье,

Нам посланное в дар!


Нам речь для доброй цели

Дала природа-мать,

Чтоб мы всегда умели

Друг друга понимать.

В сердечном разговоре,

Что с другом друг ведет,

Любое стихнет горе,

Любая боль пройдет.


Нет проку веселиться

С собой наедине:

С друзьями поделиться

Отраднее вдвойне!

Кто этого не может,

Кто лишь с собой знаком,

Того печаль изгложет

Могильным червяком.


Друзья! Я рад безмерно,

Что есть вы у меня.

О, я без вас, наверно,

Не прожил бы и дня!

Любовью неизменной

Люблю друзей своих.

На золото вселенной

Не променяю их!


ПРИГЛАШЕНИЕ К ВЕСЕЛЬЮ


Мельканье дней, движенье лет…

Как будто бы крылаты,

Летят — и удеря;у им нет.

Эй, время, стой! Куда ты?!


Старуха-смерть, заждавшись нас,

Проворно косу точит…

Глупец лишь мнит, что смертный час

Тоска ему отсрочит!


ДАНИЭЛЬ ЧЕПКО

РАЗМЫШЛЕНИЯ

Одно — в другом


Мгновенье — в вечности, во тьме ночной — зарю,

В безжизненности — жизнь, а в людях — бога зрю.


Предателю


Само предательство, боюсь, не слишком ценит

Того, кто предает: продаст или изменит.

Хоть, как предатель, он предательством любим,

Опасен он ему предательством своим.


Затяжная война


Князья все новые кидают в битву рати,

Не думая о том, что будет в результате:

Властители без стран, а страны без господ,

И хлеба и жилья лишившийся народ.


На погребение своего пера


Любимое перо сегодня хороня,

Скажу: нет сил терпеть нам этих шведов боле!

Прощай, мое перо, и стань добычей моли,

Как мы становимся добычею огня!


Фрагмент


Отчизна — там, где чтут законность и свободу.

Но этого всего мы не видали сроду.

Что там ни говори, окончивши войну,

Лжемиру продали мы отчую страну,

И погрузились в сон, и разумом ослепли.

Но все ж святой огонь свободы зреет в пепле,

Нет! Кровью никакой не погасить его,

Как бога не изгнать из сердца твоего!..


ПАУЛЬ ГЕРГАРДТ

ЛЕТНЯЯ ПЕСНЬ


Воспрянь, о сердце, выйди в путь,

Дабы восторженно взглянуть

На чудеса господни,

На зелень рощ, садов и нив,

На то, как этот мир красив,

Нам отданный сегодня!


О, как шумят над головой

Деревья пышною листвой,

Как солнечны поляны!

А как пылают и горят,

Надевши праздничный наряд,

Нарциссы и тюльпаны!


Привольно ласточка поет,

Свободен голубя полет

Высоко, над лесами!

А вот кудесник-соловей

Волшебной песнею своей

Роднит нас с небесами.


Полна природа дивных сил!

Гнездо прилежный аист свил,

Не ведающий лени.

Наседка вывела цыплят…

А как мне душу веселят

Проказники олени!


Между камней ручей бежит,

В воде колеблется, дрожит

Деревьев отраженье.


И даль прозрачна, даль тиха,

И только флейты пастуха

Вдали услышишь пенье.


А этих пчел жужжащий рой!

Ненастной зимнею порой

Познаем сладость меда!

И виноградный зреет сок…

Всех, всех, когда настанет срок

Попотчует природа!


Ты посмотри: из-под земли

Колосья буйно проросли.

Знак — добрый, не случайный!

Возликовали стар и мал:

Всевышний людям даровал

Год сытный, урожайный.


И то, что вижу я вовне,

Все отзывается во мне

Единственным порывом:

Свершить достойное!.. Успеть

Мощь вседержителя воспеть

В стихе неприхотливом.


ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЬ


Леса, поля уснули.

Во сне глаза сомкнули

Скот, люди, города.

Лишь мысль, что ум тревожит

Забыться сном не может:

Ей нет покоя никогда.


День суетный улегся.

Вновь звездами зажегся

Бескрайний небосвод.

Когда же из неволи,

Из сей земной юдоли,

Меня всевышний призовет?


Вновь после дня тревоги

Вкушают руки, ноги

Целительный покой.

Когда ж ты, правый боже,

И сердце мое тоже

Спасешь от суеты мирской?


Бесплодным занят делом,

Как изнемог я телом,

Когда б ты знал, творец!

Валюсь в постель, бессильный,

Когда же сон могильный

Меня охватит наконец?


Молю о сердцу милых,

Чтоб ты, господь, хранил их

От черных бед лихих!

Ночь пагубу рождает.

Так пусть нас ограждает

Сонм светлых ангелов твоих.


МОЛЕНИЕ О ДРУЖБЕ


В мире грязном и угрюмом

Дружбой мы не дорожим,

Водим дружбу с толстосумом,

Прочь от бедного бежим.

Ах, вы баловень удачи?

Что ж! Прекрасно!.. А иначе

Первый друг и брат родной

Повернутся к вам спиной…


Я охвачен думой грустной.

Бог, меня ты не оставь!

От расчетливости гнусной

Грешный разум мой избавь.

Если ж, небу в поношенье,

Впал я в злое искушенье,

Сбился с верного пути —

Образумь и просвети!


Дай мне сердце, чтоб пылало

Бескорыстной добротой,

Чтоб любить не уставало

Даже проклятых тобой,

Чтобы я их не чурался,

Чтобы истово старался

Быть опорою для них —

Угнетенных и нагих.


Встречу ль смертную обиду

Или хлынет кровь из ран,

Пусть мне будет, как Давиду,

Послан мой Ионафан.

Хоть судьба неумолима,

С другом все преодолимо.

Он — мне пастырь, он и врач

Средь удач и неудач.


Посох в жизненной дороге,

Богом данный для того,

Чтоб, когда слабеют ноги,

Опереться на него.

Тот, кто посох этот бросит,

Пусть о милости не просит,

До скончания времен

Одиночеством казнен!..


ПЕСНЬ УТЕШЕНИЯ


И все ж не бейся, не стони,

Не упивайся злобой,

В потоке слез не утони,

А выдержать попробуй

Среди потерь, среди тревог!

Пусть будет так, как хочет бог,

А он ведь зла не хочет!


Скажи, неужто в первый раз

Ты маешься в печали?

Иль каждый день и каждый час

Нам жизнь не омрачали?

В несчастьях тянутся года.

Но выпадают иногда

И светлые минуты.


Нам предназначив крестный путь,

Чтоб души нам исправить,

Господь не думает отнюдь

Навеки нас оставить.

Мученья наши — оттого,

Что мы покинули его!

И мы к нему вернемся!


В грехах погрязиув, наша плоть

Взыскует наслаждений,

И обойтись не мог господь

Без предостережений!

Земные, мы, забыв о нем,

Мечтаем больше о земном

И меньше — о небесном.


Напомнил божий приговор,

Что все мы преходящи,

Чтоб посему и к небу взор

Мы обращали чаще

И чтобы, будучи людьми,

Себя мы божьими детьми

При этом ощущали.


Так верь же, верь же в торжество

Его всесветной власти,

Чтоб милосердие его

Вкусить в лихой напасти.

Земля погибнет, мир падет,

Но только тот не пропадет,

Кто не утратит веры.


А если кажется порой,

Что не придет подмога,

Свой тяжкий грех молитвой вскрой

И уповай на бога.

Ведь он всесилен, а пе мы,

И наши бедные умы

Всего не понимают.


Уверуй: там, среди небес,

Не дремлет наш Спаситель.

И полн таинственных чудес

Сей мир — его обитель.

С больной души он снимет гнет:

Возьмет, что дал, что взял — вернет,

Дарует утешенье!


ПЕРЕД РАСПЯТИЕМ


О, слабость, о, недужность,

О, муки без конца!

О, горькая ненужность

Тернового венца!

Мертвы глаза, любовью

Сиявшие светло,

И выпачкано кровью

Высокое чело.


О ты, чей голос вечен,

Источник доброты,

Как больно изувечен,

Распят, унижен ты!

Какая злая сила

В какой злочастный час

Преступно погасила

Свет, озарявший нас?


Горят кровоподтеки,

Над раною сквозной,

Покрыты эти щеки

Смертельной белизной,

Той бледностью смертельной

От долгих мук твоих.

И в скорби беспредельной

Ты навсегда затих…


Гляжу — и без боязни

Все сознаю сполна:

В твоей ужасной казни

Есть и моя вина.

Стою перед тобою,

О скорбный лик Христов,

И вынести любое Возмездие готов.


Прими меня, Спаситель,

В раскаянье моем!

Твой рот меня насытил

Блаженнейшим питьем.

Небесную усладу

Твой дух мне ниспослал,

Хранил, лелеял, смладу

От пагубы спасал.


Поверь мне и отныне

С тобою быть дозволь.

Я при твоей кончине

Твою утишу боль,

Когда в последнем стоне

Ты встретишь смерть свою,

Я подложу ладони

Под голову твою.


То дело высшей чести,

То божья благодать —

Одним с тобою вместе

Страданием страдать.

Отрадна эта участь —

Твоим огнем гореть,

Твоею мукой мучась,

За правду умереть.


В деянии и в слове

Ты мне вернейший друг.

Лежит добро в основе

Твоих великих мук.

Ах, мужество и верность

Дай сердцу моему —

Я всех скорбей безмерность

Как должное приму.


Когда я мир покину,

Меня не покидай,

Когда навек остыну,

Свое тепло мне дай.

Своей незримой дланью

Тоску мою уйми,

За роковою гранью

К себе меня прими.


Пусть будет мне опорой

В смертельной маете

Тот чистый лик, который

Нам светит на кресте.


И этим светом чудным

Ты мне наполнишь грудь,

И станет мне нетрудным

Тогда последний путь.


ОДА В ЧЕСТЬ ПРОВОЗГЛАШЕНИЯ МИРА


Итак, сбылось! Свершилось!

Окончена война!

Несет господня милость

Иные времена.

Труба, замри! Пусть лира

Ликует над толпой,

И песнь во славу мира,

Германия, запой!

Ты мерзла, ты горела,

Стонала на кресте —

И все же нет предела

Господней доброте!


Он пощадил неправых,

От кары грешных спас:

Ведь хмель побед кровавых

Доныне бродит в нас.

Мы, в муках задыхаясь,

Страдали поделом,

Но, исступленно каясь,

Мы одержимы злом

И на зверей похожи,

Во всем себе верны,

Так помоги нам, боже,

Избыть соблазн войны!


Пусть мир — глашатай счастья —

Стучит в любую дверь.

Какой он послан властью,

Мы поняли теперь.

Встречать его не выйдем,

В родство не вступим с ним —

Самих себя обидим,

Самих себя казним.


И подлым равнодушьем

Уже на сотни лет

Бессмысленно потушим

Любви и правды свет.


Ужель все было даром?

Стенанья наших вдов,

Объятые пожаром

Руины городов,

Разрушенные башни

Святых монастырей,

И выжженные пашни,

И пепел пустырей,

И рвы глухие эти —

Там, где погребены

Родные наши дети,

Любимые сыны?


Так оглянись, подумай,

Горючих слез не прячь.

Нет! Свой удел угрюмый

Безропотно оплачь!

Мы над судьбой, над богом

Глумились с давних пор.

Он в испытанье строгом

Нам вынес приговор,

Но изменил, прощая,

Тот приговор крутой,

К добру нас приобщая

Своею добротой.


Очнемся, пробудимся,

Переживем беду,

Навеки предадимся

Достойному труду.

Умолкни, глас гордыни!

Стремясь к иной судьбе,

Великий мир, отныне

Мы отданы — тебе!

Раскрой свои объятья

И страстно призови:

«Живите в мире, братья,

В покое и любви!»


ИОГАНН РИСТ

НА ПРИХОД ХОЛОДНОЙ ЗИМНЕЙ ПОРЫ

Oda jambica[3]


Зима суровая настала,

Промчалась летняя пора.

Седая вьюга разостлала

Подобье белого ковра.


Застыли сосны перелеска,

Мой бедный сад в снегах увяз.

От металлического блеска

Полян замерзших режет глаз.


Что ж, коли так, необходимо

Дров наколоть, огонь разжечь,

Чтоб из трубы — побольше дыма,

Чуть уголька подбросить в печь.


Опустошая погреб винный,

Поймешь, сколь сладко в час ночной

Сидеть в натопленной гостиной,

Стакан сжимая ледяной.


И, пальцами коснувшись клавиш,

Ты, милый, ты, сердечный друг,

Блаженной музыкой убавишь

Напор и натиск зимних вьюг.


Шутить и куролесить будем,

Снедь и питье боготворя.

Но и красавиц не забудем:

Кто не любил, родился зря!


Ведь не зима, а старость злая,

И с ней, глядишь, к нам смерть грядет!

И ныне мы живем, не зная

О том, что всех нас завтра ждет.


А если так, то выпьем, братья!

Веселью предадимся мы!

Богоугодней нет занятья,

Чем пировать среди зимы!


ЖАЛОБА ГЕРМАНИИ


Как быть, что делать мне? Решиться не пора ли?

Веселье, радость, смех — все у меня украли.

Мой помутился разум,

Мой голос — хриплый вой.

Уж лучше кончить разом —

О камень головой!


Бездушными детьми мне вырыта могила.

Неужто я сама презренных змей вскормила?

Мой лик слезами залит,

Мне боли не унять!

Как змеи жгут! Как жалят

Свою родную мать!


Из раны кровь — ручьем… Я столько лет терпела…

Не высказать тоски, что к сердцу прикипела.

Вот рана пламенеет,

А сердцу нет тепла…

Язык деревенеет…

Я кровью истекла…


Услышь, земная твердь! Услышь, морей пучина!

Раздоры и война — скорбей моих причина.

Бушующее пламя

Всех может сокрушить,

Но злобой и мечами

Его не потушить.


Где верность? Где любовь? Где праведность и вера?

Устои сметены, порядочность — химера.

Немецкой кровью полит

Простор земных широт…

О, как себя неволит

Мой собственный народ!


Долины и поля, под стать могильной яме,

Усеяны — увы! — немецкими костями.

Они снегов белее…

Усоптпим не помочь.

Но я, о них болея,

Стенаю день и ночь…


Так чем нам заслужить господня милосердья?

Раскайся, мой народ! Плачь, не щадя усердья!

В слезах, забыв смущенье,

Раскрой свои сердца,

Чтоб выпросить прощенье

У нашего творца.


Вы ждете: я умру, не пересилив раны.

Но знайте, недруги: вам радоваться рано!

Для всех грядет конечный,

Неумолимый час.

Меня казнив, предвечный

Не пощадит и вас.


Но если вдруг господь мне ниспошлет свободу

И снова мир вернет немецкому народу,

Все сделаю, чтоб всюду

Свет кротости светил,

И жизнь лелеять буду,

Покуда хватит сил!


ВЕЧНОСТЬ


Ах, слово «вечность»… Вникни в суть!

Оно, как меч, сверлит мне грудь,—

Нет ни конца, ни краю…

Ах, вечность! Время вне времен!

Бреду, бедой обременен.

Куда бреду — не знаю…


Всему свой срок и свой черед:

Ослабнет горе, боль замрет,

Смирится бессердечность.

Но день за днем, за веком век

Свой буйный, свой бесцельный бег

Не остановит вечность.


Ах, вечность! Ты страшишь меня!

Здесь, среди крови и огня,

Я ужасом охвачен.

Скажи, наступит ли предел?

Иль этот роковой удел

Навек нам предназначен?


Ах, слово «вечность»… Вникни в суть!

Оно, как меч, сверлит мне грудь,—

Нет ни конца, ни краю…

Ах, вечность! Время вне времен!

Бреду, бедой обременен.

Куда бреду — не знаю…


ХРИСТИАНСКИМ КНЯЗЬЯМ И ВЛАСТИТЕЛЯМ ГЕРМАНИИ, С ПРИЗЫВОМ ЗАКЛЮЧИТЬ ЧЕСТНЫЙ МИР И ВОССТАНОВИТЬ СПРАВЕДЛИВОСТЬ, ЛЮБОВЬ И ЕДИНСТВО


Когда же, наконец, война достигнет цели?

Когда ж, в конце концов, последует отбой?

Когда ж к нам здравый смысл вернется в самом деле?

Когда ж мы завершим убийство и разбой?

Когда ж мы сей пожар бессмысленный потушим?

Когда ж Германия развеет страшный сон?

Когда ж придет покой к измаявшимся душам?

Когда же, о, когда мы Марсу скажем: «Вон!»?

Ну, а покуда все покрыто мглой и дымом,

И в зелень волн морских вмешался крови цвет,

И пушки грохотом своим неумолимым

Вещают вновь и вновь, что избавленья нет!

Остановись, о Марс! Иль, полагаешь, мало

Мы крови пролили, той, что всего ценней?!

Посевы сожжены, дома войной сломало,

Земля истоптана копытами коней.

Несчастная страна, не ты ль была когда-то

Цветущею страной? И верно, не один

Здесь город высился, построенный богато,

Где ныне — пустота пожарищ и руин…


Приди, желанный мир! Мы ждем твоей защиты.

Уставши до смерти, когда ж мы отдохнем?

Все двери для тебя в Германии открыты,

Все окна для тебя мы настежь распахнем.

О, что произойдет, когда умолкнут пушки

И отгремит для нас военная страда?

Вновь песни запоют влюбленные пастушки

И тучные, как встарь, начнут пастись стада.

Появятся опять коровы, овцы, козы,

Средь зелени лугов — о, светлая судьба! —

Распустятся сады, в них запылают розы,

И, радуя селян, в полях взойдут хлеба!

Всего не перечесть, что мир нам предвещает,

Безмерна власть его, пленительна краса…

Как жаль, что землю он так редко навещает,

Что вечная его обитель — небеса!


Высокие князья, властители державы,

Той, что германскою и римскою зовут!

Верните людям мир! И дань бессмертной славы

Вам восхищенные народы воздадут!

Решайтесь! Пробил час! Господь повелевает

Раздоры, зависть, злость и алчность превозмочь.

Он вас, разрозненных, к сплоченью призывает,

Чтоб озверевший Марс в глухую канул ночь!

Родимая земля, отечество отваги!

Когда ж заблещет сталь, но не мечей, а кос,

Когда ж над головой не будут виться флаги,

Когда исчезнет страх? Ответь на сей вопрос!

Чтоб не были нужны ни панцири, ни пики,

Ни каски, ни картечь, ни пули, ни клинки,—

Об этом я молюсь всевышнему владыке,

Лишь в это верую, всем бедам вопреки!..


ГЕОРГ ФИЛИПП ГАРСДЁРФЕР

ДОЖДЬ


Если в редкость капля влаги,

Жухнут волосы земли.

О другом не просим благе,—

Небо! Дождь нам ниспошли!

Вот он! Движется! Все ближе!

Дождь! О дождь! Услышь! Приди же!

Разомлевшие сады,

Обмелевшие пруды

Ждут спасительной воды.


Мы не зря в слезах молили,

Чтоб нам ветер дождь принес:

Землю знойную умыли

Сто ручьев небесных слез.

Хлынул дождь — жара опала.

В небе светятся опалы.

Вы, кто так дождя просил,

Кто от жажды голосил,

Набирайтесь новых сил!


В черных тучах — накипь злобы,

Но зато светлы поля:

Веселятся водохлебы,

Жадно жажду утоля.

Эй, вина подать сюда нам!

Хорошо напиться пьяным!

Вся земля пьяным-пьяна.

Дождь идет? За дождь! До дна!

Что за дружба без вина?


На дожде листва трепещет,

Под дождем трава шуршит,

Вот он — блещет, плещет, хлещет,

Вот — журчит, ворчит, урчит.

Ах, в моих стихов звучанье

Перешло б его журчанье!

Внемля песенке моей,

Выпей, брат, да не запей,

Пей, да дело разумей!


ЗАГАДКИ

Нуль, или зеро


Одних мой вид страшит, других — весьма забавит.

Все дело в том, куда меня мой мастер ставит.

Вхожу я в миллион, и в тысячу, и в сто,

Хоть я, как весь наш мир, сам по себе ничто.


Время


В пространство погружен шарообразный дом,

Что суще под луной, — все обитает в нем.

Вновь становлюсь порой, чем было я когда-то,

Утратившим меня придется туговато.


Латынь


Рим был мне родиной.

С приходом чужеземцев

Меня изгнали прочь.

Теперь живу у немцев.


ПАУЛЬ ФЛЕМИНГ

К САМОМУ СЕБЕ


Будь тверд без черствости, приветлив без жеманства,

Встань выше зависти, довольствуйся собой!

От счастья не беги и не считай бедой

Коварство времени и сумрачность пространства.


Ни радость, ни печаль не знают постоянства:

Чередованье их предрешено судьбой.

Не сожалей о том, что сделано тобой,

А исполняй свой долг, чураясь окаянства.


Что славить? Что хулить? И счастье и несчастье

Лежат в тебе самом!.. Свои поступки взвесь!

Стремясь вперед, взгляни, куда ты шел поднесь.


Тому лишь, кто, презрев губительную спесь,

У самого себя находится во власти,

Подвластна будет жизнь, мир покорится весь!


РАЗМЫШЛЕНИЕ О ВРЕМЕНИ


Во времени живя, мы времени не знаем.

Тем самым мы себя самих не понимаем.

В какое время мы, однако, родились?

Какое время нам прикажет: «Удались!»

А как нам распознать, что наше время значит

И что за будущее наше время прячет?

Весьма различны времена по временам:

То нечто, то ничто — они подобны нам.

Изжив себя вконец, рождает время время.

Так продолжается и человечье племя.

Но время времени нам кажется длинней

Коротким временем нам отведенных дней.

Подчас о времени мы рассуждаем с вами.

Но время это — мы! Никто иной. Мы сами!

Знай: время без времен когда-нибудь придет

И нас из времени насильно уведет,

И мы, самих себя сваливши с плеч, как бремя,

Предстанем перед тем, над кем не властно время.


ЗАЧЕМ Я ОДЕРЖИМ…


Зачем я одержим духовным этим гладом,

Пытаясь в суть вещей проникнуть алчным взглядом?

Зачем стремлением мой ум воспламенен

Прозреть событий связь и сложный ход времен?

Когда б постиг я все искусства и науки,

Все золото земли когда б далось мне в руки,

Когда бы я — поэт — в отечестве моем

Некоронованным считался королем,

Когда б (чего ни с кем доселе не бывало)

Не дух, а плоть мою бессмертье ожидало

И страха смертного я сбросил бы ярем,—

Могли бы вы сказать: «Он обладает всем!»

Но что такое «всё» среди земной печали?

Тень призрака. Конец, таящийся в начале.

Шар, полный пустоты. Жизнь, данная нам зря.

Звук отзвука. Ничто, короче говоря.


СПОР С САМИМ СОБОЙ


Напрасен весь мой труд, но, в исступленье страстном,

Я только и живу трудом своим напрасным,

Как если бы я был с рассудком не в ладу.

Так я с самим собой безмолвный спор веду.

С самим собой мирюсь и снова в бой вступаю,

Себя себе продав, себя я покупаю.

И мой заклятый враг в сей призрачной войне

То валит с ног меня, то поддается мне…

Я сам — свой друг и враг. Во мне ведут сраженье

Война и мир… Когда ж, устав, в изнеможенье,

Плоть просит отдыха, мой ошалевший дух,

Из тела вырвавшись, как молодой петух,

Кричит, беснуется и — неразумный кочет,—

Где надо бы рыдать, неистово хохочет.


ОЗАРЕНИЕ


Я жив. Но жив не я. Нет, я в себе таю

Того, кто дал мне жизнь в обмен на смерть свою.

Он умер, я воскрес, присвоив жизнь живого.

Теперь ролями с ним меняемся мы снова.

Моей он смертью жив. Я отмираю в нем.

Плоть — склеп моей души — ветшает с каждым днем.

Обманчив жизни блеск. Кто к смерти не стремится,

Тому под бременем скорбей не распрямиться!

Страшитесь, смертные, дух променять на плоть!

От искушения избавь меня, господь!

Постиг всем существом я высшую идею:

Все то, чего лишен, и все, чем я владею,

И смерть моя, и жизнь со смертью наравне,

Смысл и бессмыслица содержатся во мне!

Какое же принять мне следует решенье?

Я смею лишь желать. Тебе дано свершенье.

Освободив мой ум от суетной тщеты,

Возьми меня всего и мне предайся ты!


ВЕРНОЕ СЕРДЦЕ


Что ценней любого клада

Нам на жизненном пути?

Величайшая услада

Сердце верное найти.

С сердцем близким, с сердцем милым

Все на свете нам по силам.


Жизнь предаст, судьба обманет,

Счастье может изменить.

Сердце верное воспрянет,

Чтоб тебя оборонить.

С сердцем близким, с сердцем милым

Все на свете нам по силам.


Для него твоя удача —

Всех отраднее удач.

Загорюешь, горько плача,

И его услышишь плач.

С сердцем близким, с сердцем милым

Все на свете нам по силам.


Деньги тают, гаснет слава,

Дни уносятся гурьбой,

Старость мерзкая трухлява —

Сердце верное с тобой.

С сердцем близким, с сердцем милым

Все на свете нам по силам.


И свиданье и разлуку —

Все оно перенесет.

Загрустишь — развеет скуку,

А отчаешься — спасет.

С сердцем близким, с сердцем милым

Все на свете нам по силам.


Пусть вовек не расстаются

Двое любящих сердец,

В сладкой верности срастутся,

Как того хотел творец.

С сердцем близким, с сердцем милым

Все на свете нам по силам!


КАК БЫ ОН ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ЕГО ЦЕЛОВАЛИ


Целомудренно-чиста,

Поцелуй меня в уста.

Робко, но не слишком вяло —

Чтоб до сердца доставало.


Наслаждения порой

Детской кажутся игрой,

Если дочери Венеры

Не имеют чувства меры.


Не кусай меня, не жги.

Страсть сперва прибереги.

Округли сначала губки

В виде дружеской уступки.


Покуражься, а потом

Обхвати горящим ртом

Рот, подставленный влюбленным,

До предела распаленным.


Лишь простушка да простак

Льнут друг к другу просто так:

Вызывает трепет в теле

Самый путь к заветной цели.


С ходу или не спеша,—

Делай, как велит душа…

Ну, а что зовется раем,

Только мы с тобою знаем!


НА ЕЕ ОТСУТСТВИЕ


Я потерял себя. Меня объял испуг.

Но вот себя в тебе я обнаружил вдруг…

Откройся наконец, души моей обитель!

Сколь тяжко мучаюсь я — горестный проситель,

Сколь омрачеи мой дух, вселившийся в тебя!..

Казнишь влюбленного?.. Что ж. Он умрет, любя.

Но от себя меня не отдавай мне боле!

Я пересилю смерть, твоей согласно воле!..

…Что спрашивать, куда заброшен я судьбой?

И нет меня во мне, когда я не с тобой.


ПОХВАЛЬБА ПЕХОТИНЦА


Я воин, я солдат, мой бранный дух велик.

Я не страшусь огня, я лезу напрямик.

Сыздетства я питал безмерную охоту

К геройским подвигам и вот — попал в пехоту.

Да, да! Не каждому предписано судьбой

Считаться воином!.. Кто обожает бой,

Кто шествует в строю, расправив гордо плечи,

Под ураганный вой взбесившейся картечи,

Кто доблестью своей врага бросает в дрожь,

Кто — баловень побед, тот на меня похож!

И если вражья рать повержена и смята

Могучим натиском бесстрашного солдата,

То знайте, это — я, сын войска своего!

Наш клич: «Один за всех и все за одного!»

Солдаты мужеством друг друга заражают,

Одни ведут стрельбу, другие заряжают.

Пускай презренный враг нас превзошел числом,

Мы во сто крат сильней военным ремеслом.

Мы выучкой сильны. Пусть к нашему редуту

Противник сунется, — мы с ним поступим круто

Раздавим, разметем! Готов любой солдат

Скорее умереть, чем отойти назад.

Нет в мире ничего отрадней этой доли:

Достойно умереть в бою, по доброй воле.

А коль тебя убьют при этом наповал,

Ты, значит, вообще мучений миновал…

Что ж! С пулею в груди, я с честью мир покину

Как мне велит мой долг. Но осмотрите спину —

Вы раны ни одной не сыщете на ней!..

Когда же, побросав оружье и коней,

Противник побежит с оставленных позиций,

Геройская душа взовьется вольной птицей.

Тогда гуляй и пей, приятель дорогой!

Карманы набивай добычей даровой!

Смотри, как воинство отважно атакует

Спасенных жителей! Отечество ликует;

Освободили мы любезных земляков

Сначала от врага, затем от кошельков.

На то ведь и война. Не трогает солдата

Вопрос: кому служить? Была б повыше плата!


НОВОГОДНЯЯ ОДА 1633


Край мой! Взгляд куда ни кинь

Ты пустыннее пустынь.

Милый Мейсен! Злобный рок

На позор тебя обрек.


Жмут нас полчища врага.

Затопили берега

Реки, вспухшие от слез.

Кто нам пагубу принес?


Наши села сожжены,

Наши рати сражены,

Наши души гложет страх,

Города разбиты в прах.


Если хлеба кто припас,

То давно проел припас.

Голод пир справляет свой

В опустевшей кладовой.


Так зачем и почему

Сеют войны и чуму?

Слушай, вражеская рать!

Может, хватит враждовать?


Жить в согласье — не зазор,

А война — для всех разор.

Разве стольких страшных бед

Стоят несколько побед?


Марс, опомнись! Не кичись!

Милосердью научись

И скажи: «На что мне меч?

Тьфу! Игра не стоит свеч!


Каску грозную свою

Певчим птахам отдаю,

Чтоб в канун весенних дней

Птицы гнезда вили в ней.


А кольчуги и клинки

Вам сгодятся, мужики!

Из клинков да из кольчуг

Будет лемех вам и плуг».


Не хотим военных свар!

Мир — вот неба высший дар!

Прочь войну, чуму, беду

В наступающем году!


ВЕЛИКОМУ ГОРОДУ МОСКВЕ, В ДЕНЬ РАССТАВАНИЯ


Краса своей земли, Голштинии родня,

Ты дружбой истинной, в порыве богоравном,

Заказанный иным властителям державным,

Нам открываешь путь в страну истоков дня.


Свою любовь к тебе, что пламенней огня,

Мы на восток несем, горды согласьем славным,

А воротясь домой, поведаем о главном:

Союз наш заключен! Он прочен, как броня!


Так пусть во все века сияет над тобою

Войной не тронутое небо голубое,

Пусть никогда твой край не ведает невзгод!


Прими пока сонет в залог того, что снова,

На родину придя, найду достойней слово,

Чтоб услыхал мой Рейн напевы волжских вод.


НА СЛИЯНИЕ ВОЛГИ И КАМЫ, В ДВАДЦАТИ ВЕРСТАХ ОТ САМАРЫ


Приблизьтесь к нам скорей! Причин для страха нет!

О нимфы пермские, о гордые княгини,

Пустынных сих брегов угрюмые богини.

Здесь тень да тишина. И солнца робок свет.


Вступите на корабль, дабы принять привет

От нас, кто на устах у всей России ныне,

Голштинии сыны, мы здесь — не на чужбине:

Незыблем наш союз и до скончанья лет!


О Кама, бурых вод своих не пожалей!

Ковшами черпай их и в Волгу перелей,

Чтоб нас песчаные не задержали мели.


И Волга, обновись, свой да ускорит бег,

Призвавши благодать на тот и этот брег,

Чтоб глад, и мор, и смерть их ввек терзать не смели.


НА СМЕРТЬ ГОСПОДИНА МАРТИНА ОПИЦА


Так в Элизийские ушел и ты поля,

Ты, кто был наших дней Гомером и Пиндаром,

Кто, наделенный их необычайным даром,

Жил, с ними славу и бессмертие деля.


О герцог наших струн! Немецкая земля,

Привыкшая к скорбям, объятая пожаром,

Сотрясена досель невиданным ударом

И стонет, небеса о милости моля.


Вотще!.. Все сметено, все сломлено и смято.

Мертва Германия, прекрасная когда-то.

Мать умерла, теперь во гроб ложится сын.


Пал мститель, пал певец, пал праведник и воин!..

А вам-то что скорбеть? Из вас-то ни один

Подобного певца сегодня недостоин,


К ГЕРМАНИИ


Отчизна, справедлив твой горестный упрек!

Я молодость свою провел грешно и праздно,

Не исполнял твоих велений безотказно

И, вечно странствуя, был от тебя далек.


Мать-родина! Прости! Жар любопытства влек

Меня из края в край. Я не избег соблазна

И покидал тебя ни с чем несообразно,

Но ничего с собой поделать я не мог.


Я лодка малая, привязанная к судну.

Хочу иль не хочу, а следую за ним.

И все же навсегда я остаюсь твоим.


Могу ли я тебя отвергнуть безрассудно?

И в поисках пути, в далекой стороне,

Я смутно сознаю; я дома — ты во мне…


ЭПИТАФИЯ ГОСПОДИНА ПАУЛЯ ФЛЕМИНГА, Д-РА МЕД., КОЮ ОН СОЧИНИЛ САМ В ГАМБУРГЕ МАРТА 28 ДНЯ ЛЕТА 1640 НА СМЕРТНОМ ОДРЕ, ЗА ТРИ ДНЯ ДО СВОЕЙ БЛАЖЕННОЙ КОНЧИНЫ


Я процветал в трудах, в искусствах и в бою.

Избранник счастия, горд именитым родом,

Ничем не обделен — ни славой, ни доходом,

Я знал, что звонче всех в Германии пою.


Влекомый к странствиям, блуждал в чужом краю.

Беспечен, молод был, любим своим народом…

Пусть рухнет целый мир под нашим небосводом,

Судьба оставит песнь немецкую мою!


Прощайте вы, господь, отец, подруга, братья!

Спокойной ночи! Я готов в могилу лечь.

Коль смертный час настал, то смерти не перечь.

Она меня зовет, себя готов отдать я.


Не плачьте ж надо мной на предстоящей тризне.

Все умерло во мне… Все… Кроме искры жизни.


ИСАЙЯ РОМПЛЕР ФОН ЛЕВЕНГАЛЬТ

ВЗБЕСИВШАЯСЯ ГЕРМАНИЯ

(Фрагмент)


Из северных краев — пристанища медведей —

К нам ворвалась зима, пошла крушить соседей!

Неистовствует ветр, сшибая булавой

Дрожащую листву над нашей головой.

Стучит ветвями бор с морозом в поединке.

В заброшенных полях не сыщешь ни травинки.

Дороги замело. Ручей — под толщей льда…

Но речь не о зиме. Есть худшая беда,

Чем бешеной зимы разбойные повадки:

Германия лежит в смертельной лихорадке,

В горячечном бреду!.. Костлявою рукой

Ей горло сжала смерть. Надежды — никакой!


Лицо искажено. От ран гноится тело…

Германия! Сама ты этого хотела!

Клятвопреступница, ты бога своего

Постыдно предала, разгневала его,

Распяла господа!.. Чего ж ты плачешь ныне,

Когда, подобная разнузданной скотине,

Ты в грязной похоти бессмысленно жила,

В ничтожной роскоши, в разврате жизнь прожгла?

Не ты ль сама себе средь подлого разгула

Пеньковую петлю на горле затянула?..

О мире, о добре, презренная ханжа,

Кричать ты смела, нож за пазухой держа!

Ты господом клялась, а дьяволу служила!

Ты совестью своей ничуть не дорожила!

О, сколько страшных бед ты людям принесла!

Нет мерзостям твоим ни меры, ни числа.


За то тебя господь карает без пощады…

Твой черно-желтый мозг уже разъели яды.

Твой вялый рот истек кровавою слюной.

То жар тебя томит, то холод ледяной:

Отчаянье тебя бросает в жар и в холод!

Все яростней война, все ненасытней голод.

И, разум потеряв, ты в мерзостной божбе

Рычишь, стенаешь, рвешь одежды на себе,

Лицо распухшее царапаешь ногтями.

Твой каждый шаг ведет тебя к могильной яме.

Уже недолго ждать: ты свалишься туда

И в собственной крови утонешь навсегда!


Немецкая страна, ты не немецкой стала!

Как потускнело все, чем прежде ты блистала!..

Конец! Всему конец! Тебя поглотит мрак!

Но не чума, не мор, не озверевший враг,

Не дьявольских судеб безжалостная сила,—

Германию — увы! — Германия убила!..


АНДРЕАС ЧЕРНИНГ

ДЕВУШКЕ, ВЫХОДЯЩЕЙ ЗАМУЖ ЗА СТАРИКА


Да ты свихнулась, что ли?..

При облике твоем

Самой, по доброй воле,

Сойтись со стариком?!


Ужель его седины

Твоих волос светлей,

А ветхие руины,

Чем новый дом, целей?


О, сколь сей брак неравен!..

Стареющий баран

Ведь только шубой славен,

Хоть он и ветеран.


Гляди: в костре пылает

Пень, что давно иссох,

И понапрасну лает

Беззубый кабысдох.


Коробится с годами

И ржавеет металл.

Так ржавеем мы сами,

Когда наш срок настал.


Напрасно ищет сваху

Проворный старичок:

Смерть явится — и с маху

Подловит на крючок!


О, старость столь степенна,

Столь мудрости полна!..

Но истинно священна

Лишь молодость одна!


К ОТСУТСТВУЮЩЕЙ


Ни пастбищем, ни пашней,

Ни мраморною башней,

Ни роскошью дворца

Свой взор я не унижу,

Покуда не увижу

Любимого лица.


Мне самый воздух душен:

Нет никаких отдушин,

Когда тебя здесь нет!

Мое ты сердце съела,

В мозгу моем засела,

Очей затмила свет.


Я до того скучаю,

Что смерть не исключаю:

Я близок к ней весьма!..

Сие предупрежденье

Шлю как бы в подтвержденье

Вчерашнего письма.


ЮСТУС ГЕОРГ ШОТТЕЛЬ

ПЕСНЯ ГРОМА


Сера, пламень, дым, вода —

Началась меж них вражда.

В драку влезть туман решил,

Свет и воздух удушил.


Буйный ветер начал дуть,

Бить, швырять, ломать и гнуть.

Воет, ноет, стонет шквал.

Рек смятенье. Гор обвал.


С треском молния взвилась.

Страшно стало: мгла зажглась.

Серный ливень… Мир в чаду.

Чадно, дымно, как в аду.


Ухнул, бухнул, грохнул гром,

Бахнул, жахнул — все вверх дном.

Снова стукнул сгоряча

И утих, ворча, урча.


В черноте опять сверкнет,

Где-то глухо рокотнет…

Новый ветер-ветрогон

Учинил грозе разгон.


НЕПРЕРЫВНОСТЬ СТРАДАНИЙ


Хлещут волны, море стонет —

Бурю ветер урезонит,

Сгонит тучи с небосвода —

И уймется непогода.


Но навечно жить в заботе

Духу нашему и плоти.

Лишь одно избудешь горе,

Набежит другое вскоре.


Солнце сядет — солнце встанет,

За зимой весна нагрянет,

После ночи день начнется,

Дождь пойдет — земля напьется.


Нет скончанья нашим бедам.

За бедой — другая следом,

За невзгодою — другая,

Нас в отчаянье ввергая.


Вечно страждем, вечно злимся,

Жить стремимся, суетимся,

Вечно просим, сердце мучим,

То, что просим, не получим.


Наши скорби, наши муки,

Наши встречи и разлуки,

Взлеты, подвиги, соблазны —

Ах! — ни с чем не сообразны.


Наша жизнь вотще влачится.

Радость горем омрачится.

И на краткий миг услады —

Годы тягостной досады.


ИОГАНН КЛАЙ

АНАКРЕОНТИЧЕСКАЯ ОДА ОТ ЛИЦА МАРИИ МАГДАЛИНЫ


Огнями золотыми

Сияя в вышине,

Где рожками своими

Кивает месяц мне,

Вы, звездочки, скажите,

Зачем ушел от нас

Тот, к чьей святой защите

Прибегну в смертный час?


Слабеючи на грани

Глухой поры ночной

И предрассветной рани,

О, сжальтесь надо мной

И посему скажите,

Когда ушел от нас

Тот, к чьей святой защите

Прибегну в смертный час?


О вы, поля и чащи,

Вы, нивы и сады,

Что столь плодоносящи,

Вы, тучные плоды,

Узнайте, поищите,

Куда ушел от нас

Тот, к чьей святой защите

Прибегну в смертный час?


Вы, горы, вы, пустыни,

Весь мир я обойду,

Но верю и поныне,

Что я его найду!

Леса мои и реки,

Встречаючи зарю,

С ним буду я навеки,

С тем, коим я горю!


ПРАЗДНИЧНЫЙ ФЕЙЕРВЕРК ПО СЛУЧАЮ РОЖДЕНИЯ МИРА


Под грохот, под хохот, под клики, под крики

Летают, витают, пылают гвоздики.

И воздух весь в звездах, и в облаке дыма

Кометы, ракеты проносятся мимо.


Та-ра-ра, тра-ра-ра! Кларнеты и трубы

Играют, скликают вас в круг, жизнелюбы!

И ноги с дороги так в пляске топочут,

Как бой, как прибой, как грома не грохочут.


От градин-громадин, от ливневой бучи

Смят лад. Ах! В лесах переломаны сучья.

Но град — не снаряд! Вот загрохают пушки,

И ахнут, и лопнут, и хлопнут хлопушки!


Взвились, понеслись за ракетой ракеты,

Горят и парят огневые букеты.

Народ так и прет, разодетый красиво:

«Вот чудо так чудо! Вот диво так диво!..»


Неситесь! Светитесь! Чтоб тьма расступалась!

Земля чтоб, людей веселя, сотрясалась!

Война, чья вина не имеет предела,

Чадя и смердя, наконец околела!


АНДРЕАС ГРИФИУС

СЛЕЗЫ ОТЕЧЕСТВА, ГОД 1636


Мы все еще в беде, нам горше, чем доселе.

Бесчинства пришлых орд, взъяренная картечь,

Ревущая труба, от крови жирный меч

Похитили наш труд, вконец нас одолели.


В руинах города, соборы опустели.

В горящих деревнях звучит чужая речь.

Как пересилить зло? Как женщин оберечь?

Огонь, чума и смерть… И сердце стынет в теле.


О, скорбный край, где кровь потоками течет!

Мы восемнадцать лет ведем сей страшный счет,

Забиты трупами отравленные реки.


Но что позор и смерть, что голод и беда,

Пожары, грабежи и недород, когда

Сокровища души разграблены навеки?!


ВЕЛИЧИЕ И НИЧТОЖЕСТВО ЯЗЫКА


Венец творения, владыка из владык,

Ответствуй, в чем твое всевластье человечье?

Зверь ловок и силен, но, не владея речью,

Он пред тобой — ничто. А людям дан язык.

Груз башен каменных и тяжесть тучных нив,

Корабль, что входит в порт, моря избороздив,

Свечение звезды, Течение воды,

Все, чем в своих садах наш взор ласкает Флора,

Закон содружества, которым мир богат,

Неумолимый смысл господня приговора,

Цветенье юности и старческий закат —

Все — только в языке! — находит выраженье.

В нем жизни торжество, в нем — смерти поражепье,

Над дикостью племен власть разума святого…

Ты вечен, человек, коль существует слово!

Но что на свете есть острее языка?

Что в бездну нас влечет с нещадной быстротою?

О, если б небеса сковали немотою

Того, чья злая речь развязна и мерзка!

Поля — в холмах могил, смятенье городов,

Пожар на корабле у мертвых берегов,

Вероучений чад,

Что разум наш мрачат,

Слепая ненависть, которая нас душит,

Вражда церквей и школ, обман и колдовство,

Война, растлившая сердца, умы и души,

Смерть добродетели, порока торжество,

Любви и верности ужасная кончина —

Всему виной язык, он здесь — первопричина,

И коли речь твоя — рабыня смысла злого,

Ты гибнешь, человек, убитый ядом слова!


СОЗЕРЦАНИЕ ВРЕМЕНИ


Не мне принадлежат мной прожитые годы,

А те, что впереди, — есть собственность природы,

Что ж мне принадлежит? Мгновение одно,

В котором годы, век — все, все заключено!


FORTIS UT MORS DILECTIO[4]

На день их бракосочетания

1


Что такое быть любимым?..

Пусть разверзнется земля

Иль огнем и черным дымом

Смерть окутает поля,—

Лютый страх неимоверный

Сникнет пред любовью верной.


2


Смерть стрелою в сердце метит,

Факел траурный чадит,

А любовь и не заметит,

Как злодейку победит.

Да останется нетленной

Лишь любовь во всей вселенной!


3


Не страшны ей муки ада,

Пыток дьявольский набор,

Раззадорясь, только рада

Жить, беде наперекор!

Как господь, что правит нами,

Вся она и свет и пламя.


4


Пусть прибой о скалы бьется,

Пусть беснуется метель,

Пусть свирепый норд ворвется

В океанскую купель,—

Все равно любовь живучей,

Чем вода, чем ветр могучий,


5


Не найти на свете гири,

Что так весит тяжело.

Даром, что ль, все злато в мире

С ней тягаться не смогло?

Подчинись ее условью:

За любовь плати любовью!


МЕРТВЕЦ ГОВОРИТ ИЗ СВОЕЙ МОГИЛЫ


Постой, прохожий! Не спеши!

Здесь, под плитой надгробной,

В немой кладбищенской глуши

Лежит тебе подобный.

Остановись! Со мной побудь!

И правды ты постигнешь суть.


Ты жив. Я мертв. Но ты и я —

Почти одно и то же.

Я — твой двойник. Я — тень твоя.

Во всем с тобой мы схожи.

Мне гнить в могильной глубине,

Но ты себя узри во мне.


Гость на земле, из всех гостей

Ты, человек, всех тленней.

Твой дух? — Игра слепых страстей.

Мысль? — Смена заблуждений.

Деянье? — Воздуха глоток.

Жизнь? — Безрассудных дней поток.


Ах, эта скорбная плита —

Как пограничный камень.


За ним угаснут красота,

Ума и сердца пламень.

Не протащить за этот круг

Меч, книгу, посох или плуг.


Нет! О пощаде не моли:

Не будет по-другому!

Как от подошвы до земли,

До мертвого — живому.

Так предназначено судьбой.

Твоя могила — под тобой.


О вы, творцы мудрейших книг,

Науки исполины,

Чей разум дерзостно проник

В познания глубины!

Я вас читал и почитал,

Но все равно сюда попал.


Будь именит и знаменит,

Стремись к высокой цели, —

Но слышишь? Колокол звонит!

По ком? Не по тебе ли?

Он вопрошает неспроста:

А совесть у тебя чиста?..


Твои угодья возросли,

Ты счастлив бесконечно,

Но много ль надобно земли,

Чтоб лечь в нее навечно.

И нужен смертнику навряд,

Помимо савана, наряд.


Ты брал, шагая напролом,

Услады жизни с бою,

Но титул, славу, двор и дом

Ты не возьмешь с собою.

И все, кто нынче слезы льет,

Тебя забудут через год.


Так думай о своей судьбе,

Поскольку жизнь — одна ведь!

Спеши хоть память о себе

Хорошую оставить…

Как ни молись, как ни постись

Нельзя от смерти упастись!


Но там, в заоблачном краю,

Есть для души спасенье,

Кто честно прожил жизнь свою,

Дождется воскресенья!

От зла свой дух освободи!

Ты понял?.. А теперь — иди!


К ПОРТРЕТУ НИКОЛАЯ КОПЕРНИКА


О трижды мудрый дух! Муж, больше, чем великий!

Ни злая ночь времен, ни страх тысячеликий,

Ни зависть, ни обман осилить не смогли

Твой разум, что постиг движение земли.

Отбросив темный вздор бессчетных лжедогадок,

Там, среди хаоса, ты распознал порядок

И, высшее познав, не скрыл нас от того,

Что мы вращаемся вкруг солнца своего!..

Все кончится, пройдет, миры промчатся мимо,

Твое ж величие, как солнце, негасимо!


ГИБЕЛЬ ГОРОДА ФРЕЙШТАДТА


Что мне узреть дано среди руин и праха?

Глазницы голода, седые космы страха

И мертвый лик чумы… Грохочет пушек гром.

Вот солдатня прошла с награбленным добром,

Затем кромешный мрак заполонил всю сцену:

То ночь, нет, ночь ночей явилась дню на смену,

И Фрейштадт рухнул ниц. Так, вырванный из недр,

На землю валится, сраженный бурей, кедр.

И не поднять его… За лесом солнце скрылось,

Зажглись лампады звезд, и небо осветилось;

Морфей вступал в дома; тревоги враг — покой

Смежал глаза людей заботливой рукой,

Как вдруг раздался вопль!.. О, громовым раскатом

Звучал тот смертный крик в безумием объятом

Горящем городе!.. Огнем опалена,

Казалось, лопнула над Фрейштадтом луна.

И в посвисте ветров, казнен рукой железной,

Был город поглощен бушующею бездной.

Пожар не утихал… Пронзая ночи тьму,

Метались стаи искр в пороховом дыму,

Колонны и столбы лежали буреломом.

Вот обвалился дом, подмят соседним домом,

Все — пепел, прах и пыль. Белоколонный зал

Не выстоял в огне и грудой щебня стал.

Где ратуша? Где храм? Зубцы дворцовых башен

Пожаром сметены. Сондаенный город страшен,

О бедный Фрейштадт мой! О край бездонных бед!

Неужто на тебе живого места нет?

Ужель тебя насквозь война изрешетила?

Ужель ничья рука тебя не защитила

И сам ты обречен исчезнуть без следа,

Как если б пробил час последнего суда?

Иль приближаемся мы к тем печальным срокам,

Когда сметет весь мир пылающим потоком?!

Вот толпы горожан сквозь ядовитый дым

С дрожащими детьми бредут по мостовым.

Вам, детям родины, вам, не видавшим детства,

Развалины и смерть достанутся в наследство!


Нет больше города… Все превратилось в тлен.

Из пепла и золы торчат обломки стен.

Но что дома?! Едва ль здесь люди уцелели!

Иных огонь застиг во время сна, в постели.

Быть может, кто-нибудь спустя десятки лет

Найдет здесь средь камней обугленный скелет…

Мы сострадаем, но — беспомощны при этом;

Погибшим не помочь ни делом, ни советом.

Ах, музы! Все, что вы послали людям в дар,

Безжалостно унес разнузданный пожар.

Над мраком пустырей, как огненные птицы,

Кружатся в воздухе горящие страницы.

Все то, чем человек бессмертия достиг,

Плод мудрости земной здесь погибает вмиг,

Сокровища искусств, хранимые веками,

Как уличную грязь, мы топчем каблуками!

О, знай, Германия! Из твоего кремня

Стихии высекли зловещий сноп огня.

И лишь когда в тебе погаснет эта злоба,

Несчастный Фрейштадт наш поднимется из гроба

Подставив голову живительным ветрам.

Мы снова щебет птиц услышим по утрам,

И солнце в вышине засветится над нами,

Которое сейчас сокрыли дым и пламя.


Свершатся все мечты. Труды прилежных рук

Довольство создадут, украсят жизнь вокруг

И в город превратят немое пепелище,

Где будет свет светлей и воздух станет чище,

Чем был он до сих пор… В отстроенных домах

Не воцарятся вновь отчаянье и страх.

И горе и война вовеки их не тронут.

Где в муках и в крови сегодня люди стонут,

Ликующую песнь зачнет веселый хор.

Меч переплавят в плуг, перекуют в топор.

И, заново родясь, вернутся в нашу местность

Утраченный покой, согласье, честь и честность!..


НЕВИННО СТРАДАЮЩЕМУ


Огонь и колесо, смола, щипцы и дыба,

Веревка, петля, крюк, топор и эшафот,

В кипящем олове обуглившийся рот,—

С тем, что ты выдержал, сравниться не могли бы.


И все ж под тяжестью неимоверной глыбы

Твой гордый дух достиг сияющих высот.

О, сбудется! Молва тебя превознесет,

И лавровый венец смягчит твои ушибы!


За дело правое свою ты пролил кровь,

И, павши, ты воспрял, умерши, ожил вновь.

Ни в чем твоя душа святая не повинна!


Но разве наш господь не так же шел на казнь?

Свершив великое, преодолеть боязнь

Перед распятием — вот долг христианина!


ЗАБЛУДШИЕ


Вы бродите впотьмах, во власти заблужденья.

Неверен каждый шаг, цель также неверна.

Во всем бессмыслица, а смысла — ни зерна.

Несбыточны мечты, нелепы убежденья.


И отрицания смешны и утвержденья,

И даль, что светлою вам кажется, — черна.

И кровь, и пот, и труд, вина и не вина —

Все ни к чему для тех, кто слеп со дня рожденья.


Вы заблуждаетесь во сне и наяву,

Отчаявшись иль вдруг предавшись торжеству,

Как друга за врага, приняв врага за друга,


Скорбя и радуясь, в ночной и в ранний час…

Ужели только смерть прозреть заставит вас

И силой вытащит из дьявольского круга?!


СОНЕТ НАДЕЖДЫ


В дни ранней юности, в дни первого цветенья

Я встретиться с чумой успел лицом к лицу.

Едва начавши жить, я быстро шел к концу,

Исполнен ужаса, отчаянья, смятенья.


Болезни, бедствия, безмерность угнетенья

Порой не выдержать и стойкому бойцу,

А я бессилием был равен мертвецу…

Мне ль было превозмочь судьбы хитросплетенья?


Не видя выхода, я только смерти ждал…

И тут… бог спас меня. Господь мне сострадал!

С тех пор, обретши жизнь, усвоил я науку:


На грани гибели, в проигранной борьбе —

Невидимо господь печется о тебе

И в нужный миг подаст спасительную руку.


ВСЕ БРЕННО…


Куда ни кинешь взор — все, все на свете бренно.

Ты нынче ставишь дом? Мне жаль твоих трудов.

Поля раскинутся на месте городов,

Где будут пастухи пасти стада смиренно.


Ах, самый пышный цвет завянет непременно.

Шум жизни сменится молчанием гробов,

И мрамор и металл сметет поток годов.

Счастливых ждет беда… Все так обыкновенно!


Пройдут, что сон пустой, победа, торжество;

Ведь слабый человек не может ничего

Слепой игре времен сам противопоставить.


Мир — это пыль и прах, мир — пепел на ветру.

Все бренпо на земле. Я знаю, что умру.

Но как же к вечности примкнуть себя заставить?!


ОДИНОЧЕСТВО


Я в одиночестве безмолвном пребываю.

Среди болот брожу, блуждаю средь лесов.

То слышу пенье птах, то внемлю крику сов,

Вершины голых скал вдали обозреваю,


Вельмож не признаю, о черни забываю,

Стараюсь разгадать прощальный бой часов,

Понять несбыточность надежд, мечтаний, снов,

Но их осуществить судьбу не призываю.


Холодный, темный лес, пещера, череп, кость —

Все говорит о том, что я на свете гость,

Что не избегну я ни немощи, ни тлена.


Заброшенный пустырь, замшелая стена,

Признаюсь, любы мне… Что ж, плоть обречена.

Но все равно душа бессмертна и нетленна!..


ПЛАЧ ВО ДНИ ВЕЛИКОГО ГОЛОДА


Вот — довершение к проклятью:

Мир в лютой жажде изнемог.

Колодцы скованы печатью,

И ливень заперт на замок.

Земли распластанное тело

Иссохло и окаменело.


Багровым жаром пышут тучи,

Шальное солнце жжет луга.

И медленно и неминуче

Сжимают реку берега.

По этим выгоревшим склонам

Она ручьем сочится сонным.


Дымится лес от перегрева,

Кряхтят деревья, облысев.

Во глубине земного чрева

Зачах и сморщился посев.

В полях колосья никнут вяло.

Черны цветы. Трава увяла.


Не выдавить, не выжать сока!

В какой из страшных небылиц

Зной столь бессмысленно жестоко

Душил людей, зверей и птиц?

Голодное мычанье стада…

Пустые села… Запах чада…


О нет, не в силах человека

Беду такую побороть —

Ей равной не было от века…

Но ты, всевидящий господь,

Предавший нас постыдной доле,

Казни — и не пытай нас доле!


Ты посмотри, как люди-тени,

Распухшим, изможденным ртом

Шепча молитвы в исступленье,

Лежат в пыли перед крестом,

Как тянут высохшие руки

К тебе, господь, в предсмертной муке!


Ужель не увлажнится взор твой

При этом зрелище?.. Гляди:

Оцепенел младенец мертвый,

Прильнув к безжизненной груди

Умершей матери!.. Немею…

О многом и сказать не смею,


Ах, господи, как бессердечно,

Как больно ты караешь нас!

Не может быть, чтоб вдруг навечно

Свет доброты твоей угас,

Чтоб ты возненавидел люто

Свои созданья почему-то.


Пора! Печальным стонам внемля,

Раскрой хранилища свои,

Утешь истерзанную землю,

Ее колосья напои,

Взбодри заждавшиеся недра,

Вознагради страдальцев щедро.


Кто, как не ты, в стремленье к благу

Поможешь ввергнутым в беду?

Услышь нас! Жаждущим дай влагу,

Дай голодающим еду!

Ты даровал нам жизнь — спасибо!

Так сделай, чтоб мы жить могли бы!


ГРОБНИЦА КЕСАРЯ


Воздвигнутую в знак посмертного почета,

На деньги бедняков, ценою слез и пота,

Гробницу кесаря солдаты разнесли.

Полуистлевший труп валяется в пыли,

А мрамор и кирпич прославленной гробницы

Порастаскал народ: в хозяйстве пригодится!

Ограбили того, кто всех ограбил сам…

Клеврет властителя взывает к небесам,

«Посмертно он казнен!» — вопит он в укоризне.

Я тоже сетую: «Да… Жаль, что не при жизни!»


К НАКРАШЕННОЙ


Ну, что в вас истинного, детище обмана:

Вставные челюсти или беззубый рот?!

О ваших локонах златых парик ваш врет,

А о румянце щек — дешевые румяна.


Набор густых белил — надежная охрана.

Но если невзначай их кто-нибудь сотрет,

Тотчас откроется — скажу вам наперед —

Густая сеть морщин!.. А это — в сердце рана!


Наружностью всегда приученная лгать,

Вы лживы и внутри, так надо полагать,

Фальшивая душой, притворщица и льстица!


О сердцем лживая! О лживая умом!

С великим ужасом я думаю о том,

Кто вашей красотой фальшивою прельстится!


СВАДЬБА ЗИМОЙ


В долинах и в горах еще белым-бело.

Теченья быстрых рек еще зажаты льдами.

Измучена земля стальными холодами.

Деревья замерли, и ветки их свело.


Еще седой буран разнузданно и зло

Бесчинствует, кружась над нашими садами,

И все ж огонь любви, сейчас зажженный вами,

Смог чудо совершить, что солнце не смогло!


Так розы расцвели, наперекор метели,

Воскресшею листвой леса зашелестели,

Воспрянули ручьи, отбросив тяжесть льдов…


О, больше чем хвала счастливым новобрачным!

Цветы для них цветут под зимним небом мрачным!..

Каких же осенью им сладких ждать плодов?!


К ЕВГЕНИИ


Я в одиночестве. Я страшно одинок.

Порой мне кажется, что бедствую в пустыне,

Которой края нет, как и моей кручине.

И одиночеством меня пытает рок.


А между тем настал давно желанный срок:

Народы дождались великой благостыни,

Окончилась война, и все ликует ныне:

Но без твоей любви мне даже мир не впрок.


Потерян, удручен, печален, как могила,

Отторгнут от тебя, той, без которой мне

Все тошно и ничто на всей земле не мило!


И проклинать судьбу, и злобствовать я вправе!

Но одинок ли я? Ты здесь — в мечте, во сне.

И пропадает боль… Так что ж ты значишь въяве?!


НА ЗАВЕРШЕНИЕ ГОДА 1648


Уйди, злосчастный год — исчадье худших лет!

Страдания мои возьми с собой в дорогу!

Возьми болезнь мою, сверхлютую тревогу.

Сгинь наконец! Уйди за мертвыми вослед!


Как быстро тают дни… Ужель спасенья нет?

К неумолимому приблизившись итогу,

В зените дней моих, я обращаюсь к 6ory:

Повремени гасить моей лампады свет!


О, сколь тяжек был избыток

Мук, смертей, терзаний, пыток!

Дай, всевышний, хоть ненадолго дух перевести,


Чтоб в оставшиеся годы

Не пытали нас невзгоды.

Хоть немного радости дай сердцу обрести!


НА ЗАВЕРШЕНИЕ ГОДА 1650


Остались позади пожары, голод, мор.

Вложивши в ножны меч, свой путь закончив ратный,

Вкушает родина мир трижды благодатный.

И вместо хриплых труб мы слышим стройный хор.


Теперь нам щеки жжет любовь, а не позор…

Спадает с сердца гнет беды невероятный…

Все вынесло оно: разгул войны развратный,

И бешенство огня, и смертный приговор.


Боже, все мы испытали, все, что ты послал, снесли!

Кто знавал такие муки с сотворения земли,

Как народ наш обнищавший?


Мы мертвы, но мир способен снова к жизни нас вернуть.

Дай нам силу встать из праха, воздух мира дай вдохнуть,

Ты, спасенье обещавший!


ПОСЛЕДНИЙ СОНЕТ


Познал огонь и меч, прошел сквозь страх и муку,

В отчаянье стенал над сотнями могил.

Утратил всех родных. Друзей похоронил.

Мне каждый час сулил с любимыми разлуку.


Я до конца постиг страдания науку:

Оболган, оскорблен и оклеветан был.

Так жгучий гнев мои стихи воспламенил.

Мне режущая боль перо вложила в руку!


— Что ж, лайте! — я кричу обидчикам моим.—

Над пламенем свечей всегда витает дым,

И роза злобными окружена шипами,


И дуб был семенем, придавленным землей…

Однажды умерев, вы станете золой.

Но вас переживет все попранное вами!


ХРИСТИАН ГОФМАНСВАЛЬДАУ

ИСПОВЕДЬ ГУСИНОГО ПЕРА


В сей мир принесено я существом простым,

Но предо мной дрожат державные короны,

Трясутся скипетры и могут рухнуть троны,

Коль я вдруг окажусь неблагосклонным к ним.


Стихом своих певцов возвышен Древний Рим:

Великой доблести начертаны законы,

Увиты лаврами героев легионы,

А власть иных царей развеяна, как дым


Звучал Вергилия боя; ественного стих,

Священный Август льнул к его бессмертной музе…

Теперь, Германия, ты превосходишь их:


Твой мужественный дух с искусствами в союзе!

Так не затем меня возносят над толпой,

Чтоб шляпу украшать бездарности тупой!


УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ


Поднявшись из-за кручи,

Рассвет раздвинул тучи

Единым взмахом крыл.

Поблекли звезды, вскоре

Луна скатилась в море.

И я глаза открыл.


Восстав от сна ночного,

Я жизнь вкушаю снова,

Вновь бодрствует мой дух.

К рукам вернулась сила,

И утро воскресило

Мне зрение и слух.


О, чудо пробужденья!

Господня снисхожденья

Ничем не заслужив,

Я — страшный грешник — все же

Живым проснулся!.. Боже,

О, как ты терпелив!


Средь злобы и гордыни

Я чахну, как в пустыне,

Не ведаю пути.

Мне без твоей подмоги

Спасительной дороги

Из скверны не найти.


Ты в доброте безмерной

Пошли мне свет твой верный,

Чтоб мир мне был открыт.

Снабди мой дух крылами —

И наравне с орлами

Он к солнцу воспарит!..


ПОРТРЕТ ВЛЮБЛЕННОГО


Больной, душевною томимый лихорадкой,

Лесных зверей ловец с охотничьей повадкой,

Как флюгер, всем ветрам покорствовать готов,

Морфей, владыка грез, властитель царства снов,

Осмеянный врагом и другом пленник страсти,

Корабль, несущийся вперед, сломавши снасти,

По вздыбленным морям, сквозь буйные валы,

Невольник, что влюблен в свои же кандалы,

А также в палача с намыленной веревкой,

Бедняк, измученный недельной голодовкой,

Вулкан, что лавою клокочет огневой,

Венеры паладин, едва-едва живой,

Адама истинный потомок, он недаром,

Как прародитель наш, подвластен женским чарам.

То с Демокритом схож, то — чистый Гераклит.

И если он — металл, тогда любовь — магнит.

Торговец, свой товар задешево продавший,

Все то, чем он владел, продувший, промотавший,

Судьбой обиженный, лишившийся всего…

Глаза возлюбленной — вот небеса его!

А что его земля? Как что?! — Ее объятья!

В них он покоится. О, до невероятья

Он счастлив тем, что здесь он бросил якорь свой,

На землю шлепнувшись с дурацкой головой!

Рассудок потеряв, лишившись чувства меры,

Свою простушку он счел женственней Венеры.

Не удивительно, что все ее чернят.

Пускай не гневается: сам же виноват!

Томления его бросают в жар и в холод.

Лобзаньями ее он усмиряет голод.

Чтоб жажду утолить — ее он слезы пьет,

Но в этом случае сам горько слезы льет.

Во сне его одно преследует виденье:

Сколь сладок сон его, столь горько пробужденье,

Целуя пустоту, он воздух обнимал,

И ветер-баловник речам его внимал.

Любовью усыплен, любовью он разбужен.

Будильник никогда влюбленному не нужен.

Любовь свой острый шип ему вонзает в грудь.

Он как ужаленный! Он вскакивает: — В путь! —

Грохочет ураган. Гремят раскаты грома.

Он скачет. Он плывет. И… остается дома,

Не зная, как спастись и чем себе помочь.

И среди бела дня он призывает ночь…

Однако, полагаю, повсеместно

Все, что здесь сказано, давно и так известно.

Под занавес хочу лишь приоткрыть секрет:

Художник набросал здесь собственный портрет!


РАДОСТЬ


Мне радость масленицей кажется подчас.

Неделя праздника, а сколько разговору!

Ждешь, ждешь ее, и вот — все раздражает нас:

То приторна еда, то маска нам не впору.

А этот целый год готовил фейерверк —

Каскад огней и звезд, хитросплетенье линий,

Чтоб за какой-то миг с шипением померк

Предмет его трудов, восторгов и уныний.

Все относительно. Нет прочности ни в чем.

Что дорого отцам, над тем глумятся дети.

И с отвращением мы вечером плюем

На то, что нам святым казалось на рассвете.

Великое во сне — ничтожно наяву.

Наш собственный порыв рождает в нас презренье.

Кто знает: может быть, я завтра разорву

Сегодня созданное мной стихотворенье?

О, хрупкость бытия! О, ненадеяшый свет!

Зачем же нас влечет в людскую эту давку?

Что радость? Что восторг? Все суета сует.

Так вовремя успей на небо сделать ставку!


СЛАДОСТРАСТЬЕ


Ты, сладострастье, — сахар наших дней.

Чтоб усластить наш век, безрадостный и краткий,

Нам в жилы льется твой напиток сладкий —

И мир сверкает тысячью огней.

Ты лед и камень превращаешь в розу,

Декабрь — в апрель и в песнопенье — прозу.


Мы для природы — дети. И она,

Как мать, свои нам груди открывает,

Наш дух окоченевший согревает

Настоем страсти, пламенем вина.

И мы берем из материнских дланей

Изысканные лакомства желаний.


Унылый деспот, праведник Закон,

За нами следом ходит с гнусной миной.

Ах, отравляет яд его змеиный

Веселье и свободу сыспокон!

Он завязал глаза нам, чтоб мы слепо

Сияньем дня считали сумрак склепа!


Свою живую прелесть напоказ

Не выставляет роза безвозмездно:

Ей наше жизнелюбие любезно!

Она в уплату требует от нас —

Зажечься!.. Кто на это не решился,

Тот враг себе, тот разума лишился.


На что нам сила, молодость, задор,

Когда мы, утомительно невинны,

Страшимся жизнь прогрызть до сердцевины?

Жизнь есть алчба. Все остальное — вздор!

Так в плаванье пускайтесь дерзновенней

По радостному морю вожделений!

Кто Эпикура не избрал в друзья,

Утратил вкус пленительной свободы,

Тот изверг, мразь, тот пасынок природы,

И человеком звать его нельзя!

Докучливы труды ученого авгура.

Но как щекочет нас ученье Эпикура!


НА КРУШЕНИЕ ХРАМА СВЯТОЙ ЕЛИЗАВЕТЫ


Колонны треснули, господень рухнул дом.

Распались кирпичи, не выдержали балки.

Известка, щебень, прах… И в этот мусор жалкий

Лег ангел каменный с отколотым крылом.


Разбиты витражи. В зияющий пролом

Влетают стаями с надсадным воплем галки.

Умолк органный гул. Собор подобен свалке.

Остатки гордых стен обречены на слом.


И говорит господь: «Запомни, человек!

Ты бога осквернил и кары не избег.

О, если б знать ты мог, сколь злость твоя мерзка мне!


Терпенью моему ты сам кладешь предел:

Ты изменил добру, душой окаменел.

Так пусть тебя теперь немые учат камни!»


ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ


Зачем вы, злые мысли,

Вдруг нависли?

Слезами не избыть беду!

Печаль помочь не может —

Боль умножит.

Нам с нею горше, чем в аду.


Воспрянь, душа! Учись во мгле кромешной

И безутешной,

Когда шальной ревет норд-ост

И мир накрыт, как покрывалом,

Черным шквалом,

Собою заменять свет звезд!


ЗЕМНАЯ ЖИЗНЬ


Что значит жизнь с ее фальшивым блеском?

Что значит мир и вся его краса?

Коротким представляется отрезком

Мне бытия земного полоса.

Жизнь — это вспышка молнии во мраке,

Жизнь — это луг, поросший лебедой,

Жизнь — скопище больных в чумном бараке,

Тюрьма, куда мы заперты бедой.

Все это лживой роскошью прикрыто,

Величьем разукрашено пустым.

На скорбных трупах созревает жито,

Вот почва, на которой мы стоим.

Но ты, душа, не уподобься плоти!

На жребий свой напрасно не ропщи.

Не в блестках, не в фальшивой позолоте,

А в истине спасение ищи!

Беги, беги от мишуры обманной,

Расстанься с непотребной суетой,

И ты достигнешь пристани желанной,

Где неразрывны вечность с красотой!


РАЗМЫШЛЕНИЯ В ДЕНЬ МОЕГО ПЯТИДЕСЯТИЛЕТИЯ


Сколь потускнел мой взор, светившийся так ясно!

Я сам не тот, кто был. Тоска сжимает грудь.

И что-то шепчет мне чуть ли не ежечасно:

Оставь земную жизнь и собирайся в путь!

Так эти — пятьдесят — безрадостная дата —

Куда бессильнее, чем двадцать пять когда-то.


Господь, ты зрел меня и в материнском лоне,

Где в полной темноте я трудно вызревал.

Ты для меня зажег звезду на небосклоне,

Ты сотворил меня и мир мне даровал.

Среди житейских бурь, средь ночи безысходной

Ты кормчим был моим, звездою путеводной.


Встречались тернии — ты превращал их в розы,

А глыбы тяжкие — в сверкающий хрусталь,

Бесплодный шлак — в руду, в покой блаженный — грозы

И в радость буйную — унылую печаль.

Я — нуль, приписанный тобой к высоким числам,

Питающийся их недостижимым смыслом.


Чем мне тебе воздать? Я чересчур ничтожен.

А чем владею я — не более чем хлам.

И все же выход есть, и он отнюдь не сложен:

Пусть дух мой воспарит к стареющим орлам.

И, ставши стариком серебряноволосым,

Я боле не примкну к юнцам звонкоголосым.


Дай приобщиться мне к божественным усладам,

Бедою не вспугни мой старческий покой,

И не спеши объять меня могильным хладом,

И силы мне прибавь всевластною рукой,

Чтоб над моей душой, где зло с добром смешалось,

Не плакал бы рассвет и ночь не потешалась.


О, дай мне в сладостями сдобренной полыни

Узреть врагов моих расчетливую лесть.

Пусть гибнут в ими же сплетенной паутине!

Пусть на обманщиков Обман обрушит месть!

Дай выстоять в борьбе, в благом и правом деле,

Чтоб ненависть и мрак меня не одолели.


Омолоди, взбодри слабеющую душу,

А дух мой преврати лишь в твоего слугу,

И в испытании не сникну я, не струшу,

И себялюбие свое превозмогу.

И, с завистью порвав, сам восприму я вскоре

Несчастье ближнего как собственное горе.


Сверши, чтобы мой дух к святыням приобщился,

Чтоб сердце чистое светилось изнутри.

Я приукрашивать себя так часто тщился!

Ты пятна подлые скорей с меня сотри!

Как ослеплен наш взор пустым, обманным светом!

И как мы немощны!.. Ты ведаешь об этом.


И, наконец, введи меня в свои владенья!

Ночь жизни коротка, бессмертья вечен свет.

Что громкие слова? Что пышность погребенья?

Тщеславье жалкое средь суеты сует.

Лишь надпись на плите не будет позабыта:

«Ядро исчезло прочь. Здесь скорлупа зарыта».


СТРОКИ ОТЧАЯНИЯ


Бессильный, я закрыл глаза,

Рукой холодной лба коснулся:

В меня ударила гроза,

Мой бедный разум пошатнулся.

И я то бодрствую, то сплю,

То смерть о помощи молю,

То, преисполнившись отваги,

Вновь жажду радости земной…

И вдруг гляжу: передо мной

Лежат перо и лист бумаги.


Проснись, рассудок мой, проснись!

О, все равно не будет чуда!..

Над жалким миром вознесись:

Давно пора нам прочь отсюда!

Плюю на золото, на власть,

Плюю на горечь и на сласть,

На то, что друг мне яму роет,

На то, что враг со мной хорош.

Отныне ни любовь, ни ложь

Дорогу мне не перекроют.


Признаюсь: мне смешна до слез

Та жизнь, что я доселе прожил.

Какой глупейший вздор я нес!

Чем, не стыдясь, людей тревожил!

Не мудрено, что, осознав,

Сколь был я темен, глуп, лукав,

Я цепенею, как от боли.

И мне себя не жаль ничуть…

Но, впрочем, в жалости ли суть?!

Спешим! И ни мгновенья доле!


Я тороплюсь в тот светлый склеп,

Где нет ни для кого различий,

Где человек, от смерти слеп,

Становится ее добычей.

Драконий дым, змеиный яд

Мой труп разложат, разъедят,

Глумясь над телом беззащитным.

А может статься, на беду,

Я вдруг за лакомство сойду

Драконьим детям ненасытным.


Однако мыслимо вполпе,

Что ни драконы и ни змеи

И не приблизятся ко мне,

Над слабым тешиться не смея.

Тогда — боязни вопреки —

Уйду в горючие пески,

Где львы голодные блуждают,

Затем, чтоб, пищей став для них,

Я наконец навек затих:

Мученья смертью побеждают!


Но если ни клыки, ни яд,

Ни все, чего ни перечтете,

Как прежде, не разъединят

Союз души и бренной плоти,

Я сам, чтоб выклянчить покой,

Своей слабеющей рукой

Казню себя, проткнув кинжалом

Вот эту грудь, в чьей глубине,

Поддерживая жизнь во мне,

Струилась кровь потоком вялым.


Когда б вы знали, как я жил,

То волоса бы встали дыбом!

Кого лелеял, с кем дружил,

Каким подвергнут был ушибам!

Теперь я сам живой мертвец,

Ходячий призрак, не жилец,

Труп без укрытья гробового.

Я отвратителен во всем.

В существовании моем

Нет больше смысла никакого.


И хоть я вскорости умру,

Меня настолько гложет совесть,

Что даже этому перу

Велю на сем закончить повесть.

Обретши в радостях беду,

Отраду в гибели найду,

Прощаясь с вами, вас прощаю…

Спокойной ночи вам, родным

И милым… А врагам своим

Жизнь, что я прожил, завещаю!


ФИЛИПП ФОН ЦЕЗЕН

ОДА


Предрассветная звезда,

Не беда,

Если ты проспишь немного!

Ожидаючи зарю,

Говорю:

— Ну, помедли, ради бога!



Хосе Рибера. Хромоножка.


Солнце, задержись в пути,

Не свети.

Дай понежиться влюбленным

Лишний час в ночном лесу

И росу

На ковре оставь зеленом.


Жарче всякого огня

Для меня

Тело дивное, родное.

И без хитрости скажу,

Что схожу —

Ах, с ума схожу от зноя!


Кто ее опишет взгляд,

Как велят

Мне мой дар и долг поэта?

Сердце, ты провозгласи: —

Не гаси

Эти звезды до рассвета!


Пусть сияют, пусть горят!

Говорят

(Сам господь тому свидетель):

Радость юности нужна,

И дружна

С пылким сердцем добродетель!


Ночь с любовью заодно!

И вино

В нас бурлит, к любви взывая,

Жар любви и огнь вина!

Рождена

Этой ночью жизнь живая.


К БОГОТВОРИМОЙ, РАВНЫХ СЕБЕ НЕ ИМЕЮЩЕЙ РОЗЕМУНДЕ


О Роземунда, ангел мой, души моей царица!

Когда б ты знала, что со мной, беспомощным, творится!

Но ты не видишь слез моих, а им потерян счет…

Ты спишь, должно быть… Что я?! Нет! Сон и к тебе нейдет


Мерцают траурным огнем небесные светила.

Боль сострадания — увы! — все небо охватила.

И среди звезд переполох, и лунный слышен стон:

«Да как же так?! Неужто жив без Роземунды он?!»


В линялый кутается плащ сырая мгла ночная.

Оцепенела ночь, своих коней не погоняя.

Они бредут едва-едва по Млечному Пути.

Они от жалости ко мне не движутся почти.


Чего-то медлит отпирать восток свои ворота.

В траве не блещут ни роса, ни солнца позолота.

Возможно, день целует ночь совсем в иных мостах

И нас забыл. И оттого еще сильней мой страх.


О Роземунда, алый рот, ах, рот, что роза, алый!

Из-за тебя, ах, алый рот, мой ум мутится шалый.

Пошел паломничать мой рот, как некий пилигрим,

Чтоб, как к святыне всех святынь, припасть к губам твоим.


А как горят твои глаза, два дивных изумруда!

Их свет пронзил меня насквозь, свершив подобье чуда:

Я разглядеть тебя могу и в непроглядной тьме,

И сотни сотен тысяч раз лобзать тебя в уме!


В моей душе твой светит лик, и ты не удалишься.

Ты бесподобно хороша, когда ты веселишься.

Ни у кого я не встречал еще такой красы,

Такой каштановой, такой распущенной косы!


А твой зовущий голосок, как звонок он и сладок!

Я слышу зов самой любви! Меня трясет припадок!

Огонь мечу! Мечтой лечу под твой заветный кров.

Ах, будь я болен, у тебя как стал бы я здоров!


ИОГАНН ГЕОРГ ГРЕФЛИНГЕР

ПРАЗДНИК


Пойте, шутите!

Сердцем цветите!

Душу заселим

Буйным весельем!


Слышится клич нам

В пенье скрипичном:

Нуте-ка спляшем

Девушкам нашим!..


Пальцы сплетемте.

Может, пойдемте?..

Ну и намеки! —

Вспыхнули щеки.

Полно быть мрачной!

Стань новобрачной!..

Мрачен лишь олух

Среди веселых.


Мудрость природы —

Свадьбы да роды!

К играм весенним

Всех переженим:

Верное средство

Множить наследство!


Дай насладиться!..

Счастье плодится!

Благо всем людям!

Мудрыми будем!

Жар не тушите!

Пойте! Пляшите!..


ГАНС ГРИММЕЛЬСГАУЗЕН

ГИМН КРЕСТЬЯНСТВУ


На всей земле во все века

Клянут и давят мужика,

Но все, что пьем мы и едим,

Добыто не тобой, а им.


Чтоб род людской не подыхал,

Адам землицу распахал.

Считай: от пахаря пошли

Все — в том числе и короли.


Чем жизнь красна и мир велик —

Вскормил и выходил мужик.

Насущный хлеб — земную рожь —

Ты из мужицких рук берешь.


Король — отечества оплот,

Нам богом посланный, и тот

Спешит крестьянство обобрать:

Иначе как прокормишь рать?


Из тех полуголодных сел

Плывет еда на барский стол,

От тех крестьянских рук и спин

Течет нам в глотку сладость вин.


Кто сердцем землю возлюбил,

Во славу ей дома срубил?

Зачах бы мир наверняка,

Не будь на свете мужика!


Лишь одного я не пойму:

С чего б печалиться ему?

Хоть обделен мужик добром,

Зато весьма здоров нутром.


Он ладно скроен, крепко сшит.

Его подагра не страшит —

Болезнь, что часто сводит в гроб

Иных сиятельных особ.


При этом всём от чванства он

Господней волей защищен:

Тех, кто влачит свой тяжкий крест,

Вовек гордыня не заест!


Мужик сему душевно рад:

Вломился в дом к нему солдат,

Корову отнял, хлеб забрал,

Чтоб носа он не задирал!


АНГЕЛУС СИЛЕЗИУС

ИЗРЕЧЕНИЯ

*


Нет в мире ничего чудесней человека:

В нем бог и сатана соседствуют от века.


*


Как быть мне, если все во мне приют нашло:

Миг, вечность, утро, ночь, жизнь, смерть, добро и зло?!


*


Ты смотришь в небеса? Иль ты забыл о том,

Что бог — не в небесах, а здесь, в тебе самом?


*


Бог жив, пока я жив, в себе его храня.

Я без него ничто, но что он без меня?!


*


Постой! Что значит «бог»? Не дух, не плоть, не свет,

Не вера, не любовь, не призрак, не предмет,

Не зло и не добро, не в малом он, не в многом,

Он даже и не то, что именуют богом,

Не чувство он, не мысль, не звук, а только то,

О чем из всех из нас не ведает никто.


*


Спит праведник, во сне вкушая благодать.

А грешник молится и всем мешает спать.


*


Неутомимо то, что господом зовут:

Его покой — в труде, в его покое — труд.


*


Ты, грешник, сетуешь на то, что пал Адам?!

Не пал бы первым он, — ты б это сделал сам.


*


Когда богач твердит о бедности своей,

Поверь ему: он прав — он нищего бедней.


*


Как совершенно все, что вкруг себя мы зрим:

Стекляшка и алмаз, паук и серафим!


*


Ты царства божьего все требуешь от неба,

А сам для бедняка жалеешь корку хлеба!


*


Я, как господь, велик. Бог мал, что червь земной.

Итак: я — не под ним. И он — не надо мной.


*


Так кто же я такой, творенье чьих я рук,

Предмет, и не предмет, и точечка, и круг?


ЗИГМУНД ФОН БИРКЕН

МИР ГОВОРИТ


Ну что — дождались? Веселитесь, герои!

Я ваше веселье удвою, утрою:

Конец наступил ненавистной войне!

Живите! Топите раздоры в вине!

Братайтесь! Бросайте мечи и пищали —

От них только беды одни да печали,

Забудьте сварливых соперниц громов,

Которые крыши срывали с домов,

Из жерл извергали ревущее пламя,

Могильные рвы понабили телами,

Корежили стены, посевы пожгли,

Изгрызли зеленое лоно земли.

Сегодня велим этим бестпям лютым

В честь мирного праздника жахнуть салютом.

Ракеты затеют такой фейерверк,

Чтоб звезды поблекли, чтоб месяц померк!

Друзья музыканты! На дудке, на флейте

Валяйте играйте, труда пе жалейте!

С чего наша радость? С чего этот пир?

Война околела! Рождается мир!

В честь мира на свете, в честь мирного мира

Исходит небесной мелодией лира,

Басят барабаны в драгунском полку,

В харчевне взлетают смычки к потолку!


ОСЕННЯЯ ПЕСНЬ ФЛОРИДАНА


Загромыхали телеги, подводы.

Ну-ка! Живей! Начинаются роды!

Всё на сносях!.. И поля и сады

Ждут не дождутся мгновенья рожденья:

Сам Флоридан собирает плоды!


Лает, стреляет, гуляет охота.

Ну-ка, в леса, кому дичи охота!

Будет обед восхитительный дан!

И в упоенье мясо оленье

Жадно подносит к губам Флоридан.


Нy-ка, красотки — крестьянки, селянки,

Живо несите шесты да стремянки!

Яблоки, груши сшибайте с ветвей!

Ждет Флоридан их — спелых, румяных.

Но и орешки он любит, ей-ей!


Ну-ка, за дело, друзья рыболовы!

Сети да удочки ваши готовы?

Хоть не поспите вы целую ночь,

Стоит помаяться: рыбка поймается!

А Флоридан и до раков охоч!


Можно немало в течение суток

Понастрелять перепелок и уток.

Ну-ка! Живей! Не пропал бы запал!

Гляньте, ребятки: да там — куропатки!

А Флоридан в лебедицу попал!


Гнутся к земле виноградные лозы.

Будет вино, когда грянут морозы!

Будет веселье и будет гульба!

Давит давило. Чтоб грудь не давило,

Все обойдет Флоридан погреба.


Ну-ка! Живее! В поля! В огороды!

Пусть громыхают телеги, подводы!

Ну-ка, живее! В леса и сады!

В чаще целуйтесь, чем чаще, тем слаще,

Будьте здоровы! Не знайте беды!


Жарко пусть любится, сладко пусть спится,

Сладко пусть пьется (но так, чтоб не спиться!),

Пусть умножается ваше добро!

Вольно пусть дышится, складно пусть пишется!

Славьте мотыгу, клинок и перо!


Выпейте вдоволь и вдоволь поешьте!

Душу разгульною песней потешьте!

Дружно на праздник скликайте друзей!

Пляшет средь ора пьяного хора

Сам Флоридан с королевой своей!


КАТАРИНА РЕГИНА ФОН ГРЕЙФЕНБЕРГ

О ПРЕСЛЕДУЕМОЙ И ВСЕ ЖЕ НЕОДОЛИМОЙ ДОБРОДЕТЕЛИ


Нет большей радости, чем непреклонной быть

И, словно Геркулес, беде сопротивляться,

Перед могуществом во прахе не валяться,

Мужать в несчастии и тем его избыть,


В борении с огнем и громом лавр добыть!..

В страданиях — сердцам и душам закаляться!..

Тому, что говорю, не нужно удивляться:

Лишь тот, кто смерть познал, способен жизнь любить!


Сломив напор врагов, достиг победы Кир,

И Цезарь скипетр свой добыл в суровом споре,

Филиппа гордый сын завоевал весь мир

Ценой тяжелых войн на суше и на море.


Так что они для нас, опасности и беды,

Как не зарок небес, как не залог победы?


К НОЧИ


Звезды, свет моих очей,

И луна, венец ночей,

Осветите шар земной

Светом ярким, как дневной.


Тишина — гробница дум,

Поглоти мой алчный ум,

В буйном сердце жар утишь,

Избавительная тишь!..


В неподвижной тишине

Спят в надзвездной вышине

Песни те, что возношу

Все тому, кем я дышу!


Как бы ни был сон глубок,

Пусть в меня вольется сок

Благодати и любви,—

Зло во мне останови!


Снов ночных подруга — тень,

Ночь, сменяющая день,

Пусть вконец не скроет мгла

Свет, что совесть в нас зажгла!


Ты, кто ночью или днем

В сердце царствуешь моем,

Дай мне, милостью велик,

И во сне узреть твой лик.


Пусть натруженным глазам

Отдых будет, что бальзам,

Но пускай, повитый тьмой,

Только дух не дремлет мой!


ДАНИЭЛЬ КАСПЕР ЛОЭНШТЕЙН

ЛАБИРИНТ


Что кажется глупцу запутанным, обманным,

То в полной ясности доступно мудрецу.

Для зрячего простор отнюдь не скрыт туманом,

Затмившим солнца свет несчастному слепцу.

Кто праведен и мудр, вовек не ошибется,

Тропинку верную ища в кромешной мгле,

А дерзкий сумасброд и днем с пути собьется,

Найти небесный рай надеясь на земле.


По существу, мы все блуждаем в лабиринте,

Как в ранней юности, так и на склоне лет.

Куда же вы?.. Куда?! Мозгами пораскиньте!

Все ищут выхода. А выхода-то нет!

Влекут вас глупость, спесь, упрямство, похоть, злоба.

Своекорыстие, тщеславье, жадность, страх…

Каким вы способом дотащитесь до гроба?

Никто не ведает… А смерть-то — в двух шагах.


Вконец запутавшись, вы наконец умрете,

Едва успев шепнуть последнее прости.

Лишь пыль, труха и тлен останутся от плоти.

Ну, а душе куда прикажете брести?!

Блуждать ли в темноте по закоулкам смрадным

Иль, вознесясь, узреть в обители творца

Мир, оказавшийся воистину громадным,

Бездонный кладезь благ, жизнь, коей нет конца?


ВЕЛИЧИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДУХА

На смерть господина Андреаса Грифиуса


Дух человеческий могуч и безграничен,

Охватывает он пространства и миры.

Им слабый ободрен, им смертный возвеличен,

И сам он дивный плод божественной игры.

В наш разум вложена таинственная сила.

Основу создал бог, все прочее — светила.


Да, тысячи чудес наш дух свершить способен,

В единстве с мудростью, в согласии с умом.

Не он ли знанием земли богоподобен,

Природу ощутив, как свой отцовский дом?

Да, знание найдет невидимые входы

В глубины бытия, в ядро самой природы!


Дух человеческий! Святой источник света!

Едипственный творец истории земли!

Смолкает ураган пред лирою поэта,

Внимают струнам арф и чернь и короли!

Смягчи ж наш волчий нрав, открой дорогу праву,

Раздробленный наш мир сплоти в одну державу!


Порой томится дух в земном пространстве тесном.

Он, богом созданный, стремится к божеству,

Одушевляя связь житейского с небесным,

Давая высший смысл земному естеству.

Так в письменах святых он указует строки:

Бог — в вере и в любви, безболше — в пороке.


Да, мастер Грифиус был воплощеньем духа,

Примером истины, прообразом добра.

Его могучий глас достиг господня слуха,

Мир заново восстал из-под его пера.

Он сам, исполненный великого дерзанья,

Был враг всезнайства, однобокости, незнанья.


Так неужели смерть подобный дух сломила?

Ужель бессмертиейший обязан умереть?

Иль у всесильнейшего вдруг иссякла сила,

Чтоб собственную смерть с лица земли стереть?

Ужели череп сей — вместилище вселенной —

Наполнится трухой, червями, гнилью тленной?


К несчастью, это — так. Он мертв, а смерть глуха.

Кто выбран в жертву ей, тот будет уничтожен.

Что ей могучий ум? Что дивный звук стиха?

Не все ли ей равно, велпк ты иль ничтожен?

По звездам наши дни считает предсказатель,

Меж тем за ним самим спешит гробокопатель.


Треть Грифиуса — плоть — исчезнет без следа.

Но будут жить в веках две остальные трети.

Огонь его души, плоды его труда

Сквозь время пронесут земли немецкой дети!

И славе его жить! И имя его свято,

Пока отечество поэтами богато!


Он, редкой памятью когда-то обладавший,

Из памяти своих потомков не уйдет!

О, как же оп богат, все людям раздававший!

Над ним не властны жар, гром, ужас, пламя, гнет.

Пусть триумфальные повалятся колонны!

Мы в душах строим храм. А души — непреклонны!


ДАНИЭЛЬ ГЕОРГ МОРХОФ

ЭПИГРАММЫ

Доктору Мартину Лютеру


Рим покорил весь мир, а папство Рим сгубило.

Он силой действовал, оно коварством било.

Но Лютер папство смял и пересилил Рим,

Как лезвием меча разя пером своим.

Что боги Греции, что чудо-исполины,

Когда перо сильней Геракловой дубины?


Виноторговцу, утонувшему в реке


Он перепил вина и поглощен водою:

Такое плаванье кончается бедою.

Но он и трезвым бы отправился на дно:

О плут, с водой привык он смешивать вино!


Скряга


Он ходит по земле, клад скрыт на дне оврага.

Клад вынут из земли, а в землю ляжет скряга.


ХРИСТИАН ВЕЙЗЕ

БЛАГИЕ МЫСЛИ ПРИ ВОСХОЖДЕНИИ ПО ЛЕСТНИЦЕ


Неблагодарный мир!.. По лестнице тащусь

И вправду всякий раз ее постигнуть тщусь,

Поскольку поражен ее долготерпеньем.

Все вверх и вверх иду я по ее ступеням,

А благодарность где? Ну, чем я ей плачу?

Не тем ли попросту, что я ее топчу

И причиняю ей одни лишь беспокойства?!

Так вот он — мерзостный закон мироустройства;

Чем мы услужливей, чем мы верней другим,

Чем безответнее, тем хуже нам самим.

Простите же меня, высокие ступени!

От вас не слышал я ни жалобы, ни пени.

Ведь я подобен вам: на слуя;бе у других

Я унижаюсь сам и возвышаю их.

Они по мне, спеша, на самый верх шагают.

Не то что жалуют, не то что помогают,

А топчут! Верите ли, втаптывают в грязь,

Не зная совести, расплаты не боясь!

Как быть, коль на земле попрали добродетель?

(Вы это знаете, и я тому свидетель.)

Я утешение иное нахожу:

Кому могу служить, тому я и служу,

Стараюсь не роптать на горестную долю

И в этом высшую усматриваю волю.


НЕОЖИДАННЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ О НАСТУПАЮЩЕЙ СТАРОСТИ


Намедни заглянул в свой загородный дом.

Ах, что я там застал! Воистину — разгром!

Дверь с петель сорвана, пол всюду провалился

Дождь-злоумышленник сквозь крышу просочился

Я прибегаю к старосте.

А он: — Дом сгнил от старости!..—

Так, сразу истинной причины не найдя,

Беду я осознал немного погодя:

Мой дом состарился… так что же?

Я сам намного ли моложе?


Здесь чудо-яблонька мой радовала взор.

И что б вы думали? Ее срубил топор!

Аллеи поросли травою. И зачахли

Чудесные цветы, что так волшебно пахли.

Я вновь пеняю старосте.

А он: — Все дело в старости!..—

Так, стоя над давно увядшими цветами,

Подумал я о том, что вскоре будет с нами.

Мой сад состарился… Ну, что же?

Я сам намного ли моложе?..


Старушку я узрел, немало удивлен:

Чтоб время скоротать, она трепала лен.

Она была глуха, была подслеповата.

Невестой старосты я знал ее когда-то.

И я, подобно старосте,

Вздохнул: — Проклятье старости!..—

За свадебным столом сидел я рядом с ними,

Кого с почтеньем величали «молодыми».

И вот они состарились… Ну, что же?

Я сам намного ли моложе?


Итак, прощай, мой сад, прощай, мой старый дом,

Прощай, моя земля!.. Я думаю о том,

Что долгих лет — увы! — нам время не дарует,

А все наоборот: остаток сил ворует.

Но надобно без ярости

Идти навстречу старости.

Чему бывать, того никак не миновать,

И посему, друзья, пе надо унывать.

Состарившись, перед концом

Не будь хотя б несмысленным юнцом!..


ПОЭТАМ НАДОБНО ВЛЮБЛЯТЬСЯ

1


Не надо от меня

Любовных песен ждать.

Я с нынешнего дня

Их не могу создать.

В саду желта трава,

Мой тополь облетает,

Зима в свои права

Безжалостно вступает.


2


Охоты никакой

Писать о чем-нибудь.

Остужена тоской,

Заиндевела грудь.

Кто может серебро

Без пламени расплавить?

Как хладное перо

Пылать огнем заставить?


3


Я мрачен, хмур и стар.

Где вновь веселье взять?

Утратившему жар

Любовь не навязать.

Печаль как яд в крови.

Жизнь тусклым светит светом.

Зачахнет без любви

Тот, кто рожден поэтом.


4


Утратив жизни сласть,

Утратив жизни соль,

Что воспевать? Что клясть?

Отраду или боль?

Наверно, все равно!

Я знаю все уловки:

Любовь ли, кровь ли… Но

Мне тошно от рифмовки!


5


Смешон и жалок мне,

Кто, молодость сгубя,

Танцует в тишине,

Мурлыча про себя.

Смешон и жалок стих,

Возникший без команды

Восторгов, чувств моих:

Танцор без сарабапды!


6


Так навсегда прощай,

Любовной лиры глас!

Ах, не отягощай

Разлуки скорой час!

К стихам вернусь я вновь,

Связав иные нити…

Но песен про любовь

Вы от меня не ждите!..


АБРАГАМ А САНТА КЛАРА

ЭПИТАФИЯ СТАРУХИ


Костылик, палочка, клюка

Лежат со мною рядом.

Моя могила глубока,

Темна и пахнет смрадом.

Дожив до старости, увы,

Я все познала сроки:

Парик свалился с головы

И провалились щеки.

То жгло кишки, то ныла грудь,

То мучила простуда:

И головы не повернуть,

И горб, как у верблюда.

Тьфу! Право, оторопь берет,

Как вспомню гнусный кашель.

Пуст, что кошель, беззубый рот.

Чего он просит? Каши ль?

Горбушку три часа жуешь,

И то когда намочишь…

Вот так-то в старости живешь,

А умирать не хочешь!..

Судьбе покорные во всем

(«Си» жизнь сыграла в гамме),

Мы в такт мелодии трясем

Седыми головами.

Но, ощутивши ледяной,

Смертельный холод в теле,

Мы, старики, любой ценой

Отсрочить смерть хотели.

Я стала господа молить,

К нему вздымая руки:

Не для того, чтоб жизнь продлить,—

Из страха вечной муки!


ВОЙНА


Литавры бухают, и барабан рокочет,

Труба не устает надсадно завывать.

Кто дюжий меч вострит, кто с жаром саблю точит.

Вот если бы князьям самим повоевать!

Всех ненависть грызет и гложет, как вампир.

Народ — убойный скот, а бойия — целый мир.


Под шлемом — голова. Грудь давит сталь кирасы.

Железным пугалом стал ныне человек.

Железом чванятся мальчишки-лоботрясы.

В железе — старики… О, наш железный век!

Не от того ль нас бьет господь кнутом железным,

Что нас увещевать почел он бесполезным?!


НОЧНЫЕ МУЗЫКАНТЫ


По улицам ночным,

По переулкам спящим —

Четыре дурака —

Мы инструменты тащим.


Почувствовав в груди

Любовную истому,

Мы с музыкой своей

Бредем от дома к дому.


Едва взойдет луна,

Мы серенаду грянем:

Пиликаем, бренчим,

Басим и барабаним.


«Прелестница, очнись

Скорее от дремоты!

Здесь, под твоим окном,

Мы разложили поты.


Ах, осчастливит нас

Одна твоя улыбка!» —

Вздыхает барабан,

Тихонько просит скрипка.


«Твой взгляд дороже всей

Небесной благодати!» —

Поет гобой д'амур,

У лютни на подхвате.


«Мы будем здесь стоять

Хоть до восхода солнца,

Пока ты наконец

Не выглянешь в оконце!


Все арии тогда

Тебе споем мы хором,

С закатываньем глаз,

Со струнным перебором.


А коль ночной дозор

Пройдется по кварталу,

Мы ноги пустим в ход,

Чтоб шее не попало!


Вот так мы и живем,

Шатаясь где придется,

И пусть честной народ

Над дурнями смеется,


По улицам ночным

Мы с музыкой кочуем,

В надежде, что хоть раз

С тобой переночуем!»


ГАНС АСМАН АБШАТЦ

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ К ГЕРМАНИИ


Немецкий дух подпал под гнет нововведений.

Мы наряжаемся, мы ходим, пьем, едим,

Фехтуем, странствуем, поем и говорим

На чужеземный лад… Взыскуешь восхвалений?

Так подчинись во всем дурацкой новой моде

Иль будешь высмеян при всем честном народе.


Что стало с нравами, которые исконны?

Усердье, преданность, честь немца — где они?

Все это, говорят, не модно в наши дни.

Все нынче новое: фасоны и законы.

Устои рухнули. Забыто постоянство.

И выскочки теснят старинное дворянство.


Презренье к старости… Зазнайство молодежи…

Но голове моей любезна седина.

Ведь чем древней вино, тем слаще вкус вина.

Монета, чем древней, тем ей цена дороже.

О нет, не торопись зачеркивать былое.

Миг — и отцвел тюльпан. Сто лет цветет алоэ.


ВРЕМЯ И ВЕЧНОСТЬ


В полночный час, повитый тьмой,

Тревога жжет рассудок мой.

Что значит время: краткий век,

В который втиснут человек?


Под гнетом дел, трудов, невзгод

Бывает день длинней, чем год.

Недели страха!.. Скорби дни!..

И все ж проходят и они.


Страшись! Коварен каждый час!

Как скоро смерть настигнет нас

И мы, покинув хрупкий дом,

Навечно в вечность перейдем?


С восходом солнца — день встает,

С заходом — вечер настает.

Но как измерить долготу

Дня, что не канет в темноту?


Луной, чей путь определен,

Год на недели разделен.

Но сколько лет в себя вберет

Бессчетных лун круговорот?


Друг друга месяцы сменить

Спешат — и жизни тянут нить.

Но вот один, подавшись вспять,

Истек и начался опять.


Двенадцать месяцев пройдет,

В году последний час пробьет.

Но где, когда раздастся звон,

Чтоб возвестить конец времен?


Всесильной мысли власть дана

Измерить глубь морского дна.

Но как безмерное обнять,

Непостижимое понять?


Труд проникает в недр нутро,

Кристаллы взяв и серебро.

В гор сердцевину путь прорыт,

И только в вечность вход закрыт.


Что — время, жизнь? Лишь краткий час.

Нещадно вечность гонит нас

И заставляет перейти

Туда, где нет конца пути.


КВИРИНУС КУЛЬМАН

ИЗМЕНЧИВАЯ СУЩНОСТЬ БЫТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО


Вот оно: мрак, чад, бой, хлад, юг, восток, запад, север,

Солнце, море, ветер, огонь и

Ужас: «Вдруг не помогут?!»

На это: свет, синь, кровь, снег, зной, жар, прохлада, мороз,

Сиянье, берег, затишье, пожар и

Гнусных издевок гогот.


Гнет, страх, крик «ах!», боль, вопль, яд, лесть, чернота коварства.

Но будет: гнет свобода согнет, страх — в прах! Боль обезболь!

Вот оно — от всех болезней лекарство!


Луна, огонь, алмаз, дым, овца, деревцо, аист, рыба.

Кому ночь нужна, кому печь нужна, кому оправа, кому труба,

Кому луг, кому сад, кому гнездо. Кто за озеро скажет спасибо!

Хлебу нужен желудок,

Мысли — рассудок.


Стрелок, человек, прилежанье, искусство, игра,

Рот, корабль, принц, горе, месть, верность, стяжанье,

Бог…

Каждому нужно свое:


Цель, место для сна, поощренье, награда, добрая ссора,

Поцелуй, возвращение в порт, трон, могила, убийство, любовь,

Святая молитва…

Что считается сильным, добрым, весомым, прямым, длинным,

Белым, большим, одиноким,

Что, как воздух, всесуще и высоко, как огонь,

Не сойдется со слабым, злым, легким,

Кривым и широким,

Черным, маленьким, с цифрами «девять» и «три».

И ни землю, ни воду они не приемлют!


Так, отвага, любовь, острословие, ум, слава, радость,

Красота и веселье покинут тотчас же края,

Где царят лицемерье, трусость, вражда,

Тугодумье, глупость, бесславье и скука,

Где уродство соседствует с тошнотворной тоской.


Все меняется в мире, все любит, и все ненавидит,

Тот, кто это поймет, кто воочию это увидит,

Тот узнает,

Как род наш устроен людской.


ОЧЕРТАНЬЕ ПРИМЕТ ПЛОТЬ


И очертанье да воспримет плоть!

В один народ сольются все народы.

В своем единстве триедин господь.

В зерне сокрыты триединства всходы.

Во мне самом воссоздан сын господень,

Пусть и у вас, в сердечной глубине,

Он вызреет, прекрасен и свободен.

Вы господа обрящете во мне.

Не тысячу дробить на единицы,

А в тысяче им воссоединиться!


Единой силой четырех ветров

Единозвучье держится земное.

В неисчислимом множестве миров —

Чертеж еще несозданного мною.

Мой разум размышленьем поглощен.

Смысл величайших истин мне открылся.


В дыханье сына дух мой воплощен,

Мной выплеснут, в любви он растворился.

И означало это вознесенье

Людского рода вечное спасенье.


Обожествленный, днесь являюсь к вам.

Я — господа вернейшее зерцало.

Я — как перед падением Адам:

В нем первое прозрение мерцало!

Что света свет, светильник светел мой.

И высшему добру во угожденье,

Мой сын, вступив в единоборство с тьмой,

Рождает свет, сам света порожденье.

И, светоносным наделенный даром,

Он огненным, отцовым пышет жаром.


Как знать, когда утратили меня

Народы, распыленные Адамом?

Но вас, от распыления храня,

К себе зову и к общности тем самым.

О вас печалясь, мы явились с сыном

Проклятье, что на вас, перебороть.

Да станет человечество единым!

И очертанье да воспримет плоть!

И в этом мы дотоле не смиримся,

Пока во всех сердцах не воцаримся!


ГОТФРИД АРНОЛЬД

МИР НА ЗЕМЛЕ


Как прохладный ветерок

Средь полуденного зноя,

Мир приходит в должный срок

К нам, измученным войною.

Мудрено ль меня понять?

Знают все, как сладко снова

Друга давнего обнять

После спора затяжного!

Ах, расти, расти во мне,

Дивный мир новорожденный,

Зрей в сердечной глубине,

Пой в душе освобожденной,

Высшим счастьем окрыленной!..

Возликуй, моя душа,

Королевою влюбленной!..


ИОГАНН ХРИСТИАН ГЮНТЕР

СТУДЕНЧЕСКАЯ ПЕСНЯ


Братья, братья, прочь тоску!

Вешний день ловите!

Солнце ластится к листку!

Радуйтесь! Любите!

Темен, слеп, бездушен рок.

Смерть близка… Так в должный срок

Розу жизни рвите!


Жизнь уносится стремглав,

Словно в небо птица.

Эту истину познав,

Нужно торопиться.

Ждет гробов разверстых пасть.

Поспешите ж, братья, всласть

Радостью упиться!


Ах, куда ушли от нас,

Кто совсем недавно

Молод был, как мы сейчас,

Веселился славно?

Их засыпали пески,

Их могилы глубоки.

Время так злонравно!


На погосте мертвецы

Под плитой глухою —

Наши деды и отцы,

Ставшие трухою.

Колокольный слышен звон.

Кто созрел для похорон?

Может, мы с тобою?..


Но в гаданьях проку нет.

Небо справедливо.

Мы жe предков чтим завет:

Пьем вино и пиво!

Эй! От жажды сохнет рот!

Братья! Жизнь полна щедрот!

Наливайте, живо!


Поднимаю сей стакан

За свою отраду,

Ту, в чьем брюхе мальчуган

Зреет мне в награду.

Ну, так выпьем! А засим

Хором вновь провозгласим:

Слава винограду!


ПРОСНУВШАЯСЯ ПЕЧАЛЬ


Любовь сегодня пробудила

Печаль, что сердце бередила

И растравляла душу мне.

В груди проснулся стон протяжный,

Слеза дрожит росинкой влажной,

В сердечной вызрев глубине.


Тревога, спавшая доселе,

Вспугнула лень в моей постели

И не дала забыться сном,

Туда зовя меня всецело,

Где Одиночество воссело

На камень, на сердце моем.


Ах, чуя близкую разлуку,

Душа испытывает муку…

Ты рядом, за стеной, жила,

И то, бывало, как страдаю!

Теперь же Швейдниц покидаю,

Лишившись хлеба и угла.


Мольбы мои, упреки, грезы

Безмолвно б высказали слезы,

Но сушит их нещадный страх.

Кому печаль свою поверю?

Глухой стене? Лесному зверю?

Иль буре, воющей в горах?


Чем ты, дитя, добросердечней,

Тем злей, жесточе, бесконечней

Боль, что в груди своей таю.

О, неужель с себя не сброшу

Молчанья горестную ношу,

Поведав исповедь мою?


Но я страшусь!.. О, мир проклятый,

Где каждый встречный — соглядатай,

Где осторожность не спасет:

Дверь затворишь — подсмотрят в щелку,

А то, что скажешь втихомолку,

По свету эхо разнесет.


Одна лишь ты на целом свете

Надежно сохранишь в секрете

То, что тебе доверил друг:

Его понявши с полуслова,

Ты разделить уже готова

Его мучительный недуг.


Он обречен, он пропадает,

К твоей груди он припадает,

Изранен смертною тоской.

Так голубь, бурею гонимый,

Прильнувши к горлице родимой,

Найдет спасенье и покой.


УЖЕЛЬ, ПРЕЛЕСТНИЦА МЛАДАЯ…


Ужель, прелестница младая,

Твоей груди остынет зной,

Когда, как роза, увядая

За монастырскою стеной,

Недобрым людям на потребу,

Ты плоть свою подаришь небу?!


Ах, в тесной келье, в смертной скупе

Надежд на будущее нет.

Здесь дьявольские зреют муки,

Здесь жизни угасает свет.

И вина сладостные киснут,

Когда тебя в застенок втиснут.


От воздержанья печень пухнет,

Смерть наступает от тоски.

Покуда девственность не рухнет,

Мученья девы велики.

Так не лишай себя свободы,

Укрывшись под глухие своды!


Спеши! Найдем другую келью!

Амуром дверь отворена.

И пусть над нашею постелью

Он начертает письмена:

«Приют мой да послужит храмом

Прекраснейшим на свете дамам!»


Ведь грудь твоя — алтарь священный,

Ведь благовонье — запах твой.

В слиянье плоти сокровенной

Свершим молебен огневой,

Чтоб под «аминь!» прильнул к тебе я,

Блаженной слабостью слабея.


ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЯ


Уже умолк вечерний звон.

Работа спит. Проснулся сон.

Ведомый солнцем заходящим,

Табун бредет на водопой.

День завершил свой круг земной,

И ночь глаза смежает спящим.


Твоя ничтожнейшая тварь,

Я сознаю, небесный царь,

Сколь нынче был мой путь греховен,

Сколь был я нагл, себялюбив,

Сколь мерзок, богу изменив,

И как я пред тобой виновен!


Но крохи милости твоей

Неизмеримо тяжелей

Грехов, что центнерами мерить!

И, как бы ни был дух мой слаб,

Молю тебя, твой жалкий раб,

В мое раскаянье поверить.


О, молви: «Сын мой, ты прощен!

Змей-искуситель укрощен.

Лишь бог живет в тебе отныне!»

И выйду я на верный путь,

Существованья смысл и суть

Познав в господней благостыне.


Я песнь вечернюю свою

Смиренно в жертву отдаю

Тебе, всех сущих повелитель.

В груди моей, небесный царь,

Сияет жертвенный алтарь:

Ты — душ истерзанных целитель!


О Иисусе, царь царей,

Всесильный в кротости своей,

Заступник мой, моя опора,

Явись ко мне и докажи,

Что я, отрекшийся от лжи,

Спасен от вечного позора.


Дух высшей истины! Гряди!

Затепли огнь в моей груди,

Чтоб средь кромешного тумана

И непроглядной темноты

Дорогу освещал мне ты —

Не жалкий луч самообмана.


Ты руку надо мной простер.

Но, глядючи в ночной простор,

Ищу твой лик тревожным взглядом.

И в одиночестве зову

Тебя во сне, как наяву:

«Отец мой! Будь со мною рядом!


Не покидай, великий бог,

Меня среди ночных тревог.

И пусть, едва сомкну я очи,

Твой ангел явится ко мне

И оградит меня во сне

От ненавистных чудищ ночи.


Тебе подвластный одному,

Я все бестрепетно приму

И все сочту веленьем божьим,

Пусть станет в бытии земном

Мне этот сон последним сном,

А ложе это — смертным ложем.


Но если пощадить меня

И солнце завтрашнего дня

Я восприму, как дар волшебный,

То, отогнав недобрый рок,

Мне повели проснуться в срок

И дай пропеть свой гимн хвалебный!»


ТЕРПИМОСТЬ, СОВЕСТЛИВОСТЬ…


Терпимость, совестливость, миролюбье, честь,

Прилежность, набожность, усердие в работе…

Ну! Как вас там еще?.. Всех вас не перечесть,

Что добродетелями вечными слывете!

Клянусь вам, что не я — беда моя виной

Тому, что некогда вы овладели мной!

Но я служил вам и не требую прощенья!

Однако я постиг и понял вашу суть.

Спешите же других завлечь и обмануть:

Я вновь не попадусь на ваши ухшцренья!


О, скопище лжецов, о, подлые скоты,

Что сладко о добре и кротости вещают!

Спасение сулят погибшим ваши рты,

А нищим вечное блаженство обещают.

Так где ж он, ваш господь? Где он, спаситель ваш,

Который все простит, коль все ему отдашь,

Как вы внушаете?.. Где сын его чудесный?

А где же дух святой — целитель душ больных?

Пусть явится! Ведь я больней всех остальных!

Иль маловато сил у троицы небесной?!


Личина сорвана, нелепых басен плод!

И все ж я сознаю: есть существо над нами,

Которое казнит, беду и гибель шлет,

И я… я избран им лежать в зловонной яме.

Порой оно спешит, чтобы меня поднять,

Но вовсе не затем, чтоб боль мою унять,

А смертных поразить прощением притворным,

То, указав мне цель, влечет к делам благим

И тут же мне велит сопротивляться им,

Чтоб счел меня весь мир преступником позорным.


Так вот он где, исток несчастья моего!

Награда мне за труд — нужда, обиды, хвори.

Ни теплого угла, ни денег — ничего.

Гогочут остряки, меня узревши в горе.

В бездушье схожие — заметь! — с тобой, творец,

Друг оттолкнул меня, отвергли мать, отец,

Я ненавистен всем и ничего не стою.

Что породил мой ум, то вызывает смех.

Малейший промах мой возводят в смертный грех.

Душа очернена усердной клеветою.


Когда бы я и впрямь хотя б кого-нибудь

Презреньем оскорбил, обидел нелюбовью,

Насмешкой дерзкою невольно ранил в грудь

Иль отдал бы во власть жестокому злословью,—

То, веришь ли, господь, я даже был бы рад,

Расплату понеся, навечно кануть в ад

Иль стать добычею тех самых темных духов,

О коих у твоих прилежных христиан

За десять сотен лет в пределах разных стран

Скопилось множество пустых и вздорных слухов.


О ты, который есть начало всех начал!

Что значит поворот вселенского кормила?

Скажи, зачем в ту ночь отец меня зачал?

Зачем ты сделал так, что мать меня вскормила?

Когда б тобой на жизнь я не был осужден,

Я был бы среди тех, кто вовсе не рожден,

В небытии покой вкушая беспредельный.

Но, созданный твоею властною рукой,

Вериги нищеты влачу я день-деньской,

И каждый миг меня колотит страх смертельный.


Будь проклят этот мир! Будь проклят свет дневной!

Будь трижды проклято мое долготерпенье!

Оставь меня, но вновь не тешься надо мной,

Не умножай мой страх! Даруй мне утешенье!

Христос, спаситель мой! Я вновь тебе молюсь.

В бессилии в твои объятия валюсь:

Моя земная жизнь страшней любого ада.

Я чую ад внутри, я чую ад вовне.

Так что ж способно дать успокоенье мне?

Лишь только смерть моя или твоя пощада!


К ОТЕЧЕСТВУ


Прощай, бесценная когда-то,

Меня родившая страна!

Ты смертным ужасом объята.

Будь в близкой буре спасена!

Тебя покинув, я оставлю

Позор, обиды, зависть, травлю,

Друзей предательскую спесь.

Страна разбойничьих законов!

Клянусь, что в обществе драконов

Я был бы счастливей, чем здесь.


Ты вся пропитана обманом.

Честь, совесть, вера — все труха.

К моим стенаньям непрестанным

Ты равнодушна и глуха.

Жестокосердная Леена!

Как из родительского плена

Твоим сынам свершить побег?

На что тебе их ум? Их знанья?

Чтоб скрыть иные злодеянья?!

О, лживый мир! О, подлый век!


Мать сына в горе не оставит,

А коли сбился он с пути,

На верный путь его наставит,

Поможет истину найти.

Но ты иначе поступала:

Мне яд в лекарства подсыпала

И не из праха подняла,

А, чтоб свои поз; рыть убытки,

Меня ограбила до нитки,

Убийц презренных наняла.


Ну, что ж! Неправда правит миром.

Вот пастыри твои стоят:

В пустых сердцах, обросших жиром,

Лишь похоть гнусную таят.

Тартюфы, трутни и мерзавцы,

Мздоимцы и христопродавцы,

Они не выпустят из лап

Страну, захваченную ими,

Задохшуюся в смрадном дыме,—

Кумиры толп, любимцы баб!


Здесь предрассудок мысль хоронит,

Богач пинает бедняка,

Ликует гнет, свобода стонет,

Терзает ворон голубка.

Ростовщики — враги Христовы —

Скупить отечество готовы

И в роскоши проводят дни.

Своекорыстные злодеи —

По сути, те же иудеи,

Хоть не обрезаны они!


А на таможне, где граница,

Я только слышу что ни день:

Что стоит шерсть? Почем пшеница?

Какие цены на ячмень?

Мужи германские устали.

А чем же наши дамы стали?

Достаточно взглянуть на них:

Одни румяна да белила!

Давно их Женственность забыла,

И только Глупость любит их.


В таком безмерном запустенье

Я вижу родину свою.

Она — зачахшее растенье.

Ее с трудом я узнаю.

Ни вдохновения, ни мысли —

Они давным-давно прокисли

В удушье мерзостной тюрьмы.

Плоды искусства затерялись.

И тщетно мир спасти старались

Святые, светлые умы!


Страшусь! Гремят раскаты грома.

Холодный ветер тучи мчит.

Враги теснятся возле дома.

Рука расплаты в дверь стучит.

Что мне презренье? Что мне кара?

Стою, как Биант средь пожара,

Покорен року своему.

С тобой не свидимся мы снова.

Но даже воздуха родного

Глотка с собой я пе возьму.


ПРИ ВРУЧЕНИИ ЕЙ ПЕРСТНЯ С ИЗОБРАЖЕНИЕМ ЧЕРЕПА


Сей дар любви, сей дар сердечный —

Грядущий образ мой и твой.

Да не страшится разум вечный

Бесплотной тени гробовой!

Но как сроднить вас, лед и пламень,

Любовь и надмогильный камень,

Вас, буйный цвет и бренный прах?

Любовь и смерть, равна их сила,

Что все в себе соединила,

И мы — ничто в ее руках.

Кольцо исполнено значенья.

В червонном золоте кольца —

Нетленность чувства, жар влеченья,

Друг другу верность до конца.

А бедный череп к нам взывает:

В гробу желаний не бывает,

Ни жизни нет там, ни любви.

Мы строим на песке зыбучем!

Так торопись! В лобзанье жгучем

Миг ускользающий лови!



Диего Веласкес. Конный портрет принца Бальтасара Карлоса.


ДАЛМАЦИЯ


ПАСКОЕ ПРИМОВИЧ

* * *


Фелуку послали ускокам навстречу,

плывет она в дали, в жестокую сечу.

И чтоб безрассудно не сгинуть в сраженье,

на Лопуде судно возьмет подкрепленье.

Оттуда дорогу на Вратник проложит,

где вражью берлогу отряд уничтожит.

Как ядра фелуки — злосчастным ускокам,

так мне мои муки ниспосланы роком.

А радость былую верну я и силу,

когда поцелую тебя, мою вилу.


* * *


Фигли строила ты двум молодцам в сутанах.

Сколько мне пришло на ум мыслей нежеланных!

Или вправду промеж вас шашни? О, создатель!

Все проведает тотчас грозный настоятель.

Он таков, душа моя — все пред ним робеем,

словно малая змея перед лютым змеем.

Как ты терпишь, ангел мой, черноризцев рядом?

Уж меня ты удостой благосклонным взглядом.

А тебе я послужу честио, без обману,

днем и ночью госпожу ублажать я стану.


* * *


Фра Мартин зазвонил в свои колокола,

денницу возвестил, и — светлая взошла.

Измученный тоской, сомкнуть я глаз не мог,

лишь утренней порой уснул без задних ног.

О, как был счастлив я, когда в чудесном сне

владычица моя пришла в постель ко мне.

Когда обнять хотел я несравненный стан,

вдруг сон мой улетел, растаял, как туман.

А мне опять страдать, смиряя горький стон.

О, если бы опять увидеть этот сон.


XОРАЦИЕ МАЖИБРАДИЧ

* * *


Свет мой, сладостная вила

на восходе солнца,

сидя у оконца,

злато прядей распустила

вдоль прекрасной выи,—

грели душу мне не раз

косы золотые.


Ветер ласковый с Амуром

игрища затеял,

ей в лицо повеял,

липнут к прядям белокурым

бедокуры эти,

тонкой пряжей завладев,

мне сплетают сети.


Изловить хотят, как птицу,

милой на потеху,

мне же не до смеху,

о, за что меня в темницу?!

Нет, не уповаю

я на милость госпожи,

в пламени страдаю.


О, какая злая доля,

говорю по чести,

с этим ветром вместе

принесла мне столько боли,

что в слезах тоскую

и влачу большой валун

на гору крутую.


* * *


Как без сердца с жизнью слажу?

Я его оставил где-то.

Сердце! Сердце! — нет ответа.

Где же мне найти пропажу?


Ах, куда оно девалось?

Ждать ли встречи, боже правый?

Горечь дум страшней отравы,

жить не долго мне осталось.


Таковы причуды страсти,

что склонясь к ее приказам,

гибнет сердце, гибнет разум,

и душе грозят напасти.


Если кто-то в полной мере

жив без сердца, о мой боже,

сделай так, чтоб мог я тоже

пережить печаль потери.


С ОСТРОВА МЛЕТ


Отверженным я стал, наказан за грехи я,

живу средь голых скал в плену морской стихии.

Ревет прибой всю ночь и днем рыдает снова,

уходит радость прочь от проклятого крова.

А для благих бесед на тихих побережьях,

к несчастью, места нет, поскольку нет заезжих.

Царящий надо мной закон жестокий рока

нас разлучил с тобой, унес меня далеко.

И твоему рабу влачить, увы, до гроба

злосчастную судьбу, чья непомерна злоба.

Отчаясь, восстаю и вслух кляну светила,

чья воля жизнь мою твоей красы лишила.


НА СМЕРТЬ ПОЧТЕННОГО ОТЦА МОЕГО, ГОСПОДИНА МАРОЕ МАЖИБРАДИЧА


Украшает кроной гордый дуб дубраву,

и пока — зеленый, он стяжает славу,

а когда повеет осенью ненастной,

крона поредеет — и забыт, несчастный.


Дерево родное, ты ласкало тенью,

всех во время зноя осеняло сенью,

высох ствол твой ныне, зелень быстро вянет,

мощи нет в помине — кто ж тебя помянет?


Слушай, мой хороший, что тебе открою —

твой листок, проросший вешнею порою:

никого не встретил я во всей округе,

кто б на этом свете погрустил о друге.


Где твой друг Бурина, столь тобой любимый?

Где собрат Ранина, столь тобою чтимый?

Где все остальные, что тебя любили?

Малые, большие — все тебя забыли.


В жизни ты на славу уповал едва ли,

но тебя по праву лавры увенчали.

С Джоре и Андрием вечность коротая,

ты теперь сродни им в горних кущах рая.


Пребывай же в небе с доблестными вместе,

твой высокий жребий дан тебе по чести.


СТИЕПО ДЖЮРДЖЕВИЧ

БЛАГОСЛОВЕНИЕ ЖЕНЩИНЕ НА СУПРУЖЕСКУЮ ИЗМЕНУ


— Уж не лучше ль на самом деле

мне дружка ласкать всю ночку,

чем нелюбленной, в одиночку,

спать в пустой своей постели?


— Эх, красотка молодая…

Муж твой где-то за морем бродит,

он, в разлуке не страдая,

время там с другой проводит.


Ты теперь его должница,

на неверность его не сетуй;

долг твой — щедро расплатиться

с мужем тою же монетой!


* * *


Если вздохи мои и взгляды,

полные любви, печали,

и страданья, и отрады,

для тебя не означали,

что дышу, себя ежигая,

лишь тобой, о дорогая,—


то поверишь ли песне этой,

тоже полной слез, мученья,

только для того и спетой,

чтоб постигла ты значенье вздохов,

страстью опаленных, взглядов,

пламенем рожденных?


О, если б смог я сердца пламя

засвидетельствовать песней —

я, сжигаемый мечтами,

раб твой верный, бессловесный!


МЕХМЕД

ИЗ ПОЭЗИИ АЛЬХАМЬЯДО

Хорватская песня


Говорю своей невесте:

как же мне не быть веселым?

Пока дух и тело — вместе,

ты дозволь мне быть веселым.


Твоего дождусь лишь взгляда —

в сердце радость и услада,

ты — моя, других не надо,

как же мне не быть веселым?


Этот мир окутан тьмою,

но тебя от тьмы я скрою,

стану жить одной тобою,—

ты дозволь мне быть веселым.


И сама не будь угрюмой,

не терзайся грустной думой,—

лишь о счастье нашем думай,

чтоб не быть мне невеселым.


Сон любви — то сон не вечный

в нашей жизни быстротечной;

не хочу тоски сердечной,—

ты дозволь мне быть веселым.


Ты улыбкой озарилась,

свет ее — как дар, как милость,

у Мехмеда песнь сложилась,—

как же тут не быть веселым!


МУХАММЕД ХЕВАИ УСКЮФИ

ИЗ ПОЭЗИИ АЛЬХАМЬЯДО

* * *


Господи, смиренно просим:

смилуйся над нами.

Образ твой в себе мы носим,

смилуйся над нами.


Не даров с корыстью молим,—

ласки, как дождя над полем,

облегченья нашим болям,

смилуйся над нами.


Светлым сном умерь в нас муку,

возлюби нас, дай нам руку,

встречей увенчай разлуку,

смилуйся над нами.


Сколько нас к тебе стремилось!

Сердце в каждом истомилось,

веруем в твою к нам милость,

смилуйся над нами.


Жалок я, твой раб Хеваи.

Но, от всех к тебе взывая,

к небу возношу слова я:

смилуйся над нами!


* * *


В путь мой заветный, в эту дорогу

как мне решиться ныне пуститься?

Этой дороги к господу Богу

сердце страшится. Только б решиться…


Что мы для Бога? Глина сырая.

В жизни ваяет всех нас для рая,

нас же за грех наш грозно карая,

божья десница… Как мне решиться?


Власть надо мною в небе едина,

сзади давно уж дней половина,

разум и дух мой — все еще глина.

Как же решиться к Богу явиться?


Бога молил я с жаркою дрожью:

дай мне, земному, мысль свою божью,

чтоб разграничить истииу с ложью,—

есть ведь грапица! Только б решиться…


В рай твой, создатель, верю я свято,

что же смятеньем сердце объято?

Вот — я, Хеваи, ждущий заката:

суд да свершится! Только б решиться…


ИВАН ГУНДУЛИЧ

ИЗ ПАСТОРАЛИ «ДУБРАВКА»


В деревцах кудрявых ветры зашумели,

радостно в дубравах соловьи запели,

ручейков напевы ранний луч встречают,

и венками девы юношей венчают.

Дудочки пастушьи песнь слагают милым,

услаждая души ясноликим вилам.

Вилы голосисты водят хороводы

там, где брег тенистый и прозрачны воды.

Но к чему все это? Что мне ясны зори?

Не найти привета мне в любимом взоре.

Струи зажурчали, ветр вздохнул глубоко —

мне в слезах печали слышен рев потока.

В каждой песне — стоны, в мыслях — горечь яда,

сердце — луг зеленый, где моя отрада.

В этом ярком свете тьма слепит мне очи,

ничего на свете, кроме вечной ночи.


* * *


Цвет багряный на востоке,

вся земля в цветном уборе,

расцветает луг широкий,

расцветают в небе зори,

льется дождь цветов веселых,

будем рвать их дружно в долах!

Все бело, красно и сине,

всем цветам вокруг раздолье,

пышен цвет на луговине,

в темной чаще, в чистом поле.

Это время сердцу мило,

все цветами расцветило.


* * *


Свобода! Что краше тебя и дороже?

Ты — помыслы наши, ты — промысел божий,

ты мощь умножаешь, даруешь нам славу,

собой украшаешь всю нашу Дубраву.

Все жизни, все злато, все блага народа —

лишь малая плата за луч твой, свобода!


ИЗ ПОЭМЫ «ОСМАН»

Песнь первая


О тщета людской гордыни,

Чем себя ты утешаешь?

Ввысь стремишь полет свой ныне,

Завтра долу ниспадаешь.


Перед тленом все повинны,

Все конец свой обретают.

А высоких гор вершины

Громы прежде поражают.


Если небо безучастно,

Все творенья быстротечны:

Без него и власть безвластна,

Царства сильные не вечны.


А фортуна беспрестанно

Колесо свое вращает:

Свергнет этого нежданно,

А другого возвышает.


Днесь над саблею корона,

Завтра — сабля на короне,

Ныне царь лишился трона,

Завтра — раб сидит на троне.


Сквозь несчастья — счастье блещет;

Трон из крови возникает;

Тот, пред кем весь люд трепещет,

Страх и сам претерпевает.


От главы царя отводит

Все измены троиа сила,

Но нежданно происходит

То, что память позабыла…


Песнь вторая


Юность! В дерзком устремленье

Ты не ведаешь боязни,

Даже смерть в лихом боренье

Видишь ты без неприязни.


И смела ты, и свободна,

Мысль тебя не утруждает,

Сложность дел тебе угодна,

Трудность жизни не пугает.


Если очень возгордишься —

Море синее утопит,

Если к солнцу устремишься —

Солнце в крыльях воск растопит.


А иной юнец в гордыне

Средь воды огнем пылает:

Пав с небес, в морской пучине

С колесницею сгорает.


Александр в лета младые,

В полноте великой славы,

Ведал, что еще иные

Есть и земли и державы.


Ныне младостью томится

Чадо буйное Османов:

Бедствий чадо не страшится,

Все в плену самообманов.


Ах, Осман! В предел восточный

Не спеши! Царю пристало

Верных слуг — совет урочный —

Всех заслушать для начала.


Мудры слуги в их сужденьях

О чертах, тебе присущих:

Своеволен ты в стремленьях

И не знаешь дней грядущих.


Где в твоих решеньях сила?

Мысль твоя еще незрела,

Опыт — жизнь не подарила,

Молод ты еще для дела.


За своей весной незрелой

Осень леди, ее урока,

Славы плод, еще неспелый,

Не губи ты раньше срока.


Победить врага в сраженье,

Покорить непокоренных —

Благородное стремленье

Славой всех мужей вспоенных;


Но кто бед не бережется

И коварства не страшится,

Безрассудным назовется,

В мненье общем умалится.


Так и лес в горах: для глазу

Он зеленый и прекрасный,

Но войди, увидишь сразу —

В нем и гад, и зверь опасный…


Песнь восьмая


Красота — благой природы

Дар счастливейший и сила;

Почитают все народы

В ней все то, что сердцу мпло;


Луч, сравнимый с божьим взором,

Райский цвет красы прекрасный,

Благо, все дары в котором,

Образ неба вечно ясный;


В ней пред миром рай открыло

Бога славное деянье,

Где чело — восток; светило —

Локон; лик — зари сиянье;


Радость в ней, и наслажденье,

И сердец согласья мера,

Душ сладчайшее томленье,

Для очей предмет примера;


Сладкий мед, что грустью сладкой,

Раз вкушенный, отзывает,

Мир желанный жизни краткой

Душам всем она вещает.


Если мощь красы сумеет

С кровью знатной съединиться,

Вдвое в силе преуспеет,

И пред нею всяк склонится;


И тогда в великой славе

Та краса распространяет

Власть свою в любой державе,

Мир, чаруя, облетает…


ИВАН БУНИЧ

* * *


Ах, не верь, моя Любица,

ты воде озерной, чистой,

как в ней верно ни отразится

лик твой райский, взор лучистый,—

ибо вскоре отраженье

от тебя навечно спрячет

сладость уст, красу движений,

синеву двух звезд горячих.

В воду с гордостью ты глядишься,

но придет конец гордыне:

пораженно отстранишься

от воды, столь милой ныне.

Юность быстро убегает —

не от той ли тени черной,

что порой и тебя пугает

в тихой глубине озерной?

Время немо и сурово,

в нем дороги нет обратно,—

и, хоть день займется снова,

наше утро невозвратно.

Над своим ты не властна сроком,

тороплив он, ненасытен:

губы, взгляд, златой твой локон —

все отнимет, как грабитель.

Не смотри ж с такой любовью

на свое изображенье

и моей проникнись болью,

о мой свет, мое утешенье!


НЕ ОТРИНЬ МЕНЯ, ХОТЬ Я И НЕ МОЛОД


Меня все корит моя юная вила:

мол, я уж старик — не вернуть то, что было…

Скажу ей в ответ: укоряешь напрасно,

я пепельно сед, но ведь страсть не угасла —

как огненный жар в груде белого пепла,

любовь, хоть я стар, возгорелась, окрепла;

я схож с той горой, что покрыта снегами,

но к небу порой извергает и пламя.

Любовь — словно голод. Умру, не насытясь.

Пускай я не молод, но чем я не витязь!

Я полон огня, — пе отринь, не разжалуй,

ты возле меня блещешь розою алой —

иль плох наш венок, где сплелась воедино

с тобой, мой цветок, белоснежность жасмина?


* * *


Ах, если б вечно в очи эти

мне смотреть влюбленным взглядом,

я б тогда, с тобою рядом,

стал счастливейшим на свете,—

лишь твое лицо мне снится,

жизнь моя, моя царица!


Лишь об одном могу мечтать я:

дни и ночи быть с тобою,

юной тешиться красою,—

и, в твои попав объятья,

восхищенно в них забыться,

моя жизнь, моя царица!


Ах, если б мог я, дорогая,

каждый миг, зимой и летом,

упиваться твоим светом,

от восторга умирая,—

если б нам соединиться,

жизнь моя, моя царица!


О, эту близость райским даром

называл бы я по праву;

я тогда, тебе во славу

отпылав сплошным пожаром,

и со смертью б рад смириться,

моя жизнь, моя царица!


* * *


О, глаза любимой,

огнь мой неугасимый,

очи-зарницы,

звезды-денницы!

Пламень небесный

с вешнею песней

не вы ли, не вы ли

в сердце мое влили?


О ласковые взгляды,

родники отрады,

счастья истоки!

Свет свой глубокий

дайте мне, дайте,

не покидайте

души моей влюбленной,

вами вдохновлепиой.


Вы — мое спасенье,

рассвет мой весенний.

Луч ваш волшебный,

чистый, целебный

сжег тьму и холод,

снова я молод —

душу воскресила

ваша дивная сила.


* * *


Вила мне все перечит, что поделать с нею.

Я — утесов крепче, она — скал прочнее.

Каменного стала она, молодая:

мучит, и немало, — все сношу, страдая.

Коль к моей заботе приглядится кто-либо,

скажет: я не из плоти, — просто камня глыба..

Мы с моею гордой друг на друга похожи:

она — камень твердый, я из камня тоже;

из мрамора — вила, сам я — из гранита,

она лед в себе скрыла, во мне пламя скрыто


ЗДРАВИЦА


Цвет-чародейка,

в кубки налей-ка

светлого зелья

нам для веселья;

видишь? — тут каждый

мучится жаждой,

все — в одно слово:

«Будь же здорова!..»


Ой, молодая,

пью за тебя я —

и, не ревнуя,

жду поцелуя:

дай, чаровница,

нам убедиться —

слаще ли кубок

этих вот губок;

винная ль чарка

жжет нас так жарко,

чары твои ли

нас распалили.


* * *


Дорожи годами — мимолетно их бремя:

вихрь, да тень, да пламя; сон, и мгла, и время.

Вихрь ворваться может в день твой тихий, летний:

все вокруг встревожит — и замрет, бесследный.

Тень — твой провожатый; но сгустится темень —

и обочь себя ты уж не сыщешь тени.

Пламя будет живо, пока ест солому,

и умрет в порыве к небу голубому.

Сон, тебя желанным поманив виденьем,

кончится обманом — грустным иробужденьем.

Мягко мгла укрыла путь твой утром рано,

но встает светило — и уж нет тумана.

Время — это версты на твоей дороге:

осени да весны, и — ничто в итоге.

Наши годы — с нами, но не вечно их бремя:

вихрь, и тень, и пламя; сон, туман и время.


* * *


Господи мой боже, как мне тяжко, трудно!

Жизнь моя похожа на жалкое судно:

мечется средь моря, суденышко это,

ночной ветер черен, в небе нет просвета.

А волна все круче, нет ветрил, нет весел,

вот ладью до тучи вал морской подбросил —

и обрушил с громом, обдавая хладом,

в пропасть, к хлябям темным, что разверзлись адом.

Бездна меня жадно поглотить готова,

море беспощадно, и небо сурово.

Глубь глядит могилой зыбкой и безвестной…

Господи, помилуй! Мрак развей небесный,

успокой ты ветры, волны усмири ты,—

мой бог безответный, жду твоей защиты!


ПОМРАЧЕНИЕ ДНЯ И ВСЕ ЖЕ ПРОСВЕТЛЕНИЕ 17 ДЕКАБРЯ 1631


Вот они воочию, чудеса господни!

Стал внезапно ночью белый день сегодня:

солнышко пропало в черноте зловещей,

но с тьмой совладало — и уж снова блещет…

Боже всемогущий! Ты землю и звезды,

весь мир этот сущий из хаоса создал.

В свете ли денницы, в сумраке ль бездонном,

все с тех пор вершится по твоим законам.

Всюду — твоя сила, рук твоих творенье:

тверди и светила, мрак и просветленье.


ЮНИЕ ПАЛМОТИЧ

СКОЛЬКИМ КАЖДЫЙ ОБЯЗАН РОДНОЙ ЗЕМЛЕ


Нет земли на свете равной

той земле, где ты рожден,—

чтить ее — твой самый главный,

самый праведный закон.


Для тебя да будет свято,

как семья, отец и мать,

место в мире, где когда-то

начал ты существовать.


У земли родимой много

сильных, смелых сыновей,—

все мы преданы, как богу,

общей матери своей.


На ее защиту встанем,

жизнью мы не дорожим,—

хоть сейчас существованьем

ей пожертвуем своим.


Ею мы живем и дышим,

бережем, как мать свою;

чести нет святей и выше —

пасть за родину в бою.


Нет на свете большей славы,

всем пожертвовать, что есть,

для родной своей державы,

за ее святую честь.


Тщетно счастья добиваться,

дорожить добром своим,

если общие богатства

мы не ценим, не храним.


Как мы плачем, как мы ропщем,

вдруг теряя свой кусок,

но ведь только во всеобщем

и свое бы ты сберег.


Если б край родной великим

не связал единством нас,

мы зверям подобны диким

оставались бы сейчас.


Все и почести и блага

только тем всегда желай,

кто с бесстрашьем и отвагой

защищал родимый край.


Славой вечною покроем,

что небесных звезд светлей,

мы того, кто пал героем

ради родины своей.


Жить рабом, с петлей на шее,

принимая зло за власть,—

это в сотни раз страшнее,

чем в бою свободным пасть.


ВЛАДИСЛАВ МЕНЧЕТИЧ

СТРАСТЬ ВСЕГДА СИЛЬНА ОБМАНОМ


Я в огне, моя царица.

Кто узнает, что — причиной?

В тайнике души хранится

страсть моя к тебе единой.


Я не выдам даже взглядом,

как люблю, как сердце жалишь.

Сотни вил со мною рядом,

в жизни, в сердце — ты одна лишь.


На других гляжу упорно,

вздохи шлю, шепчу признанья,

стражду, гибну — все притворно,

ты одна — мое страданье.


По тебе одной скучаю,

постоянство паче плена.

Многим вздохи расточаю,

только сердце неизменно.


Страсть всегда сильна обманом,

завлекал я многих в сети,

но в любви был постоянным,

но люблю одну на свете.


ВИЛАМ, КОТОРЫЕ НЕ ВЕДАЮТ ЛЮБВИ


Если любви предается вила,

только милого не любя,—

значит, она красоту осквернила

и убивает сама себя.


До тебя ей что за дело?

Ты страдаешь, — ну и что ж?

Сердце в ней окаменело,

И его не разобьешь.


АНТУН ГЛЕДЖЕВИЧ

СТИХИ О ЛОПУЖАНКАX


Мара в поселке Игало

сеть для угрей расставляла,

как их вернее поймать,

знает умелая мать.

Лопуд им стал тесноват,—

в город на Плаце спешат,

может быть, выпадет счастье,

рыбу поймать позубастей.

Но неприятно смотреть, —

что попадается в сеть?

Пригоршни грязного ила…

Удочка сеть заменила.

Удочкой цепкой и меткой

в двери попали к соседке.

Эта соседка была

женщиной их ремесла.

Щедрый улов был нежданным,—

с чисто французским приданым…

Что же поделаешь тут?

Сети, конечно, сгниют.


ГОВОРЯТ, ЧТО НЕ ПРИСТАЛО ПОЖИЛОЙ ЖЕНЩИНЕ ЗАНИМАТЬСЯ ЛЮБОВЬЮ


Эта старческая проседь

обличает возраст твой,

и тебе пора бы бросить

притворяться молодой.


Тусклый взор остекленелый

холодней потухших свеч,—

мечет смерть амура стрелы,

чтобы страсть в сердцах зажечь.


Не надейся, — ни единый

в целом мире не придет

целовать твои морщины

и вкушать увядший плод.


Кто целуется с тобою?

Впалых губ ужасен вид,

а за пазухой такое,

что посмотришь — и стошнит.


Для былой твоей гордыни

оснований нет, — не ты ль,

дорогая, любишь ныне,

опираясь на костыль?


Пламя то, что отгорело,

не согреет никогда.

Для тебя, окостенелой,

страсть — великая беда.


Безрассудная, когда же

ты поймешь, что лишь одно

для тебя — кудель и пряжа,

нить с иглой, веретено…


ПОБАСЕНКА О ТЫКВЕ И КИПАРИСЕ


Тыква, чьи всегда унылы

и безрадостны пути,

неожиданно решила

кипарис перерасти.


Ствол его, что ввысь нацелен,

стройность этого ствола

и невянущую зелень

тыква жадно обвила.


Тот смеется: планы чьи-то,

вероятно, не сбылись,—

и с насмешкой ядовитой

тыкве молвит кипарис:


«Ты спесива и надменна,

но зима придет — и что ж?

Ты погибнешь и мгновенно

вновь на землю упадешь…»


НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР

ТОРГОВКИ-ХЛЕБНИЦЫ


С юных лет нам, как известно,

должность эту приписали:

сами в печи ставим тесто —

и торгуем хлебом сами.

Мы для города — торговки.

Но в одном ли торге дело?..

Поначалу, без сноровки,

ломит с устали все тело.

Долго спишь — терпи убытки.

Значит, отдых нам заказан.

Хочешь, нет ли, — станут прытки

руки, ноги, да и разум!

Чтоб спорее шла работа,

надо сразу приучиться

все мешки, совки, решета,

сита, противни, корытца

в чистоте держать, в порядке,

и всему — свое чтоб место.

Вот тогда в скобленой кадке

и меси на совесть тесто!..

А надзор ведут мужчины —

как торгуем, проверяют:

с нас, от имени общины,

знай динары собирают.

Постоят перед весами,

поглядят сурово этак

и сгребут с лоточка сами —

кто две-три, кто шесть монеток.

Кое-что опять же надо

сунуть писарю под башней:

он бумагу даст — и к складу

совершим свой путь всегдашний.

Там, в скале, где закром главный,

пред зерном с мешками станем…

Наполняют их исправно —

так, что еле-еле тянем.

Все провеем над лоханью —

ни остиночки, пи пыли!

А потом, чтоб горожане

с голодухи пе вопили,

мелем быстро, мерим быстро,

дважды, трижды просеваем —

и муку в кадушках чистых

тут — к хлебам, там — к караваям,

не присев, готовим сразу,

да при этом так искусно,

что приятно будет глазу,

а уж рту — куда как вкусно!

Понимать тут нужно тоже

вещь такую вот, к примеру:

и вода, и соль, и дрожжи —

все должно быть точно в меру.

Тесто долго мнем и давим,

сил на это не жалея.

Чуть муки в замес добавим —

сразу туже он, белее…

Замесив, формуем тут же:

вот вам пышный хлеб, вот плоский,

этот круглый, тот поуже,—

и кладем их все на доски.

Сверху — либо покрывало,

либо теплую тряпицу,

чтобы тесто доспевало.

Надо ждать, не торопиться.

Глядь — оно и поднялося!

Тут взошедшую опару

без задержки мы относим

прямиком к печному жару.

Кочергой в печи шуруя,

смотрим, чтоб не подгорело.

А коль хлебину сырую

проглядим, то плохо дело:

мало ль склочного народца

в достославном нашем граде?

Целый бунт, поди, начнется,

даже стража с ним не сладит!..

Подвергают хлеб наш пробам

должностные прежде лица.

Впрочем, с этим-то народом

можем мы договориться:

им, для их же интересу,

носим яйца по-французски,

чтоб, коль в хлебе мало весу,

не томили нас в кутузке.

Но к мздоимству всяк ведь лаком —

и хлебнуть беды мы можем,

если стражникам-собакам

что-то в лапы не положим:

оклевещут нас, известно,

перед теми, должностными!

Так что заработок честный

делим мы еще и с ними.

Ладно, с нас печник да мельник

непомерной просят платы.

А ведь стражник-то — бездельник!

Так за что ж берет, проклятый?

Хоть сожрали б, что ли, черти

всех таких! А их немало:

Горлопан, Пузанчич, Фертик,

Кровосос, Храпун, Воняла…

Самый вредный прозван Дошлым;

он одну из нас, бесстыжий,

еще летом позапрошлым

обобрал и с торга выжил!

При труде вседневном тяжком

да с такими наглецами

не прожить бы нам, бедняжкам,

не свести концы с концами:

мы, доход свой раздавая,

прогорели все давно бы,

каб — лишь хлеб да караваи,

каб — ни кренделя, ни сдобы.

Но на то ты и торговка:

с калачей, с рожков, с пирожных,

если ты печешь их ловко,

и разжиться даже можно.

Есть у нас лепешки, сласти —

ешьте, коль монет не жалко!

Всех ловчей по этой части

Образина и Давалка.

Кто ж из двух-то — знаменитей?

Кто в заглавном-то почете?

Со второй пример возьмите —

всё, сударушки, поймете…

Люди! Ласкового слова

просим нынче, как награды.

Похвалите ж нас! И снова

вам служить мы будем рады.


ИГНЯТ ДЖЮРДЖЕВИЧ

ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ


Ночь сиянье небосклона

тенью легкой обовьет,

и, любовью вдохновленный,

звезд заблещет хоровод.


Дом любимой очень близко,

вдруг раскрылась дверь впотьмах —

и любовная записка

у меня уже в руках.


Развернул ее поспешно,

но прочесть не мог никак,—

все объято тьмой кромешной,

все покрыл тяжелый мрак.


Ночь, как черная завеса,

я не вижу ни строки,—

месяц прячется за лесом,

звезды слишком далеки.


Я бы мог, любовью полный,

все понять в ее словах

и при жутком блеске молний,

отогнав ненужный страх.


Вдруг сверкнул в траве за домом

очень маленький предмет,—

и в крылатом насекомом

я нашел желанный свет.


Огонек живой и милый

поднял я, в руке храня,—

не любовь ли научила

этой хитрости меня?


Света крохотный кусочек,

золотистый светлячок

в содержанье милых строчек

разобраться мне помог.


Друг, тебе я благодарен,

так, мой светлый, и живи,—

словно звезды, лучезарен,

словно искорка любви.


Я тебя прославлю песней,

золотое существо!

Кто помог бы мне чудесней

в миг смятенья моего?


Златокрылым, златоглавым

ты и создан, может быть,

чтобы ночью темным травам

каплю солпца приносить.


Меркнет золото мгновенно

рядом с золотом твоим,—

и, как камень драгоценный,

ты ничем не заменим.


Ты — земли живое око,

ты, как эльфов светлый рой,

что в полночной тьме глубокой

пролетают над землей.


Вечно, с лаской и заботой,

окрыляя, веселя,

пусть тебе свои щедроты

дарят небо и земля!


В ЧЕСТЬ ПРИХОДА ВЕСНЫ


Радостный час —

весна началась,

настало цветенье

природы весенней.

Все солнцем согрето.

Венки до рассвета

будут опять

пастушки сплетать,

чтоб золото кос

венком оплелось.

Здесь юная зелень,

покой колыбелен,—

прохлада сладка

у родника.

Юноши тут

возлюбленных ждут,

и наши свирели

вновь зазвенели —

в царстве лесном

пляшем, поем.

Сменит все это

знойное лето —

в поле пшеница

заколосится…

А каждую осень

мир плодоносен.

Возлюбленной виле

нарвет в изобилье

яблок с айвой

пастух молодой,

осенних щедрот

сладостный плод,—

еще ей даруя

и мед поцелуя…


СЛУШАЙТЕ СЛЕПОГО, ДАМЫ


Женщины, песнь мою

вам я, слепец, пою.

Страсти храните пламя —

юность не вечно с вами.

Та, в ком она зачахла,

станет седой и дряхлой,

алые сменит губы

старческий рот беззубый.

Больно понять в бессилье:

молодость упустили…

Старость от злых обид

охает и кряхтит,

мучаясь от желаний,

неутоленных ране.

Помшо, в расцвете сил

как я жадно любил,

помню, плясали где-то

с вилами до рассвета.

Молодость коротка,—

гонят прочь старика.

Кто одряхлел, остыл,

тот никому не мил.

Женщины, вам пою,

вы же в шапку мою

бросьте за добрый совет

пару медных монет.


ЛЮБИМАЯ СОЛНЦУ ПОДОБНА


Неба утреннего алость,

светлый солнечный восток,

и повеял, мне казалось,

ароматный ветерок.


Но твои я слышу речи,

вижу блеск твоих очей,—

это ты идешь навстречу,

солнца ярче и светлей.


Это ты, моя царица,

на пути моем взошла —

здесь не трудно ошибиться,

словно солнце, ты светла.


Так огромно чувство было,

так я встречи ждал, любя,—

что от яркого светила

отличить не смог тебя.


ДАНИЯ И НОРВЕГИЯ


АНДЕРС АРРЕБО

СЕВЕРНЫЙ ОЛЕНЬ

(Из «Гексамерона»)


Олень, ты серебрист, как горные вершины;

Рогатым скакуном тебя прозвали финны.


Ни Новая Земля, ни Кольские хребты

Не знают существа прекраснее, чем ты.


Как прожил человек без пищи и приюта

Среди отвесных скал, в метель и холод лютый,


Когда морской прибой, взметнувшись до высот,

В полете застывал и превращался в лед?


Густая шерсть твоя охотника согрела;

На лыжах он бежал, проверив лук и стрелы,


Наряженный тобой от головы до ног,

От шапки меховой до кожаных чулок.


Ты одеялом стал, от стужи спас в бураны,

Лопарь тебя доил для сыра и сметаны.


Ты мясом накормил семью у очага

И теплый кров ей дал, когда мела пурга.


И ты приданым был для девушки богатой,

Корову заменив, и серебро, и злато.


Когда в стоянку друг позвал за сотни миль,

Лопарь собрался вмиг — и, взвихривая пыль,


Ты, за день по три бло одолевая, мчался,

Чтобы хозяин твой с друзьями повстречался.


А содержать тебя ие стоило труда?

Лишайник на камнях — вот вся твоя еда.


Зимой, взрывая наст раздвоенным копытом,

Ты пищу находил на камне, мхом покрытом.


Долготерпенья дар тебе природой дан —

И ты снискал любовь у северных датчан;


Полузасохший мох — твоя скупая пища,

Не просишь ты себе ни корма, ни жилища.


Пока в твоем краю вершины гор в снегах,

Достоинства твои я буду петь в стихах.


ТОМАС КИНГО

УСТАВШИЙ ОТ МИРА, ВЗЫСКУЮЩИЙ НЕБА


Прощай, о земля!

Служив тебе долго, измучился я.

И бремя, что мне этот мир навязал,

Теперь я отброшу, теперь я устал.

Я рву свои узы, здесь все маета,

И все суета,

И все суета.


Что, в сущности, мир

Поставил пред нами как цель и кумир?

Не больше, чем тень и сверканье стекла,

Чем тонкая наледь над глубями зла,

Чем мыльный пузырь.

А внутри — пустота,

И все суета,

И все суета.


Что годы и дни?

Хитро, незаметно проходят они,

Хитро, незаметно за. ними уйдут

И радость, и плач, и заботы, и труд,

Роскошество мыслей, ума острота,

И все суета,

И все суета.


О смертных фетиш,

Телец золотой, ты в подлунной царишь,

Но непостоянство — натура твоя,

На непостоянство прельстилась земля,

В тебе воплощается жизни тщета,

Сама суета,

Сама суета.


Ах, власть и почет!

Сиянье короны, жужжанье забот.

А зависть у власти сидит за спиной,

Посеет тревогу, развеет покой,

И радость не в радость, а лишь тягота,

И все суета,

И все суета.


Ах, милость владык!

Неверный, стоглазый, слепой временщик!

Ведь ты помогаешь пустым пузырям

Раздуться, взметнуться, взлететь к небесам.

Но с солнцем в сравненье твоя щедрота —

Одна суета,

Одна суета.


Ах, дружба, друзья!

По опыту знаю — вам верить нельзя.

Вы горечь умножите в чаше обид,

Вы — флюгер, вас только удача манит,

Обманчива ваших словес теплота,

И все суета,

И все суета.


Ах, плотских услад

Горячая топка, искристый каскад!

Потянется смертный за этим теплом,

Да в вечном огне будет греться потом!

Пригубишь твой мед — не отмоешь уста:

Одна суета,

Одна суета.


Прощай же, прости,

И душу мою на покой отпусти.

Хочу я откланяться, лживый мирок.

Могила забвенья — вот жизни итог.

А мне воздадут за голгофу мою

В господнем раю,

В господнем раю.


И дни и года

Средь вечной весны растворятся тогда,

Там солнцу нет нужды по небу брести,

Нет нужды луне убывать и расти,

Там лик Иисуса являет зарю

В господнем раю,

В господнем раю.


Я буду богат,

Зовут постоянством незримый тот клад,

Грабитель не сможет его отобрать,

Пройдоха не сможет его оттягать,

Никто не подстроит уж мне западню

В господнем раю,

В господнем раю.


И там меня ждет

У престола господня неложный почет,

Корона моя будет сутью ценна —

Ведь кровию Агнца сияет она.

Так будет — пусть я Сатану разъярю —

В господнем раю,

В господнем раю.


Вот милость владык —

Мне ангельский внятен блаженный язык.

Отныне, незрим для завистливых глаз,

Я божью улыбку увшку не раз,

И злобную смерть я тогда осмею

В господнем раю,

В господнем раю.


И друга навек

В Иисусе достойный найдет человек.

Увижу я истинный облик Христа,

Любовь его вечна, щедра и свята,

И Дух и Любовь я в единстве узрю

В господнем раю,

В господнем раю.


Нет выше услад,

Чем ангельских песен узывчивый лад.

Но общая радость у нас — это бог.

Забудь же, душа моя, землю тревог,

Но помни, что радость обрящешь свою

В господнем раю,

В господнем раю.


ПЕДЕР ДАСС

НУРЛАННСКИЕ ТРУБЫ

(Фрагмент)


Я жителю Нурланна шлю свой поклон —

Хозяин ли он, подмастерье ли он,

Крестьянин в сермяжном уборе,

Идет ли на промысел он за треской,

У чанов солильных стоит день-деньской,

Живет он в горах ли, у моря.

И пасторам в каждом прпходе привет —

Да будет сиять им божественный свет

В почтенных трудах каждодневных;

И тем, кто сжимает судебник и меч,

Кто должен от зла и насилья беречь

Бесхитростных и смиренных.

Поклон арендаторам, хусманам; вам,

Живущим по прадедовским хуторам,

Что в скалах прибрежных мостятся;

Отшельникам, лавочникам и другим,

Которым помог я советом моим,

Хоть в стих они мой не вместятся.

Прекрасному женскому полу поклон,

Помянем хозяек, крестьянских матрон,

Мамаш и на выданье дочек.

А доброму нраву — особый почет.

На помощь тому, кто достойно живет,

Отправлюсь я без проволочек.

Вот время к полудню идет на часах,

И солнце высоко стоит в небесах.

Прошу вас с глубоким почтеньем

Прийти отобедать, как гости, со мной,

Отведать, что есть у меня в кладовой,

И трапезы быть украшеньем.

Изысканных блюд я к столу не подам,

Желе золотое мне не по зубам:

Безденежье вечное нудит.

Я вас не прельщу необычным питьем,

Подам только то, что и в будни мы пьем,

Но Бахус в обиде не будет.

На кухне дворцовой ведь я не бывал,

И повар-француз меня не обучал,

Как суп иностранный готовить.

Простецкой покажется пища моя

Иным грамотеям, но вы-то, друзья,

Не станете, знаю, злословить.

Готовится здесь не блестящий банкет,

И здесь сервировки особенной нет,

Я новой не следую моде.

Каплун, куропатка, индейка, фазан,

Конечно, прекрасны, да пуст мой карман

И жалованье на исходе.

Изысканных пряностей нет на столе,

Какие растут лишь в индийской земле —

К чему нам такие присыпки?

Но если жаркое из свежей трески

Вам будет по нраву, друзья-едоки,

Прошу вас, отведайте рыбки.

Пшеничный поставлю на стол каравай,

Съедите — поставлю другой, налегай!

Гостей накормлю до отвала.

Не стану, друзья, экономить на вас,

В кладовке имею запасы колбас

И выпивки тоже немало.

Кто хочет ветчинки — вот вам ветчина,

Девятую осень коптится она,

Прозрачна до самой середки.

В бочонке моем прошлогодний улов

Засолен и нынче, должно быть, готов.

Друзья, не подать ли селедки?

Ни вам патиссонов, ни вам огурцов,

Капуста не хуже в конце-то концов.

Чтоб каждый доволен остался,

И репы нарежу — вот вам и салат,

А если бы я обещал виноград,

Сказали бы мне, что заврался.

Ни в сыре, ни в масле отказа вам нет,

Глазуньей, как должно, закончим обед.

Конечно, убыток карману,

По я приглашаю и ныне и впредь

Со мною, друзья, за столом посидеть —

Припасов жалеть я не стану.

Для вас, земляки, я свой начал рассказ,

На славу я вас угостил, а сейчас

Иные пойдут разговоры:

Хочу написать я прилежным пером

О Нурланне нашем, поведать о том,

Какие тут реки и горы,

О долах глухих и о скалах седых,

О вечных снегах, покрывающих их,

О чащах лесных, о погоде,

Какая рыбалка, охота и лов,—

Подробно об этом поведать готов,

И кроме того — о народе.


ЛАУРИДС КОК

ПЕСНЯ О КОРОЛЕВЕ ТЮРЕ ДАНЕБОД


«Дания — сады и нивы,

голубой прибой.

Наши молодцы ретивы,

так и рвутся в бой

на славян, на вендов, немцев —

только кликни одноземцев.

Но приманчивому саду

нужно бы ограду.


Слава богу, что омыта

Дания водой.

Море — славная защита

для страны родной.

Здесь разбойному соседу

не сыскать вовек победу.

Мы блюдем свои границы,

не сомкнем зеницы.


Берег Фюна крутосклонный

Мелфором омыт,

незаметно ворог конный

в Гедсер не влетит.

Гульдборг путь закрыл на Лолланн,

Эресунн — закрыл на Шелланн,

все затворено от вора,

Юлланн — без затвора.


Люнеборжцы, и голштинцы,

и фарерцы тож —

все на Юлланн прут, бесчинцы,

падки на грабеж.

Наши деньги, скот, усадьбы

нужно, датчане, спасать бы.

Луки есть у нас и стрелы.

Так за чем же дело?»


Так отважно призывала

Тюре Данебод:

«Чтобы Дания не знала

горя и забот —

мы запрем свои владенья

от внезапного вторженья.

На себя пускай пеняет

тот, кто нас пугает.


От Моратсета к закату,

к Мёсунну у Сли

мы протянем, как заплату,

насыпь из земли.

Будет труд наш совокупен,

будет вал наш неприступен,

не проскочит тать глумливый

через вал с поживой».


Тюре доблестным воззваньем

тронула сердца.

Король Гарольд шлет с посланьем

за гонцом гонца,

чтоб везде его читали,

чтобы датчане узнали:

их с телегами, с конями

ждут на стройке днями.


Сконцы двинулись с востока,

шелланнцы идут,

едут лолландцы сдалека,

фюнцы тут как тут.

Дружно юлланнцы спешили —

все заботы отложили.

Кто радел об общем деле —

все туда поспели.


Тюре сердцем веселится —

поднялся народ!

«Об заклад могу побиться —

дело тут пойдет!

Юлланнцы, гостей кормите,

пироги, сыры несите.

Все пойдет само собою

с доброю едою».


Сконцы, взявшись за лопаты,

к Холлингстеду шли.

Начали от Калегата,

вырыли, взвели

в тридцать футов — ров глубокий,

в сорок восемь — вал высокий.

Ниже, чем по сорок футов,

не было редутов.


Шелланнцы и фюнцы славно

помогли трудам.

Юлланнцы носили справно

снедь своим гостям.

Башен вывели без счета,

как сто фавнов — так ворота.

Лютый враг теперь не страшен —

всё мы видим с башен.


Вот великое строенье

кончено вчерне.

Королева в нетерпенье

едет на коне.

Хочет глянуть — что поправить

или что-нибудь добавить,

хочет видеть свежим глазом

все огрехи разом.


«Даневирке» — так назвали

укрепленный вал.

Долго нас от всякой швали

он оберегал.

Тюре молвит: «Вот ограда

божья пастбища и стада.

От врага, злодея, вора

крепче нет затвора.


Ныне Дания — цветущий,

огражденный луг.

Пособи, господь могущий,

в дни тревог и мук

вырастать, как рожь, солдатам,

храбро биться с супостатом,

Тюре вспоминать всечасно

в Дании прекрасной!»


НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР

ИЗ «ПЕСНИ НОЧНЫХ СТОРОЖЕЙ»

9 часов вечера


Уходит день багровый,

Сгустился тьмы поток.

За твой венец терновый

Прости нас, кроткий бог.

Храни дом короля!

Пусть отчий край

От вражьих стай

Длань защитит твоя!


10 часов вечера


Ты хочешь знать, мирянин,

Который пробил час?

Девица, муж, хозяин,

Ждут сон и отдых вас.

Вверяй себя Христу.

Огонь и свет

Храни от бед!

Бьет десять в темноту.


3 часа ночи


Туман поднялся млечный,

Рассветный близок час.

Ты устрани, предвечный,

Все, что печалит нас.

Часы пробили три.

О кроткий бог,

Зажги восток

И милость нам яви.


5 часов утра


Иисус, взойди над нами

Рассветною звездой

И ниспошли лучами

Щит королю святой!

На башне било пять.

Свет, приходи,

Нас пощади

Нам день яви опять!


НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР

СИНЯЯ ФИАЛКА


Чуть свет я с радостью

Пустился в путь,

Чтоб роз дыхание

В благоухании

Полей вдохнуть.


Вдали жнец складывал

Последний воз,

А мальчик нежные

Бутоны снежные

Срывал у роз.


Полоской алою

Горел восток,

И отсвет рдяною

Зарей багряною

На иней лег.


Когда-то радостный

Я здесь блуяадал,

Здесь в рощах лиственных,

Во мхах таинственных

Цветы срывал.


И с тихой радостью

Здесь встретил я

Мою невинную

Фиалку синюю

В сиянье дня.


Фиалка синяя,

Как был я рад

Цветов пустынности,

Плодов невинности

Пить аромат!


Среди пунцовых роз

Она росла,

Но спорить свежестью

С их яркой нежностью

Одна могла.


Ее прекраснее,

Милее нет,

Цветов дурманнее,

Плодов желаннее

Не знает свет.


Гвоздики пряные

Карминные,

Мелиссы бледные,

Душицы бедные,

Невинные;


Самоуверенный

Густой анис,

Янтарно-радостный

Подсолнух сладостный

И кипарис —


Фиалку синюю

Не затемнят,

Пусть всех смиреннее

Сие творение

И прост наряд.


И вот случилось так:

Не стало дня,

Чтоб не был тягостным,

Желаньем сладостным

Истерзай я.


Я запер жалкое

Свое жилье,

И в долах низменных,

Во мхах таинственных

Нашел ее.


Боль улеглась моя,

Играл пастух,

Все ночи был я там,

Служа ее цветам,

К рассудку глух.


Покоен, волен был

Недолго я,

Беда нахлынула,

И вновь отринула

Судьба меня.


Зима коварная

К нам подошла

Сперва с угрозами

И вот морозами

Все отняла.


Ах, лето, полное

Былых отрад!

Морозы властные

И дни ненастные

Твой губят сад.


Долины низкие

Уже в снегу,

Цветок блистающий,

Неувядающий

Сражен в пургу.


Фиалка синяя,

Цветок простой!

Я плачу о тебе,

Доверившись судьбе,

С немой тоской.


Ах, лето, приходи —

Я так продрог,—

Чтобы невинную,

Фиалку синюю

Я видеть мог.


ИСЛАНДИЯ


НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР

БАЛЛАДА О ТРИСТРАМЕ


Как с язычником-собакой

в бою Тристрам,

много ран кровавых сам

получил там.

(Им судьба судила разлучиться.)


Был он в скорби, юный воин,

внесен в дом,

много лекарей сошлось к нему,

пеклось о нем.

(Им судьба судила разлучиться.)


Не от вас я жду спасенья,

скажу без лжи,

жду лишь от Изоты светлой,

госпожи.

(Им судьба судила разлучиться.)


И послал Тристрам гонцов,

три ладьи,

мол, изранен я, Изота,

спаси, приди.

(Им судьба судила разлучиться.)


Вот пришли послы к Изоте

и тот же час

молвят, мол, Тристрам желал бы

увидеть вас.

(Им судьба судила разлучиться.)


Тут же светлая Изота

пошла к королю:

отпусти лечить Тристрама,

родню твою.

(Им судьба судила разлучиться.)


Отвечал король на это,

был в гневе он:

кто Тристрама исцелит?

Он обречен.

(Им судьба судила разлучиться.)


Отпустить тебя к Тристраму

я был бы рад,

кабы знал, что ты вернешься

живой назад.

(Им судьба судила разлучиться.)


Бог да поможет мне вернуться,—

молвит жена,—

господину ведь должна

я быть верна.

(Им судьба судила разлучиться.)


Подымайте-ка вы паруса

на древе вод,

если буду я с Тристрамом,

он не умрет.

(Им судьба судила разлучиться.)


К морю черная Изота

пришла тогда,

молвит: черный должен парус

приплыть сюда.

(Им судьба судила разлучиться.)


Муж Тристрам послал Изоту,

мол, погляди,

не вернулись ли мои

три ладьи.

(Им судьба судила разлучиться.)


К морю черная Изота

вновь вышла тут:

паруса, я вижу, черные

сюда плывут.

(Им судьба судила разлучиться.)


Подскочил Тристрам от боли,

сердце с тоски —

слышно было за три мили —

разбилось в куски.

(Им судьба судила разлучиться.)


Вы скорей, ладьи, причальте

к сырым пескам,

прежде всех сошла Изота

по мосткам.

(Им судьба судила разлучиться.)


К дому с берега Изота

спешила, шла,

всю дорогу ей звучали

колокола.

(Им судьба судила разлучиться.)


К дому с берега Изота

пошла скорей,

колокольный звон и пенье

слышались ей.

(Им судьба судила разлучиться.)


К церкви подошла Изота,

а там народ,

и над мертвым отпеванье

причет поет.

(Им судьба судила разлучиться.)


Очень много в этом мире

горя и зла,

припала к мертвому Изота

и умерла.

(Им судьба судила разлучиться.)


Клир церковный схоронил бы

вместе их,

но в душе Изоты черной

гнев не утих.

(Им судьба судила разлучиться.)


Сделать так Изоте черной

удалось:

схоронили их пред церквью,

да только врозь.

(Им судьба судила разлучиться.)


На могилах их два древа

взросли тогда,

они встретились пред церквью

навсегда.

(Им судьба судила разлучиться.)


БЬЯРНИ ЙОУНССОН

НЕСКЛАДУХИ


Троллей челн я оседлал —

рифмую в непогоду,

хоть в глаза я не видал

божественного меду.


Уж коль скоро сдуру сел

в песенную лодку,—

чтобы я изящней пел,

промочу-ка глотку.


Видел я, как в небесах

тролль плясал с овцою,

лошадь шла на парусах,

лодка шла рысцою.


Был младенец стар и сед,

падок волк на ласку,

тьма светла и темен свет,

Рождество — на Паску.


Снег подкидывай в огонь —

пламя будет сыто.

Коль стеклом подкован конь,

не скользят копыта.


Лед горяч — он плавит медь,

стрелы дали колос,

а молитвы надо петь

кротко — во весь голос.


Рыбий суп песком приправь,

соль насыпь на рану,

по горам пускайся вплавь,

пешком по океану.


Хорошо поет треска

по весне на взгорье.

Овцы ловятся, пока

не иссякло море.


Был стрижом зажжен костер,

а форель тушила.

Мухой выкован топор,

коза его купила.


Там же ворон табаку

покупал три пачки —

табачок-то старику

продавали крачки.


Кот на память пел псалтырь,

лен тюлени пряли,

скат штаны протер до дыр,

зуйки чулки вязали.


ХАДЛЬГРИМУР ПЬЕТУРССОН

НРАВЫ ВЕКА


Предки, ушли вы!

Вы были правдивы,

могучи и правы,

в труде не ленивы,

в суде справедливы,

и жили для славы.

Были кони ретивы,

были звонки тетивы,

были битвы кровавы,

и в морские разливы

вели корабли вы

для-ради забавы.


И, как дети, как други,

скача по округе,

ристались солдаты

или, сидя на луге

близ милой подруги,

играли в шахматы.

Были копья упруги,

были крепки кольчуги,

но дробились и латы.

Славлю ваши досуги:

из досугов — заслуги

вырастали стократы.


Вот конь мореходный

от пристани родной —

таков был обычай —

над бездной холодной

в край чужеродный

плывет за добычей,

но ветр непогодный,

но брег мелководный —

и всех родовичей

в битве голодной

враг благородный

крушит без различий.


Над бортом изъянным,

над парусом рваным

валькирии вьются;

на поле бранном

стрелы — бураном,

и копья гнутся.

Кровь льется по ранам,

по телам бездыханным —

живые дерутся.

Лишь смелым и рьяным,

судьбою избранным

победы даются.


Тот был не мужчина,

кто жил бесчинно

и помер в бесчестье;

лишь тот молодчина,

чья доблесть — причина

и славы и мести;

там, где битвы пучина,

где конь троллей, волчина,

кружит на месте,

там смерть не кручина,

но благая кончина,

дело славы и чести.


Мудрецы и пророки,

вы ведали сроки,

и знали о многом,

и без лишней мороки

споры и склоки

решали пред богом;

помня предков уроки,

были духом высоки

в благочестии строгом —

вас бежали пороки,

вашей чести зароки

были славы залогом.


В годы напасти

исландские власти

не знали нехватки

в тех, кто на счастье

примет участье

в смертельной схватке;

и пели снасти

в бурю-ненастье,

и войск порядки

шли к смертной части —

у битвы в пасти

гибли десятки.


Из рода в роды

законов своды

чтились когда-то;

в те давние годы

для-ради свободы,

не ради злата,

шли мореходы

в ненастные воды

и верили свято,

что битвы, походы

важней, чем доходы:

слава — высшая плата!


Мы же сбились с дороги,

забыли о боге,

о славе, о благе.

При первой тревоге

давай бог ноги!

В нас нет отваги.

Но с тех, кто убоги,

дерут налоги

сквалыги и скряги,

а люди в итоге,

что звери в берлоге,

сиры и наги.


А юным все спать бы —

прежде на рать бы

шли, кто не слабы!

Им лишь бы гулять бы

до самой свадьбы —

трусливы, как бабы.

Землю пахать бы,

строить усадьбы

да малость ума бы

у древних занять бы,

на ус намотать бы

юность могла бы.


Ни в море, ни в поле

не слышно боле

битвы напева —

без сил, без воли

живем в неволе,

как праздная дева.

Сидит на престоле

владыка голи —

владелец хлева,

и в нашей юдоли

все стонут от боли,

но терпят без гнева.


В стихах нет склада,

ни древнего лада —

искусство в разрухе.

Тлетворнее яда

скучища, досада,

и девы — старухи,

что листья сада

в дни листопада,

серы и сухи.

Семья — что стадо,

дом — заграда,

люди дохнут, как мухи.


Нет в жизни цели,

души нет в теле,

в башке ума нет;

кто друг в похмелье,

тот недруг в деле —

предаст и обманет.

Пустое веселье,

пивное безделье

в кабак нас манит.

Давно истлели,

кто в битве пели —

и слава вянет.


Меч древней ковки

лежит в кладовке,

а воина внуки

в одном лишь ловки —

достигли сноровки

в подлой науке,

в искусстве издевки,

лжи и уловки —

бранятся от скуки,

но из потасовки

без остановки бегут —

ноги в руки


Врать-то мы гожи,

мол, видели тоже

кровавые схватки,

а воронам что же?—

ни мяса, ни кожи —

брехни остатки;

увидим нож —

и, помилуй боже,

сверкают пятки —

вот так, похоже,

тюлень от мережи

бежит без оглядки.


Славных начатий

победами ратей

у нас не венчают,

лживых объятий

от жалких проклятий

не отличают;

тут братья братий,

как тати татей,

во лжи уличают,

а воинских статей

и честных занятий

не привечают.


Муж отважный

сидит в каталажной

без вины виноватый,

а судит продажный

закон и присяжный —

вор толстопятый,

свидетель же важный —

червь бумажный,

трус-соглядатай, —

вот век наш сутяжный,

праздный, бражный,

лживый и клятый.


Все было, да сплыло!

Мужество, сила,

знанье, уменье —

все нам постыло,

живем уныло

в тоске и сомненье.

В нас сердце остыло,

нас ждет могила.—

а есть ли спасенье?

Верю и чаю!

На этом кончаю

стихотворенье.


ПСАЛОМ XXXVI

О НЕПРАВЕДНОМ СУДЕ ПИЛАТА


Пилату стало ясно тут,

сколь власть его невластна тут,

и, перед мятежной толпой дрожа,

он, убоявшийся мятежа,

дабы народ утишить свой,

Иисуса выдал им с головой,—

суд неправый совершая,

он попрал и правду и закон.


И руки свои омыл Пилат,

и сказал иудеям: не я виноват,

карая смертью не по вине,

и кровь безвинного не на мне,—

я сделал то, что просил народ,

и пусть эта кровь на вас падет,

на ваших детей в грядущие дни,

на вас, вопиющих: «Распни! Распни!»


Воистину, истину знал Пилат,

что был господь наш не виноват,

судья неправедный, ведал он,

что без вины Иисус казнен,

но там, в судилище, совесть поправ,

зная правду, он был неправ.

И видит бог, что сей урок

нашим властям пошел не впрок.


Хоть в наше время и там и тут

все осуждают Пилатов суд,

зато и пример берут всегда

в суде с Пилатова суда:

неправда царствует в судах,

а приговоры выносит страх,—

поскольку черни власть дана,

на воле злобствует она.


Купить неподкупных наших судей

воистину может любой злодей,

даже убийцу отпустят они,

как было с Варравой в Пилатовы дни,

и был бы чист нечестивец Ахан,

когда бы куш был приличный дан,—

ведь взятки такие брал навряд

даже во сне прокуратор Пилат.


В чем причина, спросят меня,

что падают нравы день ото дня?

Отвечу: нравы должны упасть,

когда в государстве безнравственна власть:

нет милосердия — взятки есть,

нет благородства — есть ложь и лесть,

нет законов — есть только страх,

не право — бесправье правит в судах.


Руки свои омывая, Пилат

знал, однако, что виноват,

что перед богом грешен он,

ибо нарушил людской закон,—

и это урок для наших судей,

ибо легко обмануть людей,

но — помни! — божий всевидящий глаз

легко читает в сердцах у нас.


Хочешь омыться — прежде омой

сердце свое покаянной слезой!

Таким омовеньем очисть себя,

в слезах об Иисусовой крови скорбя,

дабы душа не погрязла в грехах

и вера окрепла в божьих сынах,—

отвергни зло, добро преумножь,

и помни вовеки Пилатову лоягь.


О кровомщении вновь и вновь

к небу взывает невинная кровь,

и наших детей, коли не нас,

кара настигнет в урочный час,

поэтому скромен и стоек будь,

гнев усмири, и того не забудь,

что зло проклятья не гаснет век,

и в детях проклятье найдет человек.


Так был Иисус на казнь обречен,

пошел на крест из судилища он,

хотя судья и пытался тут

свершить справедливый, законный суд.

Слезами омыты наши сердца.

Дай, боже, нам чистыми быть до конца,

дабы наша вера была чиста,

как кровь твоя, что текла со креста.


ПЕСНЯ СИРЕН


Как в поле над поживой

грызутся насмерть с волком волк,

так ради славы лживой

грызутся люди — какой в том толк?

На слове нас ловит ворог,

нам голос лести дорог,

а поглядишь — нет ничего, один лишь морок.


Мы правду встречаем смехом,

у нас лишь подлость хороша;

подбиты лисьим мехом

и душегрейка и душа.

Нынче такие порядки:

с правдой играем в прятки

и прячем кошачьи когти в бархатные перчатки.


Кто лести верит сдуру,

большой беды не чуя в том,

тому с телячью шкуру

весь мир покажется потом:

обласкан словом и взглядом,

представлен быв к наградам,

он стал не нужен — тут к нему повернулись задом.


Дурак лишь верит свету!

Презренье — честь, насмешка — лесть,

за чистую монету

готов дурак фальшивку счесть.

Стала божба безбожна,

всякая клятва ложна:

вчера был друг, сегодня враг — это у нас не сложно!


Смейся, коли охота:

безделье стало ремеслом,

золотом — позолота,

а добродетель — великим злом.

Зато и веселье знатно,

просто глядеть приятно,

как лгут, льстят, врут, мстят — гляди себе бесплатно.


Лишь тот благоуспешен,

кто сам с собой не лжив,

тот и умрет безгрешен,

кто не грешил, покуда жив.

Что пользы от соседства

в дни бедства и мироедства!

В тебе самом твоя душа — спасительное средство.


СТИХИ О ГЛИНЯНОМ ЧЕЛОВЕКЕ


Ведь мы родня! И кровь и плоть

у нас с тобой едины:

меня из праха слепил господь,

тебя — гончар из глины.


Нас замесили на одном

весьма непрочном тесте:

коли мы об пол брякнем лбом —

развалимся на месте.


Еще нас признаком родства

наградили боги:

у нас большая голова

и тоненькие ноги.


Коль мы вином до горла полны,

в питье перестарались,

нести нас бережно должны,

чтоб мы не расплескались.


Но есть различие одно:

разбившись грешным делом,

я исцелюсь, быть может, но ты

уже не станешь целым.


ПИВНАЯ ПЕСНЯ


Ныне я весел затем, что пью,—

счастье в вине!

Господа славлю и благодарю того,

кто чарку подносит мне.


Вот оно, пиво, — дойдет до нутра

то, что теперь вовне.

Приятно малость хлебнуть с утра

с тем, кто чарку подносит мне.


Коли что я скажу не так —

не по своей вине:

в том виноват — но это пустяк! —

тот, кто чарку подносит мне.


Люблю бутылку! Пока полна,

я счастлив вполне.

Я знаю меру — и пью до дна

с тем, кто чарку подносит мне.


Лишь бы препорцию не забыть!

Хоть счастье в вине,

но тот, кто вовремя кончит пить,

тот воистину счастлив вдвойне.


Конец-то любому делу венец —

и питью и войне.

Пора бы и нам по домам наконец.

Спасибо всем, подносившим мне!


ВЕЧЕРНИЕ СТИХИ


Солнце зашло вдруг,

сразу померк день,

гор потемнел круг,

в долы легла тень.


Как же тропу найти —

сразу утратил след.

Но светит мне на пути,

господи, твой свет.


СТЕФАУН ОУЛАФФСОН

ПИВНАЯ ПЕСНЯ


Вот названья для вина:

«водка», «пиво», «брага»,

«море чаши», «сладость дна»,

«мед», «сивуха», «влага»,

«пир», «пирушка», «выпивон»,

«винолитье», «кружек звон»,

или просто — благо.


Как нальют тебе ерша,

чуть хлебнешь на пробу —

к небу воспарит душа,

язык пристанет к нёбу;

грех не грех для тех, кто пьет,

тот и в море брод найдет,

кто ублажил утробу.


Горя нет в помине здесь,

бровь никто не хмурит.

Умник здесь, забывши спесь,

мозги сивухой дурит.

Зато дурак, пивца испив,

становится красноречив —

поет и балагурит.


Бедняка мытарит власть,

но здесь над ним невластна:

он мед забвенья глушит всласть —

и все ему прекрасно!

Но утром, глядь, он трезв опять,

опять готов долги считать,—

значит, и пил напрасно.


Коль ты спьяну по злобе

стал свинье подобен,

сам не зная о себе,

сколь ты пьян и злобен,

худо, братец, — божий гнев

ты узнаешь, протрезвев.

Бог и карать способен.


Разум в нас вложил господь,

силу дал и здравье,

оттого-то нашу плоть

портить мы не вправе.

Худо поступает тот,

кто, как сивый мерин, пьет,—

то неблагонравье.


Не таков сегодня наш

пир честной и славный:

льются водопады чаш,

с равным сидит равный.

Есть что пить и есть что есть —

воздадим же богу честь,

подымем тост заздравный!


ВОРОНИЙ ГРАЙ


Ворон, чернокрылый вестник,

хоть все веси облетай ты,

в лесе побывай и в поле,

на равнинах, на вершинах,

толстоклюв, на тучных пашнях

добывай себе червей,

набивай себе утробу —

все равно не будешь сыт.


ИСПАНИЯ


ЛУИС ДЕ ГОНГОРА

* * *


Ты, что целишься так метко,

Озорной слепец-стрелок,

Ты, меня продавший в рабство,

Древний маленький божок,

Мстишь за мать свою, богиню,

Что должна была свой трон

Уступить моей любимой?

Пощади! Услышь мой стон:

«Не терзай меня, не мучай,

Купидон!»


Преданно тебе служил я,

А какой был в этом толк?

Ветреный военачальник,

Покидаю я твой полк.

Хоть давно завербовался

Я под сень твоих знамен,—

До сих пор ничем за службу

Не был я вознагражден.

«Не терзай меня, не мучай,

Купидон!»


Войско горемык влюбленных

Верит в разум твой и мощь,

Но беда солдату, если

У него незрячий вождь.

Где у полководца стойкость,

Если с крылышками он?

И как с голого получишь

Свой солдатский рацион?

«Не терзай меня, не мучай,

Купидон!»


Труженик любовной нивы,

Жил я только для нее,

Десять лучших лет ей отдал,

Все имение свое.

Я пахал морские волны,

Засевал песчаный склон —

Урожай стыда и скорби

Я собрать был обречен.

«Не терзай меня, не мучай,

Купидон!»


Башню в пустоте возвел я

Из неисполнимых снов —

Кончилось, как с Вавилоном,—

Страшной путаницей слов:

Стала желчь там зваться «медом»,

«Стрекозою» — скорпион,

Зло преобразилось в «благо»,

Беззаконие — в «закон»…

«Не терзай меня, пе мучай,

Купидон!»


* * *


Где башня Кордовы гордой,

по пояс в реке и в небе,

купает в Гвадалквивире

короны гранитной гребень,

там правит в стремнине синей

челном Алкион влюбленный,

пуская в пучину невод

и ввысь испуская стоны.

А нимфа с надменным взглядом

терзаньям страдальца рада.


И в жадном пожаре страсти

сгорают жалкие стоны,

а тонкие сети с плеском

в бездонном затоне тонут.

Как весла взрезают воду,

так душу стенанья режут,

и частые вздохи чаще

тончайших рыбачьих мрежей.

А нимфа с надменным взглядом

терзаньям страдальца рада.


Так близко глядят с утеса

глаза ее злым укором,

но так далека свобода,

плененная этим взором.

Весло Алкиона рубит

волны голубые грани,

и сам он лучистой мукой

лазурных очей изранен.

А нимфа с надменным взглядом

терзаньям страдальца рада.


И он, из сил выбиваясь,

торопится к ней, как будто

взметнулись над сердцем крылья

и парус над лодкой утлой.

А нимфа ничуть не дальше,

а нимфа ничуть не ближе…

В пяти шагах недоступна,

она его песню слышит:

«Разверзнись, прими, пучина,

меня и мою кручину.


Взвиваясь на крыльях ветра,

взгляните, стенанья, сверху,

как вами пронзает смертный

небес голубую сферу.

Ступайте, милые сети,

на дно голубого плеса,

где вас в тишине отыщут

страдальца скупые слезы.

Разверзнись, прими, пучина,

меня и мою кручину.


И тем отомсти жестокой,

к которой взывал я тщетно,

хотя и служил всем сердцем

ей верно и беззаветно.

У вас узелков так много,

мои любимые сети,

и все же отныне больше

причин у меня для смерти.

Разверзнись, прими, пучина,

меня и мою кручину».


ПАСХА ДЕВУШКАМ МИЛА, ДА ПРОШЛА!


Хохотуньи, попрыгуньи

из квартала моего,

бойтесь Времени — юницам

только горе от него.

Как бы вас не усыпила

пышной молодости лесть!

Из цветов увядших Время

норовит гирлянды плесть.


Пасха девушкам мила,

да прошла!


Годы легкие несутся,

простирают к нам крыла, —

словно гарпии, уносят

наши яства со стола.

Не на это ли пеняет

ароматный чудоцвет,

растерявший на закате

то, что дал ему рассвет?


Пасха девушкам мила,

да прошла!


Вам заутреней казался

вешней жизни перезвон,

а уже вечерним звоном

душу вам печалит он,—

обесцветил ваши щечки,

отнял блеск и легкий шаг,

срок пришел, и ветхость ваша

вас лишает юных благ.


Пасха девушкам мила,

да прошла!


Та, чьи очи голубели,

а коса златой была,

нынче злится, желтолица,

не глядится в зеркала,

потому что лоб атласный

и младая кожа щек,

как епископская ряса —

в складках вдоль и поперек.


Пасха девушкам мила,

да прошла!


А другая, у которой

лишь один остался зуб

(да и этому могилой

стал намедни жидкий суп),

так воскликнула, рыдая:

«Мой единственный зубок!

Ты ли белизной жемчужной

женихов ко мне не влек!»


Пасха девушкам мила,

да прошла!


И поэтому, глупышки,

прежде, чем придет пора

разменять златые косы

на кудель из серебра,—

любят вас — и вы любите,

навострите зоркий глаз:

иль не видите, что рядом

кое-кто проворней вас?


Пасха девушкам мила,

да прошла!


ИСПАНЕЦ ИЗ ОРАНА


Из коней из мавританских,

Что, утративши владельцев,

Средь кровавых лун искали

Незатоптаниую зелень,

Выбрал дворянин испанский

Скакуна, — своих собратьев

Заглушал он громким ржаньем,

Затмевал могучей статью.

И того коня испанец

Нагрузил двойною ношей:

Сел с ним вместе им плененный

Мавр, начальник конной сотни.

Всадники четыре шпоры

Скакуну в бока вонзили,

И ретивый конь понесся

Птицею четверокрылой.

Мавру скрыть не удавалось,

Что тоской он злой измучен:

Ноет грудь от жарких вздохов,

Слепнет взор от слез горючих.

И, оглядываясь часто,

В изумленье был испанец:

Тот, кто столь бесстрашно бился,

Ныне жалостно так плачет.

И тогда спросил у мавра

Он с участием учтивым:

Может быть, для этой скорби

Есть особые причины?

Тронутый его участьем,

Не отнекивался пленник,

И такими он словами

Вопрошавшему ответил:

«Доблестный военачальник!

Столь же добр ты, сколь отважен;

И мечом и добротою —

Покорил меня ты дважды.

Я рожден, — в тот год, в котором

Берберийцы вас разбили,—

От воинственного турка

И от знатной берберийки.

Вождь флотилии корсарской,

Мой отец погиб в сраженье;

С матерью, с ее родными

Рос я и мужал в Тлемсене.

И жила в соседстве с нами —

Мне, видать, для муки смертной

Девушка, чьи предки были

Знатные мелионезцы.

Отличалась и красою,

И жестокостью своею

Дочь песчаной той долины,

Где всегда плодятся змеи.

Так была она прекрасна,

Так уста ее алели,

Что цветущий луг весною

Был гвоздиками беднее.

Стоило в лицо ей глянуть —

Мнилось мне, что вижу солнце,

Волосы же обрамляли,

Как лучи, лик светоносный.

Так росли мы с нею вместе,

И Амур нас в детстве раннем

Уязвил стрелой, — однако

Нас по-разному он ранил.

Золотой стрелой во мне он

Верность породил и нежность,

В ней, свинцового стрелою, —

Гордость и пренебреженье.

Все призвал я красноречье,

Весь свой разум к соучастью,

Чтоб разжалобить жестокость,

С красотой прийти к согласью.

Но едва лишь я заметил,

Что смягчился нрав змеиный,

Как, тобою полоненный,

Должен кинуть край родимый.

Горьких слез моих причину

Знаешь ты теперь, испанец;

Можно ли не плакать, ставши

Жертвой стольких испытаний?»

Был испанец тронут этой

Злой печалью, мукой смертной,

Шаг он скакуна умерил,—

Так бы мавра скорбь умерить.



Караваджо. Лютнист.


«Храбрый мавр, — сказал он, — если

Одержим такой ты страстью,

Уязвлен такой любовью,

В горести самой ты счастлив.

Ты столь яростно сражался, —

Разве мог бы кто поверить,

Что в груди твоей могучей

Бьется любящее сердце?

Если пленник ты Амура,

Я тебя держать не буду:

Покушаться недостойно

На добычу на чужую.

За тебя у твоей милой

Выкупа просить не стану:

Драгоценной кошенили

И ковров узорнотканых.

Бог с тобой, живи и стражди,

Счастлив будь нелегкой долей,

А как свидишься с любимой,

Обо мне добром ты вспомни».

Тут коня остановил он,

И освобожденный пленник,

Спрыгнув, на песке простерся,

Всаднику целуя стремя.

«Тыщу лет живи, — он молвил,—

Доблестный военачальник,

Ты возьмешь великодушьем

Больше, чем мечом разящим.

Пусть Аллах всегда победу

Шлет тебе на поле брани,

Дабы ты и дальше множил

Славные свои деянья!»


РОМАНС ОБ АНХЕЛИКЕ И МЕДОРО


В бедной хижине пастушьей,

чьи война простила стены

(то ли их дубы укрыли,

то ли были столь презренны),

где пастуший мир в овчине

гонит в предрассветной рани

в горы с поля козье стадо

или в поле с гор — баранье,—

гостем отрок, чья удача —

излеченье от увечий,

и кого Амур сподобил

не стрелой, а доброй встречей:

жилы, в коих крови мало,

очи, в коих ночи много,

в поле узрила младая

участь племени мужского.

Знать не зная сарацина,

сходит наземь с иноходца,

видя, сколькими цветами

свежей крови воздается.

Гладит лик его и чует

жар Амура в розах кожи,

чьи от смертного дыханья

лепестки на снег похожи.

В розах он затем таится,

чтоб стрела его литая

юной кровью благородной

доняла алмаз Катая.

И уже — божок проворный —

взор ей дарит, душу тронув

жаркой жалостью, рожденной

среди нежных скорпионов.

Так ее кремень рассыпал,

ощутив удар нежданно,

искры влажные — о жалость,

дочь измены и обмана!

Язвы травами врачует,

пусть пока и без успеха,

кои в этих дивных дланях —

ранам лестная утеха.

Ей Амур повязку дарит,

но она, порвав одежды,

раны юноше бинтует:

прикрывает Солнце вежды!..

Был последний узел стянут

в миг, когда — хвала Зевесу!

селянин на лошаденке

появляется из лесу.

И ему препоной стало

девы горькое стенанье —

оторопь стволов могучих

и глухих камней вниманье.

Та, для чьих копыт уместней

лес, чем площади дворцовы,

добротою отвечает

на отчаянные зовы.

Селянин на лошадь робко

помещает иноверца,

в коем стало крови мало,

но взамен нее — два сердца,

и тропу (хотя Светило

и рассталось с окоемом)

к дому ищет, не по стрелке —

по дымку над милым домом,

где учтивая селянка

незнакомцев приютила

(в нем два сердца еле живы,

слепы два ее светила).

Не пером, а мягким сеном

ровно устилает ложе —

не оно ли для счастливца

брачным сделается позже?

Пальцы, божества земные,

в ту же ночь легко и споро,

силы юные удвоив,

возвращают жизнь Медоро

и вручают с целым царством

красоту, стократ милее

первой страсти Адониса

и второй тщеты Арея.

И уже бесстыдным роем

купидончики над кровом

разжужжались, точно пчелы

у дупла в стволе дубовом.

(Сто узлов завяжет Зависть

на хвосте змеи для счета:

сосчитать все поцелуи

голубей — ее забота,

но Любовь исхлещет Зависть,

как бичом, хвостом змеиным,

дабы грязь не приставала

к белым перьям голубиным!)

От его одежд струится

дивное благоуханье,

он забросил лук и стрелы,

позабыл о ятагане.

Он теперь не трубам внемлет,—

а призывным птичьим стонам,

шарф кисейный Афродиты —

вместо стяга над влюбленным.

А у девы грудь открыта,

и на ней — волос лавина

(брошь нужна — сорвет гвоздику,

шпилька — веточку жасмина).

Пав к ее ногам, колосья

снег ее обули в злато,

дабы ноги не исчезли

под лучами супостата.

Поутру раскрыт над ними

веер стаи быстрокрылой,

ветерки им слух ласкают

лестью или сплетней милой.

Нивы им ковер подносят,

лес — прохладные палаты,

ключ поющий — сновиденья,

соловьи — свои кантаты,

а деревья имена их

на кору свою стяжали

в пику мраморной колонне,

к сраму бронзовой скрижали.

Каждый ясень, каждый тополь —

их имен лесная веха,

клич «Анхелика» кочует

по долинам, словно эхо.

Даже гроты, где безмолвье

мраку не уступит бездны,

их объятьями обжиты,

коим страхи неизвестны…

Дом, чье ложе стало брачным,

вы, селяне-хлебосолы,

воздух, ключ, дубы и нивы,

птицы, луч, цветы и долы,

ясень, тополь, гроты, кручи,—

этой неги очевидцы, —

да хранит вас Громовержец

от Орландовой десницы!..


* * *


Поет Алкиной — и плачет.

И плач потому так горек,

что радости скоротечны,

зато вековечно горе.

Поет Орфей Гвадианы;

рокочут на цитре струны,

и в лад им вершины тают,

и стынет поток бурунный.

Как сладко он славит счастье!

Как горько клянет невзгоды!

И слушают завороженно

вершины его и воды.

«И брезжит надежда, да время не ждет:

Добро за горами, а смерть у ворот…»


Добро — цветок однодневка;

распустится он под утро,

да в полдень уже увянет,

совсем и не цвел как будто.

А горе могучим дубом

упрямо вздымает крону;

его бороды зеленой

века сединой не тронут.

Жизнь мчится, как лань-подранок,

а смерть ей под сердце метит…

Удача ползет улиткой,—

успеть ли ей раньше смерти?

«И брезжит надежда, да время не ждет:

Добро за горами, а смерть — у ворот…»


* * *


Девица, и статью

и ликом красна,

вдова не вдова

и жена не жена,

свой светоч в слезах

провожая на рать,

пеняла, печальная,

глядя на мать:

«Пойду на откос,

ослепну от слез!

За что мне, родная,

в поре молодой,

не ведая счастья,

познаться с бедой

и с тем обручиться,

кто за семь морей

увозит ключи

от свободы моей!

Пойду на откос,

ослепну от слез!


Слезами застлало

очей торжество,

лишилась я радости

видеть его,

зачем мне глаза,

раз ушел на войну

мой мир ненаглядный,—

оставил одну!

Пойду на откос,

ослепну от слез!


Корите вы ту,

что несчастнее всех,

я плачу, но разве

страдание — грех?

Добра мне желая,

не делайте зла,

я слез не лила бы,

когда б умерла!

Пойду на откос,

ослепну от слез!


Будь сердце холодным,

да хоть из кремня,—

кто плакать не станет,

взглянув на меня,—

не горько ли видеть,

как вянет живьем

пунцовая роза

в расцвете своем!

Пойду на откос,

ослепну от слез!


Так сгиньте же ночи,

в которых нет глаз,

чей свет и в моих

до рассвета не гас!

Как жить мне, что делать

с моей однотой,

в постели с одной

половиной пустой!

Пойду на откос,

ослепну от слез!»


ФОРТУНА


Фортуна дары

раздает как придется:

когда улыбнется,

когда отвернется.

По-быстрому делит,

и все шито-крыто:

кому — куча денег,

кому — санбенито.

Дает и не знает,

кого награждает:

и верно, и скверно,

и всяко бывает.


Лишит козопаса

и стада и крова,

захочет — с лихвою

вернет ему снова.

С лихвой — не с лихвой,

а такое случится:

у хромой козы

два козленка родится.

Дает и не знает,

когда награждает!

и густо, и пусто,

и всяко бывает.


Бродяга яйцо

из курятника свистнет,

и вот он, как персик,

на солнышке виснет.

А этот — почище

любого бандита—

ворует и грабит,

и все — шито-крыто.

Фортуна на это

глядит как придется;

когда улыбнется,

когда отвернется.


ЛЕТРИЛЬЯ

(Фрагмент)


Что скорлупки заменили

туфли моднице Мингилье,—

что ж,

но что Менга без помоги

в два корыта вгонит ноги,—

ложь.


Что женился дон Бездельник

на красавице без денег,—

что ж,

но что он не пустит смело

красоту супруги в дело,—

ложь…


Что нарядов у красотки

тьма и муж отменно кроткий,—

что ж,

но что муж не знает, скаред,

кто жене обновы дарит,—

ложь.


Что старик седым ложится,

а наутро — как лисица,—

что ж,

но что луковый отварец

на себя не вылил старец,—

ложь.


Что клянется дон Подонок

будто вкусным был цыпленок,—

что ж,

но что мы от зубочистки не узнали о редиске,—

ложь…


Что для бледности невинной

дама лакомится глиной,—

что ж,

но поверить, что сеньора

не страдает от запора,—

ложь.


Что, молясь о сыне в храме,

дева сохнет над свечами,—

что ж,

но не знать, какая свечка

принесет ей человечка,—

ложь…


Что внимает серенаде

Менга со слезой во взгляде,—

что ж,

Но что ей не снится проза

вроде денежного воза,—

ложь…


Что гитара до рассвета

может тренькать то да это,—

что ж,

но что нас не доконали

упражнения канальи,—

ложь…


Что от скромного поэта

по два года ждут сонета,—

что ж,

но что чванный нескладеха

в день не сложит двух и плохо,

ложь…


Что дублоны к скупердяге

приплывают по сотняге,—

что ж,

но что сын, гуляка тонкий,

их не спустит по тысчонке,—

ложь.


Что Нарцисс главой своею

что ии день в раю по шею,—

что ж,

но что зад его прекрасный

не терзает ад ужасный,—

ложь.


* * *


Рыдала девица,

стирая белье:

ее ненаглядный

оставил ее.

В ту пору ей было

четырнадцать лет;

но весны проходят,

а милого нет.

Сияет ли солнце,

горит ли луна,

о горькой измене

все плачет она.

И множит ей памяти

едкая соль

на слезную муку

сердечную боль.

Милая, плачь:

вылечит плач.


Но мать ее просит:

«Дочурка моя,

утешься, иначе

не выдержу я»,—

а та отвечает:

«Ах, матушка, нет,

мне горя не выплакать

за десять лет.

Не хватит очей мне,

не хватит и слез —

такую обиду

мне милый нанес.

Пусть слезы струятся

соленым ручьем,

смывая с души моей

память о нем.

Я петь разучилась,

а если пою,

зовут все рыданием

песню мою.

Мой милый с собою

мой голос унес,

оставив молчание,

полное слез».

Милая, плачь;

вылечит плач.


БЫЛ БЫ В СЫТОСТИ ЖИВОТ, А МОЛВА НЕ В СЧЕТ


Про монархов рассуждаем,

про раздел всея земли,

а меня — не обдели

маслом, свежим караваем,

дай зимой варенья с чаем,

водки, чтоб согреть живот,

а молва не в счет.


Пусть на серебре и злате

принц снедает целый куль

позолоченных пилюль,—

чтобы трапезу прияти,

мне и шкварки будут кстати:

прямо с противня да в рот,

а молва не в счет.


В январе, когда на склоны

снег покровом хладным лег,—

мне бы жаркий камелек,

да орешки раскалены,

да про дни седые оны

поскладнее анекдот,

а молва не в счет.


У купца к монетам рвенье,—

чтоб звенели в кошелю,

я же поутру люблю

блеск ракушек в белой пене

и внимаю Филомене

там, где ива воду пьет,

а молва не в счет.


Юный грек в порыве смелом

к жрице Геро ночью плыл,

а меня в давильню пыл

к струям гонит алым, белым,

где блажен душой и телом

посреди пьянящих вод,

а молва не в счет.


Тисба и Пирам влюбленный

острым венчаны мечом,

кровью, хлынувшей ручьем;

мне по сердцу — торт слоеный,

мой резец, в него вонзенный,

поострей меча сечет,

а молва не в счет.


* * *


Куль я видел у менялы,

полный спелых фиг и дуль.

Разошелся быстро куль:

знать, на дули спрос немалый.

«Но тебе, — сказал он, — малый,

буде в чем соврешь хоть раз,

дулю я одну припас!»


Начинаю. Есть в Мадриде дурень.

Он и вам знаком;

тлю узрит в глазу чужом,

у себя слона не видя!

Чтобы не был он в обиде,

я бы дал ему за дурь

пару дуль.


Старый хрыч, собою горд,

под венец идет с девицей.

Простофиле и не снится,

что невеста — первый сорт:

трижды делала аборт.

Поделом его надули!

Три дули.


Вышел порох весь в расход

у преклонного супруга,

а исправная супруга

каждый год дает приплод.

Может быть, она дает

как предписано ей браком?

Дуля с маком!


Дон Безродный ходит франтом,

самомнением томим:

дескать, обращайтесь с ним,

словно он рожден инфантом,

хоть по крови маркитант он,

по уму же — круглый нуль.

Пять дуль.


Хвастал дон Бахвал досужий

зубочисткою с утра:

мол, фазана ел вчера.

По усам же обнаружил

я, что дичь ему на ужин

поставляет зеленщик.

Шесть фиг.


Спеленал себя шелками

хлыщ, собравшийся на рать,

так что и не разобрать,

ратник это или знамя,

и куда идет он: к даме,

на бульвар ли, на войну ль?

Семь дуль.


Расфуфыренные хваты

разодеты в прах и дым:

предков, мол, не посрамим.

Те и впрямь аристократы,

но носили чаще латы,

чем крахмальный воротник.

Восемь фиг.


В битве с одного удару

сей храбрец сражает трех.

Только этот пустобрех

брешет с винного угару:

мастер петь он под гитару,

но не слышал пенья пуль.

Девять дуль.


Дон Обманутый Вздыхатель

не получит ни черта.

Вроде б истина проста,

но не внемлет ей мечтатель.

Незадаром, знать, приятель

заработал целый куль

дуль.


* * *


Над рекой горянки пляшут

среди сосен поутру,

Хукар на камнях играет,

ветер — на ветвях в бору.

Не из водной колыбели

стая белая наяд

и не спутницы Дианы,

коим лес покорный рад,—

а горянки, свет Куэнки,

чье подножье среди трав

две реки целуют нежно,

ноги им поцеловав.

Как венок, сплели веселый

хоровод из белых рук,

чтобы переменой в танце

не порушить дружный круг.


Славно пляшут поутру

девушки в бору!


Аравийским златом блещут,

множат Фебовы лучи

косы их, — всех роз пышнее,

ослепительней парчи.

Их Куэнка облачила

в цвет небес и цвет надежд —

ни сапфирам, ни смарагдам

не унизить их одежд.

Ножка (если только юбка

отворит лазок для глаз)

на снегу жемчужно-белом

бантом очарует вас —

так в круженье соразмерном,

скромной копией колони,

на нежнейшем пьедестале

столп хрустальный вознесен.


Славно пляшут поутру

девушки в бору!


Черноту агатов звонких

ранит пальцев белизна,—

инструмент слоновой кости,

что и Муз лишает сна:

молкнут птицы, стынут листья,

и река смиряет ход,

чтоб услышать, как юница

поутру в бору поет:


«Горянки с гор Куэнки

в бору чаруют вас,

те — собирая шишки,

а те — пускаясь в пляс».


Бьют шишкою о шишку,

орешки шелушат,

а то и жемчугами

их вылущить спешат,

смеются, отвергая

любовных стрел алмаз,

те — собирая шишки,

а те — пускаясь в пляс.


Слепой божок у Солнца

глаза занять бы рад,

чтоб улучить горянок,

которые летят

по Солнцу, что под ноги

им стелет сотни глаз, —

те — собирая шишки,

а те — пускаясь в пляс.


* * *


О влага светоносного ручья,

бегущего текучим блеском в травы!

Там, где в узорчатой тени дубравы

звенит струной серебряной струя,


в ней отразилась ты, любовь моя!

рубины губ твоих в снегу оправы…

Лик исцеленья — лик моей отравы

стремит родник в безвестные края.


Но нет, не медли, ключ! Не расслабляй

тугих поводьев быстрины студеной.

Любимый образ до морских пучин


неси неколебимо, и пускай

пред ним замрет коленопреклоненный

с трезубцем в длани мрачный властелин.


* * *


Как зерна хрусталя на лепестках

пунцовой розы в миг рассветной рани

и как пролившийся по алой ткани

искристый жемчуг, светлый и впотьмах,


так у моей пастушки на щеках,

замешанных на снеге и тюльпане,

сверкали слезы, очи ей туманя,

и всхлипы солонили на устах;


уста же были горячи как пламень

и столь искусно исторгали вздохи,

что камень бы, наверно, их не снес.


А раз уж их не снес бы даже камень,

мои дела и вовсе были плохи:

я — воск перед лицом девичьих слез.


* * *


От горьких вздохов и от слез смущенных,

исторгнутых душой, лишенной сна,

влажны стволы, листва сотрясена

седых дерев, Алкиду посвященных.


Но заговором ветров возмущенных

листва от гнета вздохов спасена,

и влага слез в стволах потаена —

уже ни слез, ни вздохов укрощенных.


Мой нежный лик и тот расстался с данью

очей моих — она бесплотной дланью

тьмы — или ветра — стерта потому,


что ангелица, дьявольски земная,

не верит мне: горька тщета двойная —

вздыхать на ветер и рыдать во тьму!


* * *


Я пал к рукам хрустальным; я склонился

к ее лилейной шее; я прирос

губами к золоту ее волос,

чей блеск на приисках любви родился;


я слышал: в жемчугах ручей струился

и мне признанья сладостные нес;

я обрывал бутоны алых роз

с прекрасных уст и терний не страшился,


когда, завистливое солнце, ты,

кладя конец любви моей и счастью,

разящим светом ранило мой взор;


за сыном вслед пусть небо с высоты

тебя низринет, если прежней властью

оно располагает до сих пор!


* * *


Пока руно волос твоих течет,

как золото в лучистой филиграни,

и не светлей хрусталь в изломе грани,

чем нежной шеи лебединый взлет,


пока соцветье губ твоих цветет

благоуханнее гвоздики ранней

и тщетно снежной лилии старанье

затмить чела чистейший снег и лед,


спеши изведать наслажденье в силе,

сокрытой в коже, в локоне, в устах,

пока букет твоих гвоздик и лилий


не только сам бесславно не зачах,

но годы и тебя не обратили

в золу и в землю, в пепел, дым и прах.


* * *


В озерах, в небе и в ущельях гор

зверь, рыба или птица — тварь любая,

заслышав плач мой, внемлет, сострадая,

беде, меня томящей с давних пор,


и даже если горе и укор

вверяю я ветрам, когда сухая

жара придет, всю живность увлекая

в тень рощ, в глубины рек, в прохладу нор,


то всякий зверь, в окрестности живущий,

бредет за мной, дыханье затая,

оставив лоно вод, луга и кущи,


как будто эти слезы лил не я,

а сам Орфей — настолько всемогущи

его печаль и нега, боль моя.


* * *


Кость Ганга, мрамор Пароса, блестящий

эбен и золотую филигрань,

сапфир, с Востока привезенный в дань,

мельчайший бисер и рубин горящий,


диковинный янтарь, хрусталь слепящий

и тонкую серебряную скань

если бы взял в божественную длань

ваятель, в благодатный век творящий,


и, воедино сплавив их, достиг

неслыханных красот в своем дерзанье,

то разве б он сумел их сплавить так,


чтоб, как под солнцем воск, не сникло вмиг

под взглядом глаз твоих его созданье,

о Клори дивная, мой сладкий враг?


* * *


Зовущих уст, которых слаще нет,

их влаги, обрамленной жемчугами,

пьянящей, как нектар, что за пирами

Юпитеру подносит Ганимед,


страшитесь, если мил вам белый свет:

точно змея меж яркими цветами

таится между алыми губами

любовь, чей яд — источник многих бед.


Огонь пурпурных роз, благоуханье

их бисерной росы, что будто пала

с сосцов самой Авроры, — все обман;


не розы это — яблоки Тантала,

они нам дарят, распалив ягеланье,

лишь горький яд, лишь тягостный дурман.


* * *


Не столь смятенно обойти утес

спешит корабль на пасмурном рассвете,

не столь поспешно из-под тесной сети

на дерево пичугу страх вознес,


не столь — о Нимфа! — тот, кто вышел бос,

стремглав бежит, забыв про все на свете

от луга, что в зеленом разноцветье

ему змею гремучую поднес,—


чем я, Любовь, от взбалмошной шалуньи,

от дивных кос и глаз ее желая

спастись, стопам препоручив испуг,


бегу от той, кого воспел я втуне.

Пускай с тобой пребудут, Нимфа злая,

утес, златая сеть, веселый луг!


* * *


Вы, о деревья, что, над Фаэтоном

еще при жизни столько слез пролив,

теперь, как ветви пальм или олив,

ложитесь на чело венком зеленым,—


пусть в жаркий день к тенистым вашим кронам

льнут нимфы любострастные, забыв

прохладный дол, где, прячась под обрыв,

бьет ключ, и шелестит трава по склонам,


пусть вам целует (зною вопреки)

стволы (тела девические прежде)

теченье этой вспененной реки;


оплачьте же (лишь вам дано судьбой

лить слезы о несбыточной надежде)

мою любовь, порыв безумный мой.


* * *


О Кордова! Стобашенный чертог!

Тебя венчали слава и отвага.

Гвадалквивир! Серебряная влага,

закованная в золотой песок.


О эти нивы, изобилья рог!

О солнце, источающее благо!

О родина! Твои перо и шпага

завоевали Запад и Восток.


И если здесь, где средь чужого края

течет Хениль, руины омывая,

хотя б на миг забыть тебя я смог,


пусть грех мой тяжко покарает рок:

пускай вовеки не узрю тебя я,

Испании торжественный цветок!


* * *


Величественные слоны — вельможи,

прожорливые волки — богачи,

гербы и позлащенные ключи

у тех, что так с лакейским сбродом схожи,


полки девиц — ни кожи и ни рожи,

отряды вдов в нарядах из парчи,

военные, священники, врачи, судейские,—

от них спаси нас, боже! —


кареты о восьмерке жеребцов

(считая и везомых и везущих),

тьмы завидущих глаз, рук загребущих


и веющее с четырех концов

ужасное зловонье… Вот — столица.

Желаю вам успеха в ней добиться!


НА ХРИСТОВО РОЖДЕНИЕ


Повиснуть на кресте, раскинув длани,

лоб в терниях, кровоточащий бок,

во славу нашу выплатить оброк

страданьями — великое деянье!


Но и твое рождение — страданье

там, где, великий преподав урок —

откуда и куда нисходит бог,—

закут не застил крышей мирозданье!


Ужель сей подвиг не велик, господь?

Отнюдь не тем, что холод побороть

смогло дитя, приняв небес опеку,—


кровь проливать трудней! Не в этом суть:

стократ от человека к смерти путь

короче, чем от бога к человеку!


НА ПОГРЕБЕНИЕ ГЕРЦОГИНИ ЛЕРМСКОЙ


Вчера богиня, ныне прах земной,

там блещущий алтарь, здесь погребенье.

И царственной орлицы оперенье —

всего лишь перья, согласись со мной.


Останки, скованные тишиной,

когда б не фимиама воскуренье,

нам рассказали бы о смертном тлене,—

о разум, створы мрамора открой!


Там Феникс (не Аравии далекой,

а Лермы) — червь среди золы жестокой —

взывает к нам из смертного яшлья.


И если тонут корабли большие,

что делать лодкам в роковой стихии?

Спешить к земле, ведь человек — земля.


* * *


Вальядолид. Застава. Суматоха!

К досмотру все: от шляпы до штиблет.

Ту опись я храню, как амулет:

от дона Дьего снова жду подвоха.


Поосмотревшись, не сдержал я вздоха:

придворных — тьма. Двора же нет как нет.

Обедня бедным — завтрак и обед.

Аскетом стал последний выпивоха.


Нашел я тут любезности в загоне;

любовь без веры и без дураков:

ее залогом — звонкая монета…


Чего здесь нет, в испанском Вавилоне,

где как в аптеке — пропасть ярлыков

и этикеток, но не этикета!


ПОСЛАНИЕ ЛОПЕ ДЕ БЕГА


Брат Лопе, погоди писать коме…:

и так известно всем, какой ты вру…

Зачем берешь Евангелие в ру…?

Ведь ты же в этой книге ни бельме…


И вот тебе еще один нака…:

когда не хочешь выглядеть крети…,

«Анхелику» спали как ерети…,

и разорви в клочки свою «Арка…»


От «Драгонтеи» впору околе…

Добро еще, что мягкая бума…!

На четырех наречьях околе…

несешь ты, а тебе и горя ма…


Намедни, говорят, ты написа…

шестнадцать книг, одна другой скучне…

и озаглавил их «Иеруса…»

Назвал бы лучше честно: «Ахине…!»


* * *


В могилы сирые и в мавзолеи

вникай, мой взор, превозмогая страх —

туда, где времени секирный взмах

вмиг уравнял монарха и плебея.


Нарушь покой гробницы, не жалея

останки, догоревшие впотьмах;

они давно сотлели в стылый прах:

увы! бальзам — напрасная затея.


Обрушься в бездну, пламенем объят,

где стонут души в адской круговерти,

скрипят тиски и жертвы голосят;


проникни в пекло сквозь огонь и чад:

лишь в смерти избавление от смерти,

и только адом истребляют ад!


НАДПИСЬ НА МОГИЛУ ДОМЕНИКО ГРЕКО


Сей дивный — из порфира — гробовой

затвор сокрыл в суровом царстве теней

кисть нежную, от чьих прикосновений

холст наливался силою живой.


Сколь ни прославлен трубною Молвой,

а все ж достоин вящей славы гений,

чье имя блещет с мраморных ступеней.

Почти его и путь продолжи свой.


Почиет Грек. Он завещал Природе

искусство, а Искусству труд, Ириде

Палитру, тень Морфею, Фебу свет.


Сколь склеп ни мал, — рыданий многоводье

он пьет, даруя вечной панихиде

куренье древа савского в ответ.


* * *


Сеньора тетя! Мы стоим на страже

в Маморе. К счастью, я покуда цел.

Вчера, в тумане, видел сквозь прицел

рать мавров. Бьются против силы вражьей


кастильцы, андалузцы. Их плюмажи

дрожат вокруг. Они ведут обстрел —

затычками из фляжек. Каждый смел —

пьют залпом, не закусывая даже.


Один герой в бою кровавом слег —

и богатырским сном уснул. Бессменно

другой всю ночь точил кинжал и пику —


чтобы разделать утренний паек,

А что до крепости, она отменна —

у здешних вин. Мамора. Хуанико.


* * *


Доверив кудри ветру, у ствола

густого лавра Филис в дреме сладкой

на миг забылась; золотистой складкой

волна волос ей плечи оплела;


и алая гвоздика расцвела

в устах, сомкнув их тишиною краткой,

чьей свежести вкусить решил украдкой

сатир, обвивший плющ вокруг чела,


но не успел — нежданно появилась

пчела, и в нежный, пурпурный цветок

пронзительное жало погрузилось;


был посрамлен бесстыдный полубог:

прекрасная пастушка пробудилась

и он настичь ее уже не смог.


О СТАРЧЕСКОМ ИЗМОЖДЕНИИ, КОГДА БЛИЗИТСЯ КОНЕЦ, СТОЛЬ ВОЖДЕЛЕННЫЙ ДЛЯ КАТОЛИКА


На склоне жизни, Лидий, не забудь,

сколь грозно семилетий оскуденье,

когда любой неверный шаг — паденье,

любое из падений — в бездну путь.


Дряхлеет шаг? Зато яснее суть.

И все же, ощутив земли гуденье,

не верит дом, что пыль — предупрежденье

руин, в которых он готов уснуть.


Змея не только сбрасывает кожу,

но с кожей — оболочку лет, в отличье

от человека. Слеп его поход!


Блажен кто, тяжкую оставив ношу

на стылом камне, легкое обличье

небесному сапфиру отдает!


НАИСИЯТЕЛЬНЕЙШЕМУ ГРАФУ-ГЕРЦОГУ


В часовне я, как смертник осужденный,

собрался в путь, пришел и мой черед.

Причина мне обидней, чем исход,—

я голодаю, словно осажденный.


Несчастен я, судьбою обойденный,

но робким быть — невзгода из невзгод.

Лишь этот грех сейчас меня гнетет,

лишь в нем я каюсь, узник изможденный.


Уже сошлись у горла острия,

и, словно высочайшей благостыни,

я жду спасения из ваших рук.


Была немой застенчивость моя,

так пусть хоть эти строки станут ныне

мольбою из четырнадцати мук!


О ДОЛГОЖДАННОЙ ПЕНСИИ


Свинец в ногах у пенсии моей,

а я одной ногой ступил в могилу.

О беды, вы мне придаете пылу!

Наваррец — наилучший из друзей!


В рагу я брошу лук и сельдерей!

Мне даже фига возвращает силу!

Мой ветхий челн доверю я кормилу!

Мне спится славный Пирр, царь из царей!


Худые башмаки, зола в печурке,—

неужто дуба дам, дубовой чурки

не раздобыв, чтобы разжечь очаг!


Не медли то, о чем я так мечтаю!

Сказать по чести, я предпочитаю

успеть поесть — успенью натощак.


ТЩЕСЛАВНАЯ РОЗА


Вчера родившись, завтра ты умрешь,

Не ведая сегодня, в миг расцвета,

В наряд свой алый пышно разодета,

Что на свою погибель ты цветешь.


Ты красоты своей познаешь ложь,

В ней — твоего злосчастия примета:

Твоей кичливой пышностью задета,

Уж чья-то алчность точит острый нож…


Увы, тебя недрогнувшей рукой

Без промедленья срежут, чтоб гордиться

Тобой, лишенной жизни и души…


Не расцветай: палач так близко твой,

Чтоб жизнь продлить — не торопись родиться,

И жизнью смерть ускорить не спеши.


КРИСТОБАЛЬ ДЕ МЕСА

* * *


Гонясь за счастьем, уделил я прежде

пустой придворной жизни много лет,

в которой правдолюбцу места нет,

но дверь открыта чванному невежде,


где фаворит в сверкающей одежде

роскошеством своим прельщает свет,

где познает немало горьких бед

простак, наивно верящий надежде;


пускай смеется чернь, но во сто крат

блаженней тот, кто на клочке земли,

хваля судьбу, живет себе в усладу,


кто мир вкушает, кто покою рад

от балагана этого вдали,

от мерзости его, подобной аду.


БАРТОЛОМЕ ЛЕОНАРДО ДЕ АРХЕНСОЛА

* * *


Вот, Нуньо, двух философов портреты:

один рыдал и хохотал второй

над бренною житейскою игрой,

чьи всюду и во всем видны приметы.


Когда бы я решил искать ответы

вдали от этой мудрости и той —

чье мненье мне служило бы звездой?

Из двух — какая сторона монеты?


Ты, видящий повсюду только горе,

мне говоришь, что в трагедийном хоре

пролить слезу — утеха из утех.


Но, зная, что слезами не поможешь

добру и зла вовек не изничтожишь,—

я, не колеблясь, выбираю смех.


* * *


Сотри румяна, Лаис, непрестанно

их кислый запах выдает обман.

А если въелся в щеки слой румян,

потри их мелом — и сойдут румяна.


Хотя природа и в руках тирана

и сталь кромсает сад, где сплошь бурьян,

но разве хоть один найдешь изъян

в глухом лесу, чья прелесть первозданна?


И если Небо коже подарило

правдивых роз румяна и белила,

зачем же пальцем в щеки грим втирать?


Красавица моя, приди же в чувство!

Для совершенной красоты — искусство

не в том ли, чтоб искусство презирать?


ХУАН ДЕ АРГИХО

ВРЕМЕНА ГОДА


Рассыпав щедро в чистоте простора

свой свет и блеск, весиа приходит к нам;

полянам зелень, радость пастухам

за долгое терпенье дарит Флора;


но солнце переменчиво, и скоро

оно сместится, оказавшись там,

где жгучий Рак погибель шлет цветам,

лишая землю яркого убора;


и вот уж осень мокрая, она

плодами Вакха скрасит свой приход,

а после зимний холод воцарится;


чередованье, смена, новизна —

какой страдалец горький вас не ждет?

Какой счастливец гордый не страшится?


* * *


Карают боги гнусного Тантала,

чья низость на пиру ввела их в гнев.

Своим обманом мудрость их презрев,

изведал он, что значит их опала:


к воде ладони тянет он устало,

почти касается рукой дерев,

но Эридан уходит, обмелев,

и дерево ему плода не дало.


Ты удивлен, страдальцу сострадая,

что плод, в его уста не попадая,

приманкой служит для его очей?


Ну что ж, окинь округу трезвым взглядом,

и ты увидишь сто Танталов рядом —

несчастных, средь богатства, богачей.


О ТЕСЕЕ И АРИАДНЕ


«Кому пожаловаться на обман?

Молчат деревья, слез пе понимая,

здесь небо слепо, а земля чужая,

любовь обманна, как морской тумап.


Уплыл — один — любви моей тиран,

и плачу я, тоски не утоляя,

надеюсь исцелиться, понимая,

что исцеленья нет от этих ран!


О боги, если кто-нибудь когда-то

вас холодностью ранил, — пусть расплата

на моего обидчика падет!»


Так Ариадна небо молит в горе,

а слезы между тем уносит море,

а ветер вздохи горькие крадет.


* * *


Покорная напевам Амфиона,

сама росла Троянская стена,

его хранила нежная струна

в подземном царстве ужаса и стона.


Не от ее ли отворялись звона

алмазные врата, дабы она

спасала, волшебством наделена,

страдальцев из жестокого полона?


И если столь волшебно лиры пенье,

смиряющее бурных рек кипенье

и самых необузданных зверей,—


то тщетны почему мои старанья,

и то, что всех спасает от страданья,

лишь миожит тяготы души моей?


РОДРИГО КАРО

РУИНАМ ИТАЛИКИ


Оплачем, Фабьо, сей, застывший сонно,

увядший холм, среди полей пустынных —

Италикой в иные времена,

колонией победной Сципиона

была сия, сокрытая в руинах,

суровая и славная стена,

так сделалась она

реликвией слепою.

Печальною тропою

герои в царство теней отошли,

их даже память видеть перестала.

Здесь храм стоял, там площадь клокотала,

чей контур еле различим в пыли.

Гимназия искрошена веками,

от дивных терм остались только камни,

а шпили башен, ранившие высь,

ее покою вечному сдались.


Амфитеатра рухнувшие стены,

богов жестоких славившие ране,

унизил беспощадно желтый дрок.

В безмолвии трагической арены

струится время, как напоминанье,

сколь жалок давней пышности итог.

Все поглотил песок.

Умолк народ великий,

в столетьях стихли крики.

Где тот, который на голодных львов

шел обнаженным? Где атлет могучий?

Здесь превращен судьбою неминучей

в безмолвие многоголосый рев.

Но до сих пор являют нам руины

былых ристаний страшные картины,

и чудится душе в седых камнях

предсмертный хрип, звучавший в давних днях.


Здесь был рожден сын молнии военной —

Траян, отец испанского народа,

воитель доблестный и честь страны,

пред кем земля была рабой смиренной

от колыбели алого восхода

до побежденной кадиксской волны.

О славные сыны,—

здесь Адриан и Силий,

и Теодосий были

детьми: слоновая сияла кость

на колыбелях, облаченных в злато,

жасмин и лавр венчали их когда-то

там, где былье глухое разрослось.

Дом, сложенный для Кесаря, — глядите,—

сегодня гнусных ящериц укрытье.

Исчезли кесари, дома, сады

и камни, и на них имен следы.


Коль ты не плачешь, Фабьо, — долгим взглядом

окинь умерших улиц вереницы,

разбитый мрамор арок, алтарей,

останки статуй, ставших жалким сором,

все — жертва Немезидовой десницы

там, где безмолвье погребло царей

в столетней тьме своей.

Так Троя предо мною

встает с ее стеною,



Рембрандт ван Рейн. Фауст.


и Рим, чье имя только и живет

(где божества его и властелины?!),

и плод Минервы — мудрые Афины

(помог ли им законов честных свод?!).

Вчера — веков соперничество, ныне —

ленивый прах в безропотной пустыне:

ни смерть не пощадила их, ни рок —

и мощь, и разум спят в пыли дорог.


Но почему фантазии неймется

искать в былом пример для состраданья?

И нынешних не счесть: то там, то тут

заблещет огонек, дымок пробьется,

то отголосок прозвучит рыданья:

душа — видений призрачных приют —

томит окрестный люд,

который изумленно

вдруг слышит отзвук стона

в ночи немой — немолчный хор кричит:

«Прощай, Италика!», и эхо плачет:

«Италика!», и слово это прячет

в листве, но и в листве опо звучит:

«Италика!» — так имя дорогое

Италики, не ведая покоя,

в руинах повторяет теней хор…

Им сострадают люди до сих пор!


Гость благодарный, — этим славным теням

я краткий плач смиренно посвящаю,

Италика, простертая во сне!

И если благосклонпы к этим пеням

останки жалкие, чьи различаю

следы в стократ печальной тишине,—

открой за это мне

в любезной благостыне

таящийся в руине

приют Геронсия, — направь мой шаг

к могиле мученика и прелата,

пусть я — слезами горестного брата —

открою этот славный саркофаг!

Но тщетно я хочу разжиться частью

богатств, присвоенных небесной властью.

Владей своим богатством, дивный храм,

на зависть всем созвездьям и мирам!


АНТОНИО МИРА ДЕ АМЕСКУА

ПЕСНЬ


Веселый, беззаботный и влюбленный,

щегол уселся на сучок дубовый

и крылья отряхнул, собой гордясь:

над белой грудкой клюв его точеный

сверкал, как иней на кости слоновой,

желтела, в перья нежные вплетясь,

соломенная вязь;

и, облекая в сладостные звуки

любовь свою и муки,

защебетала птичка: все вокруг

внимало ей — цветы, деревья, луг…

Но вдруг, ее рулады

прервав, охотник вышел из засады,

и острая стрела

пронзила сердце бедного щегла —

замолкший, бездыханный,

упал певец на луг благоуханный…

Ах, жизнь его — портрет

моих счастливых дней и тяжких бед!


Стремясь в луга, в раздольные просторы,

шалун ягненок вырвался на волю

из-под родного крова, променяв

живительный и чистый сок, которым

его вспоила мать, любя и холя,

на запахи цветов и свежесть трав,

на множество забав

в долинах пышных, где светлы и новы

весенние покровы,

где можно мять зеленый шелк полей,

вкушая сладость молодых стеблей.

Но счастье так недолго!..

И вот уже ягненок в пасти волка,

чьи хищные клыки

его порвали в мелкие куски,

и, кровью залитая,

пурпурной стала шерстка золотая.

Как высока цена

тех радостей, что дарит нам весна!


Кичась своим роскошным опереньем,

задумала напыщенная цапля

достичь досель невиданных высот,

и распластала крылья с упоеньем,

и взмыла вверх, и в блеске звезд, как сабля,

сияет хохолок ее; и вот,

под самый небосвод

взлетев, она в безудержной гордыне

решила стать отныпе

царицей птиц и рвется дальше ввысь,

где не страшна ей никакая рысь.

Но недреманным оком

узрел ее на облаке высоком

орел, и в небо вмиг

вспарил, и птицу гордую настиг;

остались пух и перья

от цапли и ее высокомерья.

Ах, горький сей исход —

портрет моих несчастий и невзгод!


Гудит тугая кожа барабана,

поют призывно боевые горны,

построен эскадрон за рядом ряд;

пришпоренный красавцем капитаном,

храпя, летит галопом конь проворный

и увлекает за собой отряд;

уже рога трубят

желанный клич к началу наступленья,

вперед без промедленья

отважный капитан ведет войска:

победа, мыслит он, уже близка…

Но что там? Строй расколот!

Был капитан неопытен и молод

и вел на бой солдат

без должного порядка, наугад;

и в схватке той кровавой

простился он и с жизнью и со славой.

О, как изменчив лик фортуны, чью вражду и я постиг!


Красотка дама в зеркало глядится

и мнит себя Венерой в упоенье;

безмолвное стекло — искусный льстец;

но впрямь не зря прелестница гордится;

в игре любовной, в сладостном сраженье

немало ею пленено сердец;

и старец и юнец

под взглядом глаз ее прекрасных млеет,

и перед пей бледнеет

самой Дианы девственной краса,

за что кокетка хвалит небеса…

Но ах! — какое горе:

откуда ни возьмись — недуги, хвори,

нет больше красоты,

искажены прелестные черты,

и на лице у дамы

сплошь оспины, рубцы, морщины, шрамы.

О, горестный итог —

сник луч, затмился свет, увял цветок!


Влекомый ветром, парусник крылатый

скользит, качаясь, по равнине пенной;

на судне том, своей добычей горд,

из Индии плывет купец богатый,

тростник бенгальский, перламутр бесценный,

духи и жемчуг погрузив на борт;

родной испанский порт

блеснул вдали — корабль уже у цели,

все флаги ввысь взлетели,

и щедрые дары купец раздал

тем, кто отчизну первым увидал.

Но… рулевой небрежный,

в тумане не приметив риф прибрежный,

наткнулся на утес,

который в щепу парусник разнес,

п поглотили воды

купца, его надежды и доходы.

Все кануло на дно,

где счастье и мое погребено!


К вершинам ваших совершенств, сеньора,

веселый, беззаботный и влюбленный

мечты моей заоблачный полет

победой славной был увенчан скоро —

ей удалось, любовью окрыленной,

развеяв холод и расплавив лед,

достигнуть тех высот, г

де красоты слепящее светило

мне душу озарило,

и радостный поток

понес по морю страсти мой челнок…

Ах, в этот миг победный

я, как щегол и как ягненок бедный,

как цапля в вышине,

как капитан на резвом скакуне,

как дама и как судно,

играл своей удачей безрассудно.

Так, жизнь сгубив себе,

я сплавил судьбы их в своей судьбе.


Та прочная колонна,

что жизнь мою держала неуклонно,

подточена, и вот

лишь женщина — последний мой оплот.

Судьбы моей твердыня,

ты на песке построена отныне!


ОРТЕНСИО ПАРАВИСИНО

ПОСЛАНИЕ ЧЕРНЫМ ОЧАМ


О дивные черные очи!

Ваш раб, нарушая молчанья смиренный обычай,

Мысль, сердце, а молвить короче —

Себя целиком объявляющий вашей добычей,

Почтет за безмерное счастье,

Коль встретит у вас он к его вдохновенью участье.


Подобные звездам лучистым,

Что вкраплены в черную неба ночного порфиру,

Мерцаньем высоким и чистым,

Сулящим бессмертие света померкшему миру,

Вы блещете, дивные очи,

Похитив сиянье у дня, цвет похитив у ночи.


Два зеркала — верх совершенства

(Любовь да послужит для вас драгоценной оправой),

Смягчите бальзамом блаженства

Страданья мои, причиненные сладкой отравой;

Надеяться небо велит нам,—

Иль могут быть очи хрустальными, сердце гранитным?


О вы, ледяные озера,

Где тонет мой дух, захлебнувшись бездонною жутью!

Точь-в-точь как в забаву для взора

Стекло покрывают с изнанки сверкающей ртутью,

Так вас небеса зачернили,

Дабы там свой образ узреть в полной славе и силе.


Из Индии нам мореходы

Привозят алмазы и жемчуга скатного груды,

Лишенья терпя и невзгоды,

Везут из Китая песок золотой, изумруды,

Однако в их грузе богатом

Сокровищ нет равных двум этим бесценным агатам.


Вы, очи, две черные шпаги,

Подобны клинкам вороненым толедской работы,—

Коль метите в сердце бедняге,

Спасения нет ему, с жизнью покончены счеты,

И, черным покорствуя чарам,

Он падает, насмерть поверженный первым ударом.


Любуюсь я, сколь грациозно

Врага вы слепите каскадами выпадов ложных;

Оружие ваше столь грозно,

Что ранит смертельно оно и тогда, когда в ножнах,

А раненый враг поневоле

Скрывает свое упоенье от сладостной боли.


Как жизнь холодна и бесцветна

Для тех, кому сердце не жжет ваше черное пламя;

Неволю сношу безответно,

Не ропщет мой дух, он простерся во прахе пред вами,

Но жду я с терпеньем упорным:

Любовь да воздаст мне за все этим счастием черным.


ФРАНСИСКО ДЕ КЕВЕДО

НА ТОГО ЖЕ ГОНГОРУ


Брат Гонгора, из года в год все то ж:

бог побоку, за церковь — дом игорный,

священник сонный, а игрок проворный,

игра большая, веры ни на грош.


Ты не поклоны бьешь, а карту бьешь,

не требник теребишь, ругатель вздорный,

а те же карты, христьянин притворный,

тебя влечет не служба, а картеж.


Твою обнюхав музу через силу,—

могильщики поставят нечто вроде

доски надгробной в пору похорон:


«Здесь капеллан трефовый лег в могилу,

родился в Кордове, почил в Колоде,

и с картою козырной погребен».


РЕПЛИКА КЕВЕДО ДОНУ ЛУИСУ ДЕ ГОНГОРЕ


Сатиры ваши, трубные стишата,

дошли, бедовый кордовец, до нас—

друзья мне принесли в недобрый час

творений ваших кипы в два обхвата.


Наверное, у вас ума палата,

раз их коснулось столько рук и глаз,

хоть и замечу, что грязца как раз

вся стерлась, не достигнув адресата.


Я не решился их читать, страшась

не остроты, — нужна была отвага,

чтобы руками трогать вашу грязь.


Но стерлась грязь, и я почту за благо,

когда мою чувствительную часть

сия обслужит чистая бумага.


ЭПИГРАММА НА ГОНГОРУ


Я слышал, будто дон Луисом

написан на меня сонет:

сонет, быть может, и написан,

но разве рождено на свет

то, что постигнуть мочи нет?


Иных и черт не разберет,

напишут что-нибудь — и вот

себя поэтами считают.

Увы, еще не пишет тот,

кто пишет то, что не читают.


ЛИКОВАНИЕ ДУШИ, ПЛЫВУЩЕЙ ПО ЗОЛОТЫМ ВОЛНАМ ВОЛОС ВОЗЛЮБЛЕННОЙ ЛИСИ


По золоту клубящихся волос

плыву, сражаясь с пламенной пучиной,

слепым рабом твоей красы невинной,

твоих на волю выпущенных кос.


Леандром новым в огненный хаос

бросаюсь, опаленный гривой львиной.

Икар, довольный славною кончиной,—

я крылья в золотой пожар понес!


Как Феникс, чьи надежды стали прахом,

наперекор сомнениям и страхам,

из пепла я живым хотел бы встать.


Бедняк, разбогатевший небывало,

Мидас, познавший горести Тантала,

Тантал — Мидасу глупому под стать.


ПОСТОЯНСТВО В ЛЮБВИ ПОСЛЕ СМЕРТИ


Пусть веки мне сомкнет последний сон,

Лишив меня сиянья небосвода,

И пусть душе желанную свободу

В блаженный час навек подарит он.


Мне не забыть и за чертой времен

В огне и муке прожитые годы,

И пламень мой сквозь ледяные воды

Пройдет, презрев суровый их закон.


Душа, покорная верховной воле,

Кровь, страстью пламеневшая безмерной,

Земной состав, дотла испепеленный


Избавятся от плоти, не от боли;

В персть перейдут, но будут перстью верной;

Развеются во прах, но прах влюбленный.


ПРИМЕР ТОГО, КАК ВСЕ ВОКРУГ ГОВОРИТ О СМЕРТИ


Я стены оглядел земли родной,

которые распались постепенно,

их утомила лет неспешных смена,

и доблесть их давно в поре иной.


Я в поле вышел: реки выпил зной,

сбежавшие из ледяного плена,

и жалко ропщет стадо среди тлена

в горах, чьи тени застят свет денной.


Я в дом вошел: он обветшал, бедняга,

и комната — вся в рухляди и хламе,

и посох высох, стал старей стократ,


от дряхлости совсем погнулась шпага,

и что бы я ни вопросил глазами —

все вещи лишь о смерти говорят.


О ВСЕСИЛИИ ВРЕМЕНИ И НЕУМОЛИМОСТИ СМЕРТИ


О жизнь моя, мне душу леденя,

Как ты скользишь из рук! И нет преграды

Шагам твоим, о смерть! Ты без пощады

Неслышною стопой сотрешь меня.


Ты наступаешь, молодость тесня,

Все туже с каждым днем кольцо осады,

Все ближе тень кладбищенской ограды,

Отлет последнего земного дня.


Жить, умирая, — горше нет удела:

Торопит новый день моя мечта,

Но с каждым днем мое стареет тело…


И каждый миг — могильная плита

Над кем-то, кто уже достиг предела,—

Мне говорит, что жизнь — тлен и тщета.


О ДЕЛИКАТНОСТИ, С КОЕЙ ПРИХОДИТ СМЕРТЬ, ПОЛАГАЯ УВЕРИТЬСЯ В УМЕСТНОСТИ СВОЕГО ПРИХОДА, ДАБЫ РАСПОРЯДИТЬСЯ ЭТИМ


Уже мой смертный день звучит во мне

манящим и пугающим призывом,

и час последний сумраком тоскливым

распространяется в моем окне.


Но если смерть — покой в нежнейшем сне,

и счесть ее участие учтивым,—

зачем бледнеть перед ее наплывом?

Нет, не печаль, а нега в этом дне.


К чему страшиться вкрадчивого шага

той, что приходит вызволить из плена

дух, изнуренный нищетой земной?


Прииди званной вестницею блага,

не проклята — стократ благословенна,

открой мне вечность, век похитив мой.


ОБМАННАЯ ВИДИМОСТЬ И ПРАВДИВАЯ СУЩНОСТЬ


Смотри, как тучен грозный исполин,

как тяжело ступает он и чинно.

А что внутри? Лишь тряпки да мякина.

Ему опорою — простолюдин.


Его трудами жив он, господин,

суровая и пышная махина.

Но сумрачная отвращает мина

от пышности и стати в миг един.


Вот мнимое величие тиранов,

мираж обманных голубых кровей,

холодный пепел огненных вулканов.


Их мантий алых не сыскать алей,

в алмазных перстнях руки великанов.

Внутри — лишь гниль, скудель и скоп червей.


ИСТОЧАЯ СКОРБНЫЕ ЖАЛОБЫ, ВЛЮБЛЕННЫЙ ПРЕДОСТЕРЕГАЕТ ЛИСИ, ЧТО ЕЕ РАСКАЯНИЕ БУДЕТ НАПРАСНЫМ, КОГДА ЕЕ КРАСОТА УВЯНЕТ


О смерти я давно судьбу молю:

Жизнь, Лисида, мне смерти тяжелее.

Любимым не был я, но не жалею,

Что без надежд любил я и люблю.


Сирена, я твой нежный взгляд ловлю!

Чем бездна сумрачней, тем он светлее…

Меня напрасно привязали к рее —

Ты напоешь погибель кораблю.


Погибну я. Но каждое мгновенье

Твою весну пятнает поступь дней.

Когда же не оставит разрушенье


И памяти от красоты твоей,

Тогда былое возвратить цветенье

Ничья любовь уже не сможет ей.


ПУСТЬ ВСЕ УЗНАЮТ, СКОЛЬ ПОСТОЯННА МОЯ ЛЮБОВЬ


Излиться дайте муке бессловесной —

Так долго скорбь моя была нема!

О, дайте, дайте мне сойти с ума:

Любовь с рассудком здравым несовместны.


Грызу решетку я темницы тесной —

Жестокости твоей мала тюрьма,

Когда глаза мне застилает тьма

И снова прохожу я путь свой крестный.


Ни в чем не знал я счастья никогда:

И жизнь я прожил невознагражденным,

И смерть принять я должен без суда.


Но той, чье сердце было непреклонным,

Скажите ей, хоть жалость ей чужда,

Что умер я, как жил, в нее влюбленным.


ОБРЕЧЕННЫЙ СТРАДАТЬ БЕЗ ОТДЫХА И СРОКА


Еще зимы с весной не кончен спор:

То град, то снег летнт из тучи черной

На лес и луг, но их апрель упорный

Уже в зеленый облачил убор.


Из берегов стремится на простор

Река, став по-апрельски непокорной,

И, галькой рот набив, ручей проворный

Ведет с веселым ветром разговор.


Спор завершен прощальным снегопадом:

По-зимнему снег на вершинах бел,

Миндаль весенним хвастает нарядом…


И лишь в душе моей не запестрел

Цветами луг, любовным выбит градом,

А лес от молний ревности сгорел.


АКТЕОН И ДИАНА


Эфесская охотница роняла

в лесной купальне свой жемчужный пот

в ту пору, когда знойный небосвод

на Пса направил солнечные жала.


Она глядела, как Нарцисс, в зерцало,

рисуя свой портрет на глади вод.

Но нимфы, чуя чужака приход,

ей из воды соткали покрывало.


Они слепят водою Актеона,

но на богиню он глядит влюбленно,—

не слепнет тот, кто этот свет следит.


Уже украшен он рогами зверя,

и псы бегут к оленю, зубы щеря,

но пыл его сильней ее обид.


* * *


Слова твои, Херонимо, — обман!

С Хинесой сделал ты меня рогатым?

Нет, не рогатым — сытым и богатым

я стал, благодаря тебе, болван.


Ты лоб украсил мне? В сырой туман

ты дом украсил мне ковром мохнатым.

Рогами стан мой отягчен? Куда там!

Скорей деньгами отягчен карман.


Поэтому смешны твои попытки

прозвать меня рогатым, да к тому ж

ты мной обобран до последней нитки.


Не тот рогатый, кто срывает куш,

а тот, кто рад платить, неся убытки,

за те объедки, что оставил муж.


СРАВНЕНИЕ ЛЮБОВНОЙ РЕЧИ С РЕЧЬЮ РУЧЬЯ


Изменчив, звонок, витьеват и юн,

ты меж цветов крадешься по полянам,

от зноя прячась в беге неустанном,

златой — посеребренный пеной — вьюн.


Алмазами соря, пернатых струн

своим касаясь влажным плектром пьяным,

ты кружишь голову младым селянам,

но злит меня смешливый твой бурун!


Звеня стеклом в своем порыве льстивом,

ты обмираешь над крутым обрывом —

седеешь от предчувствия беды!..


Не так ли кровь, горячая вначале,

охладевает в омуте печали?..

О, смех самонадеянной воды!


ДРУГУ, КОТОРЫЙ, ПОКИНУВ ДВОР ЮНОШЕЙ, ВОШЕЛ В ПРЕКЛОННЫЙ ВОЗРАСТ


От юности до старости, дыша

чистейшим воздухом, в лачуге милой

ты жил, где колыбелью и могилой —

кров из соломы, пол из камыша.


В тиши спокойной солнце не спеша

тебя целебной наделяет силой,

здесь день просторней темноты постылой,

и прозревает в немоте душа.


Ты не по консулам считаешь годы,

твой календарь — весенних пашен всходы,

от веку благостны твои края.


Здесь воздержанье служит к пользе поздней,

и если нет наград, то нет и козней,

и чем скромней, тем ярче жизнь твоя.


О КРАТКОСТИ ЖИЗНИ И О ТОМ, НАСКОЛЬКО НИЧТОЖНЫМ КАЖЕТСЯ ТО, ЧТО ПРОЖИТО


Кто скажет, что такое жизнь?.. Молчат!

Оглядываю лет моих пожитки,

истаяли времен счастливых слитки,

сгорели дни мои — остался чад.


Зачем сосуд часов моих почат?

Здоровье, возраст — тоньше тонкой нитки,

избыта жизнь, прожитое — в избытке,

в душе моей все бедствия кричат!


Вчера — ушло, а Завтра — не настало,

Сегодня — мчать в былое не устало,

Кто я?.. Дон Был, Дон Буду, Дон Истлел…


Вчера, Сегодня, Завтра, — в них едины

пеленки и посмертные холстины.

Наследовать успенье — мой удел.


О ПРЕЛЕСТЯХ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ, КОТОРЫЕ ЯВЛЯЮТСЯ ПРИЧИНОЙ ЖИЗНИ И СМЕРТИ В ОДНО И ТО ЖЕ ВРЕМЯ


Лилейной кожи розовый налет,

и гордый взгляд, лучащийся забавой,

рисунок смелый шеи величавой,

рубиновый — жемчужин полный — рот,

рук алебастровых спокойный гнет,

смиряющий врага Любви лукавой

своею полновластною управой,

освобожденьем от иных забот,

вся эта пышность на пиру весеннем,

которой не послужит оскорбленьем

ни ветер своенравный, ни дожди,—

мое существованье и кончина,

начало и конец, судьба, причина,

утеха чувству нежному в груди.


МСТИТЕЛЬНЫЙ СОНЕТ В ФОРМЕ СО BETA КРАСАВИЦЕ, УТРАТИВШЕЙ БЫЛУЮ ПРЕЛЕСТЬ[5]


Какая тягостная тишина

теперь, Лаура, под твоим балконом,

где так недавно голосам влюбленным

гитары томной вторила струна!


Но что поделать? Бурная весна

впадает в осень, и по всем законам

мертвеет свет зари в стекле оконном,

а кровь и кудри метит седина.


Препоручи же зеркало Венере,

красавица, сводившая с ума,

и не сходи теперь с ума сама,


разглядывая в нем свои потери,—

увы, весна ушла, и ныне в двери

стучит не осень даже, а зима.


САТИРИЧЕСКИЙ РОМАНС


Я пришел к вам нынче сватом,

Анхела де Мондракон.

Скажем прямо: предостойный

кабальеро в вас влюблен.

По порядку опишу вам,

что за птица ваш жених.

Он, во-первых, добрый малый,

добрый лекарь — во-вторых.

Добрый, ибо врачеваньем

нажил множество добра

(всем известно, как добреют

на хворобах доктора).

Ну, а ваш-то в этом деле

в самом деле молодец:

если он вошел к больному,

то больной уж не жилец.

Люди врут, что трусоват он,

но не верьте вы вранью:

истребил он больше смертных,

чем воитель Сид в бою.

Из любого вынет душу

мановеньем он руки.

Рядом с этим эскулапом

остальные — сопляки.

Всем известно: раз в деревне

больше мертвых, чем живых,

значит, там бушует оспа

или… лечит ваш жених.

Вот таких бы костоправов

да в гвардейский эскадрон!

То-то был бы супостату

сокрушительный урон!

Ну, а если по оплошке

выживает вдруг больной,

ваш жених просчет исправит

дозой снадобья двойной.

И кого б ни отпевали,

под рыданья хороня,

лекарь наш в тетради пишет:

«Он лечился у меня…»

Ни один больной доселе

у него не умирал:

не дает он им усопнуть —

убивает наповал.

Сколько раз судью просил он:

«Не платите палачу!

Лучше висельников ваших

я задаром полечу!»

Дон-Погибелъ — так в народе

в основном его зовут,

но иные не согласны:

он-де — Доктор-Страшный-Суд.

Душегуб по убежденью,

не проглотит он куска,

не воскликнув перед этим:

«Заморю-ка червячка!»

Он лишь из любви к убийству

убивает время за

тем, что мечет кости — или

режет правду за глаза.

Я портрет его рисую

вам, ей-богу, без прикрас.

Что же сей любитель смерти

насмерть вдруг влюбился в вас?

Он узнал, что красотою

вы разите наповал,

и сказал: «Как раз такую

пару я себе искал!»

Что ж! Идите замуж смело,

и ручаюсь головой,

что, поскольку смерть бессмертна,

вам вовек не быть вдовой.

Ну, а если не по нраву

все же вам такой жених,

то пе знайтесь с докторами —

и останетесь в живых.


ЛИРИЧЕСКАЯ ЛЕТРИЛЬЯ


Будь кумиром у толпы,

но и в миг апофеоза

помни: то, что нынче — роза,

завтра — голые шипы.


Роза, ты ли не красна?

Только что ж красой кичиться;

ведь она едва родится,

как уже обречена.

Так какого же рожна

хвастать тем, что утром рано

всех румяней в мире ты,

коль с приходом темноты

осыпаются румяна,

как осколки скорлупы?!


Будь кумиром у толпы,

но и в миг апофеоза

помни: то, что нынче — роза,

завтра — голые шипы.


И какой, скажи, резон

похваляться в час рассвета,

что пришла пора расцвета

и раскрылся твой бутон?

Тем скорей увянет он!

Помни, чванная дуреха;

за зарей грядет закат;

краше розы во сто крат

станет куст чертополоха

по капризу злой судьбы.


Будь кумиром у толпы,

но и в миг апофеоза

помни: то, что нынче роза,

завтра — голые шипы.


ЛУИС КАРРИЛЬО ДЕ СОТОМАЙОР

ОБ ОСТАНКАХ ДЕРЕВА, ИСПЕПЕЛЕННОГО ЮПИТЕРОМ


Смотри, как ствол могуч и величав,

он горд — сторукий! — молодым цветеньем,

и, даже рухнув, он глядит с презреньем

на небо, распростертый среди трав.


Но Громовержец, гордеца поправ,

уже карает дерево смиреньем:

цветение унижено гниеньем —

где гордой кроны непокорный нрав?


Смотри, что сотворяет луч разящий,

подумай о Юпитеровой власти,

о том, как ствол печально наземь лег.


Умерь гордыню и для пользы вящей

открой глаза, чтоб на чужом несчастье

усвоить жизни горестный урок.


ПРИМЕР ТОГО, КАК ИСЧЕЗАЕТ ТО, ЧТО БЫЛО


Тот, кто Пегасом был во время оно,

покорно сносит гнев хозяйских рук,

дрожит, едва заслышит окрик слуг,

уже на нем дырявая попона.


Он, попиравший злато, смотрит сонно,

состарившись в ярме, на все вокруг,

униженный — тяжелый тянет плуг,

снося удары плети удрученно.


Когда-то пролетал он ветром быстрым,

с дыханьем состязаясь норовистым,

а ныне — самый дряхлый из коней.


Он гордым был в свое младое время,

но на его хребет легло, как бремя,

седое время, всех времен сильней.


ЛЕГКОСТИ ВРЕМЕНИ И ЕГО УТРАТЕ


О суетное время, ты как птица,

как молодая лань среди полян,

ты дней моих и радостей тиран,

судьбой моей вершит твоя десница!


Поймать ли то, что так привольно мчится,

лукаво ускользает, как туман?

Приманка дивная, чья суть — обман!

Мой свет, в конце которого темница!


Твой гнев изведав, я смирился разом,

сбирая крохи за косой твоею,—

о просветленье, горькое стократ!


Я был слепцом, стал Аргусом стоглазым,

я вижу, как ты мчишь — и цепенею!

Как таешь ты, утрата из утрат!


О ПРИГОВОРЕ, ВЫНЕСЕННОМ САМСОНУ СУДЬЯМИ


На путы в удивленье зрит Самсон,

и путы в удивлении: что стало

с тем, кто, как нити, их срывал, бывало?

Они дрожат, но ведь дрожит и он.


Тот, что врата вознес на горный склон,

гигант, неистощимых сил зерцало,—

перед врагами клонится устало,

коварно взятый хитростью в полон.


Судья жестокий входит, обрекая

его глаза на смерть, а он, вникая

в обман, с улыбкой молвит палачам:


«Коль я не мог увидеть, что Далила

меня, могучего, перехитрила,—

я сам проклятье шлю моим очам!»


К БЕТИСУ, С ПРОСЬБОЙ ПОМОЧЬ В ПЛАВАНЬЕ


О светлый Бетис, весла пощади,

не будь хрустальной кораблю препоной,

остепенись, приют в тиши зеленой

дай путнику и гавань для ладьи.


Поющий у Леванта на груди

(он скуп на злато в щедрости хваленой),—

чело укрась коралловой короной

и бисерной росою остуди.


Но только, царь с трезубцем, сделай милость —

не сдерживай ладью, чтобы сравнилась

с крылатою стрелою на ветру!


Коль ты не внял моей мольбе унылой,

царь седовласый, внемли зову милой:

он и моря смиряет поутру.


МОЛЬБА К АМУРУ О МИЛОСЕРДИИ


Амур, покинь меня! Да пропадет

дней череда, истраченных на страсти,

когда, страдая от слепой напасти,

душа в слезах явленья милой ждет.


Пусть выжгло мне глаза огнем забот,

пусть я все слезы истощил в несчастье,

пусть сердце разрывается на части,

не вынеся любовной пытки гнет,—


лишь дай восстать душе испепеленной

из пепла, мальчик со стрелой перенной,

все остальное — унеси с собой!


Дитя Амур, услышь мой голос слабый,

я знаю, ты бы мне помог, когда бы

меня увидеть мог!.. Но ты слепой…


ВЯЗУ, В УТЕШЕНИЕ


Когда-то, полноводный Эбро зля,

ты возвышался гордым исполином —

под кружевным зеленым балдахином

ты нежил Бетис и его поля.


Но время сокрушило короля,

и плачешь ты на берегу пустынном,

и горько плачет, разлученный с сыном,

широкий Бетис и его земля.


Грозила небу вздыбленная крона,

но и тебя земли сокроет лоно —

и в этом так похожи мы с тобой.


Тебя оплакивает Бетис ясный,

но кто оплачет мой удел злосчастный?

Я даже в этом обойден судьбой.


* * *


На побелевший Тисба смотрит лик

любимого, сраженного судьбиной,

она в слезах — любовь тому причиной,

а он в крови — слепой любви должник


И меч в себя вонзает в тот же миг

несчастная, сочтя себя повинной,

но боль не чувствует: с его кончиной

иссяк обильных чувств ее родник.


Она упала, кровь ее струится

к его, остывшей, — так отроковица

в объятия любимого легла.


Так смерть свела два стылых тела властно

которые любовь, трудясь напрасно,

соединить живыми не смогла.


ХУАН ДЕ ТАССИС-И-ПЕРАЛЬТА, ГРАФ ВИЛЬЯМЕДИAHA

ПОКИДАЯ ПРИДВОРНУЮ СУЕТУ СУЕТ


Коль есть святой среди тщеты оплот,—

пусть будет им души покой смиренный

в уединении, где дух согбенный —

добыча мудрости, а не забот.


Пускай в ладони алчные течет

металла золотого ливень бренный,

и лестью тешится глупец надменный

среди дворцовых суетных щедрот.


Тщета манит сиреной лицедея:

ключами от его души владея,

она замкнет все чувства на замок.


А я у тихих волн, под птичьи трели,

свободные от льстивой канители,

остыну от печали и тревог.


ХУАН ДЕ ХАУРЕГИ

О ВРЕМЕНАХ ГОДА


В блаженном детстве, принимая в дар

мхи, травы и цветы, земля одела

в их блеск и свежесть девственное тело,

украсив лоб ярчайшей из тиар.


Став женщиной, она познала жар

безбрежной страсти неба и, несмело

прильнув к нему, в его объятьях млела,

и плыл, как вздохи, над лугами пар.


Потом она плодами разрешилась,

отверзли чрево щедрые долины,

стал нрав ее суровей и грубей.


И вот она морщинами покрылась,

увяла, в кудрях — снежные седины:

все губит время в ярости своей.


О РАЗБИТОМ СУДНЕ, ВЫБРОШЕННОМ НА БЕРЕГ


Погиб корабль, который не пугали

ни Эвр, ни Нот, ни штормы, ни туман;

с презреньем созерцает океан

его обломки, полные печали.


Он грезил о сверкающем металле,

раб кормчего, гордыней обуян,

везя сокровища индейских стран

в Иберию сквозь пенистые дали.


Он сгнил, с родимой рощей разлучен,

где мог бы зелень сохранять и ныне

верней, чем сохранить богатства смог.


Кто алчен и наживой увлечен,

погибнет точно так же на чужбине,

отвергнут всеми, нищ и одинок.


ДИАЛОГ ПРИРОДЫ, ЖИВОПИСИ И СКУЛЬПТУРЫ, В КОЕМ ОСПАРИВАЮТСЯ И ОПРЕДЕЛЯЮТСЯ ДОСТОИНСТВА ДВУХ ИСКУССТВ

(Фрагменты)

Посвящается практикам

и теоретикам этих искусств

Скульптура


Ты, наставница и гений

Всех искусств и всех творений,

Мы две дочери твои,

Будь же нам взамен судьи —

Кто из нас всех совершенней?

Возникая из сумбура,

Хочет Живопись, чтоб ей

Поклонялся род людей.


Живопись


Превзошла меня Скульптура

Только тем, что тяжелей.

Но граненый монолит

Матерьялен лишь на вид.

Во сто раз хитрей работа —

Превратить Ничто во Что-то,

Чем мой труд и знаменит.


Скульптура


Пусть в начале бытия

Идолов творила я,—

Ныне же резцами строго

Сотворяет образ бога

Длань умелая моя!

Ты — обманный облик в раме,

Я — объем, живая стать.

И различье между нами —

Суть различье меж словами

«Быть» и лишь «Напоминать».


Живопись


Но главнейшее уменье —

В подражанье естеству.

А твои, увы, творенья

Я лишь камнем назову.

На моих холстах родится

Из тончайших красок лес.

А попробуй ты, сестрица,

Чтобы воспарила птица,

Гром с небес метал Зевес!


Скульптура


Все же мой резец умелей:

И без красок может он

Передать объем и тон

Воскресающих моделей,

Так что зритель потрясен.


Грубый камень нежным чувством

Сердце скульптора ожег,

Этот миф — тебе упрек:

Ты холста с таким искусством

Не напишешь, видит бог.


Природа


Я хотела бы унять

Ваши яростные споры,

Не обидев вас, сеньоры;

Мастер истинный принять

Может правду и без ссоры.


Раз уж я вам за судью,

То обеим вам даю

Первенство в главнейшем деле:

В том, как служите вы цели —

Сущность отражать мою.


Но, о средствах говоря,

Мастерице светотени —

Живописи — предпочтенье

Я отдам (Скульптура зря

Смотрит на меня в смятенье).


Ибо в мире все подряд,

Что увидеть может взгляд,

Совершенным колоритом

И умением маститым

Только кисти повторят.


Краски, в тонком сочетанье,

На эскиз, готовый ране,

Мой пейзаж наносят так,

Что в него поверит всяк,

Не подумав об обмане.


А резец создаст едва ли

На природном матерьяле

Луч, огонь костра, волну,

Звезды, полевые дали,

Небо, солнце и луну.


Но и труд повыше есть —

Человека превознесть,

Чей прообраз — сам Создатель:

И художник и ваятель

Борются за эту честь.


Живопись сильна и в этом,

Удается цветом ей

И обличив людей

Передать, и тем же цветом —

Мир их мыслей и страстей.


Разве сердцу не отрада —

Живость благородных лиц,

Кожа нежная девиц,

Блеск потупленного взгляда

И живая тень ресниц?


Живопись и тем славна,

Что придумывать должна

То, чего и нет порою,

Что единственно игрою

Гения творит она.


Если ж скульптор скажет мне,

Будто устает втройне,

Значит, труд его от века —

Труд жнеца иль дровосека,

И в такой же он цене.


Это значит, что работа

Кисти и резца — всего-то

Плод физических потуг,

Дело не души, а рук,

Грубый труд, лишенный взлета.


Но главнейшее уменье

И важнейшая черта

В этом деле — вдохновенье,

Ликов мира сотворенье

Из гранита и холста.


В миг высокого порыва

Скульптор, в рвении своем,

В грубой массе, всем на диво,

Форму обнажит правдиво,

И движенье, и объем.


А художник — ни движенье,

Ни объем не передаст,—

Он потерпит пораженье,

Если кисть его предаст

И покинет вдохновенье.


Все останется мертво:

Ни обмер, ни глаз, ни руки,—

А чутье спасет его,

Мастера лишь мастерство

Охранит от смертной муки.


Живописец перспективой

Может делать чудеса:

Чистой ложью, в миг счастливый.

Он вместит в пейзаж правдивый

Дальний лес и небеса.


Этим овладев секретом,

Может тенью он и цветом

В редком ракурсе предмет

Показать, в уменье этом

Поразив ученый свет.


Скульпторы таких забот

Знать не знают, что дает

Всем художникам по праву

Пальму первенства, почет

И немеркнущую славу.


Изучивши беспристрастно

Все, что истинно прекрасно,

Кто из вас велик и чем,—

Вас обеих громогласно

Я хвалю пред миром всем.


ФРАНСИСКО ДЕ РИОXА

* * *


Я полон самым чистым из огней,

какой способна страсть разжечь, пылая,

и безутешен — тщится зависть злая

покончить с мукой сладостной моей.


Но хоть вражда и ярость все сильней

любовь мою преследуют, желая,

чтоб, пламя в небо взвив, сгорел дотла я,

душа не хочет расставаться с ней.


Твой облик — этот снег и розы эти —

зажег во мне пожар, и виновата

лишь ты, что, скорбный и лишенный сил,


тускнеет, умирая в час заката,

а не растет, рождаясь на рассвете,

огонь, горящий ярче всех светил.


* * *


В тюрьме моей, где в скорбной тишине

лишь вздохи раздаются одиноко

и цепь звенит, сдавив меня жестоко,

я мучаюсь — и мучаюсь вдвойне


из-за того, что по своей вине

я променял покой на чад порока,

на жар страстей, чтобы сгореть до срока

в оковах тяжких, жгущих тело мне,—


как бурная волна в спокойном море,

отвергшая родные воды ради

чужой земли, блеснувшей вдалеке,


и к берегу, взбив пенистые пряди,

бегущая, чтобы, себе на горе,

окончить жизнь, разбившись на песке.


* * *


Уже Борея гневные порывы

утихли, и холодная зима

сошла в глубины, где гнездится тьма,

и залил нежный свет луга и нивы.


В листву оделся тополь горделивый,

избавившись от снежного ярма,

и обвела зеленая кайма

Гвадиамара светлые извивы.


Вы счастливы, деревья: сбросив гнет

застывшей влаги, под лучами Феба

искрятся ваши пышные венки.


А я грущу: хотя жестокий лед

по-прежнему сжимает мне виски,

затеряй светоч мой в просторах неба.


К РОЗЕ


Пылающая роза,

соперница пожара,

что разожгла заря!

Ты счастлива, увидев свет, — но зря:

по воле неба жизнь твоя — мгновенье,

недолгий взлет и скорое паденье;

не отвратят смертельного удара

ни острые шипы, ни дивный твой цветок —

поспешен и суров всесильный рок.


Пурпурная корона,

что нынче расцвела

из нежного бутона —

лишь день пройдет — в огне сгорит дотла.

Ты — плоть от плоти самого Амура,

твой венчик — золото его волос,

а листья — перья легкого крыла;

и пламенная кровь, что полнит вены

богини, из морской рожденной пены,

свой алый цвет похитила у роз.


Но солнце жжет, и никакая сила

смягчить не властна ярости светила.

Ах, близок час, когда

в лучах его сгорят

дыханье нежное, роскошный твой наряд;

и лепестки, обугленные крылья,

на землю упадут, смешавшись с пылью.

Жизнь яркого цветка

безмерно коротка;

расцветший куст едва омоют росы,

Аврора плачет вновь — о смерти розы.


ЛУИС ДЕ УЛЬОА-И-ПЕРЕЙРА

* * *


Божественные очи! Не тая

Вулканов своего негодованья,

Отриньте страсть мою без состраданья,

Чтоб горечь мук познал без меры я.


Коль ваша гордость и любовь моя,

Как равный грех, заслужат наказанья,

Нас в темной бездне будет ждать свиданье

Там, далеко, за гранью бытия…


Но если вы за нрав, что столь надменен,

А я за страсть, которую кляну,

В аду должны попасть в два разных круга,


Останется удел наш неизменен:

Мы будем в муках искупать вину,

Ни здесь, ни там не обретя друг друга,


ПРАХУ ВОЗЛЮБЛЕННОГО, ПОМЕЩЕННОМУ ВМЕСТО ПЕСКА В ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ


Струится, сокращая ежечасно

Нам жизни срок, отпущенный в кредит,

И о печальном опыте твердит

В сосуде крохотном сей прах безгласный,


То прах Лисардо, кто любим был страстно

И ветреностью был столь знаменит…

Сон жизни завершив, сном смертным спит

Источник горьких мук, к ним безучастный.


Огнем любви он обращен был в прах,

И ввергло в сей сосуд его отмщенье

За то, что предал он любви закон.


За то, что жил он с ложью на устах,

Ему и после смерти нет прощенья,

И в смерти не обрел покоя он.


ПЕДРО СОТО ДЕ РОХАС

АД ЛЮБВИ В СЕРДЦЕ


В груди моей — кромешный ад: вражда

зловещих фурий, жар ослепшей страсти,

мучительная грусть —

ничьей печали не сравниться с нею.

Я страх и ужас сею,

я приношу отчаянье. И пусть

нет утешенья для моих несчастий,—

в чужую память, как в речную гладь,

вглядевшись, их вовек не увидать;

как в зеркале, беда

в реке забвенья моего всегда.


ЭСТЕБАН МАНУЭЛЬ ДЕ ВИЛЬЕГАС

К ЗЕФИРУ

Сапфические строфы


Рощи зеленой постоялец нежный,

Вечный любимец младости цветущей,

Друг и сопутник матери — Киприды,

Зефир приятный;


Если б ты ведал все мои томленья,

Ты, доносящий вздохи всех влюбленных,

Плач мой услышав, расскажи ты нимфе,

Что умираю.


Филис когда-то я поведал душу.

Тронулась Филис тайной скорбью сердца,

Даже любила! Но бегу я ныне

Гнева прелестной.


Вечные боги с преданностью отчей,

Небо благое так с любовью кроткой

Да остановят в дни, когда блажен ты,

Снежные вихри!


Да не заденет пасмурная туча

В пору рассвета на вершине горной

Плеч твоих хрупких; град да не поранит

Ввек твоих крыльев!



Виллем Хеда. Завтрак


ПЕДРО КАЛЬДЕРОН

* * *


Нет, меня не веселит

Волн и сада состязанье,

Бурной зыби в океане,

Зыблющихся веток вид.

Для меня не развлеченье,

Что увлечены борьбой

Моря пенного прибой

И земля в цветочной пене.

У стихий старинный счет:

К морю сад давно завистлив;

Морем сделаться замыслив,

Раскачал деревьев свод.

С подражательностью рабьей

Перенявши все подряд,

Он, как рябью волн, объят

Листьев ветреною рябью.

Но и море не внакладе:

Видя, как чарует сад,

Море тоже тешит взгляд

Всей расцвеченною гладью.

Воду бурно замутив

Тиною со дна пучины,

Выкошенной луговиной

Зеленеется залив.

Друг для друга став подспорьем

И держась особняком,

Море стало цветником,

А цветник — цветочным морем.

Велика моя печаль,

Раз не облегчают горя

Небо мне, земля и море.


НАСТАВЛЕНЬЯ ПЕДРО КРЕСПО СЫНУ ИЗ ДРАМЫ «САЛАМЕЙСКИЙ АЛЬКАЛЬД»


А пока сеньор дон Лопе

Собирается в дорогу,

Пред Инее и Исавелью

Слушай то, что я скажу.

Божьей милостью, Хуан,

Из семьи ты вышел чистой,

Чище солнца, но крестьянской.

Ты в себе не унижай

Гордость духа и отвагу

И стремленья не теряй

Выше стать, а вместе с тем

Бойся гордости чрезмерной.

Будь всегда во всем смиренным,

И тогда ты победишь

То, что в гордых иногда

С здравым смыслом несогласно.

Сколько есть людей таких,

Кто, имея недостатки,

Их стирал своим смиреньем!

И у скольких находили

Недостатки (а они

Не имели их) затем,

Что о них судили плохо!

Будь изысканно любезен,

Щедрым будь, великодушным;

Помни: шляпа и кошель

Нам друзей приобретают;

И не столько ценно злато,

Что в земле родит индийской

Солнце и везут моря,

Сколько быть для всех приятным.

Никогда не говори

Ты про женщину дурное:

Знай, достойна уваженья

И скромнейшая из них.

Не от них ли мы родимся?

Не дерись по пустякам;

Если кто-нибудь при мне

Учит драться, я стократно

Повторяю: «Эта школа

Не по мне…» Я разумею,

Что не нужно человека

Обучать уменью драться

С пылом, ловкостью, искусством,

Но должны мы научить

Познавать его, за что

Он дерется. Утверждаю:

Объявись средь нас учитель

И задайся целью мудрой

Научить нас не тому,

Как нам драться, а за что —

Все б к нему детей послали.

С наставленьями моими

И с деньгами, что берешь

Ты в дорогу (их вполне

Хватит на обмундировку),

С покровительством дон Лoпe

И с моим благословеньем,

Я уверен, что тебя,

С божьей помощью, увижу

Я другим. Прощай же, сын мой,

Я растрогался совсем!


СЛЕПЕЦ


Слепца я знал одного,

что и средь солнца сиянья

не различал очертанья

собеседника своего.

Нынче я встретил его

(было пасмурно, вечерело):

он по улице шел несмело,

и, путь осветив незнакомый,

немного стеблей соломы

в руках у него горело.

Кто-то спросил, проходя:

На что тебе этот свет,

раз в глазах твоих света нет? —

И услышал под шум дождя:

Коли света не вижу я,

то, увидев меня, другой

избежит столкновенья со мной;

так что свет, что увидел ты,

не рассеяв моей темноты,

осветит для людей меня.


ЩЕДРОСТЬ


Оборванным, бедно одетым

предстал ученый Терпандр,

когда послал Александр

за венчанным славой поэтом.

И кесарь, стремясь благородно

примирить богатство и гений,

наградил (хоть и нет сомнений:

таковое стремленье бесплодно)

поэта дарами такими,

что рассеют тщеславье любое,

даже если б тщеславье людское

было атома неразделимей.

Мудрец в испуге застыл,

подобную щедрость видя,

и, бесстрастьем монарха обидя,

молчал. Александр спросил:

— Ты даруешь забвенье добром,

а память — презреньем коварным?

Но будучи неблагодарным,

можно ли быть мудрецом?

Но если благо рождает

рука того, кто дает,

а не того, кто берет,—

Терпандр ему отвечает,—

То не я благодарен тебе

должен быть за щедрость твою,

а ты за бедность мою

должен быть благодарен мне:

ты щедрость свою проявил,

бедность мою награждая,

и, щедрость твою вызывая,

воистину щедр я был!


ПРЕЗРЕНЬЕ К СЛАВЕ


Подумай над этим примером:

философ, что жил когда-то

на горе иль в долине (не важно

для завязки, высоко иль низко),

встретил однажды солдата,

что шел по дороге мимо;

философ заговорил с ним,

и, после беседы долгой,

воин спросил: — Возможно ль,

что ты никогда не видел

Великого Александра,

кесаря, чье величье

увенчано громкой славой

властителя шара земного? —

И философ ему ответил:

— Не человек он разве?

Так почему важнее

не тебя, а его мне видеть?

А коль я не прав, то внемли:

чтоб отучиться от лести,

цветок, что растет у канавы,

сорви и снеси Александру,

и скажи, что его просил я

сделать другой такой же.

И тогда ты увидишь, приятель,

что трофеи, триумфы и лавры,

что хвала, и величье, и слава

не превышают предела

человеческой сути, ибо

после стольких побед великих

не сумеет твой Александр

сделать цветка полевого,

что растет у любой канавки.


УТЕШЕНИЕ


Я слышал про одного

мудреца: он был нищ настолько,

бедняк, что трава лишь только

была питаньем его.

На свете нет никого

беднее, он был убежден.

Но как он был удивлен,

когда увидал случайно

мудреца другого, что тайно

ел траву, что выбросил он!


РАССКАЗ ФАБЬО О МАРТЫШКАХ


Один испанец жил в Оране,

Он мастер был стекольных дел,

И закадычного имел

Приятеля он в Тетуане.

Влюбившись в юную испанку,

Узнал стекольщик от своей

Возлюбленной, что, дескать, ей

Иметь угодно обезьянку.

Влюбленный пишет сим же часом

Посланье другу в Тетуан,—

А там ведь пропасть обезьян,—

И просит трех прислать, с запасом.

Но вышел в том письме изъянец:

«Три» — римской цифрой он проставил,

Три палки (был он старых правил).

И вот читает тетуанец:

«У вас полно мартышек, друг;

К тебе я с просьбою немалой,—

Пришли. Достаточно, пожалуй,

Мне… ста одиннадцати штук».

В заботах о такой поставке

Приятель бедный сбился с ног,

Но что, спустя известный срок,

Творилось в той стекольной лавке,

Где сотня с лишним чертенят

Проказничала с диким гамом,

В воображенье пылком самом

Нельзя представить, как бог свят!


РАССКАЗ ФАБЬО О БЛОХЕ


Раз некий щеголь своей крале

Любовную плел чепуху,

И тут голодную блоху

Мечты о крови обуяли.

«При даме, — думает она,—

Он не посмеет почесаться,

И кровушки я насосаться

Смогу досыта, допьяна!»

Извелся бедный франт от зуда

И, улучив удобный миг,

Залез к себе за воротпик,—

Попалась наконец, паскуда!

Была та схватка коротка,

Но не укрылось от красотки,

Что держит что-то он в щепотке —

Как бы понюшку табака.

Смутился бедный воздыхатель,

Когда сеньора на весь зал

Спросила: «Значит, смертью пал

Ваш кровожадный неприятель?»

Однако, поборов смущенье,

Врага еще сильней сдавив,

Он отвечал: «Пока он жив,

Но в безысходном положенье».


К ЦВЕТАМ


Казались сада гордостью цветы,

Когда рассвету утром были рады,

А вечером с упреком и досадой

Встречали наступлепье темноты.


Недолговечность этой пестроты,

Не дольше мига восхищавшей взгляды,

Запомнить человеку было надо,

Чтоб отрезвить его средь суеты.


Чуть эти розы расцвести успели, —

Смотри, как опустились лепестки!

Они нашли могилу в колыбели.


Того не видят люди-чудаки,

Что сроки жизни их заметны еле,

Следы веков, как миги, коротки.


* * *


Рассыпанные по небу светила

Нам темной ночью поражают взгляд

И блеск заемный отдают назад,

Которым солнце их, уйдж снабдило.


На вид цветы ночные так же хилы.

Нам кажется, не дольше дня стоят

Горящие цветы садовых гряд,

А звезды выживают ночь насилу.


И наши судьбы — зданья без опор.

От звезд зависит наша жизнь и рост.

На солнечном восходе и заходе


Основано передвиженье звезд.

На что же нам, затерянным в природе,

Надеяться, заброшенным в простор?


* * *


Взглянув на кудри, коим ночь дала,

рассыпавшимся по плечам, свободу,

вздохнула Синтия и вновь в угоду

тирану-дню их строго прибрала.


Но царственность ее волос, чела

обязана не холе, не уходу.

Краса, что составляет их природу,

не послушаньем людному мила.


Лик, чистый, как снега вершины горной,

где отразился заревом восток,

не возвеличить модою притворной.


Прикрасы хитроумные не впрок

той красоте, природной и бесспорной,

что расцветает в свой заветный срок.


ХУАН ПЕРЕС ДЕ МОНТАЛЬВАН

О РАКОВИНЕ


Ты видел раковину в море:

вбирая дивный пот зари,

она с невиданным усердьем

жемчужину творит внутри

и вырастает с нею вместе,

и — связи родственной залог —

их трепетно соединяет

едва заметный узелок.

Из раковины материнской

ее попробуй извлеки,—

не раньше створки покорятся,

чем разлетятся на куски.

Так и мое немое сердце,

под стать затворнице морей,

годами пестовало нежно

жемчужину любви моей,

росло, соединяясь с нею,

пока не сделалось одной

нерасторжимою душою,

соединив ее со мной.

Попробуйте проникнуть в сердце

и вырвать с корнем то, что в нем

я нежно пестовал, — и слезы

жемчужным истекут ручьем.

От вас не сможет скрыть печали

несчастная душа моя:

мне истерзают грудь нещадно

ее обломков острия.


* * *


Идет Ревекка, ливнем золотым

волос тяжелых плечи отягчая,

одной тесьме их груз препоручая,

и дразнит мир сокровищем своим.


К источнику придя, играет с ним,

хрусталь певучий на руке качая,

и он, с ее красой свою сличая,

печально ропщет, завистью томим.


Глаза подняв, Ревекка над собою

увидела глядящего с мольбою

и огненной водой его поит.


Уже сыграли свадьбу Исаака —

Любовь, чья сущность дерзкая двояка,

начав с воды, огнем сердца казнит.


* * *


Не поборов сомненьями томленье,

младая Дина, изменив свой вид

нарядами, в чужих глазах спешит

увидеть собственное отраженье.


Спасая честь, чтоб скрыть свое волненье,

она лицо под кисеей таит,

но это красоту ее ланит

лишь умножает, взглядам в искушенье.


Навстречу Сихем! Красные гвоздики

еще прекрасней на девичьем лике —

любовь свой нежный промысел вершит.


И плачут очи о погибшей чести,

ну что ж: поддавшимся коварной лести,

им первым сокрушаться надлежит.


САЛЬВАДОР ХАСИНТО ПОЛО ДЕ МЕДИНА

РОМАНС


Ах, как мчится по полянам

ручеек в стремленье рьяном,—

травы пышные колебля,

спотыкается о стебли;

меж гвоздик и белых лилий,

средь душистых изобилий,


меж цветов благоуханных,

меж препон блаженно-пряных

вьется, светлый, прихотливый,

мужественно-горделивый!

Приближаясь, углубляясь

и хрустально убыстряясь

(вдруг — задержано движенье,

чтоб затмилось отраженье,—

помутилось и затмилось,

чтобы впал Нарцисс в немилость!)

И, в цветов изящной рамке,

он, спеша, обходит ямки

и колдует, не спокоен,

в царстве радуяшых промоин!

Он течет, листву листая,

где алеет пышность мая,—

он, грустя, выводит трели

в царстве белого апреля,

где пастух любовью призван,

и в прелестнице капризной

вдруг испуг сменил отвагу,

право, к твоему же благу,

Сильвио!

Обозначали

мы обманами печали,—

но ручей, бегуч и весел,

хрустали вдруг поразвесил.

Меж камней в стеклянном блеске

он выводит арабески

и течет, в веселье рьяном,

по лугам благоуханным!

В нем полей святая треба

и совсем немного неба,—

и все небо, все — в полмира,—

и лазурь, и блеск сапфира!

Здесь, в долине вешних жалоб,

нам склониться надлежало б

над его, меж здешних кущей,

светлокрылостью бегущей!

Ах, ручей, ручей нарядный,

до всего цветенья жадный

и до головокруженья

в непрестанности движенья!


ГАБРИЭЛЬ БОКАНХЕЛЬ-И-УНСУЭТА

РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД МАСЛЯНОЙ ЛАМПАДКОЙ, ВДЕЛАННОЙ В ЧАСЫ


Вот облик нашей жизни, он двулик:

в часах горящих, в цифровой лампадке,

под ветром времени мгновенья кратки,

как трепетные лепестки гвоздик.


С восходом солнца мечется ночник,

как мотылек в предсмертной лихорадке,

и обреченный круг играет в прятки

со смертью, умирая каждый миг.


Не прячься, Фабъо, от живых сравнений,

все хрупко, мига краткого мгновенней —

и красота и время канут в ночь.


Разумная пружина круговерти

дана лишь солнечным часам, но смерти

и солнцу вечному не превозмочь.


ФРАНСИСКО ДЕ ТРИЛЬО-И-ФИГЕРОА

* * *


Надежда, ты подвох и суета, виновница горячки и печали, тобою подслащенная вначале, кончается оскоминой мечта.

Меня подобьем легкого листа ты словно ветер, уносила в дали к другой, обратной стороне медали, будь проклята святая простота!

Оставь меня! Любовь и рок злосчастный не раз срезали твой бутон прекрасный — что пользы от засохшего цветка?

Не дав плода, ты вянешь до расцвета, а если даришь плод — то пища эта для горькой жизни чересчур сладка.


ФРАНСИСКО ЛОПЕС ДЕ САРАТЕ

* * *


Уже она, попав под острый плуг,

душистый пурпур ветру подарила —

та, что яснее вешнего светила

своим сияньем озаряла луг.


Отрада глаз, — она исчезла вдруг,

услада сердца, — землю обагрила.

Красу — железа ярость покорила,

а трепет — бессердечность грубых рук.


Отпущено ей было наслаждений

не больше, чем простым цветам, чьи глазки

навек смыкает меркнущий Восток.


А ты, всех роз прекрасней и надменней,—

ты знаешь, что краса — всего лишь краски,

что смерть всему невечному итог?


* * *


Щедра на воду гордая река,

когда в Египте небо жарче ада

и моря необъятная громада

от брега собственного далека.


Слезами горькими моя тоска

уберегает твой поток от спада,

и зною вопреки течет прохлада,

обильно заливая берега.


Сжигает Солнце шапки гор лучами,

вода в иссякший Нил течет ручьями,

чтоб снова сделать пашню молодой.


При виде Солнца моего я тоже

рыдаю, только слезы эти схожи

с бесплодною горячею водой.


БЕРНАРДО ДЕ БАЛЬБУЭНА

МЕКСИКАНСКАЯ ВЕСНА


Зажжет лучами гордый Фаэтон

Колхиды златорунные просторы,—

И мертвый мир вновь к жизни возрожден.


Извечной щедростью прекрасной Флоры

Вновь зацветают нива, луг и сад,

И одеваются цветами горы.


Шлейф Амальтеи розами богат,

И ветер полн любовного привета,

И гиацинтов прянен аромат,


И слышится во всем дыханье лета,

Чья сладость легкая напоена

Благоуханьем нового расцвета.


Повсюду на земле царит весна,

Но мнит себя лишь в мексиканском рае

Властительницей истинной она,


Как, если бы творец, сам выбирая,

Где на земле быть перлу красоты,

Садовником трудился в нашем крае…


Весь год здесь поли весенней теплоты;

Умерен зной, и холода не злые,

И воздух свеж, и небеса чисты.


ХУАН ДЕЛЬ ВАЛЬЕ-И-КАВЬЕДЕС

СЛАДОСТНАЯ КАТАЛИНА


Сладостная Каталина!

Смерть моя в тебе. И все же —

Незачем кривить душою:

Знай, ты жизни мне дороже.


Страсть, сей дротик Купидона,

Что метнул он для потехи,

Расколола, как скорлупку,

Крепкие мои доспехи.


Твои очи мечут стрелы,

Где, скажи, от них защита?

Градом смертопосных взоров

Сердце на куски разбито.


За удар плачу ударом,

Не страшусь смертельной схватки.

И хотя горька погибель,

Но зато сколь раны сладки.


От тебя не жду смиренья,

Но и ты не жди, — напрасно!

Впрочем, знает ли смиренник.

Сколь во гневе ты прекрасна?


Что ж, сдаюсь. Ты одолела.

Радостный триумф изведай.

Но пожду: вдруг обернется

Поражение — победой.


ПРЕИМУЩЕСТВА БЕДНЯКА


Бедняк молчит, твердят — «тупица»,

Заговорит — он «пустозвон»,

Коль сведущ он, зовут зазнайкой

И хитрецом, когда умен.

Общителен — зовут втирушей,

Учтив — зовут его льстецом,

Коль скромен — называют мямлей,

А коль отважен — наглецом.

Коль независим — он «невежа»,

Почтителен — он «лизоблюд»,

Заспорит — назовут мужланом,

Уступит — трусом назовут.

Коль в старом платье он — ухмылки,

А если в новом — град острот,

Его оплошность — преступленье,

Его достоинства — не в счет.

Когда on трудится, — «стяжатель»,

Когда не трудится, — «лентяй».

Бедняк, вот сколько преимуществ

Есть у тебя, — лишь знай считай!


БЛИЗКОЙ МОЕЙ СМЕРТИ


Мне отнюдь не угрожает

Злая участь старика:

Хором лекари пророчат,—

Не дожить до сорока.

Говорят, от несваренья

Отойду я в мир иной:

Лопнув, зазвенит утроба

Перетруженной струной.

Это для меня не новость,

Знаю, срок мне краткий дан;

Но не мните, что со страху

Перейду во вражий стан.

Жил с презреньем к медицине,

С ним же встречу смерть свою:

Точно так, как у лафета

Падает пушкарь в бою.

Пусть словами убивают,

Но микстурами — ни-ни!

Отравлять им не позволю

Считанные мои дни.

Не поддамся сводням смерти,

Всеученейшим глупцам!

Кыш, стервятники! Сумею

Помереть без вас я сам.

От «Зубастого Парнаса»

Чтоб отрекся я? Ну нет!

Пусть потомки посмеются,—

Им оставлю свой завет.

Иисус свое ученье

Крестной мукой подкрепил;

Буду тверд, не опорочу

Обличительный свой пыл.

Я умру? Что ж, слава богу!

Я умру? Что ж, в добрый час!


Лекари, я стану пищей

Для червей, — но не для вас.

Пусть придет со мной проститься

Друг (коль сыщется такой),

Да монашек-францисканец

Стих прочтет за упокой,

И — туда, где будет каждый

(Жил он впроголодь иль всласть),

Где и без меня, должно быть,

Негде яблоку упасть.


ХУАНА ИНЕСДЕЛАКРУС

ДЕСИМА ВОИНУ-СОЧИНИТЕЛЮ


На твой плюмаж смотрю теперь я

Без удивления, затем

Что и чернильницу и шлем

Равно увенчивают перья.

Могу сказать без лицемерья —

Таких достоинств нет ни в ком:

В сраженьях блещешь ты умом,

В своих писаниях — отвагой;

Как перышком, владея шпагой,

Как шпагой, ты разишь пером.


СОНЕТ, В КОТОРОМ СОДЕРЖАТСЯ РАССУЖДЕНИЯ О ПРИХОТЯХ ЛЮБВИ


Его люблю я, но не любит он,

Безмерна скорбь моя, мне жизнь постыла,

А тот, кого презреньем я дарила,

Увы, в меня без памяти влюблен.


Сносить любимого надменный тон,

Быть может, сил бы у меня хватило,

Но день и ночь в моих ушах уныло

Звучит немилого докучный стон.


Его влюбленность я ценю так мало:

Ведь я другого о любви молю,

Но для него любимой я не стала…


Двух безответных чувств я муки длю:

Я от любви немилого устала,

От нелюбви любимого скорблю.


СОНЕТ,В КОТОРОМ ВООБРАЖЕНИЕ ТЩИТСЯ УДЕРЖАТЬ УХОДЯЩУЮ ЛЮБОВЬ


Виденье горького блаженства, стой!

Стой, призрак ускользающего рая,

из-за кого, от счастья умирая,

я в горести путь продолжаю свой.


Как сталь магнитом, нежностью скупой

ты сердце притянул мое, играя…

Зачем, любовь забавой полагая,

меня влюбленной сделал ты рабой!


Но ты, кто стал любви моей тираном,

не торжествуй! И пусть смеешься ты,

что тщетно я ловлю тугим арканом


твои неуловимые черты,—

из рук моих ты вырвался обманом,

но ты навек — в тюрьме моей мечты!


СОНЕТ, В КОТОРОМ СОДЕРЖИТСЯ СУЖДЕНИЕ О РОЗЕ И СОЗДАНИЯХ, ЕЙ ПОДОБНЫХ


Богиня-роза, ты, что названа

цветов благоуханною царицей,

пред кем заря алеет ученицей

и снежная бледнеет белизна!


Искусством человека рождена,

ты платишь за труды ему сторицей…

И все ж, о роза, колыбель с гробницей

ты сочетать в себе осуждена.


В гордыне мнишь ты, пышно расцветая,

что смерть твоей не тронет красоты…

Но миг — и ты, увядшая, больная,


являешь миру бренности черты…

Нам жизнью праздной ложь надея;д внушая,

нас мудрой смертью поучаешь ты.


СОНЕТ, КОТОРЫЙ УТЕШАЕТ РЕВНИВЦА, ДОКАЗЫВАЯ НЕИЗБЕЖНОСТЬ ЛЮБОВНОГО НЕПОСТОЯНСТВА


Любовь приходит, унося покой,—

с бессонницей, горячкой и томленьем,

растет с тревогами и подозреньем,

питается слезами и мольбой.


Потом она ведет неравный бой

с уловками, обманом, охлажденьем,

потом даст ревность волю оскорбленьям,

и жар любви угаснет сам собой.


Любви закономерность такова.

Угаснувшие чувства не воспрянут.

И мнить меня неверной — есть ли прок?


Ведь скорбь твоя, поверь мне, не права,

и вовсе ты любовью не обманут,

а просто срок любви уже истек.


СОНЕТ, В КОТОРОМ ПОЭТЕССА ОПРОВЕРГАЕТ ВОСХВАЛЕНИЯ, РАСТОЧАЕМЫЕ ЕЕ ПОРТРЕТУ ПРИСТРАСТНОЙ ЛЕСТЬЮ


Портрет мой не хвали — он не похож:

Здесь чванного искусства ухищренья

И красок хитроумное сплетенье

Глазам внушают вкрадчивую ложь.


Не льсти мне, лесть, ведь все равно ты лжешь:

Неумолимо времени теченье,

Непобедимы старость и забвенье,

От них, как ни надейся, не уйдешь.


И твоему усердью я не рада:

Ты — слабый ветер в мертвых парусах,

От рока ненадежная ограда,


Блуждающее в немощных мечтах

Желание. И беспристрастье взгляда

Здесь обнаружит призрак, тленье, прах.


ДЕСИМЫ, В КОТОРЫХ БЛАГОРОДНЫЕ УСИЛИЯ РАЗУМА ПРОТИВОБОРСТВУЮТ ТИРАНИЧЕСКОМУ ИГУ СТРАСТИ


Скажи, Амур, мальчишка злой,

моим упорством побежденный,

зачем, гордыней упоенный,

ты возмущаешь мой покой?

Я знаю, ты своей стрелой

пронзишь любое сердце разом,

столь метким наделен ты глазом,—

но есть ли толк в твоей стрельбе,

коль, сердце подчинив себе,

в живых ты оставляешь разум?


Ты власти сказочной достиг,

и велики твои владенья,

но все же камень преткновенья

мой разум пред тобой воздвиг,

и пусть ты в сердце мне проник,

пусть я люблю тебе в угоду,

насилуя свою природу,—

не вечно будет длиться плен —

я вырвусь из тюремных стен

и возвращу себе свободу.


Моя душа разделена

на две враждующие части;

одна, увы, — рабыня страсти,

другая — разуму верна.


И не потерпит ни одна,

чтоб верх взяла над ней другая,—

нет распре ни конца, ни края…

Но им — нн той и ни другой —

не выиграть смертельный бой:

обеих ждет погибель злая.


С Любовью шутим мы, доколе

мы близко не знакомы с ней…

Но коль она в душе моей,

то с нею справиться легко ли?

И все ж, Любовь, ты, в ореоле

своих бесчисленных побед,

меня не завоюешь, нет.

Душа не пленена тобою,—

лишь замок ты взяла без боя,

владельца же простыл и след.


Войска, овеянные славой,

мой разум кликнет, и с тобой

на бранном поле сердца — в бой

он вступит, долгий и кровавый.

Напрасно в ярости неправой

меня стремишься, злой божок,

ты у своих увидеть ног.

Я крикну и на смертном ложе,

что ты убил меня, но все же

ты победить меня не смог.


ИТАЛИЯ


ДЖОРДАНО БРУНО

* * *


Любви своей неся высокий стяг,

Я то в ознобе, то горю от страсти,

Воплю, безгласен, от такой напасти,

Дрожу в огне, смеюсь от передряг.


Я слезы лью, но пламень не иссяк.

Я жив, я мертв, я у страстей во власти.

Над морем слез пожары скалят пасти,

Вулкан и Тейя — кто мне худший враг?


Но я в самом себе люблю другого:

Кремня он крепче, я — летучий пух.

Он рвётся ввысь, а мой порыв потух.


Зову его — в ответ хотя бы слово.

Бегу за ним — его же нет как нет.

Чем я упорней, тем слабее след.


* * *


Даруя высшей истины прозренье

И отверзая темь алмазных врат,

Любовь прокралась в душу через взгляд —

Пришла, царит, и тяжко с ней боренье.


В ней прошлое находит повторенье,

В ее раю неистовствует ад.

Она сражает сердце наугад,

И жжет ее бессрочное горенье.


Но все ж, толпа, как истинного блага

Взыскуй ее и голос мой услышь:

Прозрей и зри, пред нею глаз не пряча —


Любовь не побирушка-бедолага,

И не она, а ты ее бежишь,

Бесчувственна, упряма и незряча!


ТОММАЗО КАМПАНЕЛЛА

О СЕБЕ


Свободный и влекущий груз оков,

Затерянный в толпе и одинокий,—

Ввысь из низин стремлюсь. Мой ум высокий

Меня вздымает к полюсу веков.


Поверженных сзываю, поборов

Печаль души, хоть этот мир жестокий

Меня гнетет. Лечу! Настали сроки

Взорлить над сонмом скал и бугорков!


В стремительных бореньях бытия

Вновь добродетель обретаю я,

Исполнен благородного страданья.


Любви я на челе ношу печать,

В свой час вкушу я сладости молчать

В стране безмолвного всепониманья!


БЕССМЕРТНАЯ ДУША


Впитала сколько книг посредством взора

Ничтожная! Не все ль, что создал свет,

Мной прочтено? Но насыщенья нет:

Поститься стану я еще не скоро!


Прочла я Аристарха, Митродора,—

Но голодна я, вечный книгоед:

Держала я с премудрыми совет,

Мой вечный голод — знанию опора.


Я — образ бесконечного Отца,

Держателя всех сущих; им живится

Одним — влюбленный разум мудреца.


Авторитет — рука чужая, мнится,

Сорит — стрела; познает до конца

Его лишь тот, кто с Ним отождествится.


О КОРНЯХ ВЕЛИКИХ ЗОЛ ВСЕЛЕННОЙ


Родился я, чтоб поразить порок —

Софизмы, лицемерие, тиранство,

Я оценил Фемиды постоянство,

Мощь, Разум и Любовь — ее урок.


В открытьях философских высший прок,

Где истина преподана без чванства,—

Бальзам от лжи тройной, от окаянства,

Под коим мир стенящий изнемог.


Мор, голод, войны, козни супостата,

Блуд, кривосудье, роскошь, произвол,—

Ничто пред тою тройкою разврата.


А себялюбье — корень главных зол —

Невежеством питается богато.

Невежество сразить я в мир пришел.


О ПРОСТОМ НАРОДЕ


Огромный пестрый зверь — простой народ.

Своих не зная сил, беспрекословно

Знай тянет гири, тащит камни, бревна —

Его же мальчик слабенький ведет.


Один удар — и мальчик упадет,

Но робок зверь, он служит полюбовно,—

А сам как страшен тем, кто суесловно

Его морочит, мысли в нем гнетет!


Как не дивиться! Сам себя он мучит

Войной, тюрьмой, за грош себя казнит,

А этот грош король же и получит.


Под небом все ему принадлежит,—

Ему же невдомек. А коль научит

Его иной, так им же и убит.


* * *


Горечь этого существованья,

Омраченного тысячью тысяч смертей,

Передать не сумеет язык мой бессильный!

Сколько лет, сколько лет в этой яме могильной,

Меж погибших людей, жалких божьих детей!

Быть беспомощным, вольным не в жизни, а в смерти,—

Вот удел мой! Поверьте

Погребенному заживо в средоточье всего удрученного бремени

И, увы, в этом гибельном времени,

Где справляю свое торжество

На развалинах мира сего!


ЖАЛОБНАЯ, НО И ПРОРОЧЕСКАЯ МОЛЬБА ИЗ ГЛУБИН МОГИЛЬНОЙ ЯМЫ ИЛИ ЖЕ УЗИЛИЩА, В КОТОРОЕ Я ВВЕРГНУТ


Господи, к тебе взываю,

Изведи свое творенье,

Из пучины злой напасти!

Я рыдаю дни и ночи,

Влагой слез мутятся очи,

Неужели ты не хочешь

Выслушать мои моленья?

Так поверь мне вновь и снова,

Чтоб решетки, и оковы,

И цепей тяжелых звенья,

Вперекор их лютой силе,

Не стыдили, не срамили

Пусть и тщетного моленья!

Чтоб, угрюмо и бесслезно,

Все к тебе взывал я грозно!


К ВЕШНЕМУ СОЛНЦУ, УМОЛЯЯ О ТЕПЛЕ


Не к Янусу Двуликому, а к Фебу

я обращаюсь с искренней мольбою:


вступая в знак Овна, вздымаясь к славе,

о Солнце, ты субстанция живая,


ты оживляешь заспанных, ленивых,

величишь всех и всех зовешь на праздник!


Ах, если б моему предстало взору

возлюбленное божество рассвета!


Тебя я чту всех остальных ревнивей,

так почему дрожу в промерзлой яме?


Ах, выбраться б на волю, чтоб увидеть,

как гонишь ты из темных корней стрелы


нежнейшей зелени, как силы будишь,

дремавшие под грубою корою,


и разбухают на деревьях почки,

в листву живую перевоплощаясь.


И тает лед, и вешних вод ручьистость

весельем новым землю орошает.


Сурки и барсуки от зимней спячки

проснулись. В почве пробудились черви.


И весь угрюмый мир ползучих гадов

в многоразличьях мелюзги незримой!


А птицы, что в ирландской мгле озябли,

спустя полгода расправляют крылья.


Все это ты своей святого силой

творишь. Внемли, я твой поклонник пылкий!


Мне верить хочется: еще до пасхи

живым я выйду из могильной ямы!


Взгляни: и ветвь масличная сухая

весной ростки зеленые пустила!


Я жив, не мертв, — подобен вешней ветви,—

пусть погребен я заживо, пусть скован!


Нет жизни, нет в тебе и смысла, хуже

ты мухи — про тебя не раз писали;


неблагодарный бунт клеймил и ересь,

им за тебя я мстил, и вот — в оковах.


К тебе льнут недруги мои на воле,—

к теплу и к свету. Им живется краше.


Но я и в этом склепе не угасну,

когда со мной твой светоносный титул!


Ты — храм живой, ты образ благородства,

великолепье истинного Бога!


Тобой Природа рождена и звезды,

всего Творенья жизнь, душа и чувства.


И под твоей широкошумной сенью

процвел первейший философский разум.


Ты согреваешь ангельские души

во храминах величья и отрады.


Вокруг меня (едва ли по заслугам!)

твоя пусть воцарится осиянность!


О, попроси, чтоб Высший Разум милость

мне даровал и спас от злобы Рока!


Христа молите, ангельские души,

да светом озарит меня во мраке!


О, Всемогущий Боже, обвиняю

служителей безбожных, что лишили


меня всего, что ты ниспосылаешь

не по заслугам людям,


все озаряющий своим величьем,

неизреченной милостью твоею.


Господь, влекущий горние светила,

метни во мглу мою хоть проблеск света!


ГАБРИЭЛЕ КЬЯБРЕРА

ШУТЛИВЫЕ КАНЦОНЕТТЫ

СИРЕНА


Там, где волны плещут пеной,

Я бродил под гнетом горя.

Вдруг заслышалась из моря

Песня, петая сиреной:


— С горем, смертный, нету сладу?

Неразумный! Жизнь — что птица:

Миг — и прочь на крыльях мчится.

Лишь любовь дарит усладу

Жизни горькой, жизни бренной.


Дабы нечто осветило

Мрак людских предрассуждений,

Купидон, ваш добрый гений,

Путеводное светило

Красоты зажег нетленной.


Смех ли уст услышишь милых

Иль поймаешь взгляд влюбленный,—

И, желаньем окрыленный,

Чувствуешь, как бьется в жилах

Ток амврозии блаженной.


Не стремись к иной отраде,

Утешайся стройным станом,

Щек цветением румяным

И в сетях кудрявых прядей

Дай душе остаться пленной!


Тут сирена с пеньем нежным

Погрузилась в море снова,

Ветеркам доверив слово,

Я же на песке прибрежном

Начертал его смиренно.


СМЕХ ПРЕКРАСНОЙ ДАМЫ


Розы алы, словно пламя,

Над шипами,—

Но Амур взрастил другие,

Дав блюсти чете румяной

Под охраной

Зубы — перлы дорогие.


Вы, что краше всех на свете,

Мне ответьте:

Почему, едва потонет

Взор влюбленного в пучине

Взора синей,

Вас улыбка тотчас тронет?


С тем ли, чтоб меня опала

Не терзала,

Бренной жизни не губила,

Иль затем, что вам по нраву

И в забаву,

Коль близка моя могила?


Тут жестокость ли причиной,

Иль кручиной

Одолел я нрав надменный,

Вас я славлю непрестанно,

Неустанно,—

Вы ж смеетесь неизменно.


Если по траве росистой

Струйкой чистой

Ручеек, сверкая, вьется,

Если тихий ветер реет,

Луг пестреет,—

Говорят: земля смеется.


Если в полдень зыбь искрится,

Серебрится

В пенном кружевном уборе,

По волнам Зефир играет

И ныряет,—

Говорят: смеется море.


Коль Заря встает под алым

Покрывалом

Предвозвестницею Феба

И, влекомая Зефиром,

Мчит над миром,—

Говорят: смеется небо.


Пусть смеется в миг блаженный

Всей вселенной

Голубой простор бездонный,

Пусть смеются неба своды,

Земли, воды,—

Все затмит улыбка донны.


ПОЭТ ВОСХВАЛЯЕТ ЛАНИТЫ ПРЕКРАСНОЙ ДАМЫ


На заре ветерками

Овевается пламя

Роз, росой окропленных

Средь шипов потаенных.

Но красою затмит их

Пурпур роз на ланитах,

Что ланиты Авроры

Посрамляют без спора.


Нимфа дней благодатных

И цветов ароматных,

О Весна, о богиня,

Что в тебе нам отныне?

Пусть цветами в апреле

Все луга запестрели,

Но красою затмит их

Пурпур роз на ланитах,

Что ланиты Авроры

Посрамляют без спора.


ПОЭТ ЗАЩИЩАЕТСЯ ОТ АМУРА ПОСРЕДСТВОМ ЛИРЫ


Коль моими насладиться

Песнями Амур желает,

То, сокрывшись за ресницы,

Стрелы взглядов посылает,

Для засады выбрав око

Амариллиды жестокой.


И, стрелою уязвленный,

Лук другой беру я в руки,

Наущеньем Аполлона

Нахожу отрадны звуки,

Чтобы ранили напевы

Неприступной сердце девы.


Жгучих ран не заживляют

Ни бальзам, ни заговоры,

Если сердце уязвляют

Девы огненные взоры,

И утешится несчастный

Только лирой сладкогласной.


ПОЭТ НЕ ЖЕЛАЕТ БОЛЕЕ ЛЮБИТЬ ПРЕКРАСНУЮ ДАМУ


Лестью пленяться ли,

Гнева страшиться ли

Сына Венерина,

Иго носить его

Сладостно-горькое

Полно уж мне.


Чудище адское,

Исчадие Тартара,

Змееволосою

Вспоенное Фурией,

Иго носить твое

Полно уж мне!


Может бродить теперь

Дева жестокая,


Где ей захочется:

Больше не буду я

Искать следы ее,

Гнаться за ней.


Утром и вечером

Денницей — Геспером

Хочу любоваться я:

Долго в тумане слез

Очи не видели

Звездных огней.


Пусть вероломная

Дух сокрушила мой,—

В пепел сожженное

Сердце, учись опять

Счастью и вольности

Радостных дней!


ФУЛЬВИО ТЕСТИ

ЕГО ВЫСОЧЕСТВУ ГЕРЦОГУ САВОЙСКОМУ


Карл, доблесть сердца твоего — порука:

Пробьет свободы италийской час!

Но медлит что? Что ждет оно? Для нас

Досуг твой и покой — страстная мука.


Да узрит мир твои победы ныне,

Взвей знамена, зови отважных в строй!

Тебе союзник — Небо, пред тобой

Судьба склонилась — мужества рабыня.


Царица моря пусть покоит тело,

Румянит щеки, мягкий локон вьет,

Пусть Франк следит, как близкий бой идет,

В застолье вечном позабыв про дело.


И пусть товарища на бранном поле

Тебе все нет и меч твой одинок,

Пренебреги, о Государь, и в срок —

Вся честь — тебе, ни с кем ты не был в доле.



Мейндерт Гоббема. Две мельницы.


Великого твоя душа взыскует,

И, мощная, великих тягот — длань,

Но трусу не дарит победы брань,

И робкий — век в бесславии векует.


Дороги славы не благополучны,

Путь почестей — обрывы, бурелом,

Успех берется жертвой и трудом,

Победа и опасность — неразлучны.


Кто, как не ты, собьет засов темницы:

Давно тюрьма — для Гесперии дом,

Ты узы разомкнешь своим мечом,

Ее свобода — дар твоей десницы.


Карл, Гидра новая страшнее видом

Той, древней, — если ты ее сразишь,

Трехглавого Тирана победишь,—

Я первый нареку тебя Алкидом.


Не отвергай сейчас мольбы и оды,

До времени — о, долго ли терпеть! —

Когда воздвигнем мраморы и медь

Тебе — восстановителю свободы.


ГРАФУ ДЖ.-Б. РОНКИ О ТОМ, ЧТО НЫНЕШНИЙ ВЕК РАЗВРАЩЕН ПРАЗДНОСТЬЮ


Быть может, у подножья Авентина

Ты бродишь. В разноцветье диких трав

Великолепия латинских слав

Останков гордых пред тобой картина.


С презрением и скорбью ты взираешь:

На месте храмов, царственных палат —

Скрип плуга и мычанье нищих стад;

И ты в сердечной глубине вздыхаешь.


Что славная сейчас во прахе древность —

В том буйство злое времени вини;

Другим пред ней повинны наши дни:

В нас древним подражать угасла ревность.


Столпов и врат еще немало стройных

Величат доблести старинных лет,

И оглянись — между живыми нет

Врат и столпов, воздвиженья достойных.


Италия, отваги неуклонный

Дух — ленью сладострастною прельщен,

И ты не видишь — разум твой пленен,—

Что выродился в мирт — твой лавр исконный.


Прости мои слова. Но было ж время —

В палестре ежедневной крепость рук

Ты тешила и гнуть могучий лук

Любила и щитов и копий бремя.


А ныне? Ты выпытываешь средства

Не стариться — у верного стекла;

В кичливые одежды заткала

Все золото прапращуров наследства.


Благоухают перси ароматом

Бесценнейшим сабейских берегов;

И плечи — словно в пене облаков,

В голландском льне, воздушном и хрущатом.


В твоих застольях кубки золотые

Хиосской влагой полны золотой;

Смирят — надменную годами — в зной

Струю Фалерно волны ледяные.


Колхиды и Нумидии дичина —

Спесь расточительных твоих пиров,

И в туках духовитых свой улов

Тебе подносит дальняя пучина.


Иной была, когда на Капитолий

Ты земледельца консулом вела,

Когда средь фасций Города дела

Вершил диктатор-пахарь властной волей.


Рукою, гладившей воловьи шеи,

До света, медленных, спеша запречь,

Твоя держава создана, и меч,

Послушный ей, везде стяжал трофеи.


Одна преданья славы сохраняет

Молва. И варварская мощь хулит

Честь стародавнюю могильных плит

И, дерзкая, тобою помыкает.


И если, Ронки, ввек неодолима

Италии дрема (хочу солгать!),

Поверь, увидишь: станом станет рать —

Фракийца, Перса ли — на стогнах Рима.


ТОММАЗО СТИЛЬЯНИ

ПРОСЬБА К ЦЫГАНКЕ


Не знает страха прямота твоя,

Ты вещую освоила науку,

Кому свиданье, а кому разлуку

Ты предрекаешь, правды не тая.


Владычице моей, ворожея,

Скажи: «Вы обещали эту руку

Тому, кто, не дождавшись, терпит муку,

Рука не лжет, по ней читаю я».


Скажи, что бог неверную накажет,—

И если верит госпожа в судьбу,

То в милости сердечной не откажет.


Я похвалю тебя за ворожбу

И, зная, что язык тебе развяжет,

Вознагражу с лихвой твою алчбу.


ПОДАРЕННЫЙ ЦВЕТОК


Все прелести земные заслоня,

Прекрасное лицо предстало взору

В окне высоком, юную Аврору

Напоминая на балконе дня.


И вдруг она заметила меня —

Не прятаться же мне, подобно вору! —

И поспешила ускользнуть за штору,

Зардевшись от любовного огня.


И уронила, как бы ненароком,

Цветок к моим ногам, — каков расчет! —

И, воодушевленный тем намеком,


Я новых жду, неведомых, щедрот

В грядущем — и, надеюсь, недалеком,—

Ведь должен из цветка родиться плод.


РЕВНОСТЬ


Любовь мою ревнуя,

Не только всех кляну я,

С кем говорит она

И кем окружена:

Меня и к тени зыбкой зависть гложет,

Что рядом с нею может

Быть сколько хочет, вдоволь, целый день,

Тогда как я не смею

Не расставаться с госпожой моею.


ЧИРО ДИ ПЕРС

КРАСАВИЦА С РЕБЕНКОМ НА РУКАХ


Ты на руках у божества сидишь,

Прелестная малютка, и, играя,

То алых губ коснешься — розы мая,

То грудь моей богини теребишь.


При этом жара ты не ощутишь,—

Ни ада ты не ведаешь, ни рая,

На лоне наслажденья пребывая.

Как я тебе завидую, малыш!


Твоей счастливой, безмятежной доле,

Неопытности детских чувств и рук

Завидую — завидую до боли.


И если волей рока нет вокруг

Несчастнее меня, в его же воле

Несчастному помочь не слышать мук.


ЛИДИЯ, СТАРЕЯ, ХОЧЕТ ВЫГЛЯДЕТЬ МОЛОДОЙ


Ты время не обманешь — не сумеешь,

Лишь время тратишь. Ну зачем, скажи,

Твои ланиты от румян свежи,

Когда ты не свежеешь, а стареешь?


Ты над сердцами власти пе имеешь,

Не то что прежде. Был бы смысл во лжи!

Нет, Лидия, оружие сложи:

Летучего врага не одолеешь.


Он празднует победу — торжество

Над красотой, не знающей охраны,

Не знающей защиты от него.


На жирный слой белил кладя румяны,

Ты, Лидия, добилась одного:

Я исцелился от любовной раны.


ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ


Еще одно мгновенье истекло,

В песчинках мелких — роковая сила:

Она мой день на доли поделила,

Все меньше в верхней склянке их число.


Песок течет сквозь узкое жерло,

Вот склянка — колыбель, а вот — могила;

Правдиво нашу долю отразило,

Наш век недолгий хрупкое стекло.


В часах водою пользовались греки,

Однако с неких пор песчаный ток

Напоминает нам о кратком веке.


Вода, песчаной струйки волосок…

Часы — от века в каждом человеке:

Жизнь — слезы, после жизни — прах, песок.


КОЛЕСНЫЕ ЧАСЫ


Зубцы колес терзают день всечасно,

На части, на часы его дробят;

На циферблате надпись: «Все напрасно.

Дни прожитые не вернуть назад».


Металл преду