Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Исследователи природыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Раритеты

Беовульф



Беовульф

Художественная литература

Москва

1975

Библиотека всемирной литературы (изд. ХЛ)



Беовульф

Вступительная статья А.Гуревича.


Перевод В.Тихомирова, А.Корсуна, Ю.Корнеева


Примечания О.Смирницкой, М.Стеблин-Каменского и А.Гуревича.



Средневековый героический эпос германских народов

Произведения героической поэзии, представленные в этом томе, относятся к средневековью — раннему (англосаксонский «Беовульф») и классическому (исландские песни «Старшей Эдды» и немецкая «Песнь о Нибелунгах»). Истоки же германской поэзии о богах и героях — гораздо более древние. Уже Тацит, который одним из первых оставил описание германских племен, упоминает древние песни их о мифических предках и вождях: эти песни, по его утверждению, заменяли варварам историю. Замечание римского историка очень существенно: в эпосе воспоминания об исторических событиях сплавлены с мифом и сказкой, причем элементы фантастический и исторический в равной мере принимались за действительность. Разграничения между «фактами» и «вымыслом» применительно к эпосу в ту эпоху не проводилось. Но древнегерманская поэзия нам неизвестна, ее некому было записать. Темы и мотивы, бытовавшие в ней в устной форме на протяжении веков, отчасти воспроизводятся в публикуемых ниже памятниках. Во всяком случае, в них нашли отражение события периода Великих переселений народов (V–VI века). Однако по «Беовульфу» или скандинавским песням, не говоря уже о «Песни о нибелунгах», нельзя восстановить духовную жизнь германцев эпохи господства родового строя. Переход от устного творчества певцов и сказителей к «книжному эпосу» сопровождался более или менее значительными изменениями в составе, объеме и в содержании песен. Достаточно напомнить о том, что в устной традиции песни, из которых затем развились эти эпические произведения, существовали в языческий период, тогда как письменную форму они приобрели столетия спустя после христианизации. Тем не менее христианская идеология не определяет содержания и тональности эпических поэм, и это становится особенно ясным при сравнении германского героического эпоса со средневековой латинской литературой, как правило глубоко пронизанной церковным духом (Впрочем, сколь различные оценки получала мировоззренческая основа эпической поэзии, явствует хотя бы из следующих двух суждений о «Песни о нибелунгах»: «в основе языческая»; «средневеково-христианская». Первая оценка — Гете, вторая — А.-В. Шлегеля.).


Эпическое произведение универсально по своим функциям. Сказочно-фантастическое не отделено в нем от реального. Эпос содержит сведения о богах и других сверхъестественных существах, увлекательные рассказы и поучительные примеры, афоризмы житейской мудрости и образцы героического поведения; назидательная функция его столь же неотъемлема, как и познавательная. Он охватывает и трагическое и комическое. На той стадии, когда возникает и развивается эпос, у германских народов не существовало в качестве обособленных сфер интеллектуальной деятельности знаний о природе и истории, философии, художественной литературы или театра, — эпос давал законченную и всеобъемлющую картину мира, объяснял его происхождение и дальнейшие судьбы, включая и самое отдаленное будущее, учил отличать добро от зла, наставлял в том, как жить и как умирать. Эпос вмещал в себя древнюю мудрость, знание его считалось необходимым для каждого члена общества.


Целостности жизненного охвата соответствует и цельность выводимых в эпосе характеров. Герои эпоса вырублены из одного куска, каждый олицетворяет какое-то качество, детерминирующее его сущность. Беовульф — идеал мужественного и решительного воина, неизменного в верности и дружбе, щедрого и милостивого короля. Гудрун — воплощенная преданность роду, жен-щина, мстящая за гибель братьев, не останавливаясь перед умерщвлением собственных сыновей и мужа, подобно (но вместе с тем и в противоположность) Кримхильде, которая губит своих братьев, карая их за убийство любимого супруга Зигфрида и отнятие у нее золотого клада. Эпический герой не мучим сомнениями и колебаниями, его характер выявляется в действиях; речи его столь же однозначны, как и поступки. Эта монолитность героя эпоса объясняется тем, что он знает свою судьбу, принимает ее как должное и неизбежное и смело идет ей навстречу. Эпический герой не свободен в своих решениях, в выборе линии поведения. Собственно, его внутренняя сущность и та сила, которую героический эпос именует Судьбою, совпадают, идентичны. Поэтому герою остается лишь наилучшим образом доблестно выполнить свое предназначение. Отсюда — своеобразное, может быть, на иной вкус немного примитивное, величие эпических героев.


При всех различиях в содержании, тональности, равно как и в условиях и времени их возникновения, эпические поэмы не имеют автора. Дело не в том, что имя автора неизвестно (В науке не раз делались — неизменно малоубедительные — попытки установить авторов эддических песен или «Песни о нибелунгах».), — анонимность эпических произведений принципиальна: лица, которые объединили, расширили и переработали находившийся в их распоряжении поэтический материал, не осознавали себя в качестве авторов написанных ими произведений. Это, разумеется, не означает, что в ту эпоху вообще не существовало понятия авторства. Известны имена многих исландских скальдов, которые заявляли о своем «авторском праве» на исполняемые ими песни. «Песнь о нибелунгах» возникла в период, когда творили крупнейшие немецкие миннезингеры и по французским образцам создавались рыцарские романы; эту песнь написал современник Вольфрама фон Эшенбаха, Гартмана фон Ауэ, Готфрида Страсбургского и Вальтера фон дер Фогельвейде. И тем не менее поэтическая работа над традиционным эпическим сюжетом, над героическими песнями и преданиями, которые в более ранней форме были всем знакомы, в средние века не оценивалась как творчество ни обществом, ни самим поэтом, создававшим такого рода произведения, но не помышлявшим о том, чтобы упомянуть свое имя (Сказанное относится и к некоторым видам прозаического творчества, например к исландским сагам и ирландским сказаниям. См. предисловие М. И. Стеблин-Каменского к изданию исландских саг в «Библиотеке всемирной литературы».).


Черпая из общего поэтического фонда, составитель эпической поэмы сосредоточивал внимание на избранных им героях и сюжете, оттесняя на периферию повествования многие другие связанные с этим сюжетом предания. Подобно тому как луч прожектора высвечивает отдельный кусок местности, оставляя во мраке большую ее часть, так и автор эпической поэмы (автор в указанном сейчас смысле, т. е. поэт, лишенный авторского самосознания), разрабатывая свою тему, ограничивался намеками на ее ответвления, будучи уверен в том, что его аудитории уже известны все события и персонажи, как воспеваемые им, так и те, которые лишь вскользь им упоминались. Сказания и мифы германских народов нашли лишь частичное воплощение в их эпических поэмах, сохранившихся в письменном виде, — остальное либо пропало, либо может быть восстановлено только косвенным путем. В песнях «Эдды» и в «Беовульфе» в изобилии разбросаны беглые указания на королей, их войны и раздоры, на мифологических персонажей и предания. Немногословных аллюзий было вполне достаточно для того, чтобы в сознании слушателей или читателей героического эпоса возникли соответствующие ассоциации. Эпос обычно не сообщает чего-либо совершенно нового. Сила его эстетического и эмоционального воздействия от того нисколько не умаляется, — наоборот, в архаическом и в средневековом обществе наибольшее удовлетворение доставляло, по-видимому, не получение оригинальной информации, или не только ее, но и узнавание ранее известного, новое подтверждение старых и потому особенно ценимых истин (Не будет ли здесь уместно сравнение с детским восприятием сказки? Ребенок знает ее содержание, но его удовольствие от все нового ее прослушивания не убывает.).


Эпический поэт, обрабатывая не ему принадлежавший материал, героическую песнь, миф, сказание, легенду, широко применяя традиционные выражения, устойчивые сравнения и формулы, образные клише, заимствованные из устного народного творчества, не мог считать себя самостоятельным творцом, сколь на самом деле ни был велик его вклад в окончательное создание героической эпопеи. Это диалектическое сочетание нового и воспринятого от предшественников постоянно порождает в современном литературоведении споры: наука склоняется то к подчеркиванию народной основы эпоса, то в пользу индивидуального творческого начала в его создании.


Формой германской поэзии на протяжении целой эпохи оставался тонический аллитерационный стих. Особенно долго эта форма сохранялась в Исландии, тогда как у континентальных германских народов уже в раннее средневековье она сменяется стихом с конечной рифмой. «Беовульф» и песни «Старшей Эдды» выдержаны в традиционной аллитерационной форме, «Песнь о нибелунгах» — в новой, основанной на рифме. Старогермансков стихосложение опиралось на ритм, определявшийся числом ударных слогов в стихотворной строке. Аллитерация — созвучие начальных звуков слов, стоявших под смысловым ударением и повторявшихся с определенной регулярностью в двух соседних строках стиха, которые в силу этого оказывались связанными. Аллитерация слышна и значима в германском стихе, поскольку ударение в германских языках преимущественно падает на первый слог слова, являющийся вместе с тем его корнем. Понятно поэтому, что воспроизведение этой формы стихосложения в русском переводе почти невозможно. Весьма затруднительно передать и другую особенность скандинавского и древнеанглийского стиха, так называемый кеннинг (буквально — «обозначение») — поэтический перифраз, заменяющий одно существительное обычной речи двумя или несколькими словами. Кеннинги применялись для обозначения наиболее существенных для героической поэзии понятий: «вождь», «воин», «меч», «щит», «битва», «корабль», «золото», «женщина», «ворон», причем для каждого из этих понятий существовало по нескольку или даже по многу кеннингов. Вместо того чтобы сказать «князь», в поэзии употребляли выражение «даритель колец», распространенным кеннингом воина был «ясень сражения», меч называли «палкой битвы» и т. д. В «Беовульфе» и в «Старшей Эдде» кеннинги обычно двучленные, в скальдической же поэзии встречаются и многочленные кеннинги.


«Песнь о нибелунгах» построена на «кюренберговой строфе», которая состоит из четырех попарно рифмованных стихов. Каждый стих разделен на два полустишия с четырьмя ударными слогами в первом полустишии, тогда как во втором полустишии первых трех стихов — по три ударения, а во втором полустишии последнего стиха, завершающем строфу и формально и по смыслу, — четыре ударения. Перевод «Песни о нибелунгах» со средневерхне-немецкого языка на русский не встречает таких трудностей, как перевод аллитерированной поэзии, и дает представление о ее метрической структуре.


Беовульф

Единственная существующая рукопись «Беовульфа» датируется примерно 1000 годом. Но сама эпопея относится, по мнению большинства специалистов, в концу VII или к первой трети VIII века. В тот период англосаксы уже переживали начинавшийся процесс зарождения феодальных связей. Поэме, однако, присуща эпическая архаизация. Кроме того, она рисует действительность со специфической точки зрения: мир «Беовульфа» — это мир королей и дружинников, мир пиров, битв и поединков.


Фабула этой крупнейшей из англосаксонских эпопей несложна. Беовульф, молодой витязь из народа гаутов, узнав о бедствии, которое обрушилось на короля данов Хигелака, — о нападениях чудовища Гренделя на его дворец Хеорот и о постепенном истреблении им в течение двенадцати лет дружинников короля, отправляется за море, чтобы уничтожить Гренделя. Победив его, он затем убивает в новом единоборстве, на этот раз в подводном жилище, другое чудовище — мать Гренделя, которая пыталась отмстить за смерть сына. Осыпанный наградами и благодарностями, возвращается Беовульф к себе на родину. Здесь он совершает новые подвиги, а впоследствии становится королем гаутов и благополучно правит страной на протяжении пятидесяти лет. По истечении этого срока Беовульф вступает в бой с драконом, который опустошает окрестности, будучи разгневан покушением на охраняемый им древний клад. Беовульфу удается победить и это чудовище, но — ценою собственной жизни. Песнь завершается сценой торжественного сожжения на погребальном костре тела героя и сооружения кургана над его прахом и завоеванным им кладом.


Эти фантастические подвиги перенесены, однако, из ирреального мира сказки на историческую почву и происходят среди народов Северной Европы: в «Беовульфе» фигурируют датчане, шведы, гауты (Кто такие гауты «Беовульфа», остается спорным. В науке предлагались разные толкования: готы Южной Швеции или острова Готланд, юты Ютландского полуострова и даже древние геты Фракии, которых, в свою очередь, в средние века смешивали с библейскими Гогом и Магогом.), упоминаются другие племена, названы короли, которые некогда действительно ими правили. Но это не относится к главному герою поэмы: сам Беовульф, видимо, не имел исторического прототипа. Поскольку в существование великанов и драконов тогда все верили безоговорочно, то соединение подобных историй с рассказом о войнах между народами и королями было вполне естественным. Любопытно, что англосаксонский эпос игнорирует Англию (это породило, между прочим, ныне отвергнутую теорию о скандинавском его происхождении). Но, может быть, эта черта «Беовульфа» не покажется столь уж разительной, если иметь в виду, что и в других произведениях англосаксонской поэзии мы встречаем самые различные народы Европы и что с тем же фактом мы столкнемся и в песнях «Старшей Эдды», а отчасти и в «Песни о нибелунгах».


В духе теорий, господствовавших в науке в середине XIX века, некоторые толкователи «Беовульфа» утверждали, что поэма возникла в результате объединения различных песен; было принято рассекать ее на четыре части: поединок с Гренделем, поединок с его матерью, возвращение Беовульфа на родину, поединок с драконом. Высказывалась точка зрения, что первоначально чисто языческая поэма была частично переработана в христианском духе, вследствие чего в ней и возникло переплетение двух мировоззрений. Затем большинство исследователей стало считать, что переход от устных песен к «книжному эпосу» не сводился к простой их фиксации; эти ученые рассматривали «Беовульф» как единое произведение, «редактор» которого по-своему объединил и переработал имевшийся в его распоряжении материал, изложив традиционные сюжеты более пространно. Нужно, однако, признать, что о процессе становления «Беовульфа» ничего не известно.


В эпопее немало фольклорных мотивов. В самом начале упоминается Скильд Скеванг — «найденыш». Лодку с младенцем Скильдом прибило к берегам Дании, народ которой был в то время беззащитен из-за отсутствия короля; впоследствии Скильд стал правителем Дании и основал династию. После смерти Скильда вновь положили на корабль и вместе с сокровищами отправили туда, откуда он прибыл, — чисто сказочный сюжет. Великаны, с которыми сражается Беовульф, сродни великанам скандинавской мифологии, и единоборство с драконом — распространенная тема сказки и мифа, в том числе и северного. В юности Беовульф, который, выросши, приобрел силу тридцати человек, был ленив и не отличался доблестями, — не напоминает ли это молодость других героев народных сказаний, например Ильи Муромца? Приход героя по собственному почину на помощь терпящим бедствие, перебранка его с оппонентом (обмен речами между Беовульфом и Унфертом), испытание доблести героя (рассказ о состязании в плавании Беовульфа и Бреки), вручение ему магического оружия (меч Хрунтинг), нарушение героем запрета (Беовульф отнимает клад в поединке с драконом, не ведая, что над сокровищем тяготеет заклятье), помощник в единоборстве героя с врагом (Виглаф, пришедший на выручку Беовульфу в момент, когда тот был близок к гибели), три боя, которые дает герой, причем каждый последующий оказывается более трудным (битвы Беовульфа с Гренделем, с его матерью и с драконом), — все это элементы волшебной сказки. Эпопея хранит многие следы своей предыстории, коренящейся в народном творчестве. Но трагический финал — гибель Беовульфа, равно как и исторический фон, на котором развертываются его фантастические подвиги, отличают поэму от сказки, — это признаки героического эпоса.


Представители «мифологической школы» в литературоведении прошлого века пытались расшифровать этот эпос таким образом: чудовища олицетворяют бури Северного моря; Беовульф — доброе божество, обуздывающее стихии; его мирное правление — благодатное лето, а его смерть — наступление зимы. Таким образом, в эпосе символически изображены контрасты природы, рост и увядание, подъем и упадок, юность и старость. Другие ученые понимали эти контрасты в этическом плане и видели в «Беовулъфе» тему борьбы добра и зла. Символическому и аллегорическому толкованию поэмы не чужды и те исследователи, которые вообще отрицают ее эпический характер и считают ее сочинением клирика или монаха, знавшего и использовавшего раннехристианскую литературу. Эти толкования в значительной мере упираются в вопрос о том, выражен ли в «Беовульфе» «дух христианства» либо перед нами — памятник языческого сознания. Сторонники понимания его как народного эпоса, в котором живы верования героической поры Великих переселений, естественно, находили в нем германское язычество и сводили к минимуму значение церковного влияния. Напротив, те современные ученые, которые причисляют поэму к разряду письменной литературы, переносят центр тяжести на христианские мотивы; в язычестве же «Беовульфа» видят не более как стилизацию под старину. В новейшей критике заметна тенденция к перемещению внимания с анализа содержания поэмы на изучение ее фактуры и стилистики. В середине нашего века преобладало отрицание связи «Беовульфа» с эпической фольклорной традицией. Между тем за последние годы ряд специалистов склонен считать распространенность в тексте поэмы стереотипных выражений и формул свидетельством ее происхождения из устного творчества. В науке не существует общепринятой концепции, которая бы достаточно удовлетворительно объясняла «Беовульфа». Между тем без толкования не обойтись. «Беовульф» труден для современного читателя, воспитанного на совсем иной литературе и склонного, пусть невольно, переносить и на древние памятники представления, сложившиеся при знакомстве с художественными творениями нового времени.


В пылу научных споров подчас забывают: независимо от того, каким путем возникла поэма, была ли она составлена из разных кусков или нет, средневековой аудиторией она воспринималась как нечто целое. Это касается и композиции «Беовульфа», и трактовки в нем религии. Автор и его герои часто поминают Господа Бога; в эпопее встречаются намеки на библейские сюжеты, видимо, понятные тогдашней «публике»; язычество явно осуждается. Вместе с тем «Беовульф» пестрит ссылками на Судьбу, которая то выступает в качестве орудия творца и идентична божественному Провидению, то фигурирует как самостоятельная сила. Но вера в Судьбу занимала центральное место в дохристианской идеологии германских народов. Родовая кровная месть, которую церковь осуждала, хотя нередко вынуждена была терпеть, в поэме прославляется и считается обязательным долгом, а невозможность мести расценивается как величайшее несчастье. Короче говоря, идеологическая ситуация, рисующаяся в «Беовульфе», достаточно противоречива. Но это противоречие жизни, а не простая несогласованность между более ранней и последующими редакциями поэмы. Англосаксы VII–VIII веков были христианами, но христианская религия в то время не столько преодолела языческое мировосприятие, сколько оттеснила его из официальной сферы на второй план общественного сознания. Церкви удалось уничтожить старые капища и поклонение языческим божкам, жертвоприношения им, что же касается форм человеческого поведения, то здесь дело обстояло гораздо сложнее. Мотивы, которые движут поступками персонажей «Беовульфа», определяются отнюдь не христианскими идеалами смирения и покорности воле божьей. «Что общего между Ингельдом и Христом?» — вопрошал известный церковный деятель Алкуин век спустя после создания «Беовульфа» и требовал, чтобы монахи не отвлекались от молитвы героическими песнями. Ингельд фигурирует в ряде произведений; упомянут он и в «Беовульфе». Алкуин сознавал несовместимость идеалов, воплощенных в подобных персонажах героических сказаний, с идеалами, проповедуемыми духовенством.


То, что религиозно-идеологический климат, в котором возник «Беовульф», был не однозначен, подтверждается и археологической находкой в Саттон Ху (Восточная Англия). Здесь в 1939 году было обнаружено захоронение в ладье знатного лица, датируемое серединой VII века. Погребение было совершено по языческому обряду, вместе с ценными вещами (мечами, шлемами, кольчугами, кубками, знаменем, музыкальными инструментами), которые могли понадобиться королю в ином мире.


Трудно согласиться с теми исследователями, которых разочаровывает «банальность» сцен поединков героя с чудовищами. Эти схватки поставлены в центре поэмы вполне правомерно, — они выражают главное ее содержание. В самом деле, мир культуры, радостный и многоцветный, олицетворяется в «Беовульфе» Хеоротом — чертогом, сияние которого распространяется «на многие страны»; в его пиршественном зале бражничают и веселятся вождь и его сподвижники, слушая песни и сказания скопа — дружинного певца и поэта, прославляющего их боевые деяния, равно как и деяния предков; здесь вождь щедро одаривает дружинников кольцами, оружием и другими ценностями. Такое сведение «срединного мира» (middangeard) к дворцу короля (ибо все остальное в этом мире обойдено молчанием) объясняется тем, что «Беовульф»— героический эпос, который сложился, во всяком случае в известной нам форме, в дружинной среде.


Хеороту, «Оленьему залу» (его кровля украшена позолоченными рогами оленя) противостоят дикие, таинственные и полные ужаса скалы, пустоши, болота и пещеры, в которых обитают чудовища. Контрасту радости и страха соответствует в этом противоположении контраст света и мрака. Пиры и веселье в сияющем золотом зале происходят при свете дня, — великаны выходят на поиски кровавой добычи под покровом ночи. Вражда Гренделя и людей Хеорота — не единичный эпизод; это подчеркивается не только тем, что гигант свирепствовал на протяжении двенадцати зим, до того как был сражен Беовульфом, но и прежде всего самою трактовкой Гренделя. Это не просто великан, — в его образе совместились (хотя, может быть, и не слились воедино) разные ипостаси зла. Чудовище германской мифологии, Грендель вместе с тем и существо, поставленное вне общения с людьми, отверженный, изгой, «враг», а по германским верованиям человек, запятнавший себя преступлениями, которые влекли изгнание из общества, — как бы терял человеческий облик, становился оборотнем, ненавистником людей. Пение поэта и звуки арфы, доносящиеся из Хеорота, где пирует король с дружиной, пробуждают в Гренделе ярость. Но этого мало, — в поэме Грендель назван «потомком Каина». На старые языческие верования напластовываются христианские представления. На Гренделе лежит древнее проклятье, он назван «язычником» и осужден на адские муки. И вместе с тем он и сам подобен дьяволу. Формирование идеи средневекового черта в то время, когда создавался «Беовульф», далеко не завершилось, и в не лишенной противоречивости трактовке Гренделя мы застаем любопытный промежуточный момент этой эволюции.


То, что в этом «многослойном» понимании сил зла переплетаются языческие и христианские представления, не случайно. Ведь и понимание богатворца в «Беовульфе» не менее своеобразно. В поэме, многократно упоминающей «повелителя мира», «могучего бога», ни разу не назван Спаситель Христос. В сознании автора и его аудитории, по-видимому, не находит места небо в богословском смысле, столь занимавшее помыслы средневековых людей. Ветхозаветные компоненты новой религии, более понятные недавним язычникам, преобладают над евангельским учением о Сыне Божьем и загробном воздаянии. Зато мы читаем в «Беовульфе» о «герое под небесами», о человеке, который заботится не о спасении души, но об утверждении в людской памяти своей земной славы. Поэма заканчивается словами: из всех земных вождей Беовульф более всех был щедр, милостив к своим людям и жаден до славы!


Жажда славы, добычи и княжеских наград — вот высшие ценности для германского героя, как они рисуются в эпосе, это главные пружины его поведения. «Каждого смертного ждет кончина! — //пусть же, кто может, вживе заслужит // вечную славу! Ибо для воина // лучшая плата — память достойная!» (ст. 1386 след.). Таково кредо Беовульфа. Когда он должен нанести решительный удар своему противнику, он сосредоточивается на мысли о славе. «(Так врукопашную // должно воителю идти, дабы славу // стяжать всевечную, не заботясь о жизни!)» (ст. 1534 след.) «Уж лучше воину // уйти из жизни, чем жить с позором!» (стихи 2889–2890).


Не меньше славы воины домогаются подарков вождя. Нашейные кольца, браслеты, витое или пластинчатое золото постоянно фигурируют в эпосе. Устойчивое обозначение короля — «ломающий гривны» (дарили подчас не целое кольцо, то было значительное богатство, а части его). Современного читателя, пожалуй, удручат и покажутся монотонными все вновь возобновляющиеся описания и перечисления наград и сокровищ. Но он может быть уверен: средневековую аудиторию рассказы о дарах нисколько не утомляли и находили в ней живейший отклик. Дружинники ждут подарков вождя прежде всего как убедительных знаков своей доблести и заслуг, поэтому они их демонстрируют и гордятся ими. Но в ту эпоху в акт дарения вождем драгоценности верному человеку вкладывали и более глубокий, сакральный смысл. Как уже упомянуто, языческая вера в судьбу сохранялась в период создания поэмы. Судьба понималась не как всеобщий рок, а как индивидуальная доля отдельного человека, его везенье, счастье; у одних удачи больше, у других меньше. Могучий король, славный предводитель — наиболее «богатый» счастьем человек. Уже в начале поэмы мы находим такую характеристику Хродгара: «Хродгар возвысился в битвах удачливый,// без споров ему покорились сородичи…» (ст. 64 след.). Существовала вера, что везенье вождя распространяется и на дружину. Награждая своих воинов оружием и драгоценными предметами — материализацией своей удачи, вождь мог передать им частицу этого везенья. «Владей, о Беовульф, себе на радость // Воитель сильный дарами нашими — // кольцом и запястьями, и пусть сопутствует // тебе удача!» — говорит королева Вальхтеов Беовульфу. (ст. 1216 след.)


Но мотив золота как зримого, ощутимого воплощения удачи воина в «Беовульфе» вытесняется, очевидно под христианским влиянием, новой его трактовкой — как источника несчастий. В этой связи особый интерес представляет последняя часть поэмы — единоборство героя с драконом. В отместку за похищение драгоценности из клада дракон, который сторожил эти древние сокровища, нападает на селения, предавая огню и гибели окружающую страну. Беовульф вступает в схватку с драконом, но нетрудно убедиться, что автор поэмы не усматривает причины, побудившей героя на этот подвиг, в учиненных чудовищем злодеяниях. Цель Беовульфа — отнять у дракона клад. Дракон сидел на кладе три столетия, но еще прежде эти ценности принадлежали людям, и Беовульф желает возвратить их роду человеческому. Умертвив страшного врага и сам получив роковую рану, герой выражает предсмертное желание: увидеть золото, которое он вырвал иа когтей его стража. Созерцание этих богатств доставляет ему глубокое удовлетворение. Однако затем происходит нечто прямо противоречащее словам Беовульфа о том, что он завоевал клад для своего народа, а именно: на погребальный костер вместе с телом короля его сподвижники возлагают и все эти сокровища и сжигают их, а остатки погребают в кургане. Над кладом тяготело древнее заклятье, и он бесполезен людям; из-за этого заклятья, нарушенного по неведению, Беовульф, по-видимому, и погибает. Поэма завершается предсказанием бедствий, которые обрушатся на гаутов после кончины их короля.


Борьба за славу и драгоценности, верность вождю, кровавая месть как императив поведения, зависимость человека от царящей в мире Судьбы и мужественная встреча с нею, трагическая гибель героя — все это определяющие темы не одного только «Беовульфа», но и других памятников германского эпоса.


А. Гуревич



Беовульф

Перевод с древнеанглийского: В.Тихомиров



Песнь 1-10

1

Истинно! исстари

   слово мы слышим

о доблести данов,[1]

   о конунгах датских,

чья слава в битвах

   была добыта!



Первый — Скильд Скевинг,

   войсководитель,

не раз отрывавший

   вражьи дружины

от скамей бражных.

   За все, что он выстрадал

в детстве, найденыш[2],

   ему воздалось:

стал разрастаться

   властный под небом

и, возвеличенный,

   силой принудил

народы заморья

  дорогой китов[3] 10

дань доставить

   достойному власти.

Добрый был конунг![4]

   В недолгом времени

сын престола,

   наследник родился,

посланный Богом

   людям на радость

и в утешение,

   ибо Он видел

их гибель и скорби

   в век безначалия[5], —

от Вседержителя вознаграждение,

   от Жизнеподателя благонаследие,

знатен был Беовульф[6],

   Скильдово семя,

в датских владениях.

   С детства наследник

добром и дарами

   дружбу дружины 20

должен стяжать,

   дабы, когда возмужает,

соратники

   стали с ним о бок,

верные долгу,

   если случится война, —

ибо мужу

   должно достойным

делом в народе

   славу снискать!

В час предначертанный

   Скильд отошел,

воеводитель

   в пределы Предвечного. —

Тело снесли его

   слуги любимые

на берег моря,

   как было завещано

Скильдом, когда еще

   слышали родичи 30

голос владычный

   в дни его жизни.

Челн крутогрудый[7]

   вождя дожидался,

льдисто искрящийся

   корабль на отмели:

там был он возложен

   на лоно ладейное,

кольцедробитель;

   с ним же, под мачтой,

груды сокровищ —

   добыча походов.



Я в жизни не видывал

   ладьи, оснащенной

лучше, чем эта,

   орудьями боя,

одеждами битвы —

   мечами, кольчугами:

всё — самоцветы,

   оружие, золото — 40

вместе с властителем

   будет скитаться

по воле течений.

   В дорогу владыку

они наделили

   казной не меньшей,

чем те, что когда-то

   в море отправили

Скильда-младенца

   в суденышке утлом.

Стяг златотканый

   высоко над ложем

на мачте упрочив,

   они поручили

челн теченьям:

   сердца их печальны,

сумрачны души,

   и нет человека

из воинов этих,

   стоящих под небом, 50

живущих под крышей,

   кто мог бы ответить,

к чьим берегам

   причалит плывущий.


2

Долго правил

   твердыней данов

Беовульф датский,

   народоводитель

Скильдинг, наследник

   единодержца,

пока не сменил его

   сын его, Хальфдан[8]

славный, что властил

   до самой смерти. —

и в старости Скильдинг

   бойцом был отменным.

Родилось на землю

   от Хальфдана четверо:

Херогар, Хродгар,

   Хальга Добрый 60

и дочь, которая,

   слышал я, стала

подругой Онелы

   в опочивальне,

супругой Скильвинга,

   конунга шведского.

Хродгар возвысился

   в битвах удачливый,

без споров ему

   покорились сородичи,

выросло войско

   из малой дружины

в силу великую.

   Он же задумал

данов подвигнуть

   на труд небывалый:

хоромы строить,

   чертог для трапез,

какого люди

   вовек не видывали; 70

там разделял бы он

   со старыми, с юными

все, чем богат был

   по милости Божьей, —

только земля неделима

   и войско едино.

Слышал я также,

   по воле владыки

от дальних пределов

   народы сходились

дворец возводить

   и воздвигли хоромы

в срок урочный,

   а тот, чье слово

было законом,

   нарек это чудо

Палатой Оленя,

   именем Хеорот[9];

там золотые

   дарил он кольца 80

всем пирующим.

   Дом возвышался,[10]

рогами увенчанный;

   недолговечный,

он будет предан

   пламени ярому

в распре меж старым

   тестем и зятем —

скоро нагрянули

   зло и убийство.



Тут разъярился

   дух богомерзкий,

житель потемков,

   который вседневно

слышал застольные

   клики в чертогах:

там арфа пела

   и голос ясный

песносказителя,

   что преданье [11]90

повел от начала,

   от миротворенья;

пел он о том,

   как Создатель устроил

сушу — равнину,

   омытую морем,

о том, как Зиждитель

   упрочил солнце

и месяц на небе,

   дабы светили

всем земнородным.

   и как Он украсил

зеленью земли,

   и как наделил Он

жизнью тварей,

   что дышут и движутся.



Счастливо жили

   дружинники в зале,

пока на беду им

   туда не явилось 100

ада исчадие:

   Гренделем звался

пришелец мрачный,

   живший в болотах,

скрывавшийся в топях,

   муж злосчастливый,

жалкий и страшный

   выходец края,

в котором осели

   все великаны

с начала времен,

   с тех пор, как Создатель

род их проклял.

   Не рад был Каин[12]

убийству Авеля,

   братогубительству,

ибо Господь

   первоубийцу

навек отринул

   от рода людского, 110

пращура зла,

   зачинателя семени

эльфов, драконов,

   чудищ подводных

и древних гигантов,

   восставших на Бога,

за что и воздалось

   им по делам их.


3

Ночью Грендель

   вышел разведать,

сильна ли стража

   кольчужников датских

возле чертога,

   и там, в покоях,

враг обнаружил

   дружину, уснувшую

после пиршества, —

   не ждали спящие

ужасной участи, —

   тогда, не мешкая, 120

грабитель грозный,

   тать кровожорный

похитил тридцать

   мужей-воителей,

и, с громким хохотом

   и корчась мерзостно,

вор в берлогу

   сволок добычу,

радуясь запаху

   мяса и крови.

Лишь на рассвете

   открылись людям

следы побоища

   и сила Гренделя, —

был после пиршества

   плач великий![13]

Скорбь огласила

   утро стенаньями;

муж безупречный[14]

   сидел неутешен — 130

горе страшное,

   слишком тяжкое! —

след проклятого

   гостя видев,

он оплакивал,

   конунг, павших

в неравной схватке.

   Но не успели

даны опомниться:

   ночь наступила,

и враг ненасытный,

   в грехе погрязший,

опять набег

   учинил убийственный;

не раз случалось

   людям в ту пору

искать ночлега,

   стелить постели

вдали от высокой

   дворцовой кровли, 140

ибо враг кровожаждущий

   в этом доме бесчинствовал,

и, спасаясь от недруга,

   уходили воины

прочь от места опасного;

   он один одержал

верх над множеством

   и остался, злокозненный.

в доме конунга

   беззаконным хозяином;

и надолго чертог

   обезлюдел.



Так двенадцать зим[15]

   вождь достойный,

друг Скильдингов,

   скорби смертные

и бесчестье терпел

   и печали неисчислимые.

И слагались в то время

   по всей земле 150

песни горестные,

   но правдивые

о том, как Грендель

   войной на Хродгара

год за годом

   злосердый ходит,

и нет предела

   проклятой пагубе,

не ищет враг

   замирения с данами,

не прекращает

   разбоя кровавого,

цену крови

   платить и не думает[16],

мужа знатного

   даже золотом

у злодея не выкупить.

   Так преследовал

датских ратников 160

   призрак дьявольский,

ждал юных в засадах

   и старых воинов

рвал на части,

   из топей туманных

являлся ночью, —

   кто знает, откуда

приходят скитальцы,

   причастные тайн

самой преисподней! —

   и множил муки

богоотверженец;

   светлый Хеорот

стал пристанищем

   полночной нечисти —

только места высокого,[17]

   освященного Богом,

не касался поганый,

   не смел осквернять

трона кольцедарителя. 170



   Такое Скильдингу

на долю выпало

   горе долгое.

Сидели знатные,

   судили мудрые,

в совете думали,

   как бы вернее

людей избавить

   от страшной участи;

молились идолам,[18]

   душегубителям,

и, воздавая им

   жертвы обетные,

просили помощи

   и подкрепления —

то суеверие,

   обряд языческий,

то поклонение

   владыке адскому!

Был им неведом

   Судья Деяний, 180

Даритель Славы,

   Правитель Неба,

не знали Бога,

   не чтили Всевышнего.

Горе тому,

   кто нечестьем и злобой

душу ввергает

   в гееннский огонь, —

не будет ему

   послабления в муках!

Но благо тому,

   кто по смерти предстанет

пред Богом

   и вымолит у Милосердного

мир и убежище

   в лоне Отца!


4

Не было роздыха

   сыну Хальфдана

в его несчастьях,

   не мог всемудрый 190

осилить пагубу.

   горе страшное,

слишком тяжкое,

   напасть ночную,

людей постигшую

   в его державе.

Услышал весть

   о победах Гренделя

храбрец гаутский,

   дружинник Хигелака —

он был сильнейшим

   среди могучих

героев знатных,

   статный и гордый;

и приказал он

   корабль надежный

готовить в плавание:

   там, за морем,

сказал, найдем мы,

   за лебединой дорогою[19], 200

конунга славного,

   но бедного слугами!

Людей не пугала

   затея дерзкая,

хотя и страшились

   за жизнь воителя,

но знаменья были

   благоприятные.

Тогда собрал он,

   ратеначальник,

в дружину гаутов

   наихрабрейших,

товарищей верных,

   числом четырнадцать,

и, сам пятнадцатый,

   опытный кормчий,

повел их к морю,

   к пределам суши.



Время летело,

   корабль в заливе 210

вблизи утесов

   их ждал на отмели;

они вступили

   на борт, воители, —

струи прилива

   песок лизали, —

и был нагружен

   упругоребрый

мечами, кольчугами;

   потом отчалил,

и в путь желанный

   понес дружину

морской дорогой

   конь пеногрудый

с попутным ветром,

   скользя, как птица[20],

по-над волнами, —

   лишь день и ночь

драконоголовый

   летел по хлябям, 220

когда наутро

   земля открылась —

гористый берег,

   белые скалы,

широкий мыс,

   озаренный солнцем, —

они достигли

   границы моря.

Ладья их на якоре

   стояла в бухте;

герои гаутские

   сошли на берег,

блестя кольчугами,

   звеня мечами,

и возгласили

   хвалу Всевышнему,

что ниспослал им

   стезю безбурную.

Тогда с утеса

   дозорный Скильдингов, 230

страж побережья,

   следил, как ратники

во всеоружии,

   в одеждах битвы

над бурунами

   проходят по сходням;

дивился витязь

   гостям незваным,

и прямо к ним он

   коня направил,

служитель Хродгара,

   и древком ясеневым,

копьем потрясая,

   спросил пришельцев: —

«Кто вы,

   закованные в броню,

покрывшие головы

   железными шлемами,

судно грузное

   по мелководьям 240

сюда приведшие

   из океана?

Давно храню я

   наши границы,

поморье датское

   от злонамеренных

морских разбойников,

   но не упомню,

чтобы чужая

   дружина вышла

на этот берег

   так, без опаски.

без дозволения

   моих сородичей,

власть предержащих.

   И я ни в жизни

не видел витязя[21]

   сильней и выше,

чем ваш соратник —

   не простолюдин 250

в нарядной сбруе. —

   кровь благородная

видна по выправке!

   Но я обязан

узнать немедля

   ваш род и племя,

дабы вошли вы

   в пределы датские

не как лазутчики.

   Вы, чужеземцы,

морские странники,

   поторопитесь! —

я жду ответа,

   я должен сведать,

откуда вы

   и почто явились!»


5

Воеводитель

   ему ответствовал,

раскрыл сокровищницу

   слов благородных[22]: 260

«Мы все от семени

   мужей гаутских,

наш конунг — Хигелак,

   его дружина — мы.

Воитель мудрый,

   всеземнознатный

отец мой, Эггтеов[23],

   состарясь, умер,

покинул землю, —

   тому немало

минуло зим, —

   но имя славное

доныне знаемо

   под этим небом.

Не злые мысли

   ведут нас к датскому

народоправителю,

   к сыну Хальфдана, —

так помоги нам

   добрым советом! — 270

и мы не скроем

   от высокородного

помыслов наших,

   о коих скоро

и ты узнаешь.

   Молва разносит, —

скажи, то правда ли? —

   что будто некая

тварь неведомая

   тревожит Скильдинга,

датчан ночами

   исчадье мрака,

злобесный призрак,

   в набегах яростных

губит и грабит.

   От всей души я

хотел бы Хродгару

   помочь советом,

дабы избавить

   его от бедствия, 280

дабы вернулось

   благополучие

в его державу,

   дабы утихли

волны печалей,

   не то вовеки

страх и злосчастие

   с ним пребудут,

покуда не рухнут

   стропила и кровля,

пока стоят

   на холме хоромы».



С коня ответил

   отважный всадник,

сказал дозорный:

   «И сам ты знаешь,

что должно стражу —

   щитоносителю

судить разумно

   о слове и деле. 290

Я вижу ясно,

   с добром вы к Скильдингу

путь свой правите,

   и вам тореную

тропу, кольчужники,

   я укажу;

а людям велю я

   этот свежесмоленый

корабль охранять

   и беречь от недругов;

пускай на песке

   дожидает спокойно

древо морское

   доброго кормщика;

вновь полетит

   змееглавый по хлябям,

неся восвояси

   хозяина славного,

к землям гаутским,

   а с ним и дружинников — 300

тех, кого в битве

   Судьба упасет».



Двинулась рать

   (корабль остался,

причаленный к берегу,

   широкогрудый,

на тяжком якоре);

   ярко на шлемах

на островерхих

   вепри-хранители[24]

блистали золотом.

   Так за вожатым

спешила дружина

   мужей войнолюбых

широкой дорогой, —

   и вдруг перед ними

в холмах воссияла

   златослепящая

кровля чертога,

   жилища Хродгара: 310

под небом не было

   знатней хоромины,

чем та, озарявшая

   окрестные земли.



Узрели славу

   твердыни престольной

щитоносители;

   страж, указав им

путь прямохожий,

   коня направил

обратно к морю,

   и молвил ратник:

«Теперь идите.

   Отец Вседержитель

да будет с вами!

   Дай Бог вам силы

в грядущих сражениях!

   А я возвращаюсь

хранить границу

   от недругов наших!» 320


6

На пестрые плиты[25],

   на путь мощеный

толпа ступила

   мужей доспешных

в нарядах ратных,

   в кольчугах, звенящих

железными кольцами,

   прочными звеньями, —

войско блестящее

   шло ко дворцу.

Там, под стеной,

   утомленные морем,

они сложили

   щиты широкие

в ряд на лавы —

   раскатом грянули

их нагрудники;

   там же составили

копья из ясеня

   вместе с мечами — 330

бремя железное,

   вооружение

морестранников.

   Тут страж-привратник,

воитель гордый,

   спросил пришельцев?

«Откуда явились

   щиты золоченые,

кольчуги железные,

   грозные шлемы,

длинные копья?

   Немало у Хродгара

я, глашатай,

   встречал иноземцев,

но столь достойных

   не видел! Надеюсь,

не ради прибежища,

   как изгнанники[26],

но ради подвигов

   пришли вы к Хродгару!» 340



Вождь гаутов

   ему ответил,

стойкий в битве,

   статный под шлемом,

такими словами:

   «Из дома Хигелака

веду соратников

   я, воин Беовульф[27],

хочу поведать

   владыке вашему,

потомку Хальфдана,

   что мы замыслили,

коль скоро конунг

   окажет милость

и нас допустит

   в свои палаты».



Вульфгар ответствовал,

   вождь венделов[28],

муж многомудрый,

   меж соплеменников 350

мужеством славный:

   «Владыке Скильдингов

слово просящего,

   конунгу данов,

кольцедробителю,

   речи твои,

о вождь дружины,

   я передам.

Ждите! — скоро

   веление конунга —

народоправителя

   вы услышите!»



Туда вошел он,

   где старый Хродгар

сидел седовласый

   среди придворных;

там, на помосте,

   перед престолом

славного пастыря,

   пред ликом Хродгара 360

встал Вульфгар,

   и молвил он, вестник:

«Люди, пришедшие

   к нам издалека,

морской дорогой

   из края гаутов, —

привел их воин

   по имени Беовульф, —

просят они,

   повелитель, выслушать

слово, с которым

   к тебе спешили;

о господин,

   не отказывай пришлым,

слух преклони,

   благородный Хродгар, —

оружие доброе

   служит порукой

их силе и мужеству;

   муж могучий, 370

приведший войско, —

   вождь достойный!»


7

Владычный Скильдинг,

   Хродгар ответил:

«Видел я витязя

   в дни его детства;

умер отец его,

   добрый Эггтеов,

в дом которого

   дочь единственную

отдал Хредель[29];

   к старому другу

отца явился

   и сын могучий, —

о нем я слышал

   от мореходов,

ладьи водивших

   в страну гаутов

с моими дарами;

   они рассказывали, 380

как тридцать ратников

   переборол он

одной рукою.

   Бог Всеблагой

направил к данам,

   послал, Милосердный,

этого мужа —

   так я думаю —

против Гренделя,

   и я героя,

по дружбе, как должно,

   дарами встречу!

Сюда немедля

   введи достойных —

пусть предо мною

   они предстанут, —

скажи: воистину

   гостям желанным

даны рады!» 390



   Тогда из чертога

вышел Вульфгар

   с такими словами:

«Изволил конунг,

   владыка данов,

мой повелитель,

   сказать, что знает

род ваш и племя

   и рад приветствовать

героев, пришедших

   к нам из-за моря.

Теперь в боевом

   облачении, в шлемах

ступайте в палаты

   да кланяйтесь Хродгару,

а ваше оружие

   покуда оставьте[30]

тут, у порога,

   щиты и копья».



Встал среди ратников

   статный воин, 400

вождь дружины,

   велел, как должно,

верной страже

   стеречь оружие,

а сам с остальными

   вслед за глашатаем

двинулся в Хеорот.

   Витязь явился

могучий в шлеме

   перед престолом,

и молвил Беовульф

   (кольчуга искрилась[31] —

сеть, искусно

   сплетенная в кузнице):

«Привет мой Хродгару!

   Я — воин Хигелака,

его племянник;

   мне ратное дело

с детства знакомо,

   Там, в отчем доме, 410

услышал я вести

   о битвах с Гренделем —

морские странники

   о том мне поведали,

что дом дружинный,

   тобой построенный,

чертог обширный

   пустеет вечером,

чуть солнца на небе

   померкнет слава.

Тогда старейшины,

   мои сородичи

из лучших лучшие,

   меня подвигнули

тебе, о Хродгар,

   отдать в услужение

рук моих крепость,

   ибо воочию

сами видели,

   как я из битвы 420

шел, обагренный

   кровью пяти

гигантов поверженных;

   а также было,

я бился ночью

   с морскими тварями,

мстя, как должно,

   подводной нечисти

за гибель гаутов;

   так и над Гренделем

свершить я надеюсь

   месть кровавую

в единоборстве.

   Доверь, владыка

блистательных данов,

   опора Скильдингов,

щит народа, —

   тебя заклинаю

я, прибывший

   с дальнего берега, — 430

о друг воителей,

   доверь пришельцам,

мне с моею

   верной дружиной,

отряду храбрых

   охрану Хеорота!

К тому же, зная,

   что это чудище,

кичась могучестью,

   меча не носит,

я так же — во славу

   великого Хигелака,

сородича нашего

   и покровителя! —

я без меча,

   без щита широкого,

на поединок

   явлюсь без оружия:

враг на врага,

   мы сойдемся, и насмерть 440

схватимся врукопашную, —

   Небо укажет,

Бог рассудит,

   кому погибнуть!

И если он

   победит, как обычно

в этом зале,

   тогда уж гаутов,

моих соратников,

   он беспрепятственно

пожрет, злобесный;

   тебе же не будет

забот похоронных,

   коль скоро сгину, —

меня утащит

   окровавленного

в свою берлогу,

   в багровокипящий

болотный омут,

   и в клочья тело 450

мое растерзает

   себе на мясо,

а мне уже пищи

   не нужно будет.

И если сгибну,

   похищенный битвой,

мои доспехи

   пошлите Хигелаку,

меч и кольчугу

   работы Вилунда[32],

наследие Хределя.

   Судьба непреложна!»


8

Скильдинг-властитель,

   Хродгар вымолвил:

«К нам ты ныне

   явился, Беовульф,

как друг и защитник,

   верный долгу;

ведь было: в споре

   убивши Хадолафа[33], 460

из рода Вильвингов,

   отец твой распрю

посеял кровную;

   когда же гауты,

страшась усобиц,

   его отринули,

бежал он от мести

   к нам, за море,

под руку Скильдингов,

   в пределы датские,

где я уже властил

   тогда над данами,

правил державой,

   обширным краем,

твердыней героев

   (достойней владел бы

наследием Хальфдана

   брат мой старший,

да умер Херогар

   прежде времени![34]), 470

я же немедля

   в оплату крови[35]

золото выслал

   Вильвингам за море:

я замирил их —

   беглец присягнул мне.

А ныне я должен

   скрепивши сердце

поведывать людям,

   как лютый Грендель

бесчестит Хеорот,

   без счета губит

моих домочадцев:

   дружина тает,

Судьба безжалостная

   уносит воинов

в схватках с Гренделем.

   Но Бог поможет

воздать злодею

   за горести наши! 480

Не раз похвалялись

   в застольях бражных,

над полными чашами

   честью хвалились

герои остаться

   ночью на страже

и Гренделя в зале

   мечами встретить;

тогда наутро

   в чертоге для пиршеств

мы находили

   запекшейся крови

потоки и пятна,

   пол обагренный,

скамьи и стены, —

   так я утратил

многих знатнейших,

   всех смерть похитила!

Но время! — сядем

   за пир, и сердце 490

тебе, воитель,

   подскажет словом.

Тогда им дали

   на скамьях медовых

места в застолье,

   и гости-гауты

сели за трапезу,

   ратники сильные,

храбросердые;

   брагу медовую

в чеканные чаши

   лил виночерпий,

песносказитель

   пел о Хеороте;

и беспечально

   там пировали

две дружины —

   датчан и гаутов.


9

Тут Унферт[36],

   сын Эгглафа, 500

сидевший в стопах

   у владыки Скильдингов,

начал прение

   (морепроходец,

пришелец Беовульф,

   его раззадорил:

неужто в мире

   ему соперник

нашелся, воин

   под небом славный,

его сильнейший),

   и вот он начал:

«Не тот ли ты Беовульф,

   с которым Брека

соревновался

   в умении плавать,

когда, кичась

   непочатой силой,

с морем спорили

   вы, бессмыслые, 510

жизнью рискуя?

   Ни друг, ни недруг,

ни муж разумный

   не мог отвратить вас

от дикой затеи

   соперничать в океане.

Пучин теченья

   сеча руками,

взмахами меряя

   море-дорогу,

вы плыли по волнам,

   по водам, взбитым

зимними ветрами,

   семеро суток.

Тебя пересилил

   пловец искусный,

тебя посрамил он:

   на утро восьмое,

брошенный бурей

   к норвежскому берегу, 520

он возвратился

   в свои владенья,

в земли Бродингов,

   в дом наследный,

где правит поныне,

   на радость подданным,

казной и землями.

   Клятву сдержал

сын Бенстана —

   был первым!

Вот почему я

   предчую худшее

(хотя и вправду

   ты крепок в битве,

в честной сече),

   коль скоро, с вечера

тут оставшись,

   ты встретишь Гренделя!»

Ответил Беовульф,

   сын Эггтеова: 530

«Не чересчур ли

   ты, друг мой Унферт,

брагой упившись,

   о подвигах Бреки

тут разболтался?

   На самом же деле

никто из смертных

   со мной не сравнился бы

мощью на море,

   выдержкой на океане.

Когда-то, поспорив,

   мы вправду задумали,

жизнью рискуя

   (а были оба

еще недоростками!),

   взапуски плавать

в открытых водах.

   Сказано — сделано:

кинулись в зыби,

   клинки обнажив 540

ради защиты

   от хищных тварей,

там обитавших.

   Сил недостало

ему тягаться

   со мной на быстринах,

но я не покинул

   его над бездной:

вместе держались

   в опасных водах,

рядом плыли

   пятеро суток[37],

покуда буря

   и сумрак ночи,

северный ветер,

   снег и волны

кипящих течений

   не разлучили

нас в ненастье.

   Со дна морского 550

нечисть восстала —

   в пене ярились

полчища чудищ.

   Рубаха-кольчуга

искусной вязки,

   железной пряжи

мне послужила,

   шитая золотом,

верной защитой,

   когда морежитель,

стиснув когтистыми

   лапами тело,

вдруг потащил меня

   в глубь океана;

Судьбой хранимый,

   я изловчился,

— клинком ужалил

   зверя морского —

канул на дно

   обитатель хлябей. 560


10

Кишела нежить,

   грозя мне погибелью

в бурлящей бездне,

   но я поганых

мечом любимым

   учил, как должно!

Не посчастливилось

   злобной несыти

мной поживиться,

   плотью лакомой,

пищей пиршественной

   в глубоководье,

зато наутро

   в прибрежных водах

всплыли распухшие

   туши животных,

клинком усыпленных, —

   и с этой поры

стал безопасен

   путь мореходный 570

над теми безднами.

   Божий светоч

взошел с востока,

   утихла буря,

и я увидел

   источенный ветром

скалистый берег —

   Судьба от смерти[38]

того спасает,

   кто сам бесстрашен!

Всего же девять

   избил я чудищ

и, право, не знаю,

   под небом ночным

случались ли встречи

   опасней этой,

был ли кто в море

   ближе к смерти,

а все же я выжил

   в неравной схватке — 580

меня, усталого,

   но невредимого,

приливом вынесло,

   морским течением

к финским скалам.[39]



   Но я не слышал

подобных былей

   о подвигах ратных,

тобой совершенных:

   ни ты, ни Брека —

в игре сражений

   не смели вы оба

железом кровавым

   творить, как должно,

дела достойные,

   зато известно,

что ты убийца

   своих сородичей,

братьев кровных, —

   проклятье ада, 590

как ни лукавь ты,

   тебя не минет!

Скажу воистину

   тебе, сын Эгглафа:

не смог бы Грендель

   бесчинствовать в Хеороте,

не смел бы нечистый

   бесчестить владыку,

когда бы сердце

   твое вмещало

столько же храбрости,

   сколько бахвальства!

Но знает он,

   что его не встретят,

противоборствуя,

   мечами острыми,

и без опаски

   враг набегает

на земли Скильдингов,

   твоих сородичей, 600

и с Данов дань

   собирает кровью,

и ест и пьет он

   и не трепещет

при встрече с данами.

   Дайте время,

на деле узнает он

   доблесть гаутскую!

Завтра поутру,

   когда над миром

зажжется Светоч,

   солнце на небе

явится ясное, —

   всяк без боязни

сможет на пиршестве

   пить брагу в Хеороте!»



Пришлась по нраву

   кольцедарителю,

седовласому

   старцу-воину, 610

решимость Беовульфа:

   он уверовал,

пастырь данов,

   в близость спасения.

Громче смех

   зазвучал и речи

среди воителей;

   вышла Вальхтеов[40],

блистая золотом,

   супруга Хродгара,

гостей приветствовать

   по древнему чину:

высокородная

   вождю наследному[41]

вручила первому

   чашу пенную,

да не грустил бы

   в пиру властитель,

владыка данов, —

   до дна он выпил, 620

радуясь трапезе,

   добрый конунг;

затем гостей

   обходила Вальхтеов

с полной чашей,

   потчуя воинов,

старых и юных,

   пока не предстала

жена венценосная,

   кольцевладелица

с кубком меда

   перед гаутским

войсководителем;

   многоразумная

Бога восславила,

   ей по молитвам

в помощь пославшего

   рать бесстрашную.

Чашу воитель

   принял от Вальхтеов 630

и ей ответствовал

   жаждущий битвы,

молвил Беовульф,

   сын Эггтеова:

«Дал я клятву,

   когда с дружиной

всходил на ладью,

   чтобы плыть за море:

или избуду я

   ваши беды,

или сгину

   в тугих объятьях

рук вражьих, —

   зарок мой крепок! —

добуду победу,

   или окончатся

дни моей жизни

   в этом чертоге!»

Пришлась по сердцу

   хозяйке дома 640

клятва гаута.



   Воссела властная

золотоносица

   возле супруга,

и пир разгорелся,

   как в дни былые;

застольные клики,

   смех и песни

в хоромах грянули,

   но сам сын Хальфдана

прервал веселье,

   спеша укрыться

в ночных покоях:

   он знал, что недруг,

дождавшись часа,

   когда помрачится

закатное солнце

   и с неба сумерки

призрачным облаком

   сползут на землю, — 650

враг явится яростный,

   жизнекрушитель,

в зал для пиршеств.

   Повстала дружина;

воин воину,

   Хродгар Беовульфу

сказал в напутствие,

   благословляя

ночную стражу,

   такое слово:

«Кроме тебя,

   никому[42] до сегодня

я не вверял

   сокровищниц датских

с тех пор, как впервые

   поднял свой щит.

Прими под охрану

   мое жилище!

Помни о славе!

   Исполни клятву! 660

Врага стереги! —

   и добудешь награду[43],

коль скоро в сражении

   жизнь не утратишь!»



Песнь 11-20

11

Хродгар вышел,

   за ним дружина,

опора Скильдингов,

   прочь из зала;

возлег державный

   на ложе Вальхтеов

в покоях жениных;

   уже прослышали

все домочадцы,

   что сам Создатель

охрану выставил

   в хоромах конунга,

дозор надежный

   противу Гренделя.

Гаутский воин,

   душа отважная, 670

снял шлем железный,

   себя вверяя

Господней милости

   и силе рук своих,

кольчугу скинул

   и чудно скованный

свой меч отменный

   на время боя

отдал подручному

   на сохранение.

Всходя на ложе,

   воскликнул Беовульф,

гаут могучий,

   врагу в угрозу:

«Кичится Грендель[44]

   злочудищной силой,

но я не слабей

   в рукопашной схватке!

Мне меч не нужен! —

   и так сокрушу я 680

жизнь вражью.

   Не посчастливится

мой щит расщепить ему, —

   хотя и вправду

злодей не немощен! —

   я пересилю

в единоборстве,

   когда мы сойдемся,

отбросив железо,

   коль скоро он явится

нынче ночью!

   Над нами Божий,

Господень свершится

   суд справедливый —

да сбудется воля

   Владыки Судеб!»



Склонил он голову,

   высокородный,

на пестроцветное изголовье,

   вокруг мореходы 690

легли по лавам

   в палате для пиршеств;

из них ни единый

   не чаял вернуться

под кров отеческий,

   к своим сородичам

в земли дальние,

   их вскормившие,

ибо знали,

   как много датских

славных витязей

   в этом зале

было убито.

   Но Бог-заступник,

ткач удачи,

   над ратью гаутской

вождем поставил

   героя, чья сила

верх одержала

   над вражьей мощью[45] 700

в единоборстве, —

   воистину сказано:

Бог от века

   правит участью

рода людского!



   Исчадие ночи

вышло на промысел;

   воины спали,[46]

уснула охрана

   под кровлей высокой,

из них лишь единый

   не спал (известно,

без попущенья

   Судьбы-владычицы

хищная тварь

   никого не утащит

в кромешное логово),

   на горе недругу

он ждал без страха

   начала схватки. 710


12

Из топей сутемных

   по утесам туманным

Господом проклятый

   шел Грендель

искать поживы,

   крушить и тратить

жизни людские

   в обширных чертогах;

туда поспешал он,

   шагая под тучами,

пока не увидел

   дворца златоверхого

стен самоцветных, —

   не раз наведывался

незваный к Хродгару,

   сроду не знавший

себе соперника,

   не ждал и нынче,

найти противника,

   дозор дружинный 720

в ночных покоях.

   (Шел ратобитец

злосчастный к смерти.)[47]

   Едва он коснулся

рукой когтелапой

   затворов кованых —

упали двери,

   ворвался пагубный

в устье дома,

   на пестроцветный

настил дворцовый

   ступил, неистовый,

во тьме полыхали

   глаза, как факелы,

огонь извергали

   его глазницы.

И там, в палатах,

   завидев стольких

героев-сородичей,

   храбрых воителей, 730

спящих по лавам,

   возликовал он;

думал, до утра

   душу каждого,

жизнь из плоти,

   успеет вырвать,

коль скоро ему

   уготовано в зале

пышное пиршество.

   (После той ночи

Судьба не попустит —

   не будет он больше

мертвить земнородных!)

   Зорко высматривал

дружинник Хигелака

   повадки вражьи,

стерег недреманный

   жизнекрушителя:

чудище попусту

   не тратило времени! 740

тут же воина[48]

   из сонных выхватив,

разъяло ярое,

   хрустя костями,

плоть и остов

   и кровь живую

впивало, глотая

   теплое мясо;

мертвое тело

   с руками, с ногами

враз было съедено.

   Враг приближался;

над возлежащим

   он руку простер,

вспороть намерясь

   когтистой лапой

грудь храбросердого,

   но тот, проворный,

привстав на локте,

   кисть ему стиснул, 750

и понял грозный

   пастырь напастей,

что на земле

   под небесным сводом

еще не встречал он

   руки человечьей

сильней и тверже;

   душа содрогнулась,

и сердце упало,

   но было поздно

бежать в берлогу,

   в логово дьявола;

ни разу в жизни

   с ним не бывало

того, что случилось

   в этом чертоге.

Помнил доблестный

   воин Хигелака

вечернюю клятву:

   восстал, угнетая 760

руку вражью, —

   хрустнули пальцы;

недруг отпрянул —

   герой ни с места;

уйти в болота,

   зарыться в тину

хотело чудище,

   затем что чуяло,

как слабнет лапа

   в железной хватке

рук богатырских, —

   так обернулся

бедой убийце

   набег на Хеорот!


Гром в хоромах,

   радости бражные

вмиг датчанами,

   слугами, воинами,

были забыты;

   в гневе сшибались 770

борцы распаленные:

   грохот в доме;

на редкость крепок,

   на диво прочен

был зал для трапез,

   не развалившийся

во время боя, —

   скобами железными

намертво схвачен

   внутри и снаружи

искусно построенный;

   в кучу валились

резные лавы,

   скамьи бражные

(об этом люди

   мне рассказали),[49]

допрежде не знали

   мудрые Скильдинги,

что крутоверхий,

   рогами увенчанный 780

дом дружинный

   не властна разрушить

рука человеческая —

   это под силу

лишь дымному пламени.[50]

   Громом грянули

крики и топот;

   жуть одолела

северных данов,[51]

   когда услыхали

там, за стенами.

   стон и стенания

богоотверженца —

   песнь предсмертную,

вой побежденного.

   вопль скорбящего

выходца адского.

   Верх одерживал,

гнул противника

   витязь незыблемый, 790

сильнейший из живших

   в те дни под небом.


13

Причины не было

   мужу-защитнику

щадить сыроядца,

   пришельца миловать, —

не мог он оставить

   в живых поганого

людям на пагубу.

   Спутники Беовульфа

мечами вращали,

   тщась потягаться,

сразиться насмерть

   за жизнь дружинного

вождя, воителя

   всеземнознатного:

в толпу стеснившись,

   они обступили

врага, пытались,

   мечами тыча, 800

достать зломогучего,

   о том не ведая,

что ни единым

   под небом лезвием,

искуснокованым

   клинком каленым

сразить не можно

   его, заклятого, —

он от железных[52]

   мечей, от копий

заговорен был, —

   но этой ночью

смерть свою встретил

   он, злосчастливый,

и скоро мерзкая

   душа, изыдя

из тела, ввергнется

   в объятия адские.

Враг нечестивый,

   противный Богу, 810

предавший смерти

   несметное множество

землерожденных,

   теперь и сам он

изведал смертную

   немощь плоти,

изнемогавший

   в руках благостойкого

дружинника Хигелакова;

   непримиримы

они под небом.

   Неисцелимая

в плече нечистого

   кровоточащая

зияла язва —

   сустав разъялся,

лопнули жилы;

   стяжал в сражении

победу Беовульф,

   а Грендель бегством 820

в нору болотную

   упасся, гибнущий,

в берлогу смрадную

   бежал, предчуя

смерть близкую;

   земная жизнь его

уже кончилась.



   И тотчас даны,

едва он скрылся,

   возликовали:

герой-пришелец

   изгнал злосчастье

из дома Хродгара,

   он, доброхрабрый,

избыл их беды;

   битва умножила

славу гаута,

   слово чести,

что дал он данам,

   герой не нарушил: 830

спас их от гибели,

   исправил участь

людей, не знавших

   удачи в стычках,

избавил скорбных

   от долгострадания, —

тому свидетельство

   люди увидели,

когда победитель

   под кровлей дворцовой

поднял высоко

   плечо с предплечьем —

острокогтистую

   лапу Гренделя.


14

Наутро толпами

   (так люди мне сказывали)

стали сходиться

   дружины к хоромине:

дальних и ближних

   земель старейшины 840

шли по дорогам

   взглянуть на чудо —

следы чудовища;

   из них ни единого

не опечалила

   кончина недруга.

Следы поведали,

   как, насмерть раненный,

разбитый в битве,

   убрел враг, шатаясь,

и, Богом проклятый,

   свой путь направил

к бучилу адскому —

   в пучине сгинул;

варом кровавым

   вскипели воды,

вспучился омут,

   покрылся пеной,

мутные волны,

   вздымаясь, дымились 850

багровым паром,

   кровью злорадца,

лишенного радостей

   и обреченного, —

геенна приняла

   темного духа.

От топей к дворцу

   повернули старейшины,

к праздничной трапезе;

   за ними ратников,

всадников сила

   на серых конях

шла от болота,

   они возглашали:[53]

да славится Беовульф

   под этим небом! —

нет другого

   от моря до моря

на юг и на север

   земли срединной, 860

кто бы сравнился

   с ним в добродоблести,

кто был бы достойней

   воестаршинствовать!

(Они и Хродгара,

   вождя любимого,

хвалить не забыли —

   он добрый был конунг!)

Там и наездники,

   быстрые в битвах,

вскачь пускали

   коней буланых,

и приближенный,

   любимец конунга,[54]

славословий знаток

   многопамятливый,

сохранитель преданий

   старопрежних лет,

он, по-своему

   сопрягая слова, 870

начал речь —

   восхваленье Беовульфа;

сочетая созвучья

   в искусный лад,

он вплетал в песнопение

   повесть новую,

неизвестную людям

   поведывал быль —

все, что слышал[55]

   о подвигах Сигмунда,

о скитаниях, распрях,

   победах Вёльсинга.

К месту он помянул

   вероломство и месть,

к месту — верность

   племянника, Фителы,

в ратном деле

   неразлучимого

с дядей: рядом

   во всякой сече 880

были оба,

   рубились конь о конь

их мечами

   несчетное множество

на чуже нежити

   было посечено.

Слава Сигмунда

   немало выросла

после смерти его:

   разнесла молва,

как с драконом —

   кладохранителем

он сходился,

   бесстрашный в сражении,

под утесами темными

   (там без Фителы

сын достойного

   ратоборствовал),

и ему посчастливилось:

   остролезвый клинок, 890

благородный меч

   поразил змеечудище,

пригвоздил к скале,

   и дракон издох;

тут по праву сокровищем

   завладел герой,

воздаяньем за труд

   было золото:

он на грудь ладьи

   драгоценный груз

возложил и увез,

   Вельса доблестный сын;

а драконова плоть

   сгибла в пламени.



И пошла по земле

   молва о нем,

широко средь народов

   стал известен он,

покровитель воинства,

   добродеятель. 900

А допрежде того Херемод[56]

   растерял храброту,

мощь души и рук,

   и подпал под власть[57]

адской силы,

   и был погублен

злолукавым врагом, —

   сокрушили его

бури бедствий —

   стал он бременем

для дружины своей

   и для подданных;

и скорбели тогда

   о судьбе его

многомудрые мужи,

   прежде чаявшие,

что сумеет он

   упасти их от бед;

часто сетовали,

   что наследовал 910

сын отца своего,

   власть державную

над казной и дружиной,

   над людьми и селеньями,

в землях Скильдингов.

   И сказал певец:

полюбился нам

   больше Беовульф,

родич Хигелака,

   чем неправедный Херемод!



По кремнистым дорогам

   гнали всадники

коней взапуски.

   Солнце утренницы[58]

воссияло с небес.

   Диву давшиеся

поспешали старейшины

   храбромыслые

в крутоверхий зал.

   Досточестный сам 920

вышел конунг,

   увенчанный славой,

из покоев жены,

   и дружина с ним,

и супруга его,

   с ней прислужницы

шли толпой во дворец

   к ранней трапезе.


15

Хродгар молвил,

   став на пороге,

когда увидел,

   под златослепящей

кровлей хоромины

   лапу Гренделя:

«За это зрелище

   хвалу Всевышнему

воздать я должен!

   Во мрак страданий

был ввергнут я Гренделем,

   но Бог от века 930

на чудо — чудо

   творит, Преславный!

Еще недавно

   я и не думал

найти спасителя

   среди героев,

сюда сходившихся,

   в мой дом, что доверху,

до самой кровли

   был залит кровью;

из тех прославленных

   мужей премудрых

никто не чаял

   мой дом избавить,

жилье людское,

   от злого призрака,

от адской пагубы.

   Но вот он, витязь,

по воле Создателя

   то совершивший, 940

чего не умели,

   вместе собравшись,

мы, хитромыслые!

   Мать, подарившая

людям воина,

   может гордиться

(родитель добрая

   жива, надеюсь!) —

Судьба-владычица

   ей подарила

сына достойного!

   Тебя же, Беовульф,

из лучших избранный,

   в душе полюбил я,

как чадо кровное, —

   и стал ты отныне мне

названым сыном.

   Ни в чем отказа

в моих владениях

   тебе не будет! 950

Не раз я, бывало,

   за меньшие службы

не столь достойных

   казной одаривал,

не столь отважных,

   как ты, подвигшийся

на небывалый труд.

   Ты сам стяжал себе

всевечную славу!

   И да воздаст Создатель

тебе, как ныне,

   во все дни жизни!»



Ответил Беовульф,

   сын Эггтеова:

«Работе ратной

   мы были рады[59]

и шли без робости,

   презрев опасность,

на встречу с недругом;

   но было бы лучше, 960

когда бы ты мог

   врага убитого

во всей красе его

   здесь видеть:

я, право, думал,

   что тут же брошу

его, изнемогшего,

   иа смертное ложе,

что, крепко стиснутый

   в моих объятьях,

он дух испустит;

   ему, однако,

достало силы

   отсюда вырваться;

Судьба не дала мне

   сдержать бегущего

жизнекрушителя —

   он стал воистину

резв от страха!

   И скрылось чудище, 970

оставив лапу

   ради спасенья —

плечо с предплечьем;

   ныне, однако,

ничто проклятого

   спасти не может,

не заживется

   в поганом теле

душа нечистая:

   теперь злочинный,

отягченный грехами,

   бьется в оковах

предсмертной муки;

   он, тьмой порожденный,

скоро узнает,

   какую кару

ему уготовила

   Судьба-владычица!»



Унферт притихший

   молчал, сын Эгглафа,[60] 980

не похвалялся

   своими подвигами,

пока старейшины

   дивились жуткой

руке чудовища,

   что под стропилами

герой подвесил —

   на каждом пальце

огромной лапы

   воителя адского

железный был коготь,

   острое жало

мечеподобное;

   теперь мы видим, —

они говорили, —

   что даже лучший

клинок на свете

   не смог бы сравниться

с когтистой лапой

   человекоубийцы. 990


16

И было повелено

   ухитить Хеорот;

спешила челядь,

   мужчины и женщины,

прибрать хоромы,

   украсить к трапезе

гостеприимный зал,

   где златовышитые

на стенах ткани

   и дивные вещи

ласкали зренье

   землерожденным.

Но все же стены,

   скобами железными

прочно скрепленные,

   были побиты

и двери сорваны —

   одна лишь кровля

цела осталась,

   когда, собравшись 1000

с последними силами,

   враг злосердый

на волю рвался.

   Не властен смертный

спастись от смерти:

   ему, гонимому

Судьбой, открыта

   одна дорога —

в приют, готовый

   принять земное

души вместилище

   на ложе смерти,

где сон последний —

   отдохновение

от буйного пиршества.



   Настало время

явиться конунгу,

   потомку Хальфдана,

в хоромы править

   праздничной трапезой; 1010

и я не слышал,

   чтоб в зал сходилось

когда-либо столько

   мужей достойных, —

там достославные

   расселись по лавам,

пир начиная.

   Сновали чаши

медовой браги

   среди героев,

собравшихся в Хеорот,

   среди соратников

и родичей конунга

   в зале. где Хродгар

сидел и Хродульф,[61] —

   еще не изведали

распрей Скильдинги

   междоусобиц и вероломства.

Наследник Хальфдана

   пожаловал Беовульфу 1020

знак победный —

   ратное знамя,

стяг златовышитый —

   и шлем с кольчугой;

многие видели

   и меч знаменитый,

ему подаренный.

   Беовульф поднял

заздравную чашу:

   дары такие

принять не стыдно

   в глазах дружины;

и я немногих

   встречал героев

в иных застольях,

   кто был бы достоин

тех четырех

   златозарных сокровищ!

Сетью железной

   по верху обвитый, 1030

шишак тот служит

   надежным кровом,

спасая голову

   от остролезвого

меча, разящего

   в жестокой сече,

когда воитель

   идет на недругов.

Еще, по воле

   военачальника,

восемь коней

   в роскошных соруях

ввели в палату:

   была на первом

ратная упряжь,

   седло, в котором

сидел, бывало,

   сам сын Хальфдана,[62]

дружиноводитель,

   когда, вступая 1040

в игру мечевую,

   не знал он страха

над грудами трупов

   под градом ударов.

Защитник Ингвинов,[63]

   желая ратнику

удачи воинской,

   отдал во вечное

владенье Беовульфу

   одежды боя

и коней резвых,

   воздал ему конунг

добромогучий

   за труд, воителю,

казной богатой

   да скакунами —

никто не скажет,

   что плата нещедрая.


17

И так же каждого

   в той дружине, 1050

которую Беовульф

   привел из-за моря,

глава старейшин

   в пиру приветил

дарами бесцепными;

   и цену крови,[64]

пролитой Гренделем,

   покрыл вождь золотом.

Не будь Судьба их

   вершима Богом,

не будь героя

   доблестносердого,

убийца с радостью

   избил бы многих!

Но род человеческий

   ходит под Господом,

поэтому лучшее в людях —

   мудрость,

души прозорливость,

   ибо немало 1060

и зла и радостей

   здесь уготовано

любому смертному

   в дни его жизни.



Сливались музыка

   и голос в песне

перед наследным

   престолом Хальфдана;

тронул струны

   сказитель Хродгаров,

дабы потешить

   гостей в застолье

правдивым словом

   песнопредания,

былью о битве

   с сынами Финна,

как воину Хальфдана

   Хнафу Скильдингу[65]

смерть суждена была

   на поле фризском; 1070

«Воистину, Хильдебург[66]

   тогда не радовалась

ни доблести фризов,

   ни мощи данов,

когда любимые

   и сын и брат ее,[67]

оба пали

   в противоборстве,

проколоты копьями, —

   жена несчастливая

свою оплакала

   долю, дочь Хока,

когда наутро

   она увидела

вождей дружинных

   мертвых, лежащих

под небом, где прежде

   лишь радости жизни

она знавала.

   Война истратила 1080

войско Финна —

   осталась горстка

в его хоромах. —

   и он не смог бы,

подняв оружие

   противу Хенгеста,

спасти последних

   своих воителей;

тогда, смирившись,

   решил oн данам

отдать половину

   зала для трапез

и дома дружинного,

   дабы жилищем

равно владели

   даны и фризы;

еще обещался

   наследник Фольквальда[68]

дарами, как должно,

   приветить данов: 1090

дарить чтодневно

   героям Хенгеста

пластины золота,

   каменья и кольца,

а вместе и честь

   воздавать им в застолье,

равно как и фризской

   своей дружине.

На том порешили,

   и мир нерушимый

скрепили клятвой:

   поклялся Хенгесту

Финн, что будут

   его старейшины

править ратями

   так, чтобы ратники

словом ли, делом,

   по злому ли умыслу

согласья не рушили,

   чтобы дружинники, 1100

те. чья участь

   по смерти конунга

жить под убийцей

   кольцедарителя,[69]

ни слова злобы

   не смели вымолвить;

если ж из фризов,

   помянув старое,

распрю новую

   кто посеет —

меч без жалости

   его жизнь решит!

Так зарок был дан.



   И тогда на костер[70]

золотые сокровища

   вместе с воином,

с героем Скильдингом

   были возложены:

люди видели

   окровавленные 1110

битв одежды

   железотканые

с кабаном позолоченным

   на груди вождя

среди многих воителей,

   в сече сгибнувших.

По желанию Хильдебург

   там, на ложе огня,

рядом с Хнафом лежал

   сын ее благородный,

дабы плоть его

   вместе с дядиной

жар костровый истлил;

   погребальный плач[71]

затянула она,

   вой скорбящей жены,

и взметнулся дым,

   в поднебесье огонь,

пламя под облака:

   кости плавились, 1120

кожа углилась,

   раны лопались

и сочилась кровь.

   Так пожрал дух костра,

пламя алчное,

   лучших воинов

двух враждебных племен —

   и не стало их.


18

И спешила дружина,

   рать скорбящая,

разойтись по домам

   в ютских землях,

в пределах фризских;

   сам же Хенгест,

доверясь клятве,

   время зимнее

вредотворное

   вместе с Финном провел,

об отчизне печалуясь;

   и закрылись пути 1130

кольцегрудых ладей —

   воды вспучились,

ветром взбитые,

   а затем во льды

заковал их мороз.

   Но пришла пора,

повернулся год —

   чередой возвращаются

времена с небес

   (так и ныне!)

на земли смертных, —

   стаял зимний покров,

зеленели поля,

   и сбирался в путь

гость с чужбины;

   но чаще на мысли

приходила ему

   не морская тропа,

но кровавое мщение —

   в новой схватке 1140

он фризам попомнил бы

   встречи прежние!

Потому не отверг он

   Хунлафинга[72]

меч, возложенный

   на колени его,

пламя битвы,

   клинок прославленный

(ютам памятно

   это лезвие!),

от которого

   Финн лютосердый

принял смерть в бою

   во дворце своем.

Так случилось,

   что Гудлаф с Ослафом,

с горькой вестью

   к данам ходившие,

возвратились из-за моря,

   и сердца их исполнились 1150

духом ярости —

   кровь заструилась

в доме Финна,

   и рать была выбита,

и жена его

   стала пленницей.

Было Скильдингам

   чем грузить ладьи —

драгоценностями,

   самоцветами, —

всем, что в доме,

   в хоромах Финна,

отыскать смогли;

   и жену благородную

возвратили они

   из заморья в отечество,

в землю датскую!»



   Так закончил

сказитель песню; 1160

   пир продолжился

за медовым столом,

   и вино — дивных бочек сокровище —

разносил виночерпий.

   Златовенчанная

вышла Вальхтеов

   в зал, где конунг

сидел с племянником

   (не порвались еще

узы кровные),

   а в стопах у владетельных Скильдингов

сел вития

   Унферт, признанный

меж людьми

   многодоблестным,

хоть и был он убийцей

   кровных братьев своих.

И промолвила Вальхтеов:

   «Господин мой,

испей эту чашу,

   о даритель сокровищ, 1170

да возрадуешься

   ты, друг воинов!

Слово доброе

   молви гаутам,

будь с гостями

   не скуп, но равно

дари и ближних,

   приветь и дальних!

Назвал ты сыном,

   так я слыхала,

героя-гаута,

   который ныне

очистил Хеорот

   кольцесверкающий, —

так будь же щедрым,

   покуда можешь! —

когда же срок твой

   придет, оставишь

своим сородичам

   казну и земли! 1180

А добрый мой Хродульф[73]

   поддержит славу

юной дружины,

   коль скоро прежде,

чем он, о Скильдинг,

   ты жизнь покинешь;

сторицей, надеюсь,

   воздаст он нашим

детям за прежнее:

   был сиротой он,

его мы вскормили

   и мы возвысили

нам на радость,

   ему во славу!»



Затем повернулась

   к скамье, где братья,

Хредрик и Хродмунд,

   сыны ее кровные,

сидели средь юных,

   а между ними — 1190

герой гаутский,

   воитель Беовульф.


19

Ласковым словом,

   чашей медовой

был он привечен,

   а также пожалован

двумя запястьями

   златовитыми

да украшением —

   кольцом ошейным,

какого в жизни

   я и не видывал,

и кто из героев

   владел, не знаю,

подобным сокровищем,

   кроме Хамы,[74]

который, в дом свой

   внеся ларец

с ожерельем Бросинга,

   бежал от гнева 1200

Эорменрика

   под руку Предвечного.[75]

Гаутский Хигелак,

   внук Свертинга,[76]

тем даром Вальхтеов,

   кольцом был украшен

в последней битве,

   где защищал он

свою добычу,

   стоя под стягом, —

войнолюбивца

   Судьба настигла

в пределах фризских:

   надев на шею

то украшение,

   пришел за море

дружиноначальник,

   но пал под щитами,

и с телом вместе

   убор нагрудный 1210

достался франкам,

   и это сокровище

также стало

   поживой слабейших[77]

врагов на поле,

   где многих гаутов

смерть похитила.



   Под клики застольные

молвила Вальхтеов,

   стоя меж воинов:

«Владей, о Беовульф,

   себе на радость,

воитель сильный,

   дарами нашими —

кольцом и запястьями,

   и пусть сопутствует

тебе удача!

   Гордись же, воин,

славой и мощью 1220

   и будь наставником

этих юных.

   Не я прославляю —

ты сам прославил

   себя среди смертных

вовек и повсюду,

   вплоть до границы

суши и моря!

   Будь же, воитель,

благоуспешен!

   Живи безбедно!

И я надеюсь,

   ты станешь другом

сынам моим кровным,

   о многорадостный!

Конунгу предан[78]

   каждый наш ратник,

верен другу

   и кроток духом;

старейшины дружны;

   слуги покорны; 1230

хмельные воины

   мне повинуются!»



Воссела гордая!

   Великолепен был

пир-винопитие;

   и не предвидели,

не знали витязи

   Судьбы злосмертной,

им уготованной,

   когда под вечер

Хродгар на отдых

   в покои конунга

ушел, оставив,

   как должно, в зале,

в чертоге, стражу,

   дозор дружинный.

Служили им ложами[79]

   и подголовьями

скамьи дощатые

   (Роком отмечен[80] 1240

был между ними

   один брагопийца);

щиты широкие,

   блестя, стояли

у них в изголовьях;

   на лавах виднелись

высокие шлемы;

   и меч отменный

у каждого воина

   был под рукою,

и сбруя кольчатая.

   Таков обычай

у них, всечасно

   готовых к сече:

и в дальнем походе,

   и в доме отчем —

везде, где опасность

   грозит владыке, —

стоит на страже

   дружина добрая! 1250


20

Они уснули.

   Из них единый

за сон расплатился,

   как то и прежде

случалось в доме,

   где долго злочинствовал

Грендель, покуда

   казнь по заслугам

его не настигла,

   но скоро люди

о том узнали,

   что недруг по смерти

оставил мстителя

   за кровь, пролитую

в том сражении.

   Выла над сыном

родитель Гренделя -[81]

   женочудовище,

жившее в море,

   в холодных водах, 1260

в мрачной пучине,

   с тех пор как Каин

мечом зарезал

   отцово чадо,

кровного брата,

   а сам, заклейменный,

утратив радости

   рода людского,

бежал в пустыню

   и там породил

многих проклятых

   существ, подобных

Гренделю-волку,

   ходившему в Хеорот

где с ним и встретился

   ратник сильный,

жаждавший мощью

   с мерзким помериться,

благо от Бога

   дан человеку 1270

дар многославный —

   сила и храбрость;

там, уповая

   на волю Господа,

воин сразился

   и твари адской

воздал, как должно, —

   с позором сгинул

лишенный счастья

   враг земнородных

в болотное логово.

   Но мать страшилища,[82]

тварь зломрачная,

   решила кровью

взыскать с виновных,

   отмстить за сына:

явилась в Хеорот,

   где войско датское

дремало в зале,

   и новые скорби 1280

н страхи прежние

   сулила людям

родитель Гренделя.

   (И все же не слишком

страшна врагиня —

   не так ведь могуча

жена в сражении,[83]

   как муж, подъявший

молотокованый,

   кровью запятнанный

меч остролезвый,

   дабы с размаху

разбить на вражьем

   шеломе вепря[84].)

Щитов достаточно

   нашлось в чертоге,

клинки засверкали

   в руках у воинов

(лишь тот, застигнутый

   врасплох, спросонок 1290

не вспомнил о шлеме,

   о мече и кольчуге);

тогда от дружины

   она бежала,

уйти поспешила,

   жизнь упасая,

но все же успела

   похитить сонного

схватила ратника

   и скрылась в топях.

Она сгубила

   любимца Хродгара,

слугу вернейшего

   из всех старейшин

земель междуморских,

   достойного мужа,

храброго в битвах.

   (Тем временем Беовульф[85]

спал после праздника

   златодарения 1300

в дальних палатах,

   гаут всеславный.)

Крики в хоромах;

   она похитила

руку Гренделя,

   н вновь злосчастье

вернулось в Хеорот:

   выпал жребий

гаутам с данами

   дань выплачивать

кровью родичей.

   Многострадального

старца-правителя

   скорбь сокрушила,

когда он услышал,

   что умер лучший

из благороднейших

   его соратников.

Тогда поспешно

   к нему был призван 1310

победный Беовульф,

   и рано поутру

военачальник

   со всем отрядом

своих сородичей

   к вождю явился,

дабы услышать,

   какими благами

воздал Создатель

   за прежние муки.

Шагал по плитам

   прославленный в битвах

и с ним дружина

   (дрожали стены)

навстречу мудрому

   старцу-конунгу;

владыку Ингвинов[86]

   спросил он, приветствуя,

счастливо ль минула

   ночь прошедшая. 1320



Песнь 21–30

21

Хродгар промолвил,

   защита Скильдингов:

«Речь не о счастье! —

   Вновь посетили

датчан печали:

   мертв Эскхере,[87]

первый из братьев

   в роду Ирменлафов,

мудрый старейшина,

   столп совета,

с кем мы конь о конь

   скакали в сечах,

прикрыв друг друга,

   рубили вепрей

на вражьих шлемах, —

   да будет примером

каждому ратнику

   слава Эскхере.

Тварью грозной,

   забредшей в Хеорот, 1330

был убит он,

   и я не знаю,

с поживой, жадная,

   куда бежала,

в какое место.

   На месть возмездием

она ответила,

   на бой полночный,

в котором с Гренделем

   ты сквитался,

воздав за гибель

   и долгострадание

народа нашего, —

   недруг страшный

лишился жизни;

   теперь явилась

ему на смену

   эта зломыслая

кровью выместить

   смерть сыновнюю, — 1340

так полагает

   любой из героев,

скорбящих в сердце

   о верном соратнике.

Смотри! Вот Эскхере

   рука, что щедро

деяния добрые

   для всех творила!

Я слышал — старейшины

   мне поведовали,

также и люди,

   окрест живущие,

что им случалось

   видеть воочию

двух на пустоши

   воров крадущихся,

существ кромешных,

   и будто бы первой —

так им казалось —

   тварь выступала 1350

в обличий женском,

   а следом — поганый

шел отверженец

   тропой изгнанников,

муж, что огромней

   любого смертного, —

народ издревле

   нарек его Гренделем, —

но кем зачат он,

   и чьи они чада,

и кто был их предком

   из темных духов,

и где их жилище —

   люди не знают;

по волчьим скалам,[88]

   по обветренным кручам,

в тумане болотном

   их путь неведом,

и там, где стремнина

   гремит в утесах, 1360

поток подземный,

   и там, где, излившись,

он топь образует

   на низких землях;

сплетает корни

   заиндевелая

темная чаща

   над теми трясинами,

где по ночам

   объявляется чудо —

огни болотные;

   и даже мудрому

тот путь заказан;

   порой бывает,

что житель пустошей,

   гонимый сворой,

олень гордорогий,

   спасая голову,

стремится к лесу,

   но, став на опушке, 1370

он жизнь скорее

   отдаст охотнику,

нежели ступит

   в темные чащи,

страшное место! —

   когда же буря

тлетворным ветром

   дышит над водами,

вздымаются волны,

   мрачнеет воздух,

небо плачет.

   И вновь на тебя лишь

мы уповаем!

   Подвигнись на поиск,

если отважен,

   найди злотворящую

в землях неведомых,

   в краю незнаемом!

Я же за службу

   воздам, как прежде, 1380

древним золотом

   кольцесокровищниц,

коль скоро с победой

   в живых вернешься!»


22

Беовульф молвил,

   потомок Эггтеова:

«Мудрый! не стоит

   печалиться! — должно

мстить за друзей,

   а не плакать бесплодно![89]

Каждого смертного

   ждет кончина!

пусть же, кто может,

   вживе заслужит

вечную славу!

   Ибо для воина

лучшая плата —

   память достойная!

Встань же, державный!

   Не время медлить! 1390

Пойдем по следу,

   и матерь Гренделя

не сможет скрыться —

   вот мое слово! —

ни на пустоши,

   ни в чащобе,

ни в пучине, —

   нет ей спасения!

Ты же нынче

   скорбящее сердце

скрепи надеждой,

   ибо я знаю твое желанье!»



Старец воспрянул;

   благословил он

Бога за речи

   храброго мужа.

Был скоро для Хродгара

   конь оседлан,

скакун волногривый.

   Правитель мудрый 1400

ехал, державный,

   и с ним дружина,

его щитоносцы.

   Ног отпечатки,

тропа тореная

   вела по равнине,

путь указуя

   в лесную чащу,

к Сумрачным топям

   (лучшего витязя

мертвое тело

   там волокла она,

друга Хродгара

   и его соправителя).

Дальше направились

   высокородные

к скалам гранитным,

   к теснинам темным,

где меж утесов

   стези кремнистые 1410

шли над ущельем,

   кишащим нечистью;

вождь — впереди,

   а старейшины ехали

сзади, дабы

   не сбиться со следа, —

вдруг перед ними

   явились кручи,

склоны, поросшие

   мрачным лесом,

камни замшелые,

   а ниже — волны,

кипящие кровью.

   Горько оплакивали

скорбные даны

   долю Скильдингов,

горький жребий,

   судьбу героя,

когда сыскали

   меж валунами 1420

на побережье

   голову Эскхере.

Видели воины,

   как омут вспенивался

горячей кровью

   (рог боевую

пел погудку);

   спешившись, конники

тут же приметили

   червоподобных

подводных чудищ,

   игравших в зыбях,

лежавших на отмели,

   морских драконов

из тех, что часто

   в час предрассветный

парусу путь

   преграждают в море,

ища поживы;

   хлынула нечисть 1430

прочь, злобесная,

   едва заслышала

звуки рога;

   тут воин гаутский[90]

стрелой из лука

   пресек на водах

жизнь пучеглазого —

   прямо в сердце

вошло стрекало, —

   и змей, влекомый

потоком в море,

   смертельно раненный,

все тише бился;

   кабаньими копьями,

крюками острыми

   его забагрили

и скоро вытянули

   на сушу диковинного

волноскитальца,

   выходца бездны. 1440


Беовульф к бою,

страха не знающий,

надел кольчугу,

доспех, сплетенный

руками искусников,

наряд, который

должен был в бездне

служить дружиннику, —

ратнику нужен

покров нагрудный,

хранящий в сечах

мечедробящих

сердце от раны,

жизнь от смерти;

и шлем сверкающий

нужен воину

в бучиле темных

водоворотов,

кров надежный,

увитый сетью 1450

и золоченым

вепрем увенчанный

(так он умельцем

лет незапамятных

был выкован дивно,

что ни единый

удар в сражении

ему не страшен).

Также герою

стало подспорьем

то, что вручил ему[91]

вития Хродгаров:

меч с рукоятью,

старинный Хрунтинг,

лучший из славных

клинков наследных

(были на лезвии,

в крови закаленном,

зельем вытравлены

узорные змеи); 1460

в руке героя,

ступить решившегося

на путь опасный,

на вражью землю,

тот меч не дрогнет —

не раз бывал он,

клинок остреный,

в работе ратной.

Теперь, отдавая

оружие воину,

его сильнейшему,

не хвастал сын Эгглафа

своей могучестью,

как прежде случилось,

когда упился он

брагой на пиршестве, —

не он ведь решился,

жизнью рискуя,

на подвиг в пучине,

чем честь и славу 1470

свою поущербил!

Но не таков был

герой, надевший

одежды битвы.


23

И молвил Беовульф

сын Эггтеова:

«Славный! припомни,

наследник Хальфдапа,

теперь, даритель,

когда я в битву

иду, о всемудрый,

что мне обещано:

коль скоро, конунг,

я жизнь утрачу,

тебя спасая,

ты не откажешься

от слова чести,

от долга отчего,

и будешь защитой

моим сподвижникам, 1480

дружине верной,

коль скоро я сгибну;

а все сокровища

твои, о Хродгар,

дары, за море

послать должно Хигелаку —

пусть он узнает,

гаут державный,

поймет сын Хределя,[92]

взглянувши на золото,

что встретил я

щедрого кольцедарителя

и этим богатством

владел до срока;

а меч мой наследный

отдайте Унферту —

пускай муж сильный

моим владеет

клинком каленым.

Я же стяжаю 1490

победу Хрунтингом

или погибну!»

Завет измолвив,

не стал ждать ответа,

но прянул прямо

в бурлящие хляби

вождь гаутский —

морские воды

над ним сомкнулись.

Ко дну он канул

(был переходу

дневному равен

путь через бездну),

а там злобесная,

вод владычица,

бурь хозяйка

встретила, лютая,

героя, дерзнувшего

проникнуть сверху

в ее пределы; 1500

и, выпустив когти,

в охапку воина

она схватила,

но был в кольчуге,

в наряде ратном

неуязвим он —

не по зубам ей,

кровавогубой,

сбруя железная,

сеть нагрудника, —

и потащила

пучин волчица

кольцевладельца

в свой дом подводный,

и зря он пытался,

страха не знающий,

достать врагиню,

его влекущую,

мечом ужалить;

морские чудища, 1510

клыками лязгая,

грызли железо.

Так в скором времени

он оказался

в неведомом зале,

который кровлей

был отмежеван

от вод прожорливых,

от бездн холодных,

чертог обширный;

и там при свете

огня, в сиянье

лучистого пламени[93]

пред ним предстала

пучин волчица,

женочудовище.

Тогда он с размаху,

сплеча обрушил

железо тяжкое —

запело лезвие 1520

о голову чудища

погудку бранную, —

но тут же понял он,

что луч сражений[94]

над ней не властен,

ее не ранит

меч остролезвый,

он бесполезен

здесь, в этой битве,

шлемодробитель,

издревле слывущий

острейшим в сечах,

всесокрушающий —

впервые слава

меча лучистого

тогда помрачилась!

Но тверд был духом

и помнил о славе

вершитель подвигов,

родич Хигелака: 1530

он прочь отбросил

искуснокованый,

наземь кинул

клинок свой бесценный,

и сам, разгневанный,

себе доверился,

мощи рук своих.

(Так врукопашную

должно воителю

идти, дабы славу

стяжать всевечную,

не заботясь о жизни!)

Не устрашился

гаутский витязь:

схватил за плечи

родитель Гренделя

и, гневом кипящий,

швырнул врагиню,

тварь смертоносную

метнул на землю; 1540

она ж немедля

ему ответила:

в него кровавыми

впилась когтями

и тут, уставший,

он оступился,

муж могучий,

он рухнул наземь.

Уже, пришельцу

на грудь усевшись,

она готовилась

ножом широким

воздать за сына;

но были доспехом

покрыты прочным

плечи героя,

была кольчуга

ножу преградой,

и сгинул бы воин,

потомок Эггтеова, 1550

вождь гаутский,

в водной пучине,

когда б не спасла его

сбруя ратная,

сеть боевая,

когда б Всевышний.

Правитель Славы,

его покинул;

но Бог справедливо

судил — и витязь

воспрянул, ратник

сильный, как прежде.


24

Тогда он увидел

среди сокровищ

орудие славное,

меч победный,

во многих битвах

он был испытан,

клинок — наследие

древних гигантов; 1560

несоразмерный,

он был для смертного

излишне тяжек

в игре сражений,

но ухватился

герой за черен,

посланец Скильдинга,

страха не знающий,

сплеча ударил

и снес ей голову, —

шею рассекши,

разбив хребтину,

пронзило лезвие

плоть зломерзостную;

тварь издохла;

клинок окровавился»

герой возрадовался![95]

И тут победный

меч изнутри

озарился светом 1570

так ранним утром

горит на тверди

свеча небесная.

Вдоль стен по залу

прошел воитель,

кипящий яростью

дружинник Хигелака,

держа оружие

наизготове, —

тот меч герою

еще был нужен! —

воздать он задумал,

как должно, Гренделю

за то, что чудовищный

ходил еженощно

войной на данов

и не единожды,

но многократно

крал из Хеорота

родичей Хродгара, 1580

спящих дружинников

губил без жалости —

пятнадцать сожрал он

мужей датских,

без счета прочих

ему досталось

людей в поживу;

за те злодейства

он поплатился! —

сыскал отмститель

труп Гренделя в зале,

плоть изувеченную, —

таким, спасаясь,

бежал враг из Хеорота,

с места схватки;

далеко отпрянула

мертвая туша,

когда от тулова

отъяло лезвие

огромную голову. 1590

Тогда-то ратники

из дружины Хродгара,[96]

на страже ставшие,

дозором над заводью,

увидели воины,

как воды вспучились,

покрылись зыби

кровавой пеной;

тогда же старцы

седоголовые

совет держали,

решили мудрейшие,

что не вернется

дерзкий воитель,

вновь не явится

перед владыкой:

победу празднует —

так рассудили —

пучин волчица;

и в час девятый 1600

всеславный Скильдинг,

златодаритель,

ушел с дружиной

домой, а на взморье

одня остались

гауты, гости,

скорбели и ждали

и не надеялись

в живых увидеть

вождя любимого.



И тут меч, смоченный

в крови зломерзких,

клинок, как ледышка,

в руках стал таять —

то было чудо:

железо плавилось,

подобно льдинам,

когда оковы

зимы на море

крушит Создатель, 1610

Судеб Владыка,

Повелитель Времени.



Из всех сокровищ,

какие видел

гаутский воин

в подводном доме,

лишь вражью голову

да еще самоцветный

взял чудо-черен,

меча огарок

(истлила лезвие,

сожгла железо

кровь ядовитая

врагов человеческих);

и в путь обратный

он, невредимый

чудищеборец,

пустился в пучинах;

и были чисты

бурные воды, 1620

пустынны хляби,

где прежде властила

тварь злотворная,

в схватке сгибнувшая.

Добродоблестный

к спасительной суше

выплыл воин

и вынес на берег

добычу победы,

дань битвы;

а там уж встретила

вождя дружина,

Господу в радости

благодарствующая

за спасение витязя,

в живых возвращенного;

и от бремени шлема

свободили его,

от нагрудника тяжкого;

и тогда успокоились 1630

воды в том омуте

окровавленном.



От скал приморских

тропой знакомой,

дорогой хоженой

шли дружинники,

в сердце радуясь,

и несли с побережия

неподъемную

мертвую голову,

череп чудища,

отягчавший им

плечи, сильным,

всем по очереди, —

так, по четверо,

волокли с трудом

на древках копий

голову Гренделя

к золотому чертогу;

все четырнадцать 1640

выступали в ряд,

впереди же всех

по лугам шагал

вождь могучий,

из них сильнейший.

И явились в хоромину;

и направился он,

достославный,

отважный в битве,

предводитель их,

прямо к Хродгару,

к престолу конунга,

а за ним внесли

притороченную за волосы

к древкам ясеневым

голову Гренделя

в зал для пиршеств

на страх пирующим,

и хозяйке-владычице

напоказ чудо-голову. 1650


25

Молвил Беовульф,

отпрыск Эггтеоваз

«Вот, гляди, тебе,

сын Хальфдана,

дань с морского дна,

владыка Скильдингов,

в знак победы

сюда принесли мы!

То была не простая

служба ратная,

но подводная битва,

непосильный труд, —

шел на смерть я,

на верную гибель

в бурной бездне,

да Бог упас!

Острый Хрунтинг —

хотя и вправду

меч отменный —

мне не сгодился, 1660

но другое Создатель

дал мне орудие:

меч гигантов,

клинок светозарный,

там висел на стене —

так хранит Господь»

смертных в бедствии!

Этим лезвием,

с помощью Божьей

удалось одолеть мне

вод владычицу;

но растаял клинок —

то железо расплавила

кровь горячая,

битвы испарина, —

мне ж достался

огарок — черен.

За датчан сполна

я воздал 1670

ярой нечисти

и клянусь, что отныне

ты с дружиной,

со старейшинами,

с домочадцами

сможешь в Хеороте

спать бестревожно,

ибо адские выходцы,

силы дьявольские,

твои земли покинули,

конунг Скильдингов,

прежние скорби

не воротятся!»



И тогда золотую

рукоять меча,

исполинов наследье,

он вручил седовласому

старцу-воину,

и до веку владел

вождь датчан

той диковиной — 1680

после гибели

богопротивников,

после смерти зломерзких

сына и матери,

драгоценность

искусно выкованная

отошла во владение

к наилучшему

на земле междуморской,

к достойнейшему

из дарителей золота,

к датскому конунгу.

Хродгар вымолвил

(он разглядывал

древний черен,

искусно чеканенный,

на котором означивалось,

как пресек потоп

великаново семя

в водах неиссякаемых, — 1690

кара страшная! —

утопил Господь

род гигантов,[97]

богоотверженцев,

в хлябях яростных,

в мертвенных зыбях;

и сияли на золоте

руны ясные,[98]

возвещавшие,

для кого и кем

этот змееукрашенный

меч был выкован

в те века незапамятные

вместе с череном,

рукоятью витой)

слово мудрое

сына Хальфдана

(все безмолвствовали):

«Вождь, творящий

справедливый суд, 1700

старец-землевластитель,

многое помнящий,

утверждает: рожден

этот воин

для славы всеземной!

Да! молва о тебе

в племенах человеческих

далеко разнесется,

благороднейший друг мой Беовульф!

Мудромыслием, доблестью

ты стяжал теперь

нашу дружбу

и назван сыном;

ты же в будущем

над народом твоим

утвердишься (известно мне!)

добродетелями,

не как Херемод,[99]

наследник Эггвелы,

что над Скильдингами 1710

гордо властвовал

не во благо им,

но к погибели

племени датского.

Он, исполненный лютости,

домочадцев разил,

сотрапезников,

и покинул мир,

вождь неправедный,

в одиночестве;

и хотя Творец

одарил его

всемогуществом

и возвысил его

над народами,

все равно в душе

жаждал он кроволития,

и не кольцами

данов радовал,

но безрадостные 1720

длил усобицы,

распри ратников

во владеньях своих.

Вот урок тебе,

мудрая притча,

слово старца,

вождя многозимнего:

то не чудо ли,

что всесильный Господь

от щедрот своих

наделяет людей

властью и мудростью,

возвышает их, —

Бог, он всем вершит! —

он же в сердце

высокородного

поселяет страсть

любостяжания

и возводит его

на наследный престол, 1730

ставит сильного

над дружиной,

над селеньями

и над землями

столь обширными,

что немудрому мнится,

будто нет пределов

владеньям его;

и богатство его возрастает,

и ни старость, ни хвори

не вредят ему,

беды и горести

пе мрачат души,

и мечи врагов

не грозят ему,

ибо целый мир

под пятой у него.


26

Он же не ведает,

что, покуда в нем 1740

расцветала страсть

да гордыня росла,

в его сердце страж,

охранитель души.

задремал, почил,

сном пересиленный,

а губитель[100] уже

тайно лук напряг

и направил стрелу,

от которой душа

под кольчугой не спрячется,

под железною броней, —

нет спасенья

от посланницы адских

вредотворных сил

станет мало

ему, ненасытному,

всех имений его,

станет он гневлив

и на кольца скуп,

и, презрев Судьбу, 1750

он отвергнется

от Бога благостного,

ниспославшего ему

власть и золото;

между тем к окончанью

жизнь клонится,

обращая в прах

тело бренное,

плоть ветшающую;

а на смену отжившему

придет конунг,

на рать расточающий

все богатства предместника

щедрой рукой.

Берегись же и ты,

милый мой Беовульф,

этих помыслов пагубных,

но ступи на путь

блага вечного

и гордыню, воитель, 1760

укроти в себе,

ибо ныне

ты знатен мощью,

но кто знает, когда

меч ли, немочь ли

сокрушат тебя,

иль объятия пламени,

или пасть пучины,

или взлет стрелы,

или взмах меча,

или время само —

только свет помрачится

в очах твоих,

и тебя, как всех,

воин доблестный,

смерть пересилит!

Пять десятков зим[101]

я под сводом небесным

правил данами,

утверждая оружием 1770

их могущество

в этом мире

между многих племен,

и тогда возомнил,

будто нет мне

под небом недруга.

Но пришла беда! —

разоренье и скорбь

после радости! —

Грендель, выходец адский,

объявился, враг

в дом мой повадился!

И от злобы его

много я претерпел

мук и горестей;

но слава Господу

Небоправителю,

что продлил мои дни,

дабы ныне

эту голову изъязвленную 1780

я увидел воочию

после долгостраданий моих!

Время! сядем за пир!

Винопитием

усладись, герой!

На восходе, заутра

я с тобой

разделю сокровища!»



Слову мудрого радуясь,

воин гаутский

занял место

в застолье праздничном:

и дружине,

и стойкому в битвах

лучше прежней была

изобильная трапеза[102]

приготовлена снова.



Ночь шеломом

накрыла бражников,

и дружина повстала: 1790

сребровласого

старца Скильдинга

одолела дрема,

да и гаута сон,

щитобойца-воителя,

пересиливал,

и тогда повел

к месту отдыха

гостя, воина,

издалека приплывшего,

истомленного ратника,

домочадец,

слуга, обиходивший

по обычаям древним

мореходов и путников

в этом доме.

Уснул доброхрабрый;

и дружина спала

под высокою кровлей

зала златоукрашенного 1800

А когда в небесах

ворон[103] черный

зарю возвестил,

солнце светлое

разметало мрак,

встали ратники,

меченосцы,

в путь изготовились,

дабы вел их вождь

к водам, странников,

на корабль свой,

опытный кормчий.

И тогда повелел он[104]

Хрунтинг вынести,

остролезвое

железо славное,

и вернул сыну Эгглафа

с благодарностью,

молвив так:

этот меч — 1810

лучший в битве друг!

(и ни словом худым

о клинке не обмолвился

добросердый муж!);

а потом с нетерпением

рать снаряженная

дожидалась его,

поспешившего

в золотые чертоги,

где предстал герой,

полюбившийся данам,

перед Хродгаром.


27

Молвил Беовульф,

сын Эггтеова:

«Ныне водим мы,

морестранники,

возвратиться

в державу Хигелака.

Ты приветил нас,

дал нам пристанище, 1820

был хозяином

щедрым и ласковым;

и коль скоро случится

мне на этой земле

ради дружбы твоей

сделать большее,

чем уже свершил,

о народоводитель,

буду рад я

работе ратной;

и коль скоро за море

донесет молва,

что соседи

тебя тревожат,

как бывало уже,

угрожая набегами, —

я пошлю тебе войско

в тысячу воинов,

рать на выручку,

ибо знаю, что Хигелак, 1830

хоть и молод[105]

правитель гаутский,

он поможет мне

словом и делом,[106]

я, как должно, в сраженье

послужу тебе,

и добуду победу

с древом битвы в руках,

и пополню

твою дружину.

Если ж Хредрик,[107]

наследник державный,

к нам наведается,

в земли гаутские,

встретит он друзей, —

страны дальние

хороши для того,

кто и сам неплох!»



Тут, ответствуя,

Хродгар промолвил: 1840

«Слово это

вложил в твое сердце

сам всемудрый Бог,

ибо разума большего

в людях столь молодых

не встречал я!

Ты крепок телом,

сердцем праведен

и в речах правдив!

Я же чаю,

что случай выпадет

сыну Хределя

от меча ли погибнуть,

от копья-стрелы,

от железа, болезни ли.

но любезный твой

вождь упокоится, —

ты же выживешь!

и тогда-то уж гаутам

не сыскать среди знатных 1850

достойнейшего,

кто бы лучше

управил державу, —

лишь бы сам ты

престол не отринул![108]

А еще по душе,

милый Беовульф,

мне твое благомыслие,

ибо ты учинил

в наших землях мир

и согласье

в гаутах с данами, —

и отныне меж нами

не бывать войне,

и усобицы прежние,

распри забудутся!

И покуда я властен

в державе моей,

я сокровищниц не закрою —

пусть из края в край, 1860

от друзей к друзьям,

лебединой дорогой[109]

по равнине волн

корабли кольцегрудые

перевозят дары!

Знаю я, мои подданные

должным образом,

доброчестным обычаем

встретят недругов

и приветят друзей!»



Тут двенадцать даров

друг дружины,

сын Хальфдана,

поручил мореплавателю,

дабы эти сокровища

свез он родичам

в земли отчие

да скорей бы к нему возвращался;

и тогда благородного

крепко обнял 1870

владыка Скильдингов

на прощание,

лобызая воителя, —

и сбежала слеза

по щеке седовласого,

ибо старец,

гадая надвое,

не надеялся

вновь увидеть

в своем чертоге

и услышать вождя,

так ему полюбившегося,

что не смог он сдержать

в сердце бурю слез;

и не раз потом

грустью полнилась

грудь правителя —

вспоминался ему

воин избранный.



Вышел Беовульф 1880

из хором на луга,

славным радуясь

золотым дарам

(а уж конь морской

ждал хозяев,

корабль на якоре);

шли герои,

расхваливали

подношения Хродгаровы:

он воистину

вождь безупречный} —

только старость

его и осилила,

как и всякого смертного.


28

Шла дружина

мужей доспешных[110]

к побережию,

и сверкали на воинах

сбруи ратные,

кольцекованые. 1890

Страж прибрежный

следил с утеса,

как и прежде;

дивясь на воинство

потрясал он копьем,

не грозя, но приветствуя

вот идет на корабль свой

рать сверкающая,

гордость гаутов!

И взошли они

на корму круто выгнутую,

нагрузили

ладью на отмели

и казною, и конями,

и припасами воинскими,

и дарами бесценными

из сокровищниц Хродгара

переполнили.

Корабельного Беовульф

одарил караульщика 1900

золоченым мечом,

дабы этим отличием,

древним лезвием,

страж гордился

в застольях бражных.



И отчалили корабельщики,

и отплыли, покинули

землю данов;

взвился на мачте

парус, плащ морской,

к рее крепко привязанный,

древо моря

скользнуло по волнам —

и помчалось;

ни разу над водами

непопутного не было

ветра плавателям,

и летел через хляби соленые

прочно сбитый борт

по равнине бурь; 1910

скалы гаутские

показались вблизи,

берег знаемый, —

быстро к пристани,

подгоняемый ветрами,

побежал корабль!

А уж там их

встречал дозорный

страж, высматривавший

в океанской дали

возвращающихся

морестранников;

привязал он

широкореброго

вервью к берегу,

чтобы дерево плаваний

в хляби водные

не увлек отлив.



Повелел тогда

людям Беовульф, 1920

благо путь недалекий,

на плечах снести

золотую кладь

к дому Хигелака,

сына Хределя, —

на приморском холме

вождь с дружиной

сидел в хоромах.

Был дворец тот обширен,[111]

владыка могуч,

а жена его, Хюгд,

и юна, и разумна,

и ласкова,

хоть и мало зим

провела она

в этом доме,

дочь Хереда,

наделяя без робости

гаутских воинов

драгоценностями 1930

от щедрот своих.

Ни гордыней, ни хитростью[112]

не подобилась Хюгд

Трюд-владычице,

той, на чье лицо

заглядеться не осмеливался

ни единый

из лучших воителей,

кроме конунга,

ибо каждый знал:

страшной каре

повинный подвергнется,

смертным узам,

и меч, не мешкая,

огласит над злосчастным

приговор Судьбы —

и без жалости

смертоносное лезвие

сокрушало жизнь.

Не к лицу то властительнице, 1940

не пристало то женщине,

даже лучшей из жен,

прях согласья,[113]

по злобе, наветами

лишать жизни

мужей неповинных!

Родич Хемминга[114], Оффа,

укротил ее;

и за чашей медовой

люди сказывали,

что смирилась,

притихла злочинная

с той поры, как взял

юный вождь

деву златоукрашенную

в жены за море,

конунг Оффа

в свои чертоги, —

там по воле отцовской,

за желтыми водами, 1950

зажила она,

с той поры добронравная,

многовластная

благоденствовала,

и была ей ниспослана

доля радостная,

и любил ее

вождь дружинный,

герой досточестный,

из сынов земли

всеизвестнейший, —

так я слышал, —

от моря до моря

Оффа славился

и победами ратными,

и подарками щедрыми

копьеносцам-дружинникам,

и в державе своей

мудровластием;

и таким же, как он, 1960

был внук Гармунда,

родич Хемминга,

в битвах яростный Эомер,

покровитель воителей.


29

Предводитель шел,

и дружина за ним,

от приморских песков

по знакомой дороге,

прочь от берега, —

светоч небесный,

солнце с полдня

тропу озаряло.

Ускоряя шаг,

поспешала рать

ко дворцу, где сидел

юный конунг,

хранитель державы,

щедросердый вождь,

победитель Онгентеова.[115]

Прежде них добежала 1970

весть до Хигелака

о пришествии Беовульфа:

он вернулся

живой, невредимый

с бранных игрищ, —

уже приближается

ко дворцу друг щита,

к дому отчему!

Тотчас было

владыкой поведено

во дворце чертог

приготовить для странников,

и воссели там

родич с родичем,

вождь с героем,

из похода вернувшимся,

и, как должно,

хозяина доброго

витязь приветствовал.

Обходили стол 1980

чаши с брагою:

честных ратников

медом потчевала,

мореходов,

дочь Хереда;[116]

тут же Хигелак,

в зале пиршественном,

их расспрашивал,

ибо знать желал,

что морская рать,

что дружина гаутская

на чужбине изведала:

«Ты покинул нас,

родич Беовульф,

обуянный желанием

испытать себя

за солеными хлябями

битвой в Хеороте, —

что же было потом?

Спас ли Хродгара ты, 1990

досточтимого конунга,

от напасти

всеземноизвестной?

Я не верил в успех,

сокрушался в душе

и, страшась твоих

дерзких замыслов,

друг возлюбленный,

умолял не искать

встречи с чудищем,[117]

но понудить самих

южных данов

соперничать с Гренделем.

Слава Господу,

что хранил тебя

и вернул в живых!»



Молвил Беовульф,

отпрыск Эггтеова:

«То известно

вождь мой Хигелак 2000

многим людям,

нам повстречавшимся,

как я с Гренделем

переведался

в том чертоге,

в ночной хоромине,

в доме Скильдинга,

где бесчинствовал

адский выходец, —

так воздал я ему,

что соотчичи Гренделя,

твари гнусные,

искони прозябающие

в прахе, проклятые,

никогда не похвалятся

этой битвой

и воплем заутренним!

Гостем Хродгара

я вошел во дворец,

в зал для пиршеств, 2010

где сын Хальфдана,

как услышал

мое прозвание,

удостоил меня

местом возле

престолонаследника.

Ликовала дружина —

в жизни я не видал

большей радости

в бражном застолье;

там хозяйка державная,

миротворица,

не воссев еще

за веселый стол,

высылала в зал

юным дружинникам,

им на радость,

витое золото;

подносила воителям

дочь Хродгара 2020

чаши с медом,

и я услышал

имя — Фреавару;[118]

так ее называли,

пряху мира,

герои, одаренные

кубком дивноукрашенным.

Златоубранная

эта дева обещана

сыну Фроды[119], счастливцу:

за благо счел

мудрый Скильдинг,

хранитель державы,

избежать войны,

выдав деву

замуж за недруга.

Только редко где

после гибели кольцедробителя

опускаются копья,

смерть несущие, — 2030

и невесте желанной

не упрочить согласия,

ибо вождь хадобардов

не возрадуется,

ни дружина,

ни его сородичи,

когда он войдет

с молодой женой

в отчий дом — и увидит

гордых данов

посланников,

а на них златокованую

сбрую древнюю,

достояние хадобардское,

родовое оружие,

им служившее

до поры, пока

в мечевой игре

не похищено было

вместе с воинами. 2040


30

Там, за чашей медовой,

седой боец,

не забывший убитых

своих соратников,

он, печальный,

глядя сумрачно

на знакомый клинок,

станет сердце

юного витязя

бередить да испытывать,

разжигая в нем

пламя кровоотмщения:

«Узнаешь ли ты, друг,

меч прославленный,

твоего отца

драгоценный клинок,

послуживший ему

в том сражении,

где он пал,

шлемоносец-воитель, 2050

в сече с данами,

где, разбив нашу рать, —

без отмщенья[120] погибшую, —

беспощадные Скильдинги

одержали верх?

А теперь в этом зале

сын убийцы сидит,

той добычей кичащийся,

окровавленным лезвием,

тем наследьем,

что по праву

тебе причитается!»

И такими речами

распаляет он воина,

подстрекает, покуда

за дела отца

сын не поплатится,

не падет окровавленный

под ударами лезвия

дан-пришелец, 2060

слуга Фреавару;

хадобард же спасется,

ибо знает он

все дороги

в краю отеческом.

И пойдет разлад:

клятвы нарушатся,

вспыхнет ярость

в сердце Ингельда,

пыл воинственный,

а любовь к жене

охладеет[121] в нем.



Хадобардам

я не верил бы —

ни в их верность,

ни в дружбу с данами,

ни в согласье бессрочное!

А теперь пора,[122]

о даритель сокровищ,

рассказать и о Гренделе; 2070

я поведаю,

как сошлись мы

с ним врукопашную:

чуть запал за пригорки

самоцвет небес,

к нам ворвалось

злое чудище,

лютый недруг,

в дружинный зал,

где мы стражу держали;

первым Хандскио

пал от рук его,

муж, Судьбою-владычицей

обреченный на смерть, —

и, припав к нему

мечезубым ртом,

Грендель мерзостный

соплеменника нашего

разодрал в куски

и насытился человечиной; 2080

но прожорливый

из чертога дружинного

не спешил бежать

сыроядец, вор

без поживы,

с пустой котомкой, —

и ко мне протянул он

руку грозную,

лапу острокогтистую;

на груди у него

пребольшой висел

крепко сшитый мешок,

хитроумно сработанный

адской тварью,

кошель необъятный

из драконьих кож, —

и вот в ту мошну

он наморился

затолкать и меня,

безоружного, 2090

как и прочих, —

да попятился,

ибо в ярости

я встал на ноги!



Долго сказывать,

как я сквитывался

с людоедом, —

но этой битвой

преумножил я,

о народоправитель,

славу нашего племени!

Враг успел бежать —

но не долго жить

оставалось ему,

ибо в Хеороте

он утратил

плечо с предплечьем, —

обессиленный

в омут кинулся

адский выходец. 2100

Нас на радости

Скильдинг державный

наградил золотыми пластинами

и несметной казной,

и воссели мы поутру

за веселый пир —

пело воинство,

ликовала рать;

сам же Скильдинг

седой, многоопытный

нам поведывал

о былых временах —

и словам его

арфа вторила,

сладкозвучное дерево, —

то он пел нам[123]

песни безрадостные,

то предания сказывал

чудо-истинные,

властитель милостивый, 2110

то с тоской вспоминал

годы минувшие,

силу юности,

сокрушенную временем, —

сердце старца

печалью полнилось,

горькой скорбью

по невозвратимому.

Так с утра

пировали мы,

пили брагу до вечера,

а когда над хороминой

тьма распростерлась,

матерь Гренделя

вознамерилась

кровью выместить

смерть единственного

сына, павшего

в схватке с гаутами;

и средь ночи 2120

это женочудовище

погубило героя

неповинного —

жизнь покинул

старейшина ратный,

старый Эскхере, —

и не было поутру

тело мужа

пламени предано,

и, оплакав сородича,

даны горестные

не могли на костер

возложить его,

ибо жертву свою

в горный водоворот

утащила врагиня

кроваворукая.

То для Хродгара,

о народе пекущегося,

было скорбью, 2130

горем великим;

стал он жизнью твоей

заклинать меня

вновь подвигнуться

на деяние воинское:

и для славы,

и ради награды

в хлябях ратовать.

Там, на дне морском,

отыскал я

злоизвестную

вод владычицу,

и схватились мы с ней

один на один:

океан окровавился,

как в подводном чертоге

снес я чудо-мечом

голову чудищную,

избежал я

когтей остролезвых — 2140

знать, иная

мне смерть начертана! —

и воздал мне вождь,

сын Хальфдана,

щедрой платой,

дарами несметными!



Песнь 31–43

31

Не нарушил он

благочиния древнего,

и ни в чем мне

отказа не было, —

был я взыскан

наследником Хальфдана,

награжден за труд

по желанию моему.

И теперь те сокровища

я тебе от души

подношу, господин мой,

ибо счастье ищу

лишь в твоей благосклонности:

ты родня мне, — 2150

один из немногих! —

добрый мой Хигелак!»



В дом внести повелел он

вепреглавый стяг,

шлем высокий,

кольчугу железную

и отменный меч;

молвил Беовульф:

«Мне от мудрого старца,

от державного Хродгара,

был наказ такой:

чтобы в первую голову

я тебе поднес

это оружие

да сказал бы,

что конунг Херогар,[124]

властный Скильдинг,

владел до срока

этим ратным нарядом,

но оставил его 2160

не наследнику,

не любимому сыну

всехраброму Хероварду[125], —

ты хозяин сокровища!»

А еще — так мне сказывали —

провели напоказ

через двор четырех

жеребцов гнедопегих —

все один к одному;

отдал он повелителю

и коней, и оружие

(так и должно дружиннику;[126]

не плести на соседей

сетей хитрости,

ни коварных ков,

козней душегубительных,

на соратников и сородичей!), —

предан Хигелаку

был племянник его,

и пеклись они 2170

друг о друге

во всяком деле!

И еще я слыхал:

преподнес он Хюгд

шейный обруч,

подарок Вальхтеов,[127]

а в придачу — трех

тонконогих коней

в ратной упряжи;

золотое кольцо

украшало с тех пор

шею владычицы.



Таковым оказался

сын Эггтеова,[128]

в битвах доблестный,

в делах добродетельный:

он в медовых застольях

не губил друзей,

не имел на уме

злых намерений, — 2180

воин, взысканный

промыслом Божьим

и под небом сильнейший

из сынов земли,

незлобив был

и кроток сердцем.

Прежде гауты

презирали его и бесчестили,

и на пиршествах

обходил его

вождь дружинный

своей благосклонностью,

ибо слабым казался он

и беспомощным,

бесполезным в бою;

но теперь он за прежнее

получил с лихвой

воздаяние!

Конунг Хигелак

повелел внести 2190

в зал дружинный

наследие Хределя[129]

златоблещущее —

тот, единственный

из гаутских мечей,

наилучшее лезвие, —

в отдал клинок

во владение Беовульфу;

и отрезал ему

семь тысяч земли[130]

вместе с домом,

с чертогом престольным,

сообща они правили,

сонаследники,

и дружиной и землями,

но державой владел

только конунг,

законный владыка.



И случилось так

по прошествии лет, 2200

что и Хигелак сгинул,

и Хардред[131]

от меча погиб, —

под стеной щитов

пал наследник

дружиноводителя,

когда рать свою

вел в сражение

против воинства

жестоких Скильвингов,[132]

сгинул в битве

племянник Херерика.[133]

И воспринял тогда

власть державную

конунг Беовульф:

пять десятков зим[134]

мудро правил он

мирным краем

и состарился.



В те поры дракон, [135]2210

змей, исчадье тьмы,

там явился, хранитель

клада, скрытого

в неприступных горах

среди каменных круч,

где дорога

человеку заказана;

лишь однажды

к тем богатствам языческим

некий смертный

посмел проникнуть,

и покуда уставший

страж беспечно спал,

вор успел золоченую

чашу выкрасть,

умыкнуть из сокровищницы

драгоценный сосуд —

вот начало злосчастья

вот причина

людских печалей! 2220


32

Не от добра он

избрал опасную

тропу, дорогу

к норе драконьей,

но, нерадивый

слуга старейшины,[136]

он, провинившись,

бежал от кары,

ища пристанища

в дальней пещере.

Беглец злосчастливый

незваным гостем

вошел под своды —

и страх и ужас

его обуяли,

но, вспять пустившись,

он, многогрешный,

успел, однако,

из той сокровищницы

похитить чашу… 2230

одну из множества

захороненных[137]

в земле издревле.

В дни стародавние

последний отпрыск

великого рода,

гордый воитель,

чье племя сгинуло,

сокрыл заботливо

в кладохранилище

сокровища родичей:

их всех до срока

смерть поразила,

и страж, единственный

их переживший,

дружину оплакивал,

в душе предчувствуя

ту же участь —

не долго он сможет

богатствам радоваться. 2240

Курган возвысился,

свеженасыпанный

близ моря на мысе,

в укромном месте

между утесами;

и там сложил он

пластины золота,

казну дружинную

и достоянье

кольцедарителя,

творя над кладом

заклятья великие:

«Земля! отныне

храни драгоценности,[138]

в тебе добытые,

коль скоро люди

хранить их не могут!

Смерть кроволитная,

война истратила

моих родовичей; 2250

не видеть им больше

чертога пиршественного,

не встанут воины

с мечами на страже,

некому ныне

лощить до блеска

чеканные кубки, —

ушли герои! —

и позолота

на гордых шлемах

скоро поблекнет —

уснули ратники,

что прежде чистили

железо сражений, —

и вместе с ними

доспехи крепкие,

предохранявшие

в игре копейной

от жал каленых,

в земле истлеют — 2260

кольчуга с витязем

не разлучится!

Не слышно арфы,

не вьется сокол[139]

в высоком зале,

и на дворе

не топочут кони, —

все похитила,

всех истратила

смертная пагуба!»

Так в одиночестве

и днем и ночью,

живой, он оплакивал

племя сгинувшее,

покуда в сердце его

не хлынула

смерть потоком.



Клад незарытый

стал достоянием

старого змея, 2270

гада голого,

гладкочешуйного,

что над горами

парил во мраке

палящим облаком,

ужас вселяя

в людские души, —

ему предначертано

стеречь языческих

могильников золото,

хотя и нет ему

в том прибытка;

и триста зим он,

змей, бич земнородных,

берег сокровища,

в кургане сокрытые,

покуда грабитель

не разъярил его,

вор дерзкий,

слуга, похитивший 2280

из клада кубок.

дабы снискать себе

вины прощенье, —

так был злосчастным

курган ограблен;

слугу хозяин

за то помиловал,

ибо впервые

он видел подобную

вещь издревнюю.



Дракон проснулся

и распалился,

чуждый учуяв

на камне запах:

не остерегся

грабитель ловкий —

слишком близко

подкрался к чудовищу.

(Так часто случается:

кому не начертана 2290

гибель, тот может

избегнуть горя,

спасенный Господом!)

Златохранитель

в подземном зале

искал пришельца,

в пещеру проникшего,

покуда спал он;

потом и пустыню

вблизи кургана

змей всю исползал,

но ни единой

души не встретив,

он, ждущий битвы,

сражения жаждущий,

вернулся в пещеру

считать сокровища —

и там обнаружил,

что смертный чашу

посмел похитить, 2300

из зала золото!

Злоба копилась

в холмохранителе,

и ждал он до ночи,

горящий мщением

ревнитель клада,

огнем готовый

карать укравших

чеканный кубок.

Едва дождавшись

вечерних сумерек,

червь огнекрылый

палящим облаком

взлетел с кургана —

тогда-то над краем

беда и грянула,

напасть великая,

а вскоре и конунг[140]

с жизнью расстался,

нашел кончину. 2310


33

Огонь извергая,

жизнекрушитель

зажег жилища;

пламя взметнулось,

пугая жителей,

и ни единого

не пощадила

тварь огнекрылая,

и негде было

в стране обширной

от злобы змея,

от пагубы адской

гаутам скрыться,

когда безжалостный

палил их жаром;

лишь на рассвете

спешил он в пещеру

к своим сокровищам,

а ночью снова

огнедыханием 2320

людей обугливал.

(И все же напрасно

крепость курганную

он мнил неприступной!)

Внедолге и Беовульф

сам изведал[141]

гибельность бедствия;

дом с престолом

вождя гаутского

в потоках пламени

сгорел и расплавился;

оплакал старец

сердопечальный

свое злосчастье;

и думал всемудрый,[142]

что Бог гневится,

Создатель карает

за то, что древние

не блюл он заповеди,

и сердце воина[143] 2330

впервые исполнилось

недобрым предчувствием.

Дом дружинный,

испепеленный

палящим змеем,

дворец в пучинах

пожара канул,

но конунг ведеров

ратолюбивый

замыслил мщенье,

и повелел он,

военачальник,

невиданный выковать

железоцельный

щит обширный,

ибо не выдержит

щит деревянный,

тесина ясеневая,

жара пламени,

дыханья драконьего, 2340

а вождь был должен

дни этой жизни

в битве окончить,

убив чудовище,

издревле хранившее

клад курганный!



Почел бесчестьем

кольцедаритель

вести дружину,

рать многолюдную

на огнекрылого:

единоборства

он не страшился,

не веря ни в силу,

ни в отвагу змея.

Немало опасностей

герою выпало

в дальних походах,

в грозных игрищах,

с тех пор как Хродгара 2350

воитель странствующий

избавил от Гренделя,

очистил Хеорот

и женочудище

в битве осилил.

Не легче было

ему и в схватке,

где сгибнул Хигелак,[144]

войсководитель,

гаутский конунг:

в пылу сражения

на поле фризском

потомок Хределя

пал наземь,

мечами иссеченный,

но спасся Беовульф! —

пловец искусный,

он вплавь через хляби

один возвратился

и тридцать тяжких 2360

вынес доспехов

на берег моря;

и не хвалились

победой хетвары,[145]

противуставшие

ему в сражении

щитоносители, —

из них немногие

с поля вернулись,

домой из сечи.

С недоброй вестью

он, одинокий,

приплыл, сын Эггтеова,

к земле отеческой,

и Хюгд поклонилась

ему дружиной,

казной и престолом,

ибо не верила,

что сын ее в силах

по смерти Хигелака 2370

спасти державу

от ратей враждебных;

но тщетно в страхе

они, бессчастные,

молили воителя

принять наследье

и править народом

помимо Хардреда,

стать хозяином

в землях гаутских, —

однако, мудрый,

он не покинул

советом юного

владыку, покуда

мужал вождь ведеров.



Когда же явились

морескитальцы,[146]

наследники Охтхере,

восставшие против

морского конунга 2380

в державе Скильвингов,

сыны-изгнанники

пришли из Швеции

к гаутам, за море,

ища прибежища, —

тогда-то Хардред

гостеприимный

убит был Онелой

наследник Хигелака,

приют им давший,

а сын Онгентеова,

убийца Хардреда,

бежав от гаутов,

в свой дом возвратился;

остался Беовульф

единовластным

вождем над ведерами,

то добрый был конунг!


34

За смерть предместника

отмстил он, как должно, 2390

в недолгом времени —

на помощь Эадгильсу,

вождю одинокому,

сыну Охтхере,

в знак дружбы он выслал

дружину за море,

рать и оружие;

и враг, застигнутый

зимним походом,[147]

сгинул Онела.

Невзгоды многие

преодолевший,

несокрушимый

вершитель подвигов,

так дожил сын Эггтеова

до дня урочного,

и в час предначертанный

с драконом сведался.



Владыка гаутов,

а с ним одиннадцать 2400

его соратников

искали змея.

Первопричину

людских несчастий

и смертоубийства

вождь знал, поскольку

слуга, положивший

к ногам хозяина

ту чашу краденую,

был тринадцатым

в его отряде, —

виновник распри

и злополучия

не доброй волей,

но покорный приказу,

корчась от страха,

он вел дружину

к тому подземелью,

к холму, что высился

близко от бурных 2410

вод океана,

где кольца золота

тонко витые

хранил надменный

ревнитель, сторож

древнего клада,

в подземном логове, —

взять те сокровища

сумел бы смертный

лишь ценой непомерной!



Златодаритель,

на холм взошедши,

воссел, дабы слово

промолвить гаутам,

проститься с ними:

он сердцем предчуял

соседство смерти,

Судьбы грядущей,

уже готовой

старца приветить 2420

и вместе с жизнью

изъять из тела

душу-сокровище. —

недолго будет

дух войнолюбый

томиться в плоти;

и молвил Беовульф,

потомок Эггтеова:

«Перевидал я

немало с молодости

сеч и усобиц —

и все помню!

Семь зим мне было,

когда державный[148]

меня от родителей

взял владыка:

казна и пища

мне шли от Хределя,

и воспитал меня

конунг, мой родич; 2430

в его чертоге,

дитя чужое,

в глазах правителя

я был не хуже,

чем дети родные,

чем Хадкюн и Херебальд

и добрый мой Хигелак.

И так случилось,

что младшего брата

свалил брат Хадкюн

на ложе смерти

стрелой, сорвавшейся

с упругого лука

в игре, на охоте

без злого умысла, —

братогубительству

была причиной

стрела неверная,

поэтому Хредель

не мог по праву 2440

воздать за сына

другому сыну —

без отомщения

остался Херебальд!

Так некий старец,

увидевший кровного

чада тело[149]

на дереве смерти

в удавке пляшущее,

горько сетует,

слагает строфы

об отпрыске юном,

в петле висящем

на радость воронам,

а сам он, старый,

не властен исправить

участь детища;

зовет он поутру

дитя ушедшее,

не чая дождаться 2450

другого наследника

богатствам и дому,

коль скоро единственному

сыну выпал

злосчастный случай,

смертный жребий;

войдет ли рыдающий

в покои отрока —

там запустенье,

гуляет ветер

в безрадостном зале, —

уснул наездник,

ратник в могиле! —

умолкли арфы,

и прежних пиршеств

не будет больше!


35

Выйдет ли скорбный,

один, стеная, —

дом и усадьба

ему покажутся 2460

чрезмерно обширными!

Вот так же и в сердце

владыки ведеров

таилось горе:

убит был Херебальд,

но вождь был невластен

за смерть возмездием

воздать убийце,

ведь и постылого

отец не в силах

сына подвергнуть

позорной казни!

Тогда он в душе своей

людские радости

отринул ради

света Господня:

селенья и земли

он, уходящий,

как должен владелец,

оставил детям. 2470

И были битвы,

ходили шведы

войной на гаутов,

морскими походами,

с тех пор, как умер

державный Хредель,

и до поры, пока

сыны Онгентеова

войнолюбивые

не пожелали

мира на море,

но в дерзких набегах

с нами сходились

близ Хреоснаберга.

И многим известно,

как наше воинство

с ними сквиталось

за кроволития,

хотя победа

была добыта 2480

ценой крови

вождя гаутского, —

настигла Хадкюна

в той схватке гибель.

Но, как я слышал,

убийца конунга

убит был наутро,

воздал за родича

родич Эовор,

встретив Онгентеова, —

шлем от удара

широко треснул,

пал наземь Скильвинг,

и меч не дрогнул

в руке гаутского

кровоотмстителя.



За все, что Хигелак

мне дал державный, 2490

за все достояние,

дом и земли,

ему платил я

клинком, сверкавшим

в работе ратной:

ни витязей шведских,

ни датских всадников,

ни войска гепидского[150]

к себе на выручку

не призывал он,

казны не тратил

на слабых ратников,[151]

коль скоро я первым

вступал в сражения,

стяжая победы! —

и так да будет,

покуда жив я,

покуда мне верен

клинок испытанный,

не раз служивший

моей отваге

с тех пор, как Дагхревна[152] 2500

убил я, и хугский

вождь не вернулся

к владельцу фризов

вместе с добычей,

с тем драгоценным

кольцом ошейным,

но пал на поле

знаменоситель,

дружинник храбрый,

сраженный не жалом, —

он так был стиснут

в моих объятьях,

что хрустнули кости.

И ныне да служат мне

меч и руки

в борьбе за сокровища!»



Слова последние,

клятву пред битвой

измолвил Беовульф:

«Немало я с молодости 2510

сеч перевидел,

и ныне снова,

защитник народа,

ищу я встретиться

с жизнекрушителем,

свершу возмездье,

коль скоро выползет

червь из пещеры!»

Так он прощался

с ратью доспешной,

державный воин

с верной дружиной:

«Я без оружия,

без меча остролезвого

пошел бы на недруга,

когда бы ведал

иное средство,

убив заклятого,

обет исполнить,

как то было с Гренделем; 2520

пламя опасно,

и, чтобы укрыться

от ядовитого огнедыхания,

нужны мне доспехи

и щит железный.

Не уступлю я

пламевержителю

в битве ни шагу! —

и да свершится

суд справедливый

Судьбы-владычицы! —

не похвальба спасет,

но храбросердие

в борьбе с крылатым!

А вы дожидайтесь

вблизи кургана,

мужи доспешные

того, победного,

из двух соперников,

кто упасется 2530

от раны смертельной;

не вам сражаться,

но я — единственный,

кому по силам

тягаться с гадом,

с поганым в битве

мериться мощью!

Возьму добычу,

богатства курганные,

либо гибель

в удел достанется

вашему конунгу!»



Встал щитоносец

в кольчуге, в шлеме,

воин гордый,

сил преисполненный

и добромужества,

путь свой направил

к серым утесам, —

трус отступил бы! — 2540

но вождь, победивший

во многих схватках,

где рати враждебные

сшибались с грохотом,

шел, и вскоре

увидел в скалах

жерло, откуда

потоком жарким

огонь изливался,

путь преграждая

в недра кургана:

никто не смог бы

пройти невредимым

в глубь подземелья,

проникнуть в пещеру

сквозь раскаленное

дыханье змея.

Тогда разъярился

вождь ведеров:

вопль неистовый 2550

из горла вырвался,

гневное слово

громом грянуло

среди утесов;

и распалился

ревнитель клада,

заслышав клич, —

не мольбу о мире,

но вызов на битву.

Сперва из пещеры

дыханье смрадное

червя курганного

взметнулось дымом —

скалы дрогнули.

Гаут державный,

щитом прикрывшись,

пред каменным устьем

стоял, покуда

гад, извиваясь,

полз в потемках 2560

к месту схватки;

и меч двуострый,

наследье древних,

сиял, подъятый,

в руках у конунга;

и оба сердца

равно кипели

и страхом и ненавистью.

Держа наготове

свой щит спасительный,

стоял незыблемо

войсководитель

в наряде ратном,

а змей тем временем,

свиваясь в кольца,

лез из пещеры

судьбе навстречу.

Казалось ратнику,

что щит, защитник

души и тела, 2570

не так надежен,

как то хотелось бы

герою, коль скоро[153]

впервые в жизни

Судьба не хранит его

в единоборстве,

в победной битве.



Тогда на недруга

воитель гаутский

мечом обрушился,

искуснокованым

наследьем конунгов,

но вкось по кости

скользнуло железо,

клинок по черепу,

не так, как нацелился

высокородный;

удар неловкий

лишь раззадорил

холмозащитника: 2580

он пыхнул пламенем —

далеко хлынул

пар ядовитый.

Правитель ведеров

не мог похвастаться

удачей в стычке:

не лучшим образом[154]

ему служило

лезвие славное.

Нелегкую долю

избрал достойнейший

сын Эггтеова,

решившийся биться

с драконом насмерть, —

и суждено ему

в край далекий

уйти, покинув

юдоль земную,

как и всякому смертному!

И снова, не медля, 2590

сошлись противники;

но страж подземелья,

приободрившись,

приподнял голову,

и стал, полыхая

дыханьем смрадным,

огневержитель

теснить героя;

и не нашлось

под рукой у конунга,[155]

как должно в сражении,

благородного воинства —

но в дальнюю рощу

спаслась дружина,

рать укрылась.

Из них лишь единый

смутился в сердце —

ибо изменником

стать не может

муж доброчестный! 2600


36

То Виглаф был,[156]

сородич Эльвхера,

сын Веохстана,

щитоноситель,

любимец Скильвингов.

Увидев на конунге

одежды битвы,

объятые пламенем,

он вспомнил, какими

его приветил

дарами владыка,

вернувший Вагмундингам

наследные земли

и власть над племенем

его родителю.

И поднял Виглаф

щит желто-липовый

и меч, наследье

потомка Охтхере,

скитальца Эанмунда, 2610

который был в битве

убит, бездомный,

в сраженье с Веохстаном,

взявшим в добычу

это оружие:

нагрудник кольчатый,

шлем железный

и меч отменный,

подарок Онелы,

издревнее лезвие, —

одежды битвы,

орудие сечи,

наряд воителя

(однако Онела[157]

за смерть племянника

не мстил убийце);

тот меч хранился

и щит и кольчуга

у Веохстана,

покуда не вырос 2620

ему преемник,

дабы продолжить

славу отцовскую

среди гаутов, —

оставил старец,

покинув землю,

наследство сыну.

И вот впервые

воина юного

призвал державный

делить с дружиной

удары битвы:

был духом он крепок,

а меч наследный

остро наточен, —

и скоро на деле

дракон изведал

его могучесть!



Промолвил Виглаф

печальносердый, 2630

уча соратников

дружинному долгу:

«То время я помню,[158]

когда в застолье

над чашей меда

клялись мы честью

служить исправно

кольцедробителю,

нас одарившему

одеждой битвы,

мечами, кольчугами,

коли случится

нужда в подмоге!

Из многих воителей

себе в попутчики

избрал он лучших,

сильнейших героев —

копьеметателей,

храбрейших кольчужников,

сочтя нас достойными 2640

дела смелого,

хоть и замыслил

вождь дружинный

сам, в одиночку,

народоправитель,

свершить возмездие,

ибо не раз он

снискивал подвигами

славу всеземную!

Но так случилось,

что ныне нуждается

вождь в отваге

своих сподвижников,

в силе воинства! —

так не пора ли

и нам изведать

огненной пагубы!

Бог свидетель,

уж лучше мне в пламени

навеки сгинуть, 2650

владыку спасая,

чем ждать в укрытье!

Бесчестно было бы

нам, щитоносцам,

вспять обратиться,

не испытавши

врага железом,

не встав на сторону

правителя ведеров!

Не должным образом

вождю мы платим

за прежние милости,

коль скоро конунг,

покинутый гаутами,

гибнет в битве!

Да будет щит мой

и меч в сражении

ему подспорьем!»

Туда поспешил он

сквозь чад ядовитый 2660

к вождю на помощь

и так воскликнул:

«Бейся, о Беовульф,[159]

рубись без страха,

как ты поклялся

в дни твоей молодости!

Да не померкнет

до смерти слава

и честь державная!

Ты, вождь всезнатный,

несокрушимый,

за жизнь сражайся

что силы достанет!

Я встану рядом!»



Тогда, услышав

тот клич героя,

огневержитель,

кипящий яростью,

дохнул — и пламя

окутало воинов, 2670

мужей доспешных:

ни сбруя кольчатая,

ни щит копьеносца

не защитили,

и сгинул бы юный,

сгорел бы витязь, —

но родича родич[160]

державный, ратника,

чей щит обуглился,

укрыл железной

доской от пламени,

и, вспомнив о славе,

нацелил конунг

дракону в голову

удар сокрушительный.

Ярость умножила

силы мужа! —

но преломился[161]

каленый Нэглинг,

меч Беовульфа, 2680

старинное лезвие:

была воителю

дана такая

мощь, что в сечах

ему и лучший меч

был несподручен,

и, как я слышал,

в руках ратоборца

любое лезвие,

железо остреное,

от мощных ударов

крошилось в сражении!

Тут, с третьего раза,

метнувшись на недруга,

червь огнедышащий,

бич смертных,

поверг на землю

вождя державного —

клыки драконьи

вонзились острые, 2690

ядоточащие

воителю в горло,

и кровь потоком

на грудь излилась!


37

Тогда, я слышал,

к нему на выручку

поспел дружинник:

он, знатный родом,

известный мужеством,

силой и ловкостью,

в руке опаленной

клинок сжимая,

уцепил не в голову

гаду, но ниже

вонзил оружие,

ужалил в горло

змея зломерзкого —

вошло железо

в плоть огненосную,

сникло пламя, 2700

дыханье драконье;

и тут же конунг,

едва очнувшись,[162]

свой нож широкий,

владыка ведеров,

из ножен выхватил

и острым жалом

вспорол утробу

огневержителя, —

сдохло чудище.



Так рано поутру

два ратника-родича

убили змея, —

да будут примером

они для воинов! —

но стал последним

тот бой победный,

работа ратная,

в жизни конунга:

набухли раны, 2710

следы драконьих

клыков на шее,

горя, смердели,

и грудь покрылась

глубокими язвами —

яд змеиный

въедался в тело.

Вождь мудромыслый

под серыми скалами

сел на камень

вблизи кургана,

напротив жерла,

устья пещеры,

своды которой

на вековечных

столпах покоились.

Лицо владыки

и грудь водою

дружинник добрый

омыл из пригоршней 2720

от крови, пролитой

героем в битве,

и снял с воителя

бремя шлема.



Промолвил Беовульф,

превозмогающий

смертную муку

(ему осталось,

он чуял, мало

земного счастья;

силы иссякли;

пришли к пределу

дни его жизни,

и смерть приблизилась):

«Имей я сына,

ему я мог бы

оставить наследье,

мое оружие,

наряд мой ратный,

тому, кто был бы 2730

моим преемником!

Я пять десятков зим —

хранил державу,

и не единый

из сопредельных

племеводителей

не смел потревожить

меня дружиной,

грозить мне набегом!

Я мирно властил

и ждал урочного

срока и жребия:

не жаждал распрей

и лживыми клятвами

не осквернялся,

чему сегодня,

смертельно раненный,

я радуюсь в сердце,

ибо Создатель

не попрекнет меня 2740

убийством родичей, —

так пусть же изыдет

душа из тела!

Спеши, о мой Виглаф,

сойди под землю,

в тайник курганный

под серыми скалами

(дракон, лишенный

своих сокровищ,

лежит, недвижный,

сраженный в сердце);

и я, увидев[163]

казну издревнюю,

насытив зренье

игрой самоцветов

и блеском золота,

возлягу рядом

и без печали

жизнь покину

и власть земную». 2750



38

Немедля, — так слышал я, —

по слову конунга,

по воле правителя,

в бою израненного,

сын Веохстана

сошел в пещеру,

воин в кольчуге,

в рубахе сетчатой;

там, добродоблестный,

гордясь добычей,

увидел множество

колец, камений,

груды золота

и самоцветов,

сосуды дивные,

древние вещи,

вдоль стен стоявшие

в жилище змея,

чудные чаши

(канули в вечность 2760

их обладатели!),

и шлемы ржавые

времен прошедших,

кольчуги траченные,

и уборы истлевшие

(таким богатством,

в земле сокрытым,

такой добычей

мог бы гордиться

любой из смертных!);

и там же знамя,

стяг златотканый

на крепком древке

над россыпью золота

солнцегорящий.

искусно шитый

сиял, озаряя

чертог обширный,

сокровищ вместилище,

жилище змея, 2770

который сгинул,

мечом пораженный.

Тогда, — так я слышал, —

сложил дружинник

богатство курганное,

казну гигантов

в мешок, в кольчугу,

сосуды, чаши.

сколь мог осилить,

и взял слепящий

стяг светозарный,

поскольку Беовульф

ножом двуострым,

драконоборец,

сразил дозорного,

издревле стерегшего

холм сокровищный,

пламевержителя,

во тьме полыхавшего

дыханием пагубным 2780

над тем курганом. —

чудище сгинуло.

Вышел воин

с кладью бесценной

из подземелья,

страхом терзаемый,

тревогой в сердце:

застать успеет ли

в живых владыку,

правителя ведеров,

без сил лежавшего

вблизи пещеры.

Золотоноша

нашел воителя,

истекшего кровью,

вождя всезнатного,

почти что при смерти;

он долго витязя

кропил водою,

покуда слово 2790

из сердца воина

на волю не вырвалось;

и молвил Беовульф,

скорбный старец,

глядя на золото:

«Владыке Вселенной

хвала! — я вижу

эти сокровища

и славлю Господа,

Небоправителя,

в день мой последний

мне ниспославшего

победу в битве,

а эту добычу —

народу нашему!

В обмен на богатства

жизнь положил я —

теперь державу

сами храните! —

мой срок истекает! 2800

Повелеваю

вам, ратоборцы,

мой прах и пепел

укрыть в кургане,

в холме высоком,

близ моря насыпанном

на Мысе Китовом,[164]

дабы отныне

то место звали

курганом Беовульфа

морескитальцы,

в ладьях плывущие

из дальних пределов

по темным водам».

Обруч ошейный

витого золота

вождь доброчестный

вручил воителю —

кольцом и обручем,

кольчугой и шлемом 2810

он юного мужа

благонапутствовал;

«Ты — единственный

мой наследник

из рода Вагмундингов,

чье семя сгинуло,

Судьбою похищено:

в час предначертанный

ушли знатнейшие —

и я за ними!»



С последним словом

угасло сердце

мудрого старца;

осталось тело,

костра пожива;

душа отправилась

искать награды

среди угодников.


39

То было горем,

великой скорбью 2820

воина юного:

он видел тело

вождя возлюбленного,

лишенное жизни;

но тут же, рядом,

его убийца

лежал бездыханный,

жизнекрушитель,

погибший в схватке,

змей зломерзкий,

страж, утративший

свои сокровища,

ибо железное

лезвие тяжким

ударом в сердце

вдруг оборвало

дни его жизни,

и грянул оземь

холмохранитель

на склоне кургана: 2830

не властен он больше

летать ночами,

червь огнекрылый,

гад, стерегший

свои богатства.

Дракон был повержен

рукою конунга,

клинком владыки,

каких воистину

среди сынов земли

вовеки не было,

хоть я и слышал

песнопреданья

о многих сильных

и стойких в битве,

но не посмел бы

из них ни единый

в огне сходиться

с ядоточащим

червечудовищем, 2840

стяжая богатство,

как сделал Беовульф,

смертью купивший

клад несметный,

в битве, где оба

противоборца

расстались с жизнью!

Тогда уж из лесу,

из рощи вышли

клятвопреступники, —

те десять бесславных,

бежавших в страхе,

копья в испуге

поднять не посмевших,

меча в защиту

ратеначальника, —

и вот, покрывшие

щиты позором,

они приблизились

к одру героя, 2850

глядя на Виглафа:

сидел скорбящий

над телом старца,

достойный копейщик

кропил водою

лицо владыки,

но бесполезно —

ничто не смогло бы

дружиноводителя

вернуть к жизни!

Господня воля

в веках непреложна,

Промысел Божий

искони правил

делами смертных, —

и ныне так же!



Суровой речью

их встретил воин,

мужей трусливых,

бежавших от битвы; 2860

на них, бесчестных,

глядя презрительно,

так молвил Виглаф,

сын Веохстана:

«Правдоречивый

сказал бы: воистину

вождь, наделивший

вас, нестоящих,

кольцами золота,

ратными сбруями

(ибо нередко

в застольях бражных

шлемы, кольчуги,

наряды сечи,

в дружинном зале

дарил державный

всем, приходившим

в его пределы), —

зря отличил он

мечами острыми 2870

вас, дрожащих

при виде недруга.

Не мог он похвастаться

вашей помощью

в сражении, конунг,

но, взысканный Богом

Победотворцем,

один сумел он

в неравной схватке

врага пересилить!

Я был невластен

спасти державца,

и уберечь его

надежды не было,

но, изловчившись,

помог я родичу:

мечом наудачу

ударил чудовище —

оно ослабло,

и в горле смрадный 2880

огонь пресекся.

Но слишком мало

было соратников

вокруг владыки! —

за то отныне

и вам не будет[165]

даров сокровищных,

нарядов ратных,

ни радостей бражных;

и вы утратите,

землевладельцы,

наделы наследные,

когда услышат

дружиноводители

в краях сопредельных

о том, как в битве

вы обесславились!

Уж лучше воину[166]

уйти из жизни,

чем жить с позором!» 2890


40

Тогда ко дворцу

он гонца с вестями

послал, в хоромы

над морем, где ждали

с утра старейшины,

сидели ратники,

гадая надвое:

то ли оплакивать

вождя погибшего,

то ли с победой

вернется конунг;

и не солгал им

печальный вестник

с холма приморского,

муж, прибежавший

с мыса курганного,

но правду измолвил,

сказал глашатай:

«Возлег сегодня

на ложе смерти 2900

владыка ведеров,

гаут всевластный,

уснул, убитый

в бою драконом!.

А рядом с героем

жизнекрушитель

простерся мертвый,

ножом распоротый

(не меч, но двуострый

нож покончил

с червечудовищем).

Там же Виглаф,

сын Веохстана,

над Беовульфом,

живой дружинник

над павшим державцем,

страж печальный,

сидит, охраняя

и друга и недруга!



Ждут нас войны 2910

и кровомщение,

едва о смерти

правителя нашего

узнают фризы,[167]

франки услышат.

Та распря вспыхнула,

когда на хугов

дружину Хигелак

и флот свой двинул

к пределам фризским,

где войско хетваров

с ним переведалось,

воинство сильное,

многомогучее, —

там был повержен

отважный в битве,

пал в сражении

вождь, не успевши

воздать соратникам

за службу добычей; 2920

возненавидели

нас меровинги.[168]

Не жду я также

добра и мира

от племени шведов:

ведь всем известно,

как в Роще Вороньей[169]

убил Онгентеов

Хадкюна Хредлинга.

Тогда впервые

гауты гордые

войнолюбивых

искали Скильвингов,

и встретил гаутов

родитель Охтхере,

старец державный:

сваливши Хадкюна —

вождя мореходов,

из плена выручив

жену, чьи сокровища 2930

враги похитили,

свою супругу,

ему родившую

Охтхере с Онелой,

он гнал дружинников,

лишившихся конунга,

и, встав на дороге,

рать бегущую

близ Леса Вороньего

настиг — и немногих,

там уцелевших,

усталых и раненых,

обставил воинством;

всю ночь он без устали

грозил злосчастным

страшными казнями:

одних он прикажет

зарезать поутру,

других — повесить

на радость воронам 2940

на древе смерти.

Но на рассвете,

когда уж воины

в спасенье изверились,

вдали запели

рога походные

дружины Хигелака —

явился верный

конунг с отрядом

на помощь родичам.


41

В битве кровавой

сшиблись рати —

гауты, шведы,

народ с народом,

смешались в сече

необозримой.

Тогда с дружиной

вождь сокрушенный,

старец-воитель

бежал, спасаясь, 2950

спешил укрыться

в стенах Онгентеов:

изведав могущество

и доблесть Хигелака,

дольше не мог он

борьбой испытывать

войско вражье,

и, не надеясь

от морескитальцев

спасти казну свою

и чад с супругой,

он под защиту

высокой насыпи

ушел в ограду;

но следом стяги

дружины Хигелака,

теснящей шведов,

по полю двинулись,

рубились Хредлинги[170]

на земляных валах, 2960

покуда Онгентеов,

седобородый

народоправитель,

в смертельной схватке

не встретил лезвия

меча, несущего

гнев Эовора.

Сперва на владыку

напал Вульф Вонрединг,

ударил яростный —

и кровь державного

дружиноводителя

седины окрасила, —

но старый Скильвинг,

не устрашившийся,

врагу, как должно,

воздал, ответил

ударом тяжелым,

взмахнул над недругом

клинком разящим 2970

воитель-старец —

и не поспел герой,

потомок Вонреда,

щитом прикрыться,

как шлем крепчайший

располовинился,

и он, окровавленный,

пал на землю

(еще он не был

смертью отмечен,

но сильно раненный

боец был в ярости).

Тогда воитель

из рати Хигелака,

брата увидев,

к земле склонившегося,

мечом размахнулся

и кровлю шлема,

щита ограду

рассек — тут конунг, 2980

владычный старец,

дух испустил,

и осталось за ведерами,

судьбой хранимыми,

поле брани;

и подняли Вульфа

и раны родича

уврачевали.

Победный Эовор

с Онгентеова,

с вождя дружинник,

сорвал кольчугу,

убор властелина,

и шлем, и лезвие

меча с рукоятью

сложил пред конунгом,

за что герою

награду Хигелак

сулил великую —

и выполнил слово: 2990

за труд кровавый

правитель гаутов,

наследник Хределя,

домой возвратившись,

взыскал и Вульфа,

и Эовора

казною богатой —

было каждому

дано сто тысяч

землей и кольцами[171]

(дары щедрейшие

за ратную службу!),

и дочь родную,

дома отраду,

в залог благосклонности

он отдал Эовору.



Вот корни распри

и ярости недругов

и кровомщения!

Я знаю, скоро 3000

нагрянут шведы

к нашим жилищам,

едва проведают

о том, что не стало

ратеначальника,

ревнителя наших

земель и золота,

вождя, охранявшего

и наше племя

и славных Скильдингов, —

кольцедробитель,

герой владычный

путь свой окончил.

Идите же к конунгу,

проститесь, дружинники,

с владыкой гаутов

и возложите

златодарителя

на ложе пламени,

а с ним и сокровища[172] — 3010

не частью, но полностью —

в огне да сгинут

каменья и золото,

добыча, взятая

в последнем сражении

ценою жизни, —

так пусть же истлит

и казну и конунга

костер единый:

не должно героям

носить драгоценности

горестнопамятные,

да не украсит

и шею девичью

кольцо витое,

коль скоро пленная[173]

жена за недругами

пойдет на чужбину, —

в былое канули

с конунгом вместе 3020

пиры и радости;

морозным утром,[174]

в руках сжимая

копейные древки,

повстанут ратники,

но их разбудит

не арфа в чертоге,

а черный ворон,[175]

орлу выхваляющийся

обильной трапезой,

ему уготованной,

и как он храбро

на пару с волком

трупы терзает!»



Так поведал

гонец доброчестный

скорбные вести,

и не солгал он

ни в слове, ни в деле.

Встала дружина; 3030

пошли воители,

слезами облившись,

к Орлиным Скалам

взглянуть на чудо:

там, на песке,

под закатным небом

владыка лежал

бездыханный, воин,

правивший ратью

долго и праведно,

щедрый на кольца,

а ныне похищенный

смертью в сражении,

державный ведер;

там же виднелось,

вблизи героя,

тело драконье,

плоть распростертая

мертвого змея,

червя зломерзкого 3040

труп, опаленный

пламедыханием

(туша твари

ступней в пятьдесят

была длиною);

в небо взвиваясь,

в ночи бесчинствовал

дракон, а утром

скрывался в пещере —

смерть разлучила

кладохранителя

с его владением:

кубки, чаши,

блюда лежали

рядом со стражем,

ржавые лезвия,

кольчуги истлевшие

(долго покоился

клад, наследие

древнего племени, 3050

в том подземелье,

тысячезимнее

златосокровище,

крепко заклятое,

дабы не смел

ни единый смертный

его коснуться, —

лишь Вождь Небесный,

Создатель, властен

открыть богатства

тому, кто взыскан

его благосклонностью,

милостью Божьей,

мужу достойному!)


42

Но стало ясно,

что не было счастья

владельцу богатства,

казны курганной,

ибо и воин

погиб в сражении, 3060

и страж сокровищ

не смог избегнуть

возмездия в битве.

Не знает смертный

урочного часа

своей кончины,

и все же уходит

он, обреченный,

из зала для пиршеств,

друзей покинув.

Так сделал Беовульф,

когда решился

на бой с драконом,

а сам и не ведал,

за что он в битве

заплатит жизнью:

тот клад до скончанья

веков заклятьем

таким заречен был,[176]

что станет смертный, 3070

в грехах погрязнув,

молиться идолам

и, в цепи ада

попав, запятнает

себя пороками

еще допрежде,

чем ступит на это

место проклятое,

раньше, чем взглянет

на это золото!

Молвил Виглаф,

сын Веохстана:

Порой погибает

один, но многих

та смерть печалит —

так и случилось!

Наших советов

не принял пастырь,[177]

мольбы не услышал

любимый конунг, 3080

а мы ведь просили

не биться с огненным

холмохранителем —

пускай довека

змей дожидался бы

в своем подземелье

мирокрушения.

Но был вождь верен

высокому долгу —

стяжал сокровища,

и страшную цену

Судьба взыскала!

Я был в пещере,

мне посчастливилось

в тайник проникнуть

(трудна дорога,

тропа подземельная),

и я, увидев

клад сокровенный,

нимало не медля, 3090

выбрал из груды

бесценной утвари,

сколь мог осилить,

и возвратился

с тяжелой ношей

к правителю нашему.

Еще дышал он,

и в полной памяти,

вас перед смертью

благословляя,

он повелел вам

курган насыпать

над пеплом, воздвигнуть

холм во славу

его свершений!

Он был из смертных

всеземнознатных

вождем достойнейшим,

покуда властвовал

казной и домом! 3100

Теперь нам должно

вновь потревожить

тайник подземный,

в курган проникнув,

взглянуть на золото

(стезя мне знакома),

насытить зрение

сиянием клада,

игрой камений.

И пусть ко времени,

когда возвратимся мы,

тут будет ложе

готово для конунга,

одр погребальный,

дабы снесли мы

вождя могучего

туда, где пребудет он,

хранимый Богом».

И повелел им

сын Веохстана, 3110

гордый воитель

героям многим,

готовить для проводов

землевладыки

сруб костровый,

дрова и место

для погребения:

«Испепелится,

в огне исчезнет

муж храброчестный,

не раз видавший

дожди железные,

где стрелы, тучами

с тетив слетая,

в щиты вонзались,

где дрот остреный,

копье бодало

доспехи в битве!»



Тут юный, но мудрый

сын Веохстана 3120

верных из воинства

вызвал витязей

(семеро было

смелых ратников,

сам же — восьмой)

и повел их под своды

вражьего логова

(смолистый пламенник,

факел, высвечивал

тропу в потемках),

и там не делили

они добычу,

ибо знали,

кому достанется

все это золото,

клад бездозорный,

на разорение обреченный;

и, не печалясь

о тех богатствах,

сокровища вынесли 3130

прочь из пещеры.

Тогда же змея,

червечудовище,

с утеса кинули

в море — канул

дракон в пучине.

Кладь золотую,

витые кольца,

и старца-конунга

свезли на подводе

к месту сожжения

на Мысе Китовом.


43

Костер погребальный

воздвигли ведеры,

мужи дружинные,

украсив ложе

щитами, кольчугами,

как завещал им

дружиноводитель

еще при жизни, — 3140

там возложили

на одр возвышенный

скорбные слуги

старца-конунга;

и скоро на скалах

вскипело пламя,

ратью раздутое;

черный взметнулся

дым под небо;

стонам пожара

вторили плачи

(ветра не было);

кости распались,

истлились мышцы,

сгорело сердце.

Герои-сородичи

горе оплакивали,

гибель конунга,

и некая старица

там причитала,[178] 3150

простоволосая

выла над Беовульфом,

плакала старая

и погребальную

песню пела

о том, что страшное

время близится —

смерть, грабежи

и битвы бесславные.



Дым от кострища

растаял в небе;

десять дней

насыпали гауты

курган высокий

над прахом владыки,

бугор могильный,

заметный издали,

морескитальцам

знак путеводный.

Ограду крепкую 3160

вокруг могильника

они воздвигли,

из камня стены,

мужи искусные.

Захоронили

в холме сокровища,

добычу битвы,

витые кольца,

и все, что было

в пещере драконьей, —

вернулось в землю

наследие древних,

и будет золото

лежать под спудом

вовек, как и прежде,

от смертных скрытое.



Вождю воздали

последнюю почесть

двенадцать всадников

высокородных, — 3170

объехав стены

с обрядным пением,

они простились

с умершим конунгом,

восславив подвиги

и мощь державца

и мудромыслие, —

так подобает

людям, любившим

вождя при жизни,

хвалить, как прежде,

и чтить правителя,

когда он покинул

юдоль земную!



Так поминали

гауты мертвого,

навек ушедшего

ратеначальника,

провозглашая:[179]

среди владык земных 3180

он был щедрейший,

любил народ свой

и жаждал славы

всевековечной!




Материалы

========


ГлавнаяКарта сайтаПочта
Яндекс.Метрика    Редактор сайта:  Комаров Виталий