|
Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Философия КультурыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Раритеты

В. В. Рубцов, А. Д. Урсул | Проблема Внеземных Цивилизаций


Академия Наук Молдавской ССР


Отдел философии и права


Комиссия по истории науки и техники


Научный совет по философским и социальным проблемам науки и техники


В. В. Рубцов, А. Д. Урсул


Проблема Внеземных Цивилизаций


Философско-методологические аспекты 2-е, доп. изд.


Кишинев «Штиинца» 1988


ББК 22.632 Р 82


Рецензировали и рекомендовали к печати


академик АН МССР Т. И. Малиновский,


доктор философских наук Ю. А. Школенко,


доктор физико-математических наук С. А. Москаленко,


доктор физико-математических наук П. И. Хаджи


Рассматриваются история развития и современное состояние проблемы внеземных цивилизаций. Особое внимание уделяется проблемам существования других цивилизаций космоса, перспективам их поиска, обсуждаются различные формы и типы контактов с ними. Развивается деятельностный подход к цивилизационным процессам во Вселенной, дается определение космической цивилизации и исследуются возможные пути и закономерности развития разумной жизни во Вселенной. Подчеркивается, что продвижение в проблеме внеземных цивилизаций важно прежде всего для более глубокого познания земного человечества, становящегося космической цивилизацией, для прогнозирования его будущего развития. Анализируются идеологические аспекты проблемы внеземных цивилизаций, которые являются существенно важными для целостности изложения вопроса в условиях современной международной обстановки.


Книга рассчитана на философов и ученых других специальностей, интересующихся проблемой внеземных цивилизаций.


© Издательство «Штиинца», 1984 г.


3607000000—137 © Издательство


Р М7555(10)-88 «Штиинца», 1988 г.,


с изменениями


ISBN 5—376—00463—5 (доп. тираж)


Введение


Прошло лишь около 30 лет с тех пор, как проблема внеземных цивилизаций (ВЦ) перестала рассматриваться как почти исключительно сфера деятельности фантастов и заняла свое место в ряду других научных проблем. Безусловно, в этом процессе сыграло важную роль проникновение земной науки во Вселенную, успехи практической космонавтики, существенно повлиявшей на традиционно «отстраненное» понимание космоса как чего-то далекого от человеческих нужд и деяний. Дело, однако, не только в социально-психологических изменениях, не только в новом отношении к проблеме ВЦ. С конца 50-х гг. сама проблема, ее структура и содержание становятся иными. Общие рассуждения о возможных формах жизни и разума вне Земли сменяются расчетами систем радиосвязи, применимых для расстояний в десятки и сотни световых лет, оценками возможного количества населенных миров в Галактике — во многом спорными, но тем не менее заслуживающими обсуждения. Именно сочетание этих двух моментов — изменение подхода к проблеме исследователей, занимающихся ею, и изменение отношения к ней со стороны научного сообщества и общества в целом — и определило статус проблемы внеземных цивилизаций на протяжении последних двух с половиной десятилетий.


Характерно, что при этом само понятие «проблема ВЦ» не подвергалось строгой теоретической экспликации — оно употреблялось различными авторами в хотя и близких, но не всегда тождественных смыслах1. Как отмечал Е. Т. Фаддеев па XIII Чтениях К. Э. Циолковского в Калуге в 1978 г., одни авторы подразумевают здесь совокупность проблем, связанных с поиском ВЦ, другие — только проблему их существования, третьи — проблему установления связи с ними и т. д.2 В логике науки проблема понимается как некоторое «знание о незнании»3, пред-ставимое в виде системы вопросов. Учитывая это, мы вслед за Е. Т. Фаддеевым будем рассматривать понятие «проблема ВЦ» как собирательное по отношению ко всему комплексу встающих здесь вопросов — существования ВЦ, распространенности их во Вселенной, контакта с ними и т. п.


Проблемная ситуация в науке (отражением которой является научная проблема) возникает как противоречие между эмпирическим и теоретическим уровнями знания либо между отдельными составляющими одного из этих уровней. Ограничиваясь рассмотрением «межуровневых» проблем (как наиболее важных), мы можем разделить их на два основных типа — проблемы сущности и проблемы существования. В первом случае перед нами есть некоторое явление, которое нуждается в теоретическом объяснении; во втором — теоретическое построение, которое должно быть эмпирически подтверждено (т. е. должны быть найдены некоторые реальные явления, предсказываемые данной теорией). Иными словами, проблема сущности возникает в случае, когда теоретическое познание отстает от эмпирического, а проблема существования — в противоположной ситуации. Первая предполагает наличие (обычно не выделяемой явно) «подпроблемы изучения», заключающейся в выборе наиболее адекватных методов исследования объектов, сущность которых мы пытаемся постичь; вторая — наличие (уже более явной) «подпроблемы поиска» предсказываемых явлений.


Предпосылки проблемы сущности преимущественно эмпиричны4 — это прежде всего знание о существовании явления, решение же ее (как результат исследования) носит теоретический характер и заключается в создании теории изучаемого явления. Напротив, предпосылкой проблемы существования является наличие теории объекта, из которой с определенной степенью необходимо-сти выводилось бы утверждение о его существовании, а решением — эмпирическое подтверждение этого предсказания.


В реальном — и достаточно масштабном — научном исследовании обычно последовательно присутствуют обе разновидности проблемы (ибо научная теория должна и объяснять наличные факты, и предсказывать новые). С другой стороны, не часто проблема одновременно является и «эссенциальной», и «экзистенциальной». Это и понятно — ведь для того, чтобы искать, мы должны знать, что ищем; равным образом, изучать можно лишь нечто реально существующее. Но именно к разряду таких «нетипичных» проблем относится проблема ВЦ. С одной стороны, у нас пока нет никаких эмпирических данных о ВЦ, с другой — отсутствует и развернутая теоретическая модель космической цивилизации, которая — в своем «генетическом» аспекте — позволила бы оценить «необходимость существования» ВЦ (и в конечном счете — распространенность их), а в аспекте «актуальном» — дать обоснованные рекомендации по их поиску. ВЦ на данном этапе изучения проблемы — это идеальные объекты, конструируемые непосредственно в рамках научной картины мира как гипотетические элементы последней.


Рассматривая алгоритм решения «эссенциально-экзистенциаль-ной» проблемы вообще, безотносительно к интересующей нас проблеме ВЦ, мы можем изобразить его в виде схемы:


1. Создание исходной гипотетической модели объекта в раз-вернутом теоретическом виде путем «переноса» уже существующих теорий аналогичных объектов.


2.   Теоретическое решение вопроса о существовании такого объекта (если генетическая составляющая исходной теории неразвита, мы можем в лучшем случае сделать вывод о том, что такое допущение не противоречит известным законам).


3.    Теоретическое (на основании принятых характеристик иде-альной модели) решение вопроса о том, как можно обнаружить и изучить объект.


4.    Поиск, обнаружение, изучение объекта.


5.    Модификация исходной теории с учетом эмпирических данных.


Иными словами, в той мере, в какой проблема ВЦ может рассматриваться как обычная научная проблема (что предполагает достаточно четкое разграничение активного субъекта и пассивного объекта познания), ее можно представить как ряд подпроблем:


1. подпроблема сущности ВЦ; 1а. подпроблема изучения ВЦ;


2.    подпроблема существования ВЦ; 2а. подпроблема поиска ВЦ,


Для обычной научной проблемы этого было бы достаточно; но в проблеме ВЦ мы с самого начала ориентируемся не на пассивные, а на активные объекты (уже расчет на получение информации о ВЦ путем «радиопереговоров» — показатель этого). Разумеется, в конкретном познавательном отношении гипотетическая внеземная цивилизация может рассматриваться как объ ект познания; по существу же она субъект, и даже если является объектом, то — «сравнимым с исследователем по совершенству»5. Исторически сложилось так, что проблемой ВЦ до недавнего времени занимались преимущественно ученые-естественники, которые принесли в эту область не только достижения естественных наук, но и склонность видеть в ВЦ пусть специфические, но в конечном счете природные объекты. Между тем земные сверхсложные системы (в частности и в особенности — социокультурные) изучаются прежде всего не естественными, а философскими и гуманитарными науками. Надо полагать, что астрофизика и радиоастрономия сами по себе не могут претендовать на адекватное отражение социальной ступени развития материи вне Земли; с их помощью могут быть получены определенные эмпирические данные, интерпретация и объяснение которых требуют перехода уже к качественно иной системе понятий.


Охватывая целый комплекс научных дисциплин (от истории и этнографии до астрономии и радиофизики), проблема ВЦ является междисциплинарной и, более того, общенаучной проблемой — не в том, разумеется, смысле, что она нуждается в методах и достижениях всех известных научных дисциплин (таких проблем пока просто не существует), а в менее очевидном и более содержательном смысле этого термина, подразумевающем наличие в этой проблеме как естественнонаучной и технической, так и философско-гуманитарной составляющих. Междисциплинарность и общенаучность проблемы ВЦ не исключают, а, напротив, предполагают существование определенной теоретической системы, связывающей воедино ее «дисциплинарные аспекты», конституирующей данную проблему как некоторое «выделенное» явление научной мысли. Представляется справедливым мнение, что такая основа должна иметь социологический (в широком смысле слова) характер , ибо предметом проблемы ВЦ «служат не звезды и планеты, вообще не природные объекты, а цивилизации, общества, социальные процессы»6.


«Изначальная активность» социокультурных систем и приводит к появлению в проблеме ВЦ еще одной существенной под-проблемы, помимо перечисленных, а именно — подпроблемы контакта. По сути это проблема активного (и в значительной мере — не контролируемого субъектом) воздействия объекта на субъект. Очевидно, что подобная проблема не может возникнуть в «стандартном» естественнонаучном исследовании, в основе которого лежит представление о пассивном объекте и активной деятельности с ним субъекта.


Своеобразие современного состояния проблемы ВЦ заключается в том, что исследования ее ведутся без всяких эмпирических данных о самих внеземных цивилизациях. Нельзя сказать, что такая ситуация исключительна: науке на протяжении ее истории неоднократно приходилось искать объекты и явления, предсказываемые из общетеоретических соображений (например, некоторые элементарные частицы). Тем более важна сегодня задача поиска и обнаружения ВЦ или — в более общем плане — вопрос об их существовании, который можно охарактеризовать как основной на современном этапе изучения проблемы ВЦ.


Мнения исследователей относительно возможности чисто философского решения этого вопроса весьма различны. Так, Л. В. Фесенкова полагает, что «наличие жизни во Вселенной не может быть выведено непосредственно из содержания теории развития... Материалистическая диалектика не дает прямого доказательства существования инопланетных форм жизни»7. Вместе с тем, на взгляд А. М. Старостина, позиция абсолютной уникальности земной цивилизации «неверна мировоззренчески и методологически», она «основывается на метафизической методологии»8. Е. Т. Фаддеев считает, что проблемой является не наличие, а поиск ВЦ9.


Нам, однако, представляется, что не существует философского «запрета» на единственность земной цивилизации — во всяком случае пока (ибо не построена еще последовательная и убедительная цепь философских доказательств идеи наличия ВЦ). Нельзя не согласиться с Е. Т. Фаддеевым в том, что философию интересует «мир в целом»10 и единственность земной цивилизации даже в рамках Метагалактики не означает ее «абсолютной уникальности». Однако с точки зрения методологии поиска ВЦ идеи «абсолютной» и «относительной» уникальности практически тождественны.


Неоднозначность и непростота решения основного вопроса проблемы ВЦ связаны с самой сущностью этой проблемы. Идея множественности обитаемых миров, возникнув исторически как идея философская (ибо только так она и могла возникнуть в условиях отсутствия не только эмпирических данных, но и научной картины мира, в которой эта идея — уже не просто как идея, а как элемент целостной картины — была бы теоретически выводима), в процессе развития научной картины мира (НКМ) «проникла» в нее и «слилась» с определенными ее элементами. Но и сегодня мы не можем сказать, что «населенность космоса доказывается наукой». Научные данные этой идее не противоречат, но незнание ряда важных моментов (сущность процессов возникновения планет, жизни на них и т. п.) лишает основанные на этих данных построения строгой определенности.


Очевидно, что в условиях отсутствия информации о существовании ВЦ исследования должны быть направлены как на получение такой информации, так и на построение некоторой теоретической модели искомого объекта (космического социума), причем эти направления взаимосвязаны и взаимозависимы. «Найти неизвестный объект — значит зафиксировать различными методиками его свойства, и, следовательно, необходимо предварительно знать, какие проявления искомого объекта можно ожидать в заданных условиях»11. Необходимость теоретических исследований проблемы ВЦ, таким образом, очевидна; возможность же таких исследований проистекает в первую очередь из материального единства мира, и прежде всего — из того известного обстоятельства, что в каждом явлении наряду с единичными моментами содержатся моменты всеобщности. Земная цивилизация, к примеру, это не только земная цивилизация, но также и конкретное проявление кос мической цивилизации. Познавая земную цивилизацию, мы тем самым познаем и космический социум в целом, ибо, как писал Ф. Энгельс, «всякое действительное, исчерпывающее познание заключается лишь в том, что мы в мыслях поднимаем единичное из единичности в особенность, а из этой последней во всеобщность; заключается в том, что мы находим и констатируем бесконечное в конечном, вечное — в преходящем»12.


Своеобразным силовым центром, объединяющим весь комплекс научных задач, оказывается постановка проблемы ВЦ — как исходная, лежащая в основе истории проблемы, так и «текущая», являющаяся формой существования этой проблемы в некоторый данный момент. Как отмечал Э. Г. Юдин, «говоря о постановке проблемы, следует иметь в виду прежде всего то, что она отнюдь не тождественна простому формулированию вопроса относительно определенной реальности. Любая подлинно научная постановка проблемы органически соединяет в себе два момента: обнаружение неполноты сложившегося знания в соответствующей области и, хотя бы в самом общем виде, подход к способу преодоления этой неполноты»13.


Таким образом, правильная постановка проблемы ВЦ отнюдь не дана нам уже в начале исследований; она является скорее результатом первого этапа анализа проблемы и необходимым ус ловием успешного ее решения. Под решением проблемы ВЦ мы понимаем не только и не столько получение эмпирического доказательства существования внеземных цивилизаций, сколько создание развитой науки о космическом социуме — науки, имеющей свои фундаментальные теоретические схемы и эмпирический базис, свою систему интерпретативных предложений, связывающих теорию с эмпирией, свою методику поиска и изучения ВЦ, позволяющую постоянно развивать эмпирические знания. Следуя Е. Т. Фаддееву, мы будем называть эту науку астросоциологией14. С этой точки зрения «социологическое ядро» проблемы ВЦ, о котором говорилось выше, является как предпосылкой, так и результатом развития проблемы.


Разумеется, построение астросоциологической теории предполагает наличие некоторого эмпирического базиса, а следовательно, и необходимость решения соответствующих подпроблем (поиска, изучения и т. д.). Каждая из этих подпроблем имеет в своем решении как теоретическую (разработка теории или методики), так и эмпирическую (применение этой теории или методики в процессе исследования) составляющие. Хотя основной задачей текущего этапа исследований остается эмпирическая проверка гипотезы о существовании ВЦ, предметом астросоциологии как развитой науки должна явиться социальная ступень развития материи в целом; а следовательно, возможность постоянного расширения ее эмпирического базиса («теория и методика поиска ВЦ») имеет самостоятельное — и существенное — значение.


Помимо основного, научного решения проблемы ВЦ — их обнаружения и создания соответствующей теории — в перспективе мыслимо и «дополнительное», общекультурное ее решение — общение космических цивилизаций как «самостоятельная ценность», не ограниченная утилитарными потребностями каждой из них и выражающаяся во взаимном обогащении содержания общающихся социальных организмов.


Как отметил В. Ф. Шварцман, проблема ВЦ имеет скорее общекультурный, чем узконаучный характер15. Действительно, взаимодействие субъектов невозможно полностью описать на основе субъект-объектной модели (хотя бы и учитывающей «изначальную активность» объекта); в этом случае мы не принимаем во внимание многие субъективные факторы «объекта». Между тем научный метод целиком основан на субъект-объектном подходе; «уравнять» субъект с объектом — значит выйти за рамки науки в область философской теории общения. Но при всей важности общекультурного аспекта проблемы ВЦ и необходимости учитывать его в научном поиске ВЦ последний обладает известной самостоятельностью и выделенностью — уже хотя бы потому, что прежде, чем общаться с ВЦ, мы должны их найти.


Существенной чертой проблемы ВЦ является ее фундаментальность, которая заключается в изучении наиболее глубоких связей человеческого общества и мира, места земной цивилизации в космосе, т. е. в конечном счете — глубинных вопросов мировоззрения, стоящих перед человечеством на всем протяжении его развития и по-разному осознаваемых и интерпретируемых на различных этапах истории.. «...Интерес к далеким обитателям неведомых планет на самом деле оказывается интересом к выяснению нашей собственной роли и значения в мировых процессах»16. Именно с точки зрения фундаментальности проблемы следует рассматривать и вопрос об актуальности исследований в этой области. Если актуальность прикладных научных разработок определяется в первую очередь соотношением затрат и ожидаемого экономического эффекта, а также возможностью быстрого внедрения результатов исследований в практику, то актуальность фундаментальных проблем должна оцениваться иначе. Она складывается из степени ожидаемого влияния решения проблемы (как процесса, не только как результата) на весь комплекс наук и в конечном счете — на научную картину мира, а также из степени подготовленности науки к разработке данной проблемы. Есть все основания считать, что решение проблемы ВЦ окажет серьезнейшее воздействие на все области человеческого знания. Насколько близко подошла современная наука к такому решению — вопрос сложный, но немаловажно, что именно в настоящее время, впервые за всю историю проблемы, возникла реальная возможность синтеза общетеоретических ее аспектов с конкретными экспериментами по поиску ВЦ. Успех этих поисков будет во многом зависеть от степени разработанности философско-методологических основ проблемы ВЦ.


Это, разумеется, не означает, что фундаментальные проблемы имеют только познавательное значение. «Конструкторские и технологические работы увеличивают производительность труда, придают ей ненулевую скорость роста. Собственно научные исследования гарантируют ускорение, а самые фундаментальные из них обещают возрастание ускорения производительности общественного труда. ...Отвлеченный характер познавательных задач и полная неопределенность практических результатов их решения соответствует радикальному характеру этих заранее неопределимых результатов и в конце концов радикальному ускорению экономического прогресса»17.


Развитие фундаментальных исследований немыслимо без соответствующего философско-методологического, в частности теоретико-познавательного, анализа научных проблем, причем анализа в первую очередь перспективного, способного служить ориентиром для исследователей. Смысл методологической работы «не только и не столько в изучении сформировавшегося знания, устоявшегося знания, сколько в том, чтобы выявить точки роста знания, чтобы за нечеткостью и расплывчатостью, которые обычно сопутствуют формулировке новых научных проблем и облику зарождающихся научных направлений, увидеть конструктивное начало — то, что в дальнейшем может быть содержательно развернуто и стать ядром будущей теоретической концепции»18. Нельзя, разумеется, отрицать значения ретроспективных философско-методологических исследований проблем, теорий и целых научных направлений — но и такие исследования важны прежде всего в той мере, в какой их выводы могут и должны учитываться при постановке и разработке новых научных проблем.


Как отмечает Ю. А. Школенко, тема ВЦ переживает в настоящее время своего рода «философское возрождение»19. В целом ряде работ в той или иной мере затрагиваются философско-мето-дологические аспекты проблемы ВЦ, обсуждаются возможные пути и методы их изучения. Это прежде всего работы Е. Т. Фаддеева «Космонавтика и общество» (ч. 2. М., 1970) и «К. Э. Циолковский как предтеча астросоциологии» (Труды V и VI Чтений К. Э. Циолковского. Секция «Исследование научного творчества К. Э. Циолковского». М., 1972), а также книги Э. С. Маркаряна «Вопросы системного исследования общества» (М., 1972) и «О генезисе человеческой деятельности и культуры» (Ереван, 1973). Весьма существенным этапом на пути логико-гносеологического анализа проблемы жизни и разума в космосе стала, на наш взгляд, книга Л. В.. Фесенковой «Методологические аспекты исследований жизни в космосе» (М., 1976). Немалый вклад в изучение философско-ме-тодологических аспектов проблемы ВЦ внесли астрономы И. С. Шкловский, В. С. Троицкий, Н. С. Кардашев, Л. М. Гинди-лис, Б. Н. Пановкин и др., и особенно участники Чтений К. Э. Циолковского, проходящих ежегодно в Калуге (В. А. Абросимов, В. И. Авинский, Т. А. Берзина, В. Б. Вилинбахов, А. И. Дронов, И. А. Дудкина, В. В. Казютинскин, И. С. Лисевич, Ю. Н. Морозов, А. М. Старостин, Ю. Н. Стемпурский, А. И. Тукмачева, П. Ф. Тук-мачев, К. X. Хайруллин, Ю. А. Школенко и др.)20. В сборник «Астрономия, методология, мировоззрение» (М., 1979) включены статьи по методологии проблемы ВЦ, написанные как философами, так и учеными-естественниками. Заметна гуманитарная составляющая также в сборниках статей «Проблема поиска внеземных цивилизаций» (М., 1981) и «Проблема поиска жизни во Вселенной» (М., 1986).


Вместе с тем объем исследований в области философско-мето-дологических оснований проблемы ВЦ пока еще непропорционально мал по сравнению со значением этой области для всей проблемы и даже по сравнению с объемом «конкретных» работ по теории межзвездной связи, методам обнаружения внеземных радиосигналов и т. п. Именно отсутствие серьезной теоретико-методологической основы проводимых экспериментов и недостаточно эффективная «обратная связь» последних с теорией сдерживают развитие проблемы ВЦ. Теоретические исследования «среднего уровня», не опирающиеся на прочную методологическую базу, вряд ли могут претендовать на предсказательную силу в отношении эмпирических данных.


Под философско-методологическими аспектами проблемы ВЦ в широком смысле мы подразумеваем весь комплекс философских и методологических вопросов, в той или иной мере связанных с проблемой. Это весьма широкая и слабо очерченная область исследований, сохраняющая тем не менее цельность и имеющая определенную структуру. В ней можно выделить три основных аспекта исследований: объективно-диалектический (рассмотрение места и роли социальной ступени развития материи во Вселенной, а следовательно, изучение онтологического аспекта отношения материи и сознания), гносеологический («анализ общих закономерностей движения знания при постижении этой гипотетической сферы объективной реальности»21, а также рассмотрение вопроса о внеземных цивилизациях как перспективных объектах человеческого познания и о способах познания этих объектов), логический (анализ понятийной системы проблемы ВЦ). Условность такого выделения очевидна: эти направления тесно переплетаются в силу как совпадения диалектики, логики и теории познания диалектического материализма, так и специфики текущего момента, когда перспективы достижения конкретных результатов в проблеме ВЦ неразрывно связаны с глубиной и обоснованностью теоретической рефлексии над процессом развития самой проблемы.


Философско-методологические аспекты проблемы ВЦ в узком смысле включают в себя комплекс методологических вопросов философского, общенаучного, регионального и частнонаучного уровней методологии (в книге акцент сделан на первых двух). Философская методология является связующим звеном между вопросами мировоззренческого характера и конкретно-теоретическими построениями в области проблемы ВЦ, на которых, в свою очередь, должна основываться методика экспериментальных работ.


Естественно, что философская составляющая идеи множественности обитаемых миров во многом обязана своей заметной ролью отсутствию эмпирических данных о ВЦ. Но и получение таких данных не сделало бы эту идею «нефилософской», ибо с точки зрения философии наличие не одной, а двух, десяти, ста космических цивилизаций мало меняет дело. Конечно, знаем ли мы об одной космической цивилизации или о нескольких — далеко не одно и то же для экзобиологии, астросоциологии и других частных наук. Но философия, если она обращается к идее множественности обитаемых миров, интересуется не отдельными цивилизациями, а общими для них законами и характеристиками. С этих позиций даже построение «реальной астросоциологии» (как теоретической составляющей решения проблемы ВЦ) само по себе еще не есть философское решение; достижение последнего предполагает философскую рефлексию над астросоциологией (а в современной ситуации — над проблемой ВЦ), с тем чтобы результаты этой рефлексии имели уже философский, всеобще-универсальный характер и сферу приложения.


Однако помимо этого «внешнефилософского» аспекта проблемы ВЦ в ней присутствует аспект «внутреннефилософский» — то, благодаря чему идея множественности обитаемых миров существовала и продолжает существовать, несмотря на всю неопределенность эмпирических данных и научно-теоретических выкладок. Этот аспект (а точнее, может быть, — пронизывающая всю проблему «подсистема») представляет собой в «свернутом» виде совокупность некоторых основных положений диалектико-материали-стической философии (о соотношении случайности и необходимости; единичного, особенного и всеобщего; и т. д.). Не являясь чисто философской проблемой, междисциплинарная проблема ВЦ не может быть решена только в рамках философии, но сама идея множественности обитаемых миров в известной мере в этой диалектике имплицитно заложена.


Принципиально не отрицая возможность единственности земной цивилизации в Метагалактике, диалектический материализм в значительно большей степени ориентирует исследователей на существование, а следовательно, и на поиск ВЦ. Можно ожидать, что средствами чисто философского анализа в перспективе будет явно показана необходимость существования множественных очагов разумной жизни в «мире в целом» при случайности наличия их в любой конечной области мира. Это усилит направленность на поиск, но, разумеется, не подменит самого поиска. Аналогичным образом обнаружение «реальной ВЦ» (и любого конечного числа их) «усилит» тезис о множественности обитаемых миров, но не заменит философской рефлексии над самой проблемой.


Связь между философским и нефилософскими аспектами проблемы ВЦ в явном виде должна осуществляться посредством разноуровневой методологии этой проблемы — от общефилософской методологии до методологии проведения экспериментальных работ. Неявно эта связь присутствует всегда, и было бы ошибкой думать, что характерная для настоящего момента неразработанность философско-методологических аспектов проблемы ВЦ тождественна полному отсутствию такой методологии. Другое дело, что она скорее «подсознательна», а если даже формулируется, то большей частью — на уровне интуитивных соображений и «очевидных» предпосылок. Сознательная методологическая работа имеет своей целью формирование корректной постановки междисциплинарной проблемы или — в ином ракурсе — построение предмета междисциплинарного исследования22. Это и обусловило выбор основных задач нашей работы:


1. Уточнение структуры и содержания проблемы ВЦ (Введение и глава 1, § 3).


2. Анализ становления, современного состояния и перспектив развития проблемы (глава 1).


3. Экспликация и анализ ряда основных астросоциологических понятий: «космическая цивилизация» (КЦ), «уровень развития КЦ», «существование КЦ», «искусственное» (соответственно глава II, § 1 и 2; глава III, § 1; глава V, § 1).


4. Формирование основ теории контактов между цивилизациями (глава III, § 3 — в общем виде с акцентом на деятельностное представление контакта; глава IV—для конкретного случая коммуникации между КЦ).


5.   Детальный анализ структуры процесса поиска в проблеме ВЦ (глава III, § 2 — с точки зрения теории деятельности; глава V, § 2 — в более конкретном аспекте поиска искусственных явлений и объектов; главы VI и VII — в приложении к задачам обнаружения инопланетных зондов и следов древних посещений нашей планеты внеземными экспедициями).


6. Критика неверных подходов к проблеме ВЦ, характерных для работ ряда западных ученых и философов (глава П, § 3; глава III, §4; глава VIII).


Книга является первым монографическим исследованием, посвященным философско-методологическим аспектам проблемы ВЦ, и, разумеется, не может претендовать на полный охват вопросов. Рассматриваемая проблема столь сложна и малоизучена, что в отношении ряда даже существенных ее моментов мы вынуждены ограничиться лишь формулировкой задач, не углубляясь в их разработку. Это относится к таким вопросам, как преобразовательный и ценностно-ориентационный аспекты контактов цивилизаций, возможные социальные последствия обнаружения ВЦ, методология вероятностных подсчетов их распространенности и др. Рассмотрение тех или иных аспектов проблемы ВЦ порой вынуждало нас обращаться и к анализу отдельных проблем из «пограничных» дисциплин и областей исследования — в частности, теории науки, теории деятельности, общей теории коммуникации и т. д. Такие «отвлечения», необходимые для плодотворной разработки проблемы ВЦ, в то же время связывают ее с общим комплексом научных проблем, включают проблему ВЦ в круг «повседневных» научных задач и «привычных» земных проблем человечества.


Авторы выражают искреннюю признательность всем, кто способствовал улучшению содержания монографии, прежде всего — Ю. Н. Морозову, при участии которого написана глава VII, и Е. Т. Фаддееву, беседы с которым были весьма полезны для углубления нашего понимания проблемы ВЦ. Мы благодарим также У. Р. Дрейка (Сандерленд, Англия) и Д. Лесли (Гласлох, Ирландия) за ценную научную информацию и участие в обсуждении затронутых вопросов.


Переходя к основному содержанию нашей работы, мы еще раз хотим подчеркнуть, что рассматриваем ее как попытку первого приближения к корректной (а следовательно — продуктивной) постановке проблемы ВЦ. Насколько такое понимание ее задач и результатов оправдано — покажут дальнейшие исследования.


Сокращения названий периодических изданий, употребляемых в библиографических ссылках:


ДАН СССР — Доклады Академии наук СССР.


Философские науки — Научные доклады высшей школы. Философские науки.


JBIS — Journal of the British Interplanetary Society.


QJRAS — Quarterly Journal of the Royal Astronomical Society.


 


Глава I


ИСТОРИЯ РАЗВИТИЯ И СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ПРОБЛЕМЫ ВНЕЗЕМНЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ


§ 1. Истоки проблемы


В проблеме ВЦ в настоящее время сложилась ситуация, близкая к кризисной. С одной стороны, продолжаются теоретические разработки в области межзвездной связи, предлагаются новые — как реализуемые в ближайшем будущем, так и перспективные — методы связи1, планируются и осуществляются эксперименты по поиску сигналов внеземных цивилизаций2. С другой стороны, отрицательные результаты таких экспериментов в значительной мере подрывают доверие к теоретическим разработкам и заставляют исследователей пересматривать основы, на которых эти разработки базируются. Наиболее крайний вариант такого пересмотра — отрицание самого существования ВЦ (точнее — принятие гипотезы, что ВЦ не существуют)3 — может показаться неоправданно поспешным, но у него есть свои причины. Хотя безуспешные исследования даже значительного количества звезд в широком диапазоне частот не позволят со всей определенностью заключить, что около этих звезд нет цивилизаций (можно будет лишь сказать, что нет сигналов), это явится некоторым основанием, оправдывающим «элиминацию ненаблюдаемых». Конечно, подобная элиминация будет относительна и условна, но у эмпирических данных есть свои — как минимум психологические — преимущества перед гипотетическими построениями (в данном случае — касающимися возможности существования ВЦ).


Сейчас мы еще не можем сказать, что исследовано «значительное число звезд в широком диапазоне частот», но нельзя и полагать, что вероятность успеха экспериментов с течением времени возрастет. Оптимистическая оценка перспектив поиска, предусматривающая развертывание соответствующих систем (проект «Циклоп»; неограниченно наращиваемый космический радиотелескоп и т. п.) и существенное изменение стратегии экспериментальных работ4, нуждаются все же в более серьезном обосновании, чем имеющееся на данный момент. Чтобы понять, как сложилась такая ситуация, обратимся к истории изучения проблемы ВЦ5.


Эта проблема является современной формой существования древних и более общих проблем — проблемы множественности обитаемых миров и проблемы множественности миров вообще. Когда речь идет о «мире в целом», о мире как совокупности всего сущего, возможность существования «другого мира» исключается самой постановкой вопроса. Если же под миром мы подразумеваем лишь материальный, чувственный мир, ответ на вопрос о его единственности однозначно определяется философской позицией исследователя. Для материалиста очевидна единственность материального мира, для объективного идеалиста (и — шире — для человека, разделяющего религиозно-спиритуалистические концепции), напротив, очевидно существование «иного», идеального мира, первичного по отношению к миру материальному.


Вопрос о множественности миров (и в первую очередь — миров обитаемых — более узкий, но одновременно более конкретный и «богатый») в истории человеческого познания ставился обычно в менее философском плане — как вопрос о возможном существовании материальных миров, подобных тому, в котором живет человек, но отличающихся пространственно-временным расположением и некоторыми частными характеристиками. При этом, естественно, представление об ином мире существенно зависело от представлений о мире этом — его строении, особенностях, месте во Вселенной. Практически любая развитая мировоззренческая система — даже столь замкнутая и геоцентричная, как система взглядов средневекового христианства, — позволяет сформулировать вопрос о множественности миров6, но отнюдь не каждая система допускает положительный ответ на него. Как отмечает Л. В. Фесенкова, принятие или отрицание этого тезиса не определяется исходной философской позицией исследователя (можно привести многочисленные примеры, когда спиритуалисты защищали тезис о множественности миров, а материалисты отвергали его), а «зависит от совокупности основных принципов, обеспечивающих построение общей картины мироздания»7.


С первой частью этого положения — отсутствием жесткой связи между идеей множественности миров и одним из двух главных философских направлений — нельзя не согласиться. Упоминание же «совокупности основных принципов» представляется несколько неопределенным и не отвечающим на центральный вопрос: что является основанием для выбора той или иной («множественной» или «уникальной») модели мира. Объяснять предпочтение, оказываемое в рамках некоторой культуры данной модели мира, исходя из самой модели, вряд ли логично; основания для такого выбора должны носить более широкий характер — философский, или, говоря точнее, общемировоззренческий (очевидно, что мировоззрение и модель мира — отнюдь не одно и то же). В частности, для выбора между признанием и отрицанием иных миров весьма существенно, рассматривается ли материальный мир как неисчерпаемый, качественно бесконечный или же как ограниченный по своим возможностям и проявлениям. В первом случае идея множественности миров является естественной и необходимой, во втором она носит случайный, искусственный характер. Именно поэтому средневековый схоласт, для которого чувственный мир есть лишь временное творение бога, даже поставив вопрос о существовании других миров, склоняется к отрицательному ответу на него, а пантеист Дж. Бруно, который рассматривает природу сквозь призму ее бесконечности, «равномощности» божеству, приходит к противоположному выводу. Аналогичным образом для материалиста-диалектика идея множественности миров выглядит значительно более убедительно, чем для последовательного позитивиста, третирующего общефилософские вопросы (и среди них вопрос о характеристиках мира в целом) как метафизические и, следовательно, неосмысленные.


С другой стороны (и это показательно как иллюстрация относительной независимости идеи множественности миров от философского кредо ее сторонников), теолог может аргументировать свое выступление в поддержку концепции множественности миров ссылкой на всемогущество и неисчерпаемость бога. «Грешно и, вместе с тем, безумно было бы думать, — писал в III в. н. э. Ори-ген, — что божественная сущность пребывала в покое и бездеятельности и было время, когда... всемогущество ее ничем не проявлялось. <...>Что касается меня, то я скажу, что бог приступил к своей деятельности не в то время, когда был создан наш видимый мир, и ... до начала вселенной существовала другая вселенная»8.


Разумеется, форма проявления идеи множественности миров менялась в зависимости от уровня познания человеком Вселенной. Будучи вполне спекулятивной на донаучном этапе познания (Лукреций, к примеру, не догадывался об истинной природе звезд и выносил «иные миры» за пределы мира видимого9), она существенно трансформировалась на этапе коперниканской революции. «Иные миры» стали пониматься сначала просто как иные околосолнечные планеты, а затем и как планетные системы других звезд. Это, с одной стороны, придало идее множественности миров определенный научный статус, а с другой — значительно сузило ее первоначальный смысл. Наряду с иными мирами, существующими «сейчас где-то» (и «когда-то где-то»), средневековые мыслители рассматривали также миры, которые могут (или могли) существовать «здесь когда-то» и «здесь сейчас»10. Последний вариант (так называемые «параллельные миры») не мог найти своего эквивалента в ньютонианской картине мира; он был вытеснен из науки и сохранялся большей частью в оккультно-мистических учениях с их астральными и ментальными сферами и «планетными цепями»11. Только в последнее время мы наблюдаем процесс синтеза идеи множественности миров в ее широком понимании с современной научной картиной мира в таких концепциях, как теория фридмо-нов12, гипотеза о «топологических ручках», связывающих «два разных цикла вселенной Фридмана»13, и т. п. Как отмечает В. В. Ка-зютинский, «концепции уникальности нашей цивилизации в уникальной... Вселенной оказывается возможным противопоставить концепцию множественности цивилизаций в потенциально бесконечном множестве вселенных»14.


Мы, однако, ограничимся классическим вариантом проблемы ВЦ, в котором возможное существование «иных вселенных» не принимается во внимание. Еще более сужая предмет нашего анализа, добавим, что мы будем рассматривать «логизированную историю» научного изучения проблемы ВЦ (донаучный и вненаучный подходы к этой проблеме сами по себе интересны и заслуживают внимания — как любые явления культуры, показательные для «интеллектуального климата» той или иной эпохи, — но они выступают в большей степени предметом культурологического и социально-психологического, чем методологического исследования).


Проблема ВЦ в ее научной форме существования есть результат «проецирования» общемировоззренческой проблемы множественности обитаемых миров на научную картину мира. Можно было бы сказать — на современную научную картину мира, но главное в другом. Сомнительно реальное существование общенаучной картины мира в принятом нами значении (как синтеза естественно- и общественнонаучной картин): под таковой обычно понимается естественнонаучная картина мира — изображение его как поля действия безличностных, «вполне объективных» законов. В этом смысле постановка проблемы ВЦ во «Вселенной Ньютона» немногим отличается от ее постановки во «Вселенной Эйнштейна — Фридмана». Здесь, конечно, налицо определенное противоречие — явно «личностные» системы (космические цивилизации) «проецируются» на «принципиально безличностный» фон — и в процессе развития проблемы это противоречие себя проявило; но в обращении с проблемой множественности обитаемых миров наука располагала и располагает лишь теми средствами, той понятийной сетью и системой принципов, которые в ней выработаны.


Разумеется, формирование научной проблемы ВЦ не было каким-то одномоментным событием — оно происходило совместно с развитием самой науки, и вряд ли его можно считать уже завершенным. За последние годы у нас в стране и за рубежом появилось немало работ, в той или иной степени посвященных разработке теории науки15, но вряд ли можно сказать, что такая теория уже создана или же вот-вот будет создана. Вместе с тем в ряде работ по логике, истории и методологии науки высказаны идеи, которые до известной степени могут служить ориентиром в массе эмпирических фактов, накопленных в процессе конкретных науко-ведческих исследований. Прежде всего это относится к концепциям Т. Куна и И. Лакатоса.


В модели развития науки, разработанной Т. Куном16, центральными являются понятия «научное сообщество», «парадигма», «нормальная наука», «аномалии», «кризис» и «научная революция». Под парадигмой Кун понимает систему явных и неявных методологических и социально-психологических регулятивов, общую для всех членов данного исследовательского сообщества. Такими регулятивами служат в первую очередь «признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решений»17. Чтобы избежать неоднозначности в широком и узком употреблении понятия парадигмы, Кун впоследствии заменил его понятием «дисциплинарная матрица», сохранив прежний термин для «общепринятых образцов» как одного из компонентов этой «матрицы». Нам, однако, представляется более точным говорить о парадигме, как о модели решения задач (что подразумевает не только некоторые технические приемы, но и определенную картину мира, философские представления о специфике научного познания вообще и т. д.), основывающейся на некотором образце.


В начальный период развития той или иной области исследований в ней может существовать множество школ и направлений, конкурирующих между собой и претендующих на лидерство. Постепенно, однако, одна из этих школ может добиться столь значительных успехов, что ее принципы, методы и теории начинают рассматриваться как единственно верные и создающие возможность для постижения сущности изучаемых явлений. Возникает парадигма, регулирующая дальнейшие исследования и конституирующая данное научное сообщество как профессиональное объединение. Парадигма задает образцы так «внутренней» так и «внешней» научности постановки и решения задач, тем самым «стыкуя» данное сообщество с научным сообществом в целом, с его «метапа-радигмой».


В процессе исследований, ведущихся в рамках принятой парадигмы и объединяющихся понятием «нормальная наука», ученый имеет дело преимущественно с теми проблемами («головоломками») , успешное решение которых гарантируется самой их постановкой и которые не содержат в себе (по крайней мере, априори) никаких опасностей для господствующей парадигмы. Более того, факты, не вписывающиеся в парадигму, на этапе ее расцвета просто не принимаются во внимание и не служат основанием для сомнений в ней.


С течением времени, однако, количество таких аномалий и их значение возрастают, что в конце концов приводит область исследований в кризисное состояние. Ученые осознают неспособность старой парадигмы справиться с возникшими затруднениями, но еще не могут предложить альтернативного подхода, с помощью которого удалось бы объяснить аномалии. Наступает период «экстраординарного исследования», не случайно описанный Куном в очень общих чертах: возникновение новой парадигмы является частным случаем научного творчества, проблема которого находится еще дальше от своего решения, чем проблема структуры и законов развития науки. Так или иначе, кризис разрешается «научной революцией», которая вводит в оборот новую парадигму; причем, согласно Т. Куну, принятие ее научным сообществом есть процесс, аналогичный «обращению в новую веру» и не объяснимый исключительно «рациональными» достоинствами нового взгляда на старый предмет исследования. Новая парадигма достигает расцвета, определенное время направляет исследовательскую деятельность сообщества, а затем цикл «нормальная наука» — «кризис» — «научная революция» повторяется снова.


Т. Кун, таким образом, исходит из «монополистской» точки зрения на науку, предполагающей, что в данный момент в рамках определенной области исследования один и только один подход расценивается как «подлинно научный» и заслуживающийсерьезной «эзотерической» работы. Сменяющие друг друга парадигмы, на его взгляд, несоизмеримы, и лишь наивностью ученых можно объяснить распространенное мнение о том, что, например, механика Ньютона есть частный случай механики Эйнштейна. На самом деле это не просто две теории, но два различных способа видения мира, которые даже в пределе не могут быть сведены друг к другу.


В отличие от Т. Куна И. Лакатос предложил «плюралистическую» концепцию развития науки, предполагающую, что основной формой такого развития является конкуренция между исследовательскими программами. Программа «включает в себя конвенционально принятое (и поэтому «неопровержимое», согласно заранее избранному решению) «жесткое ядро» и «позитивную эвристику», которая определяет проблемы для исследования, выделяет защитный пояс вспомогательных гипотез, предвидит аномалии и победоносно превращает их в подтверждающие примеры... Ученый видит аномалии, но поскольку его исследовательская программа выдерживает их натиск, он может свободно игнорировать их»18. Кроме того, существует «негативная эвристика», позволяющая при необходимости перестраивать «защитный пояс», оставляя нетронутым «жесткое ядро».


В «войне на изнурение», которую ведут между собой две или более исследовательские программы, относящиеся к одной области исследования, постепенно побеждает прогрессивная программа (предсказывающая факты — в отличие от объясняющей их задним числом регрессивной исследовательской программы). Очевидно, что конкурирующие программы должны быть сравнимы и «равным образом научны» — в противном случае конкуренция невозможна.


Нетрудно заметить как общие моменты в концепциях Куна и Лакатоса, так и их существенные различия. И парадигма, и исследовательская программа — суть некоторые методологические конструкции, регулирующие научно-исследовательскую деятельность. «Неизменяемая часть» парадигмы, сохраняющаяся при всех ее локальных модификациях, представляет собой аналог «жесткого ядра» исследовательской программы; кризис парадигмы напоминает регрессирующую стадию развития программы; выбор между парадигмами в какой-то мере эквивалентен выбору между программами. На этом основании Т. Кун не раз подчеркивал близость своей концепции и концепции И. Лакатоса19, однако последний с ним не соглашался20. Действительно, в отличие от несоизмеримых и сменяющихся парадигм исследовательские программы соизмеримы и существуют параллельно: более того, ученый в принципе может работать одновременно в рамках нескольких программ. Для Т. Куна парадигма как образец научности единственна, для И. Лакатоса конкурирующие программы «одинаково научны». Парадигмы не конкурируют не только по причине их несоизмеримости, но еще и потому, что они разделены «периодами кризиса» и по существу даже не взаимодействуют между собой. Выбор парадигм — явление преимущественно социально-психологического характера («обращение»); выбор исследовательских программ обусловливается в основном их объективными характеристиками (хотя и И. Лакатос признает возможность «рациональной» защиты регрессирующей программы).


Итак, при всем сходстве их строения и роли в науке существенное различие между парадигмами и исследовательскими программами заключается в том, что первые несоизмеримы и сменяются, тогда как вторые соизмеримы и конкурируют. Нам представляется, что обе концепции в той или иной степени ограничены.


Т. Кун, к примеру, явно преувеличил несоизмеримость парадигм, «не заметил» диалектичности процесса их смены, момента «сохранения достигнутого» в их взаимном отрицании. Видимо, это связано с акцентом, который он делает на субъекте исследования (научном сообществе) в ущерб исследуемому объекту (той или иной области материального мира), что мешает различать объек тивный прогресс науки ( = приближение к истине) и изменения в науке (которые могут на определенном этапе носить и регрессивный характер). Кроме того, существует некоторая метапарадигма (не обязательно выраженная эксплицитно — что, впрочем, верно и для «просто парадигмы»), которая объединяет науку как целостный социокультурный феномен и в рамках которой сравнимы любые «внутринаучные» парадигмы (хотя сравнимость эта, разумеется, уже иного порядка, чем сравнимость парадигм, относящихся к одной области исследования).


И. Лакатос явно склонен игнорировать ситуации, когда реально существует лишь одна исследовательская программа, никакой конкуренции не наблюдается, но развитие науки тем не менее продолжается. Причем не всегда эта программа оказывается (ретроспективно) верной. На протяжении долгого времени были «монополистами»: в астрономии — теория Птолемея, в физике — динамика Аристотеля, в химии — теория флогистона... Мы, однако, не можем, не входя в противоречие с установившимся смыслом понятий, сказать, что парадигма — это единственная исследовательская программа, а программа — это парадигма в состоянии конкуренции (что было бы привлекательно с точки зрения сближения концепций Куна и Лакатоса). Если все же мы желаем учесть лучшие стороны обеих концепций и признаем, что понятия парадигмы и исследовательской программы имеют реальные корреляты в науке, мы вынуждены допустить, что они представляют собой разные точки зрения на «нечто третье», не подпадающее целиком ни под одно из этих понятий. Чтобы понять природу этого «третьего», рассмотрим (по необходимости кратко) структуру и функции науки.


Наука в целом представляет собой специфическую систему познавательной деятельности человечества, непосредственным субъектом которой является научное сообщество. Специфичность науки как особой (но, разумеется, не единственно возможной) формы познания кроется прежде всего в научном методе — в той «пытке экспериментом», которая позволяет выделить повторяющиеся, «автоматизированные» моменты из всего богатства связей и свойств объективной реальности21. Хотя в строгом смысле такое понимание научного метода применимо лишь к «физико-математическому естествознанию» (как наиболее развитой «части» науки нового времени) в известной мере идеал «безличного закона» характерен и для научного познания в целом. Возникнув на основе «абстрактно-формального» способа практической деятельности22, наука познаёт природу в соответствующем деятельностном «сечении», формируя таким образом свой предмет изучения.


Помимо субъекта, предмета, средств и способа познания в систему науки как деятельности входят также «живая деятельность» (научное исследование) и ее результат •— знание, фиксируемое в массиве публикаций и в общественном сознании социума. Противоречие между отдельными компонентами наличного знания либо между знанием и общественными потребностями создает проблемную ситуацию; осознание же последней субъектом научно-познавательной деятельности выражается в научной проблеме. «Общая проблемная ситуация» в науке — это противоречие между существующей научной картиной мира (как идеальной и всегда неполной моделью) и реальным миром, содержание которого богаче любой модели. Очевидно, что эта «глобальная» научная проблема существует лишь как общее в системе «локальных» научных проблем, основанных на некоторых частных противоречиях.


Таким образом, научно-познавательная деятельность есть деятельность по выдвижению и решению научных проблем23. Система проблем оказывается важнейшей (хотя, разумеется, не единственной) подсистемой науки. Соответственно постановка проблемы, представляющая собой комплекс явных и неявных регулятивов, которые направляют процесс решения, занимает центральное положение в структуре научной деятельности. В этот комплекс входят как всеобщие, общенаучные и даже метанаучные правила и принципы, так и регулятивы меньшей степени общности — особенные (охватывающие ряд «близких» проблем) и единичные (в каком-то смысле наиболее важные, так как именно они «индивидуализируют» данную постановку). Постановка проблемы в указанном выше смысле (как относительно самостоятельного элемента науки — в отличие от подпроблемы) проявляется, на наш взгляд, в одной «системе координат» как парадигма, а в другой — как исследовательская программа. В самом деле, если придать постановке проблемы такое важное методологическое значение, то она окажется не просто одним из моментов или этапов развития проблемы на пути ее решения, а такой ее характеристикой, которая в значительной степени предопределяет ее решение. Не случайно многие ученые считают, что правильная постановка проблемы — это существенная часть ее решения, поскольку постановка проблемы задает ориентиры и регулятивы, общие для всех членов исследовательского коллектива, решающего проблему (парадигма, по Куну), содержит в себе «жесткое ядро», «позитивные эвристики», исходные гипотезы и принципы (исследовательская программа, по Лакатосу).


В методологии науки еще не установилось соотношение между понятиями «проблема», «парадигма» и «исследовательская программа», и мы хотели бы обратить внимание на их взаимосвязь и относительность. Наиболее общим понятием, включающим все эти компоненты, является понятие научной деятельности, в которой при решении той или иной научной проблемы могут быть свои постановки ее, меняющиеся с течением времени, включающие в себя соответствующие парадигмы и исследовательские программы. Вместе с тем методолог, который, следуя Куну или Лакатосу, принял в качестве основополагающих последние понятия, может считать, что парадигмы и исследовательские программы включают в себя и постановки проблем. Выбор фундаментальных понятий зависит, таким образом, как от «системы координат», принятой методологом науки, так и от масштаба и фундаментальности денотатов соответствующих понятий.


Мы будем употреблять понятие «постановка проблемы» как более общее по сравнению с понятиями «парадигма» и «исследовательская программа», приписывая ему соответствующее методологическое преимущество. Это в значительной степени обусловлено тем, что мы исследуем проблему ВЦ, носящую комплексный и междисциплинарный характер, т. е. в данном случае «проблемному видению» науки и научной проблеме придаем большее значение, чем ее дисциплинарной организации. На наш взгляд, понятия парадигмы и исследовательской программы в концепциях их авторов больше тяготеют именно к дисциплинарному образу науки. Решение научных проблем в рамках отрасли знания — одно, а решение крупных междисциплинарных и общенаучных проблем — уже другое, и это должно отражаться в используемых понятиях. Понятия проблемы и ее постановки, как видим, больше ориентированы на междисциплинарные исследования.


Уместно обратить внимание и на то, что понятие «постановка проблемы» весьма близко к понятию «стратегия», которому в проблеме ВЦ также придается большое значение (см. работы Н. С. Кардашева). Под стратегией мы понимаем комплекс общих установок, средств и ориентаций деятельности (в данном случае научной), направленных на решение фундаментальных проблем и рассчитанных на длительную перспективу24. Учитывая эту близость понятий, мы не исключаем возможности, что понятие «стратегия научного поиска» может оказаться тем более общим понятием, которое объединит все три рассмотренных понятия.


Заметим, что в условиях, когда одна и та же проблема может существенно по-разному формулироваться и ставиться, смысл выражения «система проблем» (и даже выражения «одна и та же проблема») отнюдь не очевиден. Единственное «свойство», связывающее между собой различные проблемы, — их научность: это проблемы, поставленные в соответствии с научным методом. Различные же постановки одной и той же проблемы имеют свой инвариант в виде метапостановки (не обязательно эксплицитно выраженной, но всегда «подразумевающейся» и лежащей в основе общезначимой — для данного сообщества — формулировки проблемы). Под метапостановкой мы понимаем проекцию проблемы на текущую научную картину мира или по крайней мере на «общепринятое» в этой картине (ибо единая НКМ, разделяемая всем научным сообществом, — это довольно грубая идеализация реального положения вещей).


В соответствии со сказанным выделяется и базовый уровень организации науки как системы деятельности — область исследо вания, конституируемая метапостановкой некоторой локальной проблемы. Более низкий уровень организации, конституируемый постановкой той же проблемы, можно назвать исследовательским горизонтом. Область исследования в общем случае состоит из ряда исследовательских горизонтов, конкурирующих между собой или дополняющих друг друга. В свою очередь постановки подпро-блем (в рамках определенной постановки проблемы) конституируют направления исследований.


Очевидно, что понятие области исследования соотносительно с выбором «базовой» проблемы. Первая и вторая постановки, о которых пойдет речь в следующем параграфе, для проблемы ВЦ как области исследования — это исследовательские горизонты, но для более общей проблемы множественности обитаемых миров они будут лишь направлениями исследований, а вся проблема ВЦ — исследовательским горизонтом, наряду с которым может существовать исследовательский горизонт «проблема параллельных миров».


Хотя проблемная ситуация в науке и существует объективно, она может по-разному осознаваться и формулироваться различными исследователями. Период «индивидуальных» постановок проблемы, сравнимых лишь по их «внутринаучному» характеру (который, впрочем, не всегда в этой ситуации строго выдерживается), соответствует допарадигмальной стадии развития области исследования по Т. Куну. Это стадия «генерации идей», большинство которых в результате взаимной конкуренции постепенно отсеется, а меньшинство даст жизнь одной или нескольким «общезначимым» постановкам данной проблемы. Кроме того, часть идей будет оттеснена на периферию научного исследования, но сохранится как потенциальный источник обновления постановки проблемы в случае тех или иных серьезных затруднений.


Однако не всегда эксплицитная постановка проблемы в целом имеет место; нередко сущность проблемы осознается только в процессе ее решения, а иногда — лишь ретроспективно25. Тем не менее модель «правильного» решения — «имплицитная постановка» — существует и в этом случае. Основанием для нее служит успешное решение (или же успешная — т. е. соответствующая общенаучным нормам и оцениваемая на этом основании как оправданная и перспективная — постановка) некоторого частного вопроса из данной области исследований. Термин «парадигма» встрогом смысле и должен применяться по отношению к такой «имплицитной постановке», однако и явная, эксплицитная постановка проблемы может рассматриваться как парадигма по отношению к постановкам подпроблем. Для иных постановок проблемы, сравнимых с данной постановкой (т. е. подпадающих под некоторую общую для них метапарадигму), она будет являться исследовательской программой. Заметим, что такие программы могут не только конкурировать между собой, но и дополнять друг друга. В последнем случае они являются частями более общей — возможно, не осознаваемой на данном этапе — постановки проблемы.


По мнению И. Лакатоса, прогрессивность программы выявляется лишь в сравнении ее с программой-конкурентом: «Если бы не было программы Эйнштейна, ньютоновская программа могла бы все еще считаться прогрессивной»26. На самом деле это не совсем так. Объяснительные возможности программы имеют самостоятельную ценность, и невозможность объяснить даже задним числом (не говоря уже о том, чтобы предсказать) значительное количество фактов сильно подрывает ее «авторитет». Правда, в отсутствие продуктивной программы-конкурента у научного сообщества просто «нет выхода» и оно пытается по мере возможности сохранить и модифицировать существующую программу. Но вместе с тем наличие серьезных аномалий существенно облегчает процесс выдвижения качественно новых идей. В этом случае сообщество бывает в большей мере (сравнительно с периодом «нормальной науки») «настроено» на необходимость значительных изменений в постановке проблемы и оказывает заметно меньшее сопротивление инновациям.


Иными словами, пока исследовательская программа сильна и прогрессивна (объясняет известные факты и предсказывает неизвестные), она вытесняет не только отдельные (и почти всегда присутствующие) аномальные факты, но и альтернативные программы. Потеря же ею потенции развития (ослабевание предсказательной силы, появление ad hoc гипотез и т. д.) открывает возможность к возрождению старых программ-конкурентов и появлению новых. Конкуренция между ними идет как на «рациональном» уровне (сравнение предсказательных возможностей постановок) , так и на уровне «социально-психологическом» (связанном с необходимостью замены «жесткого ядра» программы, что всегда трудно, даже если «внешние причины» множатся). Совокупность этих движущих сил и приводит к замене господствующей постановки проблемы на новую, вытеснению конкурентов «на обочину» области исследования и «квазимонопольному» ее развитию.


Разумеется, не исключены и случаи, когда одновременно длительное время существует и развивается несколько сравнимых по «влиянию» постановок, но в конечном итоге одна из них выходит на передний план (в этом, собственно, суть и цель конкуренции программ). Так или иначе, в развитии области исследования имеются как этапы «постановочной монополии» (конкуренты, если и существуют, то не принимаются во внимание), так и этапы «постановочной конкуренции». Вопреки «парадигмальной» модели Куна постановки проблемы сравнимы (хотя и не обязательно тривиальным образом); вопреки «программной» модели Лакатоса параллельное существование нескольких постановок отнюдь не обязательно.


Теперь, когда мы построили некоторую «рабочую» модель развития области исследования, мы можем вернуться к истории проблемы ВЦ. Еще раз подчеркнем, что для обозначения постановки научной проблемы в аспекте ее относительной изолированности, обращенности «внутрь» себя, к системе подпроблем мы будем использовать термин «парадигма», а для обозначения постановки научной проблемы в аспекте ее конкуренции с другими постановками — термин «исследовательская программа». Такое разделение представляется оправданным уже хотя бы потому, что понятие «постановка проблемы» само по себе в этом отношении «нейтрально»; говорить же просто о «конкуренции парадигм» или о «программе как модели решения задач» значит также входить в противоречие с первоначальным смыслом этих терминов.


Выше мы отмечали, что научная проблема ВЦ возникает в результате «проецирования» общемировоззренческой идеи множественности обитаемых миров на научную картину мира. Таким образом, проблема ВЦ не могла возникнуть раньше, чем была создана первая научная — механическая — картина мира, зарождение которой приходится на начало XVII в., а расцвет—на XVIII в. Важную роль в процессе формирования проблемы сыграла деятельность Дж. Бруно, в работах которого философские и конкретно-научные аспекты проблемы ВЦ еще слиты в синкретическом единстве, но который уже учитывал в своих построениях достижения коперниканской научной революции27. В последующие 400 лет общая тенденция развития проблемы ВЦ заключалась в относительном повышении роли естественнонаучного ее аспекта в ущерб гуманитарному и философскому аспектам, что, с одной стороны, позволило «ввести» ее в науку не только идейно, но и «организационно», а с другой — привело к явному обеднению ее первоначального содержания. В этом плане подход Бруно еще достаточна «богат», и намечающаяся ныне новая, «синтетическая» постановка проблемы ВЦ (о которой речь пойдет в § 3 данной главы) является в каком-то смысле возвращением к нему,—но возвращением на новом уровне, впитавшем в себя многие достижения науки нового времени.


Ученые XVII в., размышлявшие над проблемой ВЦ28, искренне желали поставить её на твердый фундамент эмпирических данных и научных законов, что, однако, было в тот период явно неосуществимо. Наука, уровень которой был достаточен для формулирования проблемы ВЦ (пусть не в «полном» ее объеме, но-лишь в некоторых наиболее «очевидных» аспектах), не могла предложить четко очерченных рамок для ее постановки и изучения. Исследователь был свободен принимать почти любые допущения (которые чаще всего не имели никакой связи с исходными гипотезами других исследователей) и рассуждать в границах, которые он устанавливал для себя сам. Кроме того, отсутствовал общепринятый (или скорее —общеприемлемый) метод эмпирического решения этой проблемы. Идеи таких методов выдвигались; достаточно рано было осознано, что их можно описать тремя словами: наблюдения, связь, полеты; но идеи эти далеко опережали достигнутый уровень науки и техники. Тем не менее ученые XVII— XVIII вв. предвосхитили многое из того, что впоследствии нашло свое место в практических поисках ВЦ. Б. Фонтенель, к примеру, писал: «Искусство летать только что народилось; оно усовершенствуется, и в один прекрасный день мы окажемся на Луне. <...>


Луножители больше нас приспособлены к этому ремеслу. А ведь неважно, мы ли отправимся туда или они прибудут к нам на Землю. И тогда мы окажемся в положении американцев, которые не могли себе представить, что можно плавать, хотя на другом конце света уже отлично плавали.


—  Но тогда жители Луны должны были бы уже к нам явиться?..


—  Европейцы попали в Америку лишь через шесть тысяч лет... Им понадобилось все это время для усовершенствования навигации; после этого они смогли переплыть океан. Луножители, возможно, умеют уже совершать небольшие путешествия по воздуху. <....> Когда они приобретут больше сноровки и опыта, мы их увидим, и один бог знает, как мы будем поражены»29.


К. Гаусс в 1820 г. предложил использовать для сигнализации обитателям иных планет гигантские изображения геометрических фигур30. При этом он исходил из допущения, что именно геометрические (и вообще математические) понятия должны быть общими для различных обитателей Вселенной. По существу именно такой подход лег в основу многих современных работ по радиопоиску ВЦ.


Вместе с тем даже теоретически обоснованные проекты подобного рода оставались скорее «иллюстрацией возможности»; вопрос об их реализации всерьез никогда не ставился. Акцент делался не столько на «гносеологическом», сколько на «онтологическом» аспекте проблемы — на необходимости существования иных обитаемых миров. Доводы в пользу такой необходимости поставляли, с одной стороны, механическая картина мира, рассматривавшая Вселенную как строго детерминированную (в лап-ласовском смысле) систему31, а с другой — философия и богословие. Последнее играло немаловажную роль. Как отмечает К. Фламмарион, нередко «ревностнейшие поборники этой идеи старались проводить убеждения свои не путем физической или физиологической аргументации, но путем более или менее легкого соглашения их доктрины с духом христианства. Дело шло не столько о вопросе, обладают ли другие миры такими условиями жизни, каковы воздух, вода, деятели теплотворные и световые и проч., сколько о том, нет ли в Библии текста, которым допускались бы подобные мысли»32.


Широкое привлечение подобной аргументации, частая апелляция к «здравому смыслу» (известная фраза Метродора Хиосского о «поле» и «колоске» повторялась с теми или иными вариациями десятки раз) вкупе с низким уровнем знаний о сущности жизни и разума, а также о физических условиях на планетах Солнечной системы не позволяли выработать единую общепринятую постановку проблемы. «Сколько предположений высказано об обитателях планет... — писал К. Фламмарион. — Какие разнообразные фантазии созданы по этому поводу, какими странными существами мечтатели наделили различные миры нашей солнечной системы! Одни пользовались образцами древней мифологии или таинственными указаниями астрологии; другие руководились болезненным мышлением или целым рядом сложных систем; третьи, наконец, грезили без всяких систем и оснований и создавали живых существ каждый по своему вкусу»33.


С некоторой долей условности мы можем выделить три этапа допарадигмального состояния проблемы ВЦ: ранний (начало XVII в. — середина XVIII в.), средний (середина XVIII в. — конец XIX в.) и поздний (первая половина XX в.). Хотя общая характеристика этого состояния, данная выше, приложима ко всем этапам, они отличаются друг от друга. Пополнялись знания о космосе и Солнечной системе, повышалась общая культура научного мышления... На раннем этапе еще весьма сильна связь формирующейся научной проблемы ВЦ с преднаучным периодом ее существования. Это видно и по форме работ (нередко обсуждение серьезных вопросов вплетено в ткань явной фантастики или же «разбавлено» более или менее «легкомысленными деталями — таковы сочинения С. Сирано де Бержерака, Ф. Годвина, Д. Гон-залеса, даже знаменитые «Рассуждения о множественности миров» Б. Фонтенеля), и по их содержанию — в них много наивного, произвольного, безосновательного. Но уже И. Кант в своей «Всеобщей естественной истории и теории неба» (1755 г.) пытается построить логически обоснованную систему взглядов на сравнительные особенности обитателей различных планет. Общий вывод в достаточной мере фантастичен — чем дальше от Солнца находится планета, тем более совершенны должны быть ее жители34,— но показателен уже сам факт обращения одного из крупнейших философов нового времени к этой теме.


Для среднего этапа допарадигмального состояния проблемы ВЦ характерно относительное увеличение роли научных доводов в дискуссии о внеземной жизни. Весьма показательны в этом отношении работы К. Фламмариона35. Ориентируясь в целом на мировоззренческий анализ проблемы множественности миров, он одновременно уделяет значительное внимание изложению основных достижений астрономии и старается избегать противоречий с установленными научными фактами. Вообще роль К. Фламмариона в развитии проблемы ВЦ, как нам кажется, порой недооценивается. Нередко его вклад в науку ограничивают популяризацией астрономии; на самом деле занятия астрономией были для ученого второстепенными по сравнению с занятиями проблемой обитаемости иных миров. Будучи человеком глубоко верующим, К. Фламмарион в рассмотрении этой проблемы исходил прежде всего из представления о целесообразности мира как «божьего творения» и о существовании «стройного мирового плана», которому следует Вселенная в своем развитии. По-видимому, нет особой необходимости специально останавливаться здесь на ошибочности этих положений; но примечательно, что, отталкиваясь от них, К. Фламмарион пришел к выводам, которые — при соответствующей интерпретации — могут быть приняты и в рамках ди-алектико-материалистического мировоззрения. Это еще раз подтверждает справедливость известного ленинского тезиса о том, что «умный» идеализм ближе к «умному» (диалектическому) материализму, чем материализм метафизический36.


В частности, на основе представления о сущностном единстве Вселенной и ее обитателей К. Фламмарион одним из первых сформулировал положение о сравнимости «различных человечеств» по уровням развития: «...Все человечества, населяющие различные планеты, составляют одну общую, связную цепь мыслящих существ... <...> Во всей вселенной человечества не остаются на той же ступени развития; они поднимаются все выше, они создают среди звездных миров бесконечное разнообразие...»37.


Хотя работы К. Фламмариона в целом нельзя назвать научными, в них уже заметно желание не только учитывать достижения науки, но и искать с ее помощью решение проблемы. Следующий шаг в этом направлении сделал П.Лоуэлл, начавший в 1894 г. длительные исследования Марса с целью установить, существует ли на этой планете разумная жизнь38. По сути дела работы П. Лоуэлла представляли собой первую в истории науки попытку обнаружить ВЦ, зафиксировав проявления ее крупномасштабной инженерной деятельности. «Каналы» Марса казались достаточно очевидным «следом разума» на этой планете, оправдывающим такую постановку вопроса. И хотя дальнейшие исследования не оправдали первоначальных надежд, неудача «программы Лоуэлла» носит в известной мере локальный характер. Потерпев поражение во второй половине XX в. в результате полетов к Марсу автоматических межпланетных станций, она возродилась в форме представлений об астроинженерии (см. § 2 данной главы).


Наконец, уже на рубеже нашего столетия (в 1899 г.) Н. Тесла, проводя близ Колорадо-Спрингс (США) опыты по измерению напряженности электрического поля Земли, зарегистрировал возмущения периодического характера, которые не смог объяснить естественными причинами. «У меня растет ощущение,— писал Тесла,— что я был первым, кто услышал приветствие, переданное с одной планеты на другую. ...Когда Общество Красного Креста обратилось ко мне с просьбой назвать одно из самых значительных возможных достижений следующего столетия, я заявил, что таким достижением могли бы стать подтверждение и расшифровка этого космического сигнала...»39. Разумеется, и этот эпизод имеет значение не столько сам по себе, сколько в соответствующей исторической перспективе. Он обозначил собой переход к этапу непосредственного «освоения» проблемы ВЦ наукой. Появление радио сыграло большую роль в этом процессе, соединив неясные предположения и догадки с экспериментальными возможностями естествознания и техники.


В 1924 г. Д. Тодд поставил опыт по поиску марсианских радиосигналов — опыт, с современной точки зрения, более чем наивный, но также показательный40. Одновременно интенсивное развитие теоретической космонавтики оживило надежды на возможность межпланетных полетов и непосредственной проверки гипотезы об обитаемости Марса и других планет. Не случайно именно в работах К. Э. Циолковского, написанных в 20-е гг. нашего столетия, мы находим много важных и во многом не утративших своего значения мыслей о проблеме ВЦ41. Эти брошюры не сыграли особой роли в разработке проблемы — и не только потому, что издавались незначительными тиражами, но и потому, что они выпадали из исторической последовательности ее развития. Наука в целом двигалась к пониманию проблемы ВЦ, медленно нащупывая правильный подход (причем «правильность» эта на первых порах означала не столько соответствие особенностям искомых объектов, сколько соответствие «правилам научной игры»), то и дело возвращаясь к обоснованию исходного «тезиса о существовании» иных обитаемых миров. Циолковский же, для которого «населенность Вселенной» была «абсолютной истиной»42, мог углубляться в разработку самой проблемы, менее всего заботясь о ее научном статусе. Отсюда — противоречие между внешней бедностью посылок и богатством выводов в его работах, и отсюда же — их значительный «эвристический заряд».


По-видимому, наиболее полно «предпарадигмальное» понимание проблемы ВЦ сформулировал Э. У. Барнес в дискуссии об эволюции Вселенной, которая была организована в 1931 г. Британской ассоциацией содействия развитию науки. Высказав ряд сомнений касательно выдвинутой Д. Джинсом и господствовавшей в те годы гипотезы об образовании планетных систем в результате близкого прохождения звезд, он предположил, что развитие астрономической техники позволит в будущем организовать поиск планет у ближайших звезд. Обнаружение хотя бы одной планетной системы в пределах 100 световых лет было бы сильным доводом против гипотезы Джинса, поскольку вероятность «удачной» встречи звезд крайне мала. «Если же изобрести такой супертелескоп не удастся, остается возможность радиокоммуникации,— писал Э. У. Барнес. — Я уже отмечал, что у меня нет сомнений в существовании иных обитаемых миров, обитатели которых могут значительно превышать нас по своему развитию. Было бы опрометчиво отрицать, что они в состоянии использовать излучение, мощность которого достаточна для передачи посланий на Землю. Вероятно, такие послания приходят уже сегодня. Когда они впервые станут понятными, наступит новая эра в истории человечества»43.


В 1932 г. К. Янский открыл космическое радиоизлучение и положил тем самым начало радиоастрономии. Развитие этой отрасли науки, создание больших радиотелескопов привели в конце 50-х гг. к осознанию того, что межзвездная радиосвязь не только мыслима, но и реализуема на основе существующей техники. В 1959 г. Ф. Дрейк начал подготовку к осуществлению первого эксперимента по поиску радиосигналов ВЦ с использованием современного радиотелескопа. Практически одновременно с этим (и независимо) Дж. Коккони и Ф. Моррисон опубликовали статью44, в которой была показана техническая осуществимость межзвездной радиосвязи на расстоянии 10—50 световых лет с помощью существующей аппаратуры. Появление этой статьи и отмечает собой начало современного этапа истории проблемы ВЦ.


§ 2. Теоретические и экспериментальные исследования второй половины XX в.


Статьей Дж. Коккони и Ф. Моррисона завершился наметившийся значительно раньше поворот от собственно проблемы ВЦ к проблеме связи с ними. Эта подмена казалась в те годы не только оправданной, но и неизбежной, более того,— идущей в русле развития всей методологии науки. В самом деле, «ВЦ в себе», вне их взаимодействия с земной цивилизацией, для изучения недоступны; и поскольку вопрос об активном их поиске, посылке экспедиций или кибернетических аппаратов всерьез пока не ставится, одним из возможных методов эмпирического изучения ВЦ является установление канала связи. Произошел переход от общих рассуждений о природе и возможностях ВЦ к экспериментам и измерениям, и этот момент не мог не показаться привлекательным астрономам, физикам, математикам, которым, собственно, и адресовалась статья Дж. Коккони и Ф. Моррисона. Хотя после ее появления были предложены и получили определенное развитие методы вероятностных оценок распространенности обитаемых планет, они всегда играли сугубо подчиненную роль — скорее иллюстраций тех или иных взглядов исследователей, чем руководств к постановке экспериментов.


Наиболее же существенно то, что теперь исследователи, занимающиеся проблемой ВЦ, уже не должны были в каждой статье оправдывать свое обращение к этой «фантастической» теме и объяснять, что межзвездная радиосвязь технически возможна, — последнее было доказано и сомнениям не подлежало. Иными словами, были созданы парадигмальные основы научной постановки этой проблемы, способные в определенных рамках направлять ее разработку и формировать единую область исследования, получившую впоследствии наименование «проблема CETI »45. Суть осуществленного Дж. Коккони и Ф. Моррисоном «переворота» в изучении проблемы ВЦ можно выразить следующим образом...


Во-первых, был значительно сужен диапазон рассуждений о свойствах и характеристиках ВЦ. Такое ограничение требовалось самой постановкой задачи: ее непосредственной целью являлось установление канала связи с ВЦ, но опосредованно решалась проблема их существования. Сущность ВЦ оставалась вне рамок теоретического анализа, и неявно присутствовавшая в построениях Коккони и Моррисона модель ВЦ представляла собой даже не целостную аналогию земной цивилизации, а лишь модель группы радиоастрономов, желающих сообщить о своем существовании «иным радиоастрономам». Это не столь утрированно, как может показаться на первый взгляд, — в § 3 главы III станет ясно, что здесь перед нами не столько представление о субъекте контакта «в целом» (ВЦ), сколько представление о непосредст венном субъекте контакта. Главное же состояло в том, что авторы статьи предложили метод эмпирического решения проблемы существования ВЦ, приемлемый на взгляд сообщества ученых-естественников,— связь с помощью радио на волне длиной 21 см («особая точка» по частоте; позднее П. В. Маковецкий предложит «особые точки» по направлению и времени передачи и приема46).


Этот момент, будучи центральным в статье Коккони и Моррисона, по отношению к постановке проблемы в целом имеет более или менее частное значение — на его основе возникла исследовательская программа поиска «слабых» радиосигналов с использованием максимально чувствительной аппаратуры. В основу же парадигмы легли более общие принципы этой статьи — отказ от «схоластических рассуждений» о сущности и особенностях ВЦ, взятых «сами по себе», вне «акта коммуникации»; выдвижение на первый план вопроса о существовании ВЦ; поиск технически реализуемых методов эмпирического решения этого вопроса.


Объем проведенных до настоящего времени наукометрических исследований массива публикаций по проблеме CETI невелик47, однако разумно, по-видимому, предположить, что поворот к данной парадигме привел к формированию единой сети таких публикаций. Хотя это предположение отвечает существу самого понятия парадигмы48, оно все же нуждается в подтверждении методами анализа сетей цитирования. Последние позволят также обоснованно выделить узловые точки в этом массиве, отмечающие изменения внутри данной парадигмы. Пока же такой анализ не проведен, мы вынуждены ограничиться чисто концептуальным рассмотрением истории развития проблемы CETI .


Статья Коккони и Моррисона инициировала появление ряда серьезных работ, также оказавшихся в той или иной мере «узловыми». В первую очередь следует назвать статьи Р. Брейсуэлла49, Ф. Дайсона50 и С. фон Хорнера51.


Р. Брейсуэлл рассмотрел возможность вывода на околозвездные орбиты зондов, снабженных кибернетическими устройствами для прослушивания в радиодиапазоне околозвездного пространства с целью обнаружения сигналов от ВЦ, или, как их стали называть, искусственных сигналов. Предполагается, что подобный орбитальный кибернетический зонд, зарегистрировав искусственные сигналы, сообщит об этом на свою планету и одновременно попытается вступить с обнаруженной цивилизацией в радиоконтакт.


Принципиальная возможность создания орбитальных кибернетических зондов вряд ли может быть подвергнута сомнению, и вполне логичным представляется следующий шаг Р. Брейсуэлла — предположение о возможном присутствии в Солнечной системе такого зонда. «На какой волне он будет работать и как нам расшифровать его сигнал? Для того, чтобы выбрать волну, которая может проникнуть через ионосферу и которая в то же время расположена в используемом нами диапазоне, зонд может вначале прослушать наши сигналы, а затем послать их назад. Для нас сигналы зонда будут напоминать эхо с задержками в секунды или минуты, типа тех сигналов, о которых 30 лет назад сообщали Штёрмер и ван дер Поль и которые так и не получили своего объяснения»52.


Хотя дальнейшие попытки ряда исследователей обосновать это предположение путем смысловой интерпретации «радиоэха Штёрмера»53 и не могут быть признаны вполне удачными54, идея Брейсуэлла об орбитальных космических зондах имеет, на наш взгляд, значительный потенциал развития. В годы, последовавшие за ее выдвижением, этот потенциал не был использован в полной мере, так как основные усилия были направлены на изучение возможностей межзвездной радиосвязи, но в последнее время проблема орбитальных кибернетических зондов вновь привлекает внимание исследователей55.


Статья Ф. Дайсона была посвящена возможным проявлениям крупномасштабной, астроинженерной деятельности ВЦ. Конкретно речь шла о возможности полного использования энергии Солнца и о создании с этой целью (а также с целью расселения человечества и обеспечения его количественного роста) замкнутой сферы на расстоянии около одной астрономической единицы от Солнца путем использования вещества Юпитера. Такая сфера для внешнего наблюдателя являлась бы источником инфракрасного излучения с преимущественной длиной волны 10 мкм и мощностью, равной мощности Солнца.


Разумеется, идея Дайсона не предполагала немедленной инженерной конкретизации56. Целью автора было скорее обратить внимание на желательность сооружения подобных конструкций и на их возможные наблюдательные характеристики. Но, пожалуй, более важным было то, что Ф. Дайсон вторым после К. Э. Циолковского стал рассматривать преобразовательную деятельность общественных разумных существ как не ограниченную масштабами планеты. Естественен был вопрос — не наблюдаем ли мы таких астроинженерных эффектов в космосе? Поиск ответа на данный вопрос оказался значительно более сложным, чем это представлялось вначале, но он помог осознать важность проблемы критерия искусственности. Это весьма характерный момент для всей проблемы ВЦ: в ходе ее разработки получены ответы пока лишь на очень немногие вопросы, но при этом — что не менее важно — удалось сформулировать некоторые проблемы, существование которых раньше было по меньшей мере не очевидно.


Впоследствии были предложены и другие варианты астроин-женерных конструкций, в частности конструкции большой плотности (которые вряд ли можно обнаружить по их инфракрасному излучению)57 и конструкции в районах «черных» и «белых» дыр58. Работы Дж. О'Нейла59 показали, что некоторые виды астроинже-нерных конструкций («космические колонии») не только мыслимы, но и технически осуществимы уже в настоящее время или в ближайшем будущем. Это, в свою очередь, способствовало более серьезному отношению и к принципиальным вопросам астроинже-нерии60.


Наконец, статья С. фон Хорнера была посвящена четвертому (после межзвездной радиосвязи, кибернетических зондов и астро-инженерии) существенному направлению в изучении проблемы СЕТ1 — вероятностным подсчетам количества цивилизаций в нашей Галактике и среднего расстояния между ними. Трудности такого расчета — отнюдь не математические. Основная формула С. фон Хорнера61 легко получается из самых общих соображений, но использовать ее оказывается непросто. Неопределенно уже значение ν0, хотя здесь астрономические данные все же не бесполезны. Но чтобы высказывать предположения о возможных причинах гибели цивилизации, приписывать этим причинам определенные вероятности и соответствующие сроки существования цивилизации62— для этого недостаточно ограничиваться лишь «индивидуальным мнением».


В ряде работ одного из авторов данной книги (а также других советских философов) уже подвергалась критическому анализу концепция финализма в развитии общества63. Подробнее этот вопрос будет рассмотрен в главе II, § 3; здесь же мы лишь хотели бы еще раз подчеркнуть, что цивилизация не несет в себе имманентных причин своей будущей гибели. Разумеется, возможность такого исхода не исключена — как по внешним причинам (космическая катастрофа), так и по внутренним (термоядерная война, экологическая катастрофа), но причины эти носят случайный характер и могут быть преодолены обществом, достаточно развитым в научном, техническом и социальном отношениях.


Можно, однако, и иначе понимать смысл величины l. Аналогичную переменную, входящую в «формулу Дрейка» (которая является, по сути дела, уточненным, более «подробным» вариантом формулы С. фон Хорнера), Б. Оливер обоснованно, на наш взгляд, отождествил не со сроком жизни цивилизации, а с длительностью эксперимента по межзвездной связи64 (подчеркнем — эксперимента, в котором используется техника определенного типа и уровня). В этом плане расчеты С. фон Хорнера сохраняют свое значение и более того, оказываются полезными. Напомним, что одно из предсказаний С. фон Хорнера — бесперспективность поисков сигналов от отдельных звезд — судя по результатам проведенных экспериментов, оправдывается.


Как подчеркивалось выше, «парадигмальным образцом» для первой постановки проблемы ВЦ выступали общие принципы поставленной в статье Дж. Коккони и Ф. Моррисона подпроблемы поиска ВЦ с помощью «слабых» (доступных либо «почти» доступных для земной техники) радиосигналов. Тем не менее данная постановка в целом была создана лишь в результате появления статей Р. Брейсуэлла, Ф. Дайсона, С. фон Хорнера, а также статьи Н. С. Кардашева (о которой речь пойдет ниже). Эти работы «достраивали» постановку проблемы, в чем-то выходя за рамки непосредственно предложенного Дж. Коккони и Ф. Морри-соном — но не настолько, чтобы войти в противоречие с образцом.


Во Введении проблема ВЦ была представлена как система пяти подпроблем — сущности, существования, поиска, изучения и контакта. В принципе постановки этих подпроблем и должны формировать соответствующие исследовательские направления в рамках исследовательского горизонта, определяемого постановкой проблемы. (Причем, поскольку общая постановка проблемы задает лишь некоторые ограничения для постановок подпроблем, но не определяет их однозначно, одна подпроблема может решаться в рамках нескольких взаимодополняющих исследовательских направлений.)


Однако первая постановка развивалась «стихийно», в отвлечении от методологической рефлексии, и ее структура оказалась существенно редуцированной по сравнению с этим «максимальным» вариантом. Исследовательский горизонт, соответствующий этой постановке, содержит направления поиска «слабых» сигналов, кибернетических зондов-ретрансляторов и проявлений астроинжене-рии — направления, нацеленные на теоретическое и эмпирическое решение подпроблемы поиска ВЦ (и соответственно — на эмпирическое решение подпроблемы их существования), в то время как вероятностные оценки количества обитаемых миров решают под-проблему существования теоретически. Вместе с тем здесь отсутствуют исследовательские направления, разрабатывающие подпроблемы сущности и изучения ВЦ, контактология же сводится к рассмотрению простейших аспектов коммуникации, а также возможных последствий обнаружения внеземной цивилизации — правда, преимущественно на уровне «научного здравого смысла».


Характерной для этого исследовательского горизонта является ориентация на поиск; отсюда — нередкое сведение проблемы ВЦ во всей ее сложности к подпроблеме поиска ВЦ (название « SETI » в последнее время почти вытеснило из обращения термин « CETI » и порой понимается как охватывающее всю проблему). «Рациональной» конкуренции между поисковыми программами не было (в силу их принадлежности к одному исследовательскому горизонту), но была конкуренция «психологическая» (в целом исследователи отдавали предпочтение поиску радиосигналов) и в принципе могла быть конкуренция «экономическая» (на что в первую очередь расходовать деньги?). Поскольку, однако, средства на поиски внеземных цивилизаций выделялись в очень незначительных количествах, и не «на проблему в целом», а только на отдельные эксперименты по радиопоиску, перечисленные исследовательские направления могли сосуществовать без особых конфликтов.


Мы видим, таким образом, что три «давно известных» метода эмпирического решения проблемы существования ВЦ — наблюдения, связь, полеты — своеобразно преломились в зеркале первой постановки, образовав три исследовательских направления, одно из которых — поиск радиосигналов — заняло явно ведущее положение. Идея поисков астроинженерии в целом не вышла за рамки чисто теоретических соображений; что же касается полетов, то они с самого начала играли в первой постановке подчиненную по отношению к связи роль. «Зонд Брейсуэлла» — по сути просто способ облегчить установление радиоконтакта, избежать длительных бесплодных усилий по вещанию на межзвездные расстояния. Отношение же к «настоящим» полетам — межзвездным пилотируемым экспедициям — в целом было достаточно скептическим. «...Космические полеты, — писал С. фон Хорнер, — даже в самом отдаленном будущем будут ограничены пределами нашей солнечной системы, и то же справедливо для любой другой цивилизации независимо от уровня ее развития. ...По-видимому, единственным способом связи между разными цивилизациями являются электромагнитные сигналы»65.


Теоретические построения в рамках вероятностного направления исследований концентрировались преимущественно вокруг «формулы Дрейка» N = R * fp ne fl fi fc L , где N — число цивилизаций в Галактике, «находящихся на таком же, как мы, или же более высоком уровне технического развития. <...> ... R * — скорость образования звезд в Галактике, усредненная по всему времени ее существования, в единицах число звезд в год; fр — доля звезд, обладающих планетными системами; пе — среднее число планет, входящих в подобные планетные системы и экологически пригодных для жизни; fl — доля планет, на которых действительно возникла жизнь; fi — доля планет, на которых после возникновения жизни развились ее разумные формы; fс — доля планет, на которых разумная жизнь достигла фазы, обеспечивающей возможность связи с другими мирами; L — средняя продолжительность существования таких технических цивилизаций»66.


Через коэффициенты этой формулы проблема CETI соприкасалась с рядом смежных дисциплин и областей исследования, выводы которых были жизненно важны для нее, — начиная от космогонии и кончая социологией. Но в отличие от физиков и астрономов, которые уделяли проблеме CETI значительное внимание, историки и социологи ограничивались в лучшем случае благожелательным интересом и практически в разработке проблемы участия не принимали67. В силу этого ученые-естественники нередко вынуждены были судить о вещах, далеких от их непосредственных специальностей, и не всегда такие суждения бывали достаточно убедительны.


Кроме того, вероятностные расчеты играли скорее «служебную» роль по отношению к поисковым направлениям — они были призваны обосновать перспективность исследований, причем нередко эта цель достигалась путем подгонки коэффициентов в «формуле Дрейка» под удобный для планируемого эксперимента результат. Подобная (вообще говоря, достаточно предосудительная) методика имела в данном случае свои основания. Допустить нечто и попытаться с помощью эксперимента или наблюдения проверить следствия, вытекающие из принятого допущения, — в этом суть ги-потетико-дедуктивного метода, широко используемого в современной науке. Но бессмысленно допускать то, что не может быть проверено или для проверки чего необходимы слишком большие ресурсы. Принимавшиеся в расчетах величины коэффициентов не запрещены известными законами, а следовательно — допустимы как гипотезы.


Следует признать весьма желательным углубленное методологическое рассмотрение роли вероятностного подхода в проблеме ВЦ. В целом мы имеем здесь дело с проявлением процесса «сто-хастизации» методов научного исследования, столь характерного для науки последних десятилетий. Но особенности этого процесса в данном случае, природа вероятностных оценок для объектов, само существование которых еще не доказано, соотношение объективного и субъективного в этих оценках остаются пока во многом неясными. Весьма интересные работы Т. Файна, Л. М. Гиндилиса, Б. Н. Пановкина68 все же ставят не меньше вопросов, чем решают.


Важным моментом в разработке проблемы CETI была также необходимость прогнозирования будущих достижений науки и техники— от близких у Дж. Коккони и Ф. Моррисона до весьма отдаленных у Дайсона. Основным методом прогнозирования являлась линейная экстраполяция современных тенденций научно-технического прогресса69, что в данном случае можно считать оправданным относительно небольшими сроками прогноза и обобщенным его характером. Даже более отдаленный прогноз Ф. Дайсона имеет своим основанием эмпирический факт экспоненциального роста производства энергии земной цивилизацией. С этой точки зрения выглядит вполне последовательным следующий шаг, сделанный Н. С. Кардашевым70 и заключавшийся в некотором увеличении как срока «энергетического» прогноза, так и степени его обобщенности. Ф. Дайсон рассмотрел вариант цивилизации, овладевшей энергетическими ресурсами в масштабах звезды, около которой она возникла, и указал на возможный технический путь такого достижения; Н. С. Кардашев допустил возможность существования ВЦ, чья энергетика имеет мощность порядка галактической, но вполне оправданно исключил из рассмотрения технические моменты. В результате достаточно естественным образом гипотетические ВЦ были разделены на три типа: с производством энергии порядка 4-1019 эрг/сек (тип I, соответствующий современной земной цивилизации); 4-1033 эрг/сек (тип II — «солнечная» цивилизация); 4-1044 эрг/сек (тип III — «галактическая»). Учитывая, что производимая энергия в конечном счете должна излучаться в пространство, логично предположить, что для межзвездной сигнализации будут использоваться именно эти термодинамически неизбежные потоки излучения. В этом случае цивилизация типа II может быть обнаружена с помощью существующих методов в любой части Галактики, а цивилизация типа III — в любой части Метагалактики.


Статья Н. С. Кардашева «Передача информации внеземными цивилизациями» сыграла в проблеме ВЦ важную роль, сравнимую с ролью статьи Дж. Коккони и Ф. Моррисона. Она положила основание принципиально новой концепции поиска сигналов ВЦ — концепции, основанной на допущении существования сверхцивилизаций. Иными словами, в рамках первой постановки была создана программа радиопоиска, конкурентная программе Коккони—Моррисона и ориентированная прежде всего на изучение природы «наиболее мощных (и часто наиболее далеких) известных источников излучения во Вселенной», а также на поиск «новых мощных источников излучения, особенно в малоисследованных диапазонах электромагнитного спектра»71.


В качестве возможных проявлений деятельности сверхцивилизаций Н. С. Кардашев предложил внегалактические радиоисточники СТА-21 и СТА-102. В 1965 г. группа Г. Б. Шоломицкого зарегистрировала переменность источника СТА-10272, и это послужило определенным доводом в пользу его искусственности. Хотя впоследствии оба источника были отождествлены с квазарами, примененная к ним методика анализа «на искусственность» (предварительное выделение по форме спектра; поиск переменности) сохраняет свое значение и в настоящее время.


В 1973 г. К- Саган показал, что из общего количества цивилизаций, возможно существующих в Галактике, цивилизации типа I должны составлять меньшинство, и тем самым подчеркнул перспективность поиска именно сверхцивилизаций73. Как отмечает Н. С. Кардашев, «целесообразно искать монохроматические или импульсные связные сигналы из центра Галактики, ядер других галактик и квазаров... искать следы астроинженернои деятельности на изображениях этих объектов, полученных со сверхвысоким разрешением, и детально изучать обнаруженные пекулярные источники»74.


Однако подобные исследования только начинаются; почти все проведенные до настоящего времени эксперименты по радиопоиску ВЦ75 основывались скорее на программе Коккони—Моррисона, чем на программе Кардашева76. Несколько особняком стоят эксперименты, выполненные в Горьковском научно-исследовательском радиофизическом институте и направленные на поиск «спорадического радиоизлучения из космоса, которое могло бы возникнуть в результате технической деятельности внеземной цивилизации, находящейся около одной из ближайших к Солнцу звезд»77, а также эксперименты Института космических исследований АН СССР и Государственного астрономического института имени П. К. Штернберга — всенаправленный поиск радиоимпульсов малой длительности с большим интервалом времени между посылками методом синхронно-дисперсионного приема78.


В СССР, США, Канаде, ФРГ и других странах осуществлено около 50 программ радиопоисков ВЦ с максимально достигнутой чувствительностью ~10 -28 Вт/м2, причем отдельные эксперименты ведутся более или менее непрерывно, с постоянным улучшением характеристик приемной аппаратуры. Был принят целый ряд «подозрительных» сигналов79, но они пока так и остались не более чем подозрительными. В последнее время интересные результаты получены харьковским радиоастрономом А. В. Архиповым. Предположив, что промышленные зоны развитых ВЦ должны быть вынесены на расстояние порядка 1000 астрономических единиц от центрального светила, он попытался найти радиоастрономические свидетельства их существования. В сфере радиусом 20 парсек А. В. Архипов выявил девять случаев близкого соседства радиоисточников неизвестной природы со звездами, причем четыре звезды из этого списка по своим параметрам — возрасту, светимости, спектральному классу — подобны Солнцу. Пока преждевременно утверждать, что обнаруженные источники техногенны, но, без сомнения, они заслуживают дальнейшего изучения80.


В отличие от радиопоисков поиски следов астроинженерной деятельности ВЦ не были организованы в виде длительных экспериментальных исследований и по сути дела ограничивались отдельными предположениями об искусственной природе тех или иных известных космических объектов, таких как радиоисточники 3С343, 3С 343.1, 3С33, объекты Т Тельца и R Единорога81 и ряд других82. Однако доказать эту искусственность пока не удалось, и неизвестно даже, возможно ли такое доказательство. Интересна в этом плане реакция научного сообщества на предсказание, сделанное В. М. Цуриковым и касавшееся «убедительных свидетельств» искусственной природы того или иного космического явления. Он предположил, что таким свидетельством могло бы послужить видимое нарушение наблюдаемым процессом законов природы (например, наличие в его спектре одновременно красного и фиолетового смещения)83. Подобный объект — SS 433 — вскоре был обнаружен, но показательно, что предсказание В. М. Цу-рикова осталось «незамеченным» и астрофизики предпочли сосредоточить усилия на поисках естественного механизма этого явления84.


Что касается возможного присутствия в Солнечной системе «зонда Брейсуэлла», то проводились лишь спорадические поиски85. Результаты отдельных попыток «дешифровать» «радиоэхо Штёр-мера» весьма спорны (и противоречивы); эксперименты же по воспроизводству «эха с длительной задержкой», хотя и были в ряде случаев успешны, дали больше доводов в пользу «естественной» гипотезы его происхождения, чем в пользу предположения об инопланетном зонде86.


Таким образом, в результате проведенных за последние 30 лет в рамках проблемы CETI поисков ВЦ не удалось обнаружить ни осмысленных сигналов, ни проявлений астроинженерной деятельности ВЦ, ни следов пребывания инопланетных зондов в Солнечной системе. Этот результат, входящий в резкое противоречие с допущениями (а скорее — с надеждами), лежащими в основе поисков, может быть кратко и «с точностью до терминологии» назван астросоциологическим парадоксом. В «сильной форме» этот парадокс был сформулирован в 1969 г. Н. С. Кардашевым в следующем виде: «Большая вероятность полной цивилизации Вселенной и отсутствие в настоящее время каких-либо наблюдаемых проявлений космической деятельности разумных существ»87. Более лаконично то же противоречие выразил в 1944 г. Э. Ферми: «Где же хоть кто-нибудь?»88. Примечательно, что этот вопрос был задан задолго до всяких экспериментов по поиску внеземных цивилизаций. В западной научной литературе названный парадокс часто именуется «парадоксом Ферми»; мы же предпочитаем термин «астросоциологический (или АС-) парадокс» прежде всего потому, что он относится именно к осмыслению результатов CETI - экспериментов.


Под «сильной формой» АС-парадокса мы понимаем известное отвлечение от необходимости «тонких» экспериментов по поиску ВЦ, ориентацию на «взрывное» экспоненциальное развитие космических цивилизаций — прежде всего в аспекте используемой энергии и вещества, что «должно» привести к явным, заметным «на глаз» следам их космической деятельности. АС-парадокс в «слабой форме» акцентирует внимание на более «тонких» экспериментах по радиопоиску, на их безуспешности, контрастирующей с возрастающей чувствительностью аппаратуры и увеличивающимся временем ее работы. Нередко в основания этого парадокса добавляются также утверждения об отсутствии пилотируемых экспедиций ВЦ на Землю (более широкий вариант — колонизации Земли инопланетянами, более узкий — визитов сложных кибернетических зондов, которые могут рассматриваться как квазисубъекты) и (или) следов таковых в прошлом. Так, И. С. Шкловский пишет: «Имеющиеся данные совокупности наук о Земле (включая биологические и гуманитарные) исключают возможность посещения или колонизации нашей планеты представителями каких бы то ни было внеземных цивилизаций»89. По словам М. Хар-та, если бы в Галактике существовали другие разумные существа, они за сравнительно короткое время изучили бы и заселили всю Галактику, включая Землю. Но поскольку отсутствие внеземлян на нашей планете достаточно очевидно, то и земная цивилизация — первая и единственная в Галактике90. Строго говоря, такое «расширительное» понимание оснований АС-парадокса некорректно, ибо пилотируемые экспедиции и сложные зонды в рамках первой постановки не рассматривались и не являлись объектами поиска. Но логика этих «дополнений» понятна— это «логика очевидности», на которой базируется «сильная форма» астросоциологического парадокса.


Эмпирические основания «слабой формы» также, впрочем, не лишены известной противоречивости. Несмотря на значительное количество проведенных экспериментов, все они, по мнению Н. С. Кардашева, «в лучшем случае относятся к отработке методики поиска, да и то с большой натяжкой»91. Дж. Тартер в своем выступлении на Всесоюзном симпозиуме «Поиск разумной жизни во Вселенной» (Таллин, 1981 г.) показала, что к концу 1981 г. в экспериментах было «просмотрено» лишь 10 -17 всего возможного объема фазового пространства, охватывающего такие параметры ожидаемых внеземных радиосигналов, как частота, мощность сигнала и направление его приема92. Разумеется, трудно судить обо всем фазовом пространстве по столь незначительной его части. В любом случае, прежде чем объяснять отрицательные результаты экспериментов, мы должны их интерпретировать с точки зрения той теоретической онтологии, «модели реальности», которой мы руководствуемся в проведении исследования (подробнее об этапах эмпирического исследования см. в главе III, § 2).


Существующие интерпретации астросоциологического парадокса (которые иногда некорректно именуют его объяснениями) можно разделить на следующие группы:


I. Интерпретации, основанные на понимании ограниченности эмпирического базиса АС-парадокса.


1.1.    Имеющаяся информация неполна: парадокс возник, скорее всего, «как результат недостаточности данных наблюдений в настоящее время»93. Создание новых инструментов позволит более обоснованно судить о природе многих радиоисточников, которые пока считаются естественными.


1.2.    Мы не столько «мало знаем», сколько «мало понимаем». ВЦ может быть «много», а их активность может проявляться не только «далеко» от Земли, но и «близко» к ней94.


II. Интерпретации, основанные на признании результатов СEТI-экспериментов достаточно репрезентативными.


11.1.   Земная цивилизация — единственная в Метагалактике или по крайней мере в Местной системе галактик95.


11.2.   В Метагалактике нет сверхцивилизаций, способных практиковать астроинженерию и посылать «мощные» радиосигналы96.


Первая группа интерпретаций по сути элиминирует сам парадокс; вторая — основывается на нем. Очевидно, что интерпретации II.1 и II.2 могут получить значительно различающиеся научные объяснения — в зависимости от того, какой закон или теория будут положены в их основание. Поскольку общего закона, «запрещающего» существование ВЦ, наука не знает, И. С. Шкловский, в частности, допустил, что вероятность возникновения жизни и разума «ничтожно мала»97. Такое предположение, вообще говоря, может служить гипотетическим объяснением АС-парадок-са, но, конечно, для того, чтобы стать подлинным объяснением, оно должно быть доказано.


Редкость возникновения можно «дополнить» быстрой гибелью цивилизаций от внешних или (чаще) внутренних причин98 — принятие этого могло бы привести как к признанию единственности земной цивилизации «в данный момент» истории Метагалактики, так и — по меньшей мере — к утверждению об отсутствии сверхцивилизаций. Но и здесь необходим определенный (независимо от АС-парадокса подтвержденный!) закон, который отражал бы природную либо социальную необходимость, «уничтожающую» космические цивилизации. Без доказательства наличия такого закона все рассуждения о «гибели цивилизаций» остаются не чем иным, как индивидуальным мнением их авторов. Равным образом предположение о том, что некорректно экстраполировать существующие темпы роста производительных сил на весьма длительные отрезки времени, само по себе является лишь «преинтерпретацией» вывода об отсутствии сверхцивилизаций, но никак не объяснением этого отсутствия. Значительно «ближе» к такому объяснению подходит В. С. Троицкий, в ряде своих работ подчеркнувший роль экологических ограничений на максимальную величину энергии, которую может произвести цивилизация". Здесь мы уже имеем дело с фактором, независимым от эмпирических оснований АС-парадокса и тем самым в принципе пригодным для его объяснения.


В целом, однако, можно сказать, что предлагаемые объяснения астросоциологического парадокса объяснениями не являются. Они не основываются на каких-либо уже известных законах, а «гипотетические законы», по существу, выводятся из самого парадокса100. Учитывая, кроме того, недостаточность эмпирического базиса АС-парадокса, мы должны заключить, что индуктивный вывод об отсутствии проявлений деятельности ВЦ (и тем более — об отсутствии самих ВЦ) лишен каких-либо оснований и может в настоящее время рассматриваться лишь как произвольная спекуляция.


Другое дело, что астросоциологический парадокс можно понимать и несколько в ином аспекте — не как индуктивный вывод, а как определенное противоречие между исходными установками, с которыми мы приступаем к поискам ВЦ, и первыми результатами этих поисков; как некую «подсказку» природы, «намек» на ошибочность или неполноту наших знаний и теоретических оснований. Понимаемый таким образом АС-парадокс толкает нас к развитию этих оснований, к продумыванию их заново, и здесь допустима, вообще говоря, даже «ревизия» исходного представления о множественности обитаемых миров (подчеркнем еще раз — именно как гипотеза, не как результат индукции). Вместе с тем такая ревизия по сути является методологически бесплодной. Проблему ВЦ она не решает, а «закрывает», делая возможным переход от гипотезы об отсутствии ВЦ к утверждению их отсутствия101. Между тем, не забывая о принципиальной возможности единственности


земной цивилизации в Галактике или даже в Метагалактике, мы не можем искать ВЦ иначе как основываясь на предположении об их существовании. Противоположная точка зрения являлась бы в лучшем случае основанием для бездействия.


Показательны в этом плане ход и результаты полемики вокруг АС-парадокса, развернувшейся на страницах ряда научных журналов после опубликования статей М. Харта и И. С. Шкловского. Эта полемика пошла в двух направлениях — «консервативном» и «радикальном». Представители первого приняли астросоциологи-ческий парадокс как доказанный факт и в конечном счете свели «го объяснение к отсутствию ВЦ102. Представители второго направления сделали из построений Харта диаметрально противоположный вывод: ВЦ «должны» быть «здесь» — следовательно, необходимо искать следы пребывания кибернетических зондов и пилотируемых экспедиций в Солнечной системе103. По справедливому замечанию Д. Стефенсона, М. Харт «предлагает гипотезу, которая предсказывает нулевой результат проверочного эксперимента; но, заявляя, что такой эксперимент был бы, «вероятно, пустой тратой времени и денег», он близко подошел к использованию логики, которую любила инквизиция, и которая была столь печально знакома Галилею»104.


Можно, таким образом, заключить, что в рамках одной и той же постановки проблемы ВЦ, одной и той же парадигмы развились диаметрально противоположные точки зрения — от признания идеи множественности обитаемых миров, предполагающего необходимость дальнейших серьезных попыток установления контактов с этими мирами, до отрицания самой идеи. Подобное умножение точек зрения служит, по Т. Куну, признаком распада господствовавшей парадигмы, близящегося кризиса и перехода к новой парадигме105. Так или иначе, налицо необходимость новых конструктивных идей, способных вывести проблему ВЦ из этого -«переходного» состояния. Подчеркнем — идей конструктивных, ибо хотя предположение М. Харта и И. С. Шкловского об отсутствии внеземных цивилизаций и ново (если не по существу, то по основаниям выдвижения), но оно принципиально неконструктивно.


§ 3. Перспективы астросоциологической теории


В поисках конструктивных идей приходится обращаться к самим основам проблемы ВЦ. Нетрудно заметить, что первая постановка имела преимущественно естественнонаучную и техническую ориентацию. Речь шла в основном о методах контактов (с акцентом на технически осуществимые методы, такие как межзвездная радио- либо лазерная связь, в перспективе — кибернетические зoнды), о наиболее выгодных стратегиях экспериментов по межзвездной связи и оптимальных частотах... Такое сужение поля зрения, как подчеркивалось выше, объяснялось прежде всего желанием исследователей перейти от неопределенных, слабо обоснованных и порой фантастических рассуждений о характеристиках ВЦ к величинам вычисляемым и измеряемым. Проблема ВЦ была редуцирована к проблеме CETI ; решение же последней искалось на уровне соответствующих технических возможностей. Разумеется, произошла лишь мнимая элиминация «неопределенных» философских и социологических аспектов проблемы. Любому выполняемому эксперименту по межзвездной связи соответствует не только определенная техника, но и определенные стратегия и тактика действий ВЦ, определенный способ использования техники (либо некоторое множество таких способов). Очевидно, что если способ действия с нашей стороны не является «дополнительным» к способу действий ВЦ (т. е. в сумме они не обеспечивают установление канала связи — например, обе стороны только вещают или только слушают), то любой, даже прекрасно подготовленный технически, эксперимент заранее обречен на неудачу. Определенный же способ действий, очевидно, предполагает существование мотивов поведения, которые, в свою очередь, проистекают из всего комплекса внутренних условий, характерных для данной ВЦ, из ее потребностей, возможностей, соотношений между потребностями и возможностями, из ее достижений и не в последнюю очередь — проблем.


Общий теоретический базис, на который явно или неявно опираются исследования в области CETI , можно схематически представить в виде следующих предположений: 1) Во Вселенной существуют планеты, пригодные для возникновения жизни. 2) На некоторых из этих планет возникла жизнь... 3) ...И где-то появились общественные разумные существа. 4) Некоторые общества этих существ развили науку и технику до уровня, позволяющего установить межзвездную радиосвязь... 5) ...И пытаются это сделать. 6) Таких обществ «достаточно» много, Чтобы эксперименты по межзвездной связи имели смысл.


Даже если бы этот «стихийный» базис оказался в той или иной мере отвечающим реальной ситуации и текущие CETI -экспе- рименты привели бы к успеху (либо окажутся успешными в недалеком будущем), «проблема мотивов» не была бы этим исключена, но, разумеется, было бы значительно труднее осознать ее важность.


Сложившаяся в настоящее время ситуация при всей ее противоречивости благоприятствует, на наш взгляд, более глубокой и адекватной постановке проблемы ВЦ, чем это удалось сделать в рамках первой парадигмы. Конечно, нельзя гарантировать, что вырабатывающаяся новая постановка проблемы окажется достаточно эффективной для ее решения. Отнюдь не исключено, что придется еще неоднократно вносить в эту постановку существенные изменения — сохраняя вместе с тем основное уже достигнутое, содержание.


Противоречие между ожидаемыми на основе принятого базиса и подлинными результатами экспериментов заставляет пересматривать этот базис. От проблемы CETI исследователи переходят к теории ВЦ — астросоциологии. В сущности, даже отрицание идеи множественности обитаемых миров, разделяемое некоторыми исследователями, носит «астросоциологический» (хотя и сугубо негативный) характер. «Позитивный» момент этого отрицания — утверждение единственности земной цивилизации — очевидным образом приравнивает астросоциологию к социологии земной и ограничивает сферу действия ее законов поверхностью нашей планеты (либо той областью космоса, на которую земная цивилизация сможет с течением времени распространить свой ареал существования).


Более конструктивным нам кажется подход, учитывающий неопределенность «пятого предположения». Дело в данном случае не в том, пытаются ли ВЦ устанавливать каналы связи (однозначный ответ на этот вопрос при современном уровне знаний столь же невозможен, как и однозначный ответ на вопрос о существовании ВЦ). Речь идет скорее о том, какими мотивами могут руководствоваться космические цивилизации при установлении контактов и как соотносятся эти мотивы с техническими средствами установления контактов. При этом мы уже не можем ограничиваться межзвездной радиосвязью как наиболее вероятным (на сегодняшний день) методом установления контактов, но должны рассматривать контакт в самом общем виде — как явление взаимодействия двух или более социальных организмов.


«Возрождение» собственно проблемы ВЦ в рамках проблемы CETI началось давно, хотя активный характер этот процесс приобрел лишь в последние годы. Уже в работе С. Лема «Сумма технологии», относящейся к 1964 г. — т. е. периоду расцвета первой постановки,— мы находим небезынтересную попытку вывести ряд астросоциологических положений на основе, с одной стороны, принятия АС-парадокса как доказанного факта, а с другой — отрицания правомерности линейных экстраполяции тенденций развития цивилизации на длительные промежутки времени. Эта попытка, однако, не оказала существенного влияния на развитие исследований в проблеме CETI — по-видимому, не в последнюю очередь по причине своей «преждевременности». В то время слабые стороны первой постановки еще не проявились достаточно отчетливо и особой необходимости в астросоциологических построениях не ощущалось.


В 1967 г. в работе одного из авторов этой книги была отмечена принципиальная важность разработки философских и социологических аспектов проблемы ВЦ106, а спустя два года Б. Н. Па-новкин, опираясь на «Сумму технологии», выдвинул идею построения «общей теории цивилизаций» — с преимущественным использованием кибернетических и общесистемных методов107. Такой подход, претендуя на максимальную «общность», вместе с тем характеризуется излишней абстрактностью, оторванностью от земной социологической науки, в которой, как во всяком отдельном, неизбежно присутствуют наряду с    моментами, свойственными


лишь нашей цивилизации, моменты значительно более общего характера. Давая определение цивилизации как «очень сложной вероятностной машины гомеостатического характера, обладающей необходимыми механизмами в виде «логических способностей» для хранения и переработки информации, способной к анализу ситуации и применению результатов этого анализа для направленной эволюции системы»108, мы существенно обедняем своеобразие социальной ступени развития материи. Цивилизация не является «вероятностной машиной гомеостатического характера»; «гомеостатичность» — всего лишь один, не главный и в значительной мере абстрактный момент ее характеристики109. Пользоваться подобным представлением для моделирования контактов между цивилизациями можно лишь учитывая его неизбежную ограниченность и односторонность.


Все это, разумеется, не означает, что кибернетический подход к разработке «теории космических цивилизаций» и теории контактов между ними в принципе бесперспективен. Интересные результаты в этом направлении получили, в частности, сотрудники Института кибернетики АН УССР под руководством И. М. Крейн110. Они базируются на понятии «разумной системы» как такой системы, «которая при ограниченности объема опыта и глубины памяти ее членов обладает потенциальной возможностью неограниченного накопления опыта»111. Индивиды, составляющие подобную систему, рассматриваются как «конечные автоматы» с нефиксированными наборами действий, ограниченным сроком жизни и способностью к самовоспроизведению. Предполагается, что «разумная система» находится в стационарной случайной среде и может повышать целесообразность своего поведения прежде всего за счет увеличения объема опыта. Система, в которой реализована потенциальная возможность неограниченного накопления опыта, именуется «цивилизацией».


Отражены ли в этой модели определенные характеристики космических цивилизаций (и главное — земной цивилизации как единственного известного нам реального «представителя» таковых)? Надо полагать, отражены. На основе этой модели можно сделать ряд заключений об особенностях контакта между цивилизациями, возможности осуществления таких контактов (понимаемых прежде всего как «обмен опытом») и т. д. Другой вопрос, насколько глубоко это отражение. В принятой И. М. Крейн модели источником развития «разумной системы» оказывается противоречие между ограниченным временем жизни индивида и неизбежно растущим с каждым поколением временем его обучения (что приводит к соответствующему уменьшению времени самостоятельного накопления опыта)112. Однако это противоречие вовсе не является центральным в развитии человеческого общества и вряд ли может стать таковым для «иных» обществ. В целом же можно сказать, что кибернетический подход к астросоциологии примерно в той же мере плодотворен и ограничен, как и аналогичный подход к социологии земной. Построение «общей теории цивилизаций» требует выделения не столько максимально общих, сколько максимально существенных свойств цивилизации, причем выделения системного, принимающего во внимание, с одной стороны, взаимосвязь этих свойств, а с другой — наличие определенного типа целостности — социального организма. В этом смысле более перспективными представляются развиваемые Э. С. Маркаряном113 основы «экзокультурологии», долженствующей включить идеи культурологии, кибернетики и общей теории систем. «Это даст возможность в едином теоретическом синтезе объединить соответствующие элементы наших знаний о человеческом обществе с разработками в области абстрактной теории сложноорганизованных систем... — полагает Э. С. Марка-рян. — Очень важным этапом космизации понятия «цивилизация» должна стать разработка теоретически приемлемой общей модели земной культуры. Чисто кибернетические определения, несмотря на все их важное значение, в данном случае явно недостаточны...»114.


Э. С. Маркарян рассматривает культуру как специфически человеческий способ деятельности и выделяет в таком подходе три уровня абстрагирования. На первом уровне учитываются лишь конкретные земные условия существования цивилизации и соответствующие формы культуры. На втором за основу также берется земная культура, но в отвлечении от того, что можно счесть сугубо индивидуальными, единичными ее свойствами. В результате получается некоторая модель, выражающая характерные особенности множества возможных цивилизаций, близких по своим биологическим основам. Наконец, абстракция третьего уровня пытается охватить «все мыслимые случаи интересующего нас феномена»115 и, по мнению Э. С. Маркаряна, ориентируется прежде всего на функциональные характеристики культуры. Вместе с тем и функциональная модель цивилизации должна «обязательным образом нести в себе в качестве исходной предпосылки утверждение о вне-биологической субстанциальной основе цивилизационных процессов. И именно эта очень важная сторона обычно игнорируется при попытках чисто кибернетического определения цивилизации»116. В перспективе подобный подход дает серьезные шансы на построение приемлемой теории космических цивилизаций, но пока, к сожалению, эти исследования не вышли за пределы постановки задачи и общего ее анализа.


Некоторые идеи социально-философского плана были высказаны одним из авторов данной книги в 1967 г. Их можно охарактеризовать как приближение к созданию социологической концепции ВЦ117. С 1969 г. проблема ВЦ активно обсуждается на ежегодных Чтениях К. Э. Циолковского, результаты обсуждения находят отражение в трудах секции «К. Э. Циолковский и философские проблемы освоения космоса»118. Участники Чтений не только анализировали астросоциологические взгляды К. Э. Циолковского; они предложили качественно новые методологические идеи, существенно продвинувшие вперед астросоциологическую концепцию.


Особенно интересны в этом отношении работы Е. Т. Фаддеева119. Отметив необходимость именно социологического ядра астросоци-ологии, Е. Т. Фаддеев определил ее основной предмет изучения как «мыслимые взаимосвязи и взаимодействия между социальными подструктурами, начиная от планетных социальных организмов и кончая социальной ступенью в целом, а также сами эти подструктуры»120.


Использование термина «подструктура» в значении «подсистема» в данном случае представляется определенной терминологической неточностью, но в целом такое понимание предмета астро-социологии не вызывает возражений. Встает, однако, вопрос: можно ли счесть научными астросоциологические построения в условиях отсутствия всякой прямой информации о ВЦ? Не являются ли мыслимые взаимосвязи между мыслимыми системами чем-то далеким от науки? Если же это не так, то как согласовать принципиальную научность астросоциологии (в ее «доэмпирической» перспективе) с отсутствием опытного базиса? Выход из этой ситуации Е. Т. Фаддеев видит в признании особого статуса астросоциологии как становящейся науки121. Астросоциология находится в самом начале своего становления и пока не превратилась ни в подтвержденную практикой теорию, ни тем более в отрасль науки наподобие социологии земной. Прокладывая «мост» между земной социологией и гипотетической социологией ВЦ, современная астросоциология (в том числе в варианте, предложенном в данной работе) выступает пока лишь гипотетической концепцией.


Подобно экзобиологии122 астросоциология в настоящее время изучает не реальную, эмпирически постижимую сферу материального мира, а идеальный теоретический объект, конструируемый на основе применения к моделям земного социума некоторых характерных операций — и не в последнюю очередь операции экстраполяции. Очевидно, что модель внеземного социума включает в себя, с одной стороны, наше понимание сущности социальных процессов как таковых (и в этом плане астросоциология имеет под собой достаточно прочный фундамент), а с другой — представления об особенностях космических цивилизаций, в той или иной мере также существенных, хотя и выражающих сущности менее глубокого уровня. О характере этих особенностей мы можем только догадываться, варьируя соответствующие аспекты земной цивилизации. Один из примеров такого варьирования (но, конечно, не единственно возможный) — экстраполяция производства энергии по Ф. Дайсону и Н. С. Кардашеву.


Лишь с обнаружением реальных ВЦ (хотя бы одной) мы сможем говорить о каких-то закономерностях этой вариативности (ибо если сущность социума присутствует в единственной цивилизации, то для выделения «сущности вариаций» необходима хотя бы одна реальная вариация). И только с этого момента астросоциология перестанет быть гипотетической концепцией, использующей лишь земной эмпирический (хотя и «космизированный») материал, и начнет развиваться как «ставшая» наука, имеющая свой не только идеальный, но и материальный предмет изучения. В процессе же становления астросоциология, основываясь на идеальной модели внеземного социума, вырабатывает свои методы исследования, свои принципы и теоретические представления, неизбежно подлежащие в будущем корректировке, может быть, весьма существенной. Сделанные при этом предварительные выводы (с учетом степени их обоснованности) могут и должны быть использованы при организации поисков ВЦ. Ограничиваться ожиданием контактов с ВЦ, чтобы лишь тогда начать создавать астросоциологию,— значит обречь разработку проблемы ВЦ на развитие методом проб и ошибок. Вот почему на современном этапе развертывания проблемы ВЦ мы придаем особое значение построению правдоподобных ас-тросоциологических концепций: именно они решающим образом влияют на современную постановку проблемы (сейчас речь может идти о постановке проблемы, а отнюдь не о ее решении).


Подобно тому, как «в развитом естествознании всякая теоретическая схема вначале строится как «гипотетическая модель», которая затем накладывается «сверху» на опытные факты»123, в постановке проблемы ВЦ первостепенное значение приобретает оценка имеющихся фактов и методик, исходящая из существующих философской и научной картин мира, из общего подхода к проблеме. Факты сами по себе (и тем более «отрицательные» факты, эквивалентные скорее «незнанию наличия», чем «знанию отсутствия») не определяют теорию и не могут служить основанием для общетеоретических, по сути, выводов. История развития проблемы ВЦ и есть история поисков эвристически ценной теоретической концепции, способной убедительно объяснить те немногие факты, которые имеются в нашем распоряжении, и предсказать эмпирически проверяемые следствия, несущие в себе ту или иную информацию о возможных ВЦ. Если вначале поиски такой теории ограничивались естественнонаучной и технической областями, то с течением времени выяснились (или, во всяком случае, выясняются) недостаточность и односторонность такого подхода и необходимость привлечения философских и социологических знаний. Разумно предположить, что именно в этом направлении кроется возможность достаточно корректной постановки проблемы ВЦ, существенно повышающей вероятность ее решения.


Как экзобиологические построения не могут игнорировать те существенные, инвариантные признаки живого, которые были установлены в процессе земных биологических исследований124, так и астросоциология должна учитывать достижения социологии земной и в пределе переходить в нее. При этом в отличие от ситуации, сложившейся в биологии, когда отсутствует общая теория биологических систем и «теоретическое знание... не организовано в единую систему основных фундаментальных понятий и принципов»125, общая социологическая теория — исторический материализм — существует и доказала свою научную эффективность, широту и глубину охвата социальной реальности. Основополагающие принципы исторического материализма как «синонима общественной науки»126должны стать исходными принципами и астросоциологии, если последняя претендует на отражение именно социальных закономерностей космического уровня и масштаба.


Вместе с тем земные науки о человеке и обществе не ограничиваются социологией, они включают в себя этнографию, культурологию, историю и т. д. Можно, следовательно, понимать астросоци-ологию и в широком смысле—как «объемлющий» термин для всех будущих социокосмических дисциплин, и в узком — как ядро этих дисциплин (подобно тому, как центральное положение исторического материализма в системе общественных наук не исключает самостоятельности последних).


Показательно, что необходимость твердых социологических оснований в разработке проблемы ВЦ ощущается и некоторыми зарубежными учеными. Отсутствие же в западной социологии обобщающих концепций порой вынуждает их обращаться к теории и методу исторического материализма. В этом смысле характерны идеи Р. Ли о «социологии связи с ВЦ» — SCETI . В качестве основы своих построений Р. Ли рассматривает теорию естественного отбора, исторический материализм и свойственное современной науке представление об универсальности законов во Вселенной. Такой подход позволяет ему выделить особенности генезиса технической цивилизации, характерные, по его мнению, не только для Земли. Разум выступает при этом как «средство, с помощью которого организм справляется со сложной ситуацией „проблема—решение"», как «адаптация к более сложному поведению», «Главная область, в которой проявляется сложное поведение, это область «социальная». Лишь здесь сложное поведение может развиваться, не подвергая опасности шансы организма на выживание. <...> ...Сложная общественная жизнь представляет собой предварительное условие для эволюции разума, и это предварительное условие должно относиться к разумным формам жизни всюду во Вселенной»127. И хотя проведенный Р. Ли анализ социальной структуры контактов является более чем схематичным, сами предложенные методы достаточно серьезны и объективны.


Небезынтересны также попытки М. Маруямы вывести некоторые закономерности «теории внеземных цивилизаций» из принципов антропологии (в понимании этого термина, принятом на Западе, — как наименования дисциплины, находящейся на стыке культурологии, этнографии и естественной истории человека)128. Методы, развитые в антропологии для изучения земных обществ и их культур, должны быть соответствующим образом расширены, чтобы охватить и гипотетические ВЦ. При этом М. Маруяма обращает особое внимание на земные культуры, оказавшиеся «в стороне» от общего потока истории, «модели мира» которых существенно отличаются от «европейских» моделей. Можно, разумеется, соглашаться или не соглашаться с утверждением о том, что «логика на-вахо» или «логика манденка» «лучше» отвечает современному взгляду «а «самоорганизующуюся Вселенную», чем «греческая ло-гика»129, но понимание того, что нет резкой грани между контактами «близких» культур и контактами космических цивилизаций, представляется очень важным130.


Разумеется, подходы Р. Ли и М. Маруямы нельзя считать типичными для западных исследователей проблемы ВЦ. Обычно, если в трудах буржуазных ученых и присутствуют утверждения социологического характера, то эти утверждения не только далеки от марксизма, но и— порой — просто «внетеоретичны», являясь лишь «личным мнением» автора (ср. представления С. фон Хорне-ра о возможных причинах гибели цивилизаций131, дискуссию о возможных сроках существования космических цивилизаций на Бю-раканекой конференции132 и т. п.). С одной стороны — «принципиальная эмпиричность» западной социологии, с другой—позитивистские предрассудки, характерные для многих западных ученых-естественников, мешают выработке продуктивной астросоциологи-ческой теории и закрепляют ограниченность «естественнонаучной парадигмы» и ее превалирование в подходе к постановке проблемы ВЦ.


Характерный для советских исследователей проблемы ВЦ более комплексный подход нашел свое выражение в «Программе исследований по проблеме связи с внеземными цивилизациями». «Проблема внеземных цивилизаций, — отмечается в «Программе», — представляет собой сложный комплекс философеко-социо-логичеоких и естественнонаучных аспектов. В рамках этой широкой междисциплинарной проблемы поставлена более узкая задача, а именно задача CETI . Это отдельная научно-техническая задача, включающая теоретические и экспериментальные работы по поиску внеземных цивилизаций, а также по моделированию основных звеньев системы CETI . Вместе с тем ее успешное решение зависит от решения ряда фундаментальных вопросов, составляющих ядро проблемы ВЦ»133.


Сравнив это определение с постановкой вопроса в Решении Всесоюзного совещания по проблеме ВЦ (Бюракан, 1964 г.)134, в котором лишь отмечалась необходимость всестороннего комплексного изучения проблемы ВЦ, но перспективные теоретические исследования ограничивались изучением статистических свойств искусственного сигнала и разработкой методов установления связи, а также вопросов космической лингвистики, мы увидим, насколько за это время изменилось понимание существа проблемы. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что сейчас в этой проблеме вырабатывается новая, вторая постановка, а точнее — группа таких постановок, различающихся своими дисциплинарными основами (философско-социологичеокая, кибернетическая, культурологическая, «общесистемная»), но объединенных при этом некоторыми общими принципами—прежде всего ориентацией на разработку исходной гипотетической «теории ВЦ» и   выдачу — уже на этой основе — соответствующих рекомендаций для организации поиска ВЦ. Исследовательский горизонт, формируемый этой «синтетической» постановкой, в принципе должен содержать все необходимые для решения проблемы направления исследований, отвечающие подпроблемам сущности, существования, поиска, изучения и контакта (и в этом главное его достоинство: он не «изобретается», а строится в соответствии с объективной структурой проблемы ВЦ); однако в аилу общей неразвитости «синтетической постановки» эти исследовательские направления пока только намечаются, они еще не дифференцированы достаточно определенным образом.


Если ограничиться 'рассмотрением лишь философско-социологи-ческого подхода ко второй постановке (а именно этот подход представляется нам 'наиболее перспективным), то центральным направлением являются гипотетические астросоциологические построения с опорой на выделение инвариантов в земном социуме. Теоретизированный характер модели космической цивилизации в этой постановке заметно контрастирует с «интуитивной» моделью ВЦ, принятой в проблеме CETI . Но и поисковые направления (их, так же 'как и для первой постановки, можно охарактеризовать словами «наблюдения, связь, полеты») имеют свои существенные отличия. Главное из них — ориентация не на технику (доступную или квазидоступную для земной цивилизации), а на мотивы и це ли космической деятельности ВЦ, что позволяет выйти из сферы «технически допустимого» в сферу «принципиально незапрещенно-го» — рассматривать, к примеру, наряду с зондами-ретрансляторами сложные кибернетические зонды-разведчики и даже пилотируемые экспедиции.


Именно на путях формирования второй постановки мы видим возможность дальнейшего прогресса в разработке проблемы ВЦ, связанного в первую очередь с преодолением астросоциологичес-кого парадокса. Оценка важности этого парадокса, данная С. Ле-мом135, оправдывается: как показало время, от него можно идти либо к отрицанию самой идеи множественности обитаемых миров, либо к признанию существенности и углубленной разработке философских и социологических аспектов проблемы ВЦ. В АС-пара-до'ксе наглядно проявляется диалектика явления и сущности. В решении его, базирующемся на логике «если мы не принимаем радиосигналов и не видим следов астроинженерной деятельности внеземных цивилизаций — значит, ВЦ не существуют», неправомерно отождествляются эти два момента. «...Если бы форма проявления и сущность вещей непосредственно совпадали, — отмечал К. Маркс, — то всякая наука была бы излишня...»136. Хотя в конечном счете сущность определяет явление и в этом смысле явление «соответствует» своей сущности, формы этого соответствия весьма многообразны и включают в себя — как предельный вариант—противоречие. Последнее может быть реальным (как момент развития данного явления) либо мнимым, кажущимся, проистекающим из нашего непонимания истинной сущности изучаемого явления. Путь к выявлению природы этого противоречия лежит через постижение структуры явления, через учет по возможности всех существенных связей, отношений и элементов. Так, явление контакта между цивилизациями, зависящее в конечном счете от их существования, опосредуется наличием соответствующей техники, стратегии и мотивов действий. Полагая, что явлению отсутствия открытого контакта соответствует единственная возможная сущность — отсутствие ВЦ, мы можем ошибиться именно потому, что чрезмерно упростили структуру этого явления, исключили из рассмотрения все богатство посредствующих связей и отношений.


Анализируя существующие постановки проблемы ВЦ, мы рассматривали научное исследование как деятельность по решению проблем. Но «проблемное» представление науки не является единственно возможным. Будучи одним из проявлений тенденции к интеграции наук137, оно базируется на объективной интегрирован-ности, цельности предмета научного познания вообще и отдельных явлений и объектов, с которыми науке приходится иметь дело. Объективная же структурированность, организованность, многока-чественность предмета науки ложится в основу иной — «дисциплинарной» — ее структуры. Качественные различия между подсистемами мира (первично — «мира в себе», объекта, но также и предмета, «мира для нас»), известная их самостоятельность задают основу для выделения дисциплин как более или менее изолированных друг от друга подсистем научно-познавательной деятельности, обладающих своими «индивидуальными» предметами и методами познания, а также системами подготовки специалистов.


Взаимное наложение проблемной и дисциплинарной структур науки даст нам различные варианты соотношения области исследования и дисциплины, из которых наибольшее внимание привлекает вариант междисциплинарной области исследования. Выше мы уже подчеркивали междисциплинарный характер проблемы ВЦ; но «очевидность» этого тезиса не означает легкости его теоретической экспликации. Как отмечает Э. М. Мирский, в настоящее время не только отсутствуют «теория междисциплинарности» или хотя бы общепринятое определение этого феномена, но и общность самого определяемого объекта в имеющихся дефинициях весьма относительна138. Тем не менее, поскольку реальное существование явления междисциплинарности особых сомнений не вызывает, мы рискнем, отвлекаясь от теоретических трудностей, базироваться на «полуинтуитивном» определении междисциплинарных исследований как исследований, предполагающих интенсивное взаимодействие между несколькими научными дисциплинами. Предмет такого исследования, по мнению Э. М. Мирского, предварительно не определен; он строится в процессе разработки проблемы139. Мы, однако, полагаем, что уже метапостановка проблемы очерчивает некоторые границы предмета, его «абстрактную схему», конкретизируемую и уточняемую в постановке и наполняемую реальным содержанием в ходе научного исследования. При этом интеграция «дисциплинарных» проекций предмета в «объемное» междисциплинарное его изображение может осуществиться только через посредство методологического уровня научного знания, в отвлечении от которого никакое междисциплинарное исследование просто невозможно (в силу разделенности, а порой и несовместимости специализированных научных картин мира отдельных дисциплин)140.


Вопрос о предмете изучения в проблеме ВЦ достаточно сложен и дискуссионен. В рамках первой постановки этот предмет нередко сводился к методам поиска ВЦ. Так, по мнению Л. М. Гиндили-са, считая предметом изучения проблемы CETI  ВЦ , «мы приходим к ситуации, при которой наука появляется раньше, чем обнаружен предмет ее изучения. Иными словами, мы получим науку о несуществующем, нечто вроде «драконоведения» Станислава Лема»141.


Вряд ли, однако, «наука о методах поиска дракона» много «респектабельнее» «науки о драконе». В приведенном рассуждении смешаны два понятия — эмпирический предмет изучения и предмет изучения вообще, который может быть и теоретическим (таковым он всегда бывает в проблемах существования), и даже просто идеальным. ВЦ на данном этапе исследований — это теоретический объект, строящийся на основании сущностных аналогий с эмпирическим объектом «земная цивилизация». Именно этот теоретический, идеальный объект, создаваемый в процессе методологической работы, и является сегодня предметом проблемы ВЦ. По существу это смысл термина «внеземная цивилизация» (или — шире — термина «космический социум» в целом), заданный всей системой понятий исходной теории.


Но для того, чтобы использовать в конкретных исследованиях базовую модель космической цивилизации, построенную в терминах обществознания, мы должны «перевести» ее в понятия тех наук, средствами которых осуществляется реальный поиск ВЦ. Такой «перевод» (а точнее — концептуальная реинтерпретация модели) •— процесс весьма непростой, поскольку он связан с необходимостью мыслить одновременно в рамках двух «метапара-дигм» — общественно- и естественнонаучной. Вот почему ученые-естественники, работающие над проблемой ВЦ, предпочитают социально-философским определениям понятия «космическая цивилизация» определения «общесистемные» и «кибернетические», вряд ли больше дающие для конкретной ориентации средств поиска, но, во всяком случае, более привычные по стоящей за ними теоретической онтологии.


Поскольку построение содержательной междисциплинарной модели предмета исследований (по отношению к которой «дисциплинарные» модели являлись бы «частными случаями») может рассматриваться лишь как результат работы142 (а для исходной гипотетической модели — как завершение важного промежуточного этапа исследования), существенно возрастает значение взаимопонимания между исследователями, умения взаимно проецировать свои «локально-дисциплинарные» предметы, видеть «свое другое» в, казалось бы, «совсем другом».


Именно это взаимопонимание интегрирует группу исследователей, разделяющих ту или иную постановку междисциплинарной проблемы, в единое научное сообщество. Более «диффузным» образованием является сообщество, разделяющее метапостановку проблемы; границы «абстрактного» предмета исследования здесь настолько зыбки, что различные постановки (и соответственно — различые предметы) могут быть в определенном смысле несовместимы. Эти уровни организации субъекта научно-познавательной деятельности можно назвать соответственно «узким» и «широким» сообществами. Первое ведет разработку проблемы в рамках определенного исследовательского горизонта; второе охватывает всю область исследования.


Наукометрический анализ литературы по проблеме ВЦ, проведенный одним из авторов настоящей книги, основывался на массиве статей, рецензий, писем в редакции, опубликованных в научных журналах, сборниках и трудах конференций за период с 1959 по 1979 г. Этот массив включал в себя 974 работы, написанные 584 авторами. Логично — как это принято в наукометрии — считать, что авторы работ по определенной теме и составляют исследовательское сообщество. Некоторая условность такого представления (не все лица, занимающиеся проблемой ВЦ, — особенно из числа обратившихся к ней в последние годы — «успели опубликоваться»; многие авторы к настоящему моменту уже прекратили активно работать в этой области) отходит на второй план сравнительно с его удобством и операциональностью. По-видимому, разумно будет допустить, что численность «широкого» сообщества в этой области не превышает 600 человек. Численность «узких» сообществ, соответствующих первой и второй постановкам проблемы, определить труднее; можно лишь указать, что большинство авторов изученных работ принадлежит к исследовательскому 'Горизонту «проблема СЕТЬ.


Характерная черта проблемы ВЦ как области исследования — слабая степень ее институционализации. Хотя в США этой проблемой занимаются два института — Ксенологический исследовательский институт в Сакраменто и Институт SETI в Лос Альтосе, а также отдельные подразделения Центра НАСА имени Эймса, в других странах (в том числе и в СССР) пока нет даже лабораторий аналогичного профиля. Исследования в этой области включены в планы работ ряда научных учреждений в нашей стране и за рубежом, но почти никто из специалистов не посвящает свое рабочее время исключительно проблеме ВЦ. Большинство тех, кто думает, пишет, публикуется либо даже ставит эксперименты по поиску ВЦ, делает это параллельно с другими, «земными» работами либо чаще всего за счет своего свободного времени. Разумеется, существует определенная концентрация исследователей вокруг некоторых научных учреждений (Государственный астрономический институт имени П. К. Штернберга, Отдел философии и права АН МССР, Горьковский научно-исследовательский радиофизический институт — в СССР; Национальная радиоастрономическая обсерватория, Лаборатория реактивного движения—в США) и научных обществ (таких как Международная академия астронавтики и Британское межпланетное общество), поддерживающих работы в этой области, но в целом исследования организованы скорее по типу «невидимого колледжа», чем по типу централизованно финансируемого проекта. Квазиинституциональное оформление этот «невидимый колледж» (или отдельные подсистемы его) получает в полуформальных объединениях типа Комиссии 51 «Поиск внеземной жизни» Международного астрономического союза, секции «Поиски космических сигналов искусственного происхождения» при Научном совете по радиоастрономии АН СССР, Рабочей группы по проблеме внеземных цивилизаций Научного совета по философским и социальным проблемам науки и техники при Президиуме АН СССР, а также в рамках специализированных продолжающихся конференций (философская секция Чтений К. Э. Циолковского, обзорные симпозиумы на конгрессах Международной астронавтической федерации и др.). В целом же, как это и свойственно «невидимому колледжу», его существование поддерживается прежде всего перепиской, обменом оттисками статей (реже — препринтов) и неформальными личными контактами.


Превалирование неформальной организации над формальной — момент, по-видимому, типичный для начального этапа развития тех отраслей науки, которые при своем зарождении значительно опережают непосредственные потребности практики и не могут в аилу этого претендовать на первоочередное внимание со стороны финансирующих науку учреждений. Хотя, как справедливо заметил Е. Т. Фаддеев143, «преждевременных исследований» в строгом смысле этого выражения не существует, ограниченность ресурсов и возможностей заставляет общество как-то ранжировать научные проблемы по их важности и нередко отодвигать в сторону то, что «неважно» лишь на первый взгляд. Чтобы избежать возможных потерь, необходимо, по-видимому, сочетание двух стратегий в научных исследованиях — «прорывов» на узких участках, на которые направляется максимум сил и средств, и большой сети слабофи-нансируемых (но отнюдь не бросаемых на произвол судьбы) перспективных исследований «пределов знаний», разрабатываемых прежде всего «силой ума», а не «силой денег». Именно так (возможно— через промежуточный этап «среднефинансируемых» исследований) и будут появляться новые направления, достойные интенсивной разработки. У «перспективного» уровня науки—свои потребности (прежде всего — информационные и коммуникативные), и при относительно небольших затратах он может дать очень много — за счет своего разнообразия и свободы от «боязни дорогостоящей ошибки» (именно эта «боязнь» порой вынуждает ученого идти проверенным старым путем в ущерб поискам принципиально новых решений).


Нельзя сказать, что проблема ВЦ совсем не нуждается в финансировании экспериментальных работ. Последние могут оказаться и весьма дорогостоящими. Так, стоимость системы «Циклоп», разработанной в США специально для поисков радиосигналов ВЦ, должна превысить 100 миллиардов долларов144. Вместе стем многое здесь можно сделать и на существующем оборудовании, параллельно с обычными астрофизическими исследованиями145 . По-видимому, в самом деле наиболее оптимальная стратегия в этой области — создание аппаратуры «двойного использования», пригодной и для «тонких» СETI-экспериментов, и для получения новой радиоастрономической информации. Примерами такой аппаратуры могут служить неограниченно наращиваемый космический радиотелескоп, система «Полигам»146 и др. Создание подобного оборудования, ведущееся одновременно с разработкой теоретических основ проблемы ВЦ, позволит оперативно проверять в экспериментах выводы и предположения теоретиков, корректировать теоретические построения и накапливать эмпирический материал для последующих обобщений. «Только сочетание глубоких теоретических разработок с конкретными экспериментальными исследованиями, в ходе которых будет постоянно уточняться и совершенствоваться программа научно-исследовательских работ в области CETI , может привести нас к успеху», — подчеркивает Л. М. Гиндилис147.


Такое сочетание тем более важно, что в настоящее время мы находимся лишь на этапе становления проблемы ВЦ как междисциплинарной области исследования. Данные наукометрии показывают, в частности, что рост массива статей в этой проблеме не описывается экспоненциальным законом с постоянным показателем экспоненты, а распределение продуктивности авторов заметно отклоняется от закона Лотки (которому подчиняется соответствующее распределение в «устоявшихся» областях исследования). От того, в каком направлении пойдет развитие рассматриваемой области, будет ли оно в основном стихийным или же его удастся направить по оптимальному пути, зависит и то, как скоро проблема ВЦ будет принята наукой во всей ее сложности и глубине. Пока что можно констатировать, что уровнем «научной респектабельности», достигнутым в рамках первой постановки, эта проблема была в значительной мере обязана «переформулировке» ее на язык естествознания и техники (следствием чего явилось в то же время и определенное обеднение содержания проблемы).


Важным этапом на этом пути было бы создание международного общепроблемного научного журнала, на страницах которого нашли бы себе место работы как естественнонаучного и технического, так и философско-гуманитарного плана. Такой журнал позволил бы значительно улучшить взаимодействие и синтез различных дисциплинарных аспектов проблемы, коммуникацию между исследователями, обеспечить высокий профессиональный уровень публикуемых работ. Пока же статьи по проблеме ВЦ встречаются преимущественно в общенаучных журналах, журналах по астрономии и космонавтике. Согласно тем же наукометрическим данным, из 233 учтенных журналов лишь два — «Journal of the British Interplanetary Society. Interstellar Studies Series); «Cosmic Search» — могут рассматриваться как специализирующиеся по проблеме ВЦ. При этом специализация первого, с одной стороны, относительна (в понятие «межзвездных исследований» входит не только поиск ВЦ), а с другой — узка (затрагиваются преимущественно технические аспекты межзвездной связи, межзвездных перелетов и «проблемы зондов»). Что касается второго журнала, прекратившего свое существование в 1982 г., то он был рассчитан не столько на специалистов по проблеме ВЦ, сколько на широкий круг читателей и не мог служить центром системы публикаций в данной области.


Подобная картина более или менее типична для этапа становления новой междисциплинарной области исследований. Основной массив работ такой области вначале публикуется в общенаучных и «близких по профилю» изданиях — что, с одной стороны, позволяет ей пользоваться уже сложившейся в науке системой публикаций, а с другой — ведет к известному «растворению» новой области в смежных дисциплинах и проблемах. Отсюда, в частности, проистекает важная для этого этапа организующая роль специализированных сборников и трудов конференций (особенно продолжающихся — таких как труды философской секции Чтений К. Э. Циолковского). Вместе с тем лишь появление общепроблемного журнала (либо поначалу — продолжающегося сборника) обозначало бы переломный момент в развитии области, завершение ее становления (в плане организации научно-исследовательской работы; но обычно это тесно связано с собственно научными достижениями в постановке и решении исследуемой проблемы)148.


Подводя итоги этого параграфа и главы в целом, попытаемся вкратце охарактеризовать особенности развития и современного состояния проблемы ВЦ. Возникнув вне науки — как идея множественности обитаемых миров, — она впоследствии была «спроецирована» на научную картину мира и оказалась вполне совместимой с этой картиной. Вместе с тем долгое время эта идея находилась на периферии науки, так как отсутствовали возможности ее экспериментальной проверки. Появление соответствующей радиоастрономической техники, сделавшей принципиально осуществимой межзвездную связь, позволило по-новому поставить проблему, свести ее к задаче установления канала связи и тем самым завершить процесс «научной ассимиляции» проблемы. Известная неполнота и односторонность этой постановки сыграли в данном случае свою положительную роль, облегчив такую ассимиляцию. Однако в дальнейшем отрицательные результаты проведенных экспериментов по поиску ВЦ если и не доказали строго неадекватность первой постановки, то во всяком случае заставили обратить большее внимание на гуманитарные и социально-философские аспекты проблемы ВЦ. Зародилась вторая постановка, не сводимая к первой, но включающая ее как предельный частный случай. Хотя в настоящее время обе постановки существуют параллельно, конкурируя как две научно-исследовательские программы, потенциал развития второй позволяет, на наш взгляд, говорить о возможной потере в будущем первой постановкой самостоятельной роли. Речь идет не о переходе к единственной «бесспорной» парадигме, а скорее о достаточной широте этой перспективной постановки.


Попав в науку «извне», проблема ВЦ начинает теперь «изнутри» влиять на нее, способствуя развитию интегрирующих тенденций, выработке подлинной общенаучной картины мира. Сама постановка проблемы ВЦ знаменует собой поворот в «научном мышлении, значение которого еще целиком не осознано—поворот от наибольшего достижения классического естествознания — «чисто объектного мира» — к миру, в котором учитывается и соответствующим образом отражается роль социального субъективного фактора. Значение этого поворота сравнимо с переходом от мышления мифологического («субъектного») к мышлению научному.


Изучение проблемы ВЦ до некоторой степени эквивалентно реальному (и пока не осуществленному) контакту с ВЦ. В процессе исследований мы начинаем лучше понимать как сущность нашей цивилизации, так и сущность социальной формы движения материи в целом, ее место и роль в общей системе структурных уровней материи. Проблема ВЦ — это не только зеркало, в котором человечество видит себя в новом свете; это также деятельность по изменению и углублению человеческого миропонимания, открывающая новые — вряд ли представимые сейчас в полном объеме—возможности для прогресса земной культуры.


 


 


Глава II


НЕКОТОРЫЕ АСТРОСОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ПОНЯТИЯ И ГИПОТЕЗЫ


§ 1. Понятие «космическая цивилизация»


Как отмечает Л. В. Фесенкова, «внеземная жизнь» и «внеземные цивилизации» являются идеальными объектами, конструиру-емыми на основе выделения существенных признаков в эмпирических объектах «земная жизнь» и «земная цивилизация» и экстраполяции этих признаков за пределы сферы реальности, охваченной практикой и познанием земного человечества1. Подобно тому, как постижение сущности жизни должно дать основания для выделения инвариантных признаков живого, построение «доэмпшричес-кой астросоциологии» позволит перейти от «интуитивных» представлений о ВЦ к комплексу теоретически обоснованных характеристик «космического социума».


При этом может встать вопрос: не явится ли астросоциология, с ее «экстраполирующими» особенностями, более общей по сравнению с историческим материализмом теорией? По нашему мнению, этого не произойдет. Расширение «пространственной» применимости астросоциологии но отношению к историческому материализму будет одновременно сопровождаться сужением угла зрения, под которым рассматривается общество. Астросоциологию интересуют лишь некоторые аспекты общества — преимущественно (хотя и не исключительно) «обобщающего», «крупномасштабного» характера, в то время как исторический материализм есть всесторонняя концепция общества, описывающая и объясняющая его как сложную систему общественных отношений. Вот почему астро-ооциололия должна основываться на историческом материализме, а не наоборот. Кроме того, нужно иметь в виду, что исторический материализм также будет использовать достижения астросоцио-логических концепций, расширяя и углубляя свои положения.


Очевидным образом такое различие в подходе выразится в различии категориальных сеток этих наук. Если одной из фундаментальных категорий исторического материализма является категория общественно-экономической формации, то в астросоциологии аналогичное место займет, по-видимому, понятие космической цивилизации (КЦ) как субъекта космической деятельности и космических контактов. Под внеземной цивилизацией подразумевается любая космическая цивилизация, за исключением земной. Если одной из исходных (категорий исторического материализма выступает категория деятельности, то ее астросоциологический коррелят— деятельность КЦ, в частности астроинженерная деятельность. В историческом материализме «цивилизация» понимается преимущественно как стадия эволюции общества, отличная от варварства и следующая за ним2, а также как синоним культуры — совокупность материальных и духовных достижений человеческого общества3. В астросоциологии значение понятия «цивилизация» («космическая цивилизация», «внеземная цивилизация») — существенно иное; оно ближе (хотя и не тождественно) «обществу вообще», а точнее — «планетному обществу» как некоему абстрактному единству, отвлекающемуся от возможных внутриобществен-ных противоречий и противоположностей4. С этой точки зрения новогвинейское племя, находящееся на стадии «дикости», живущее в джунглях и пользующееся каменными орудиями, есть такая же часть земной цивилизации, как и передовые в техническом и социальном отношениях нации и народности.


В той мере, в какой разделение «планеты» и «космоса» абстрактно (планета — часть космоса и генетически, и актуально), любая деятельность, субъектом которой выступает космическая цивилизация, является космической. Но в более узком смысле кос-мична лишь та деятельность, объект которой находится вне данной планеты. Поиск ВЦ и контакты с ними относятся именно к таким формам деятельности. Они будут предметом нашего рассмотрения в следующих главах книги; здесь же мы ограничимся анализом понятия КЦ.


В проблеме ВЦ понятие «космическая цивилизация» возникло более или менее спонтанно — скорее как необходимый рабочий инструмент, чем как элемент системы понятий, соответствующим образом введенный и эксплицированный. Именно «внесистемность» предложенных до настоящего времени определений понятия КЦ (часть которых мы рассмотрим ниже) и служит основной (относительно независимой от прочих достоинств и недостатков) причиной их неработоспособности и «иллюстративности». «Внесистемная экспликация» создает лишь видимость строгого определения понятия и играет скорее «психологическую» — хотя порой (на начальных этапах изучения научной проблемы) и немаловажную — роль. Вместе с тем именно «спонтанность» возникновения понятия «цивилизация» в его специфическом «ВЦ-логическом» смысле и не позволяет при переходе к построению астросоциологии как теоретической системы элиминировать его или заменить другим, более соответствующим общесоциологической терминологии. Дело даже не в том, что это понятие укоренилось, широко используется в литературе и введение какого-либо терминологического аналога было бы связано с сомнительной необходимостью перестройки существующей терминологии (начиная с названия проблемы). Но «спонтанность» связана и с «естественностью»; в понятии КЦ отражены некоторые существенные и специфические именно для данной проблемы аспекты как земного, так и гипотетических внеземных обществ. Вот почему экспликация этой категории астросоциологии должна начинаться не с ее искусственного введения, а с выделения основных характеристик уже существующего понятия КЦ, уточнения его и сферы его использования, включения в определенную систему понятий. В конечном счете это и будет означать экспликацию «интуитивно введенного» понятия КЦ в качестве категории астросоциологии.


Строго говоря, такая экспликация явится лишь первым этапом раскрытия содержания данного понятия, первым этапом его конструирования. Будучи фундаментальным понятием астросоциологии, понятие КЦ содержит в себе «в свернутом виде» всю эту теорию — как систему категорий и как модель отображаемой ею области действительности. «Развитие теории, — отмечает В. С. Биб-лер, — может быть представлено (конечно, в порядке идеализации) как развитие единого научного понятия. Характеризуя научную теорию как единство многообразия, мы характеризуем ее как понятие. Характеризуя понятие как единство многообразия, мы осмысливаем его как научную теорию»5. Подлинное раскрытие содержания понятия КЦ совпадает поэтому с развитием («проявлением») астросоциологии как системы категорий, с включением данного понятия в «узловую линию понятийных превращений»6. Это и будет та самая «единственно реальная дефиниция», которой оказывается «развитие самого существа дела»7.


Вместе с тем исходное определение понятия КЦ в формирующейся системе категорий астросоциологии должно быть достаточно строгим, глубоким и «богатым», чтобы допустить подобное «развертывание» категориальной сетки и надежно «скрепить» ее. Рассмотрим с этой точки зрения некоторые из определений КЦ8-Цивилизация — это:


1. «Высокоустойчивое состояние вещества, способное собирать, абстрактно анализировать и использовать информацию для получения максимума информации об окружающем и самом себе и для выработки сохраняющих реакций»9. Позднее добавлено: «Цивилизация обособляется объемом накопленной информации, программой функционирования и производством для реализации этих функций»10.


2. «Очень сложная вероятностная машина гомеостатического характера, обладающая необходимыми механизмами в виде «логических способностей» для хранения и переработки информации, способная к анализу ситуации и применению результатов этого анализа для направленной эволюции системы в соответствии с определенными принципами направленного действия»11.


3. Любая система, «которая не только «просто выживает» в своей среде, но и способна хранить и перерабатывать информацию в кодовой (знаковой) форме, умеет производить логические операции и использовать имеющиеся знания для направленной, заранее планируемой деятельности»12.


4. «Сложная высокоорганизованная система, действующая в масштабе не менее планетарного, способная к целенаправленным действиям, способная познавать окружающий мир (и самое себя), т. е. строить модели мира с помощью абстрактных понятий, используя результаты познания в соответствии со своими целями» «Сложная организация («машина» в понятии кибернетики), активно познающая окружающий мир, создающая для этой цели абстракции, по меньшей мере эквивалентные или более сложные, чем абстракции второй сигнальной системы человека. Непременным условием цивилизации, вероятно, является сознание разной степени сложности»14.


5. «Общество разумных существ, имеющих технику (-средства передвижения, передачи информации и ее хранения), речь, книги, кино, телевидение и т. д.»15


6. «Совокупность взаимодействующих субъектов, задающихся вопросом о существовании других подобных совокупностей»16.


7. «Любое состояние материи, способное посылать осмысленную информацию за пределы своей системы»17.


8. «Система специфических средств >и механизмов, благодаря которым становится возможным универсальный, внегенетически программируемый тип адаптивно-адаптирующей деятельности... Суть культуры (цивилизации) в ее 'космическом плане состоит в способности живых существ, объединенных в устойчивые коллективы, вырабатывать потенциально не заданную биологическим типом организации систему средств и механизмов для адаптации к среде. Именно благодаря этим внебиологически выработанным средствам и механизмам стимулируется, программируется, регулируется, исполняется и обеспечивается деятельность человека социокультурной системы»18.


 


10.    «...Космической является цивилизация, проявляющая себя в космическом масштабе своей деятельностью (астроинженерия, космонавтика) или попытками вступления в контакт с другими цивилизациями...»19.


11.    «...Цивилизация — это общность разумных существ, использующих обмен информации, энергии и массы для выработки действий и средств, поддерживающих свою жизнь и прогрессивное развитие»20.


Приведенные определения нетрудно разбить на группы тем или иным образом (например, в соответствии с классификацией, 'предложенной для определений КЦ Л. М. Гиндилисом21,— «общефилософские», «экстраполяционные», «системно-кибернетические»), но нам опредставляется, что важнее понять, какие именно особенности проблемы ВЦ в них отразились и преломились.


Заметная ориентация на «функциональность» определения объясняется прежде всего стремлением исследователей отвлечься от малозначащих подробностей, от индивидуальных особенностей единственного известного представителя КЦ — земной цивилизации— и выделить какие-то универсальные характеристики подобных объектов. «Универсальные» — в данном случае не обязательно значит «сущностные»; предполагается, что они универсальны лишь по отношению к определенной цели исследования •— контакту (точнее — коммуникации) между космическими цивилизациями в том плане, в каком это явление рассматривается в рамках первой постановки. Но отвлечение от «подробностей» в ряде случаев перерастает в отвлечение от социальной сущности цивилизации я ведет к подмене философского подхода системным, и даже не системным во всем его богатстве, а лишь функциональным. Основное внимание уделяется функциям, поведению системы — т. е. скорее форме, чем содержанию явления. В известной мере такой угол зрения оправдан целями исследования— понять, каковы характеристики космической цивилизации в ее взаимодействии с другими КЦ; вместе с тем очевидно, что обоснованность выделенных характеристик тесно связана с глубиной проникновения в сущность изучаемого объекта22.


Кроме того, сама «функциональность» этих дефиниций относительна. Большинство их базируется на определении разума, предложенном С. Лемом в 1964 г.: «гомеостатичеакий регулятор второй ступени (мозг, осуществляющий «самопрограммирование за счет обучения»—в отличие от «регулятора первой ступени» — генетически запрограммированного инстинкта), «способный противостоять возмущениям среды, в которой он существует, посредством действий, опирающихся на исторически приобретенное знание»23, т. е. в конечном счете сводится к понятию «разумности». Это отражается и в представлении космической цивилизации как «общества разумных существ» (см. определения 6 и 11), в связи с чем Л. М. Гиндилис приходит к выводу, что «экстраполяцион-ный» подход («цивилизация»=«обществу»==«земному обществу») «опирается на понятие „разумное существо"» и «сводит понятие „внеземная цивилизация" к столь же неопределенному понятию „внеземной разум"»24.


Акцент на «разумность» общества в проблеме ВЦ (в ее варианте проблемы СЕТ1) понятен и объясним. Коммуникация предполагает участие в ней субъектов, и, .говоря о контактах «разумных систем», мы подчеркиваем «субъектную природу» участников межзвездной коммуникации. Вместе с тем в разработке теории ВЦ и контактов мы уже не можем ограничиться лишь этим признаком цивилизации, 'который при всей своей очевидности, генетически не первичен. Не общество «составилось» из разумных индивидов, а «разумность» последних есть следствие их общественной природы. Вряд ли имеет смысл, развивая проблему ВЦ, возвращаться к домарксистским взглядам на общество. Но не учитывать роли разума, сознания нельзя; в этом смысле акцент И. Д. Новикова (определение 5) на «сознании разной степени сложности» (лучше было бы сказать—разных уровней) вполне оправдан. Общественное сознание как вторичный (по отношению к общественному бытию) феномен не является все же феноменом второстепенным. В определенном плане «субъектная природа» «космических коммуникантов» имеет самостоятельную ценность. «Любая система человеческих действий... становится возможной благодаря актуализации механизма сознания, благодаря которому программируется, направляется деятельность и контролируется ее осуществление»25. Здесь можно также вспомнить определение понятия разумности, предложенное в свое время А. Тьюрингом26: система, способная имитировать в диалоге заведомо «разумную» систему (человека), также считается разумной. В этом плане «несущественно», как именно возникло сознание, благодаря чему развился разум. «Функциональные» определения цивилизации и рассчитаны, по замыслу их авторов, на выделение лишь тех свойств КЦ, которые существенны для космической коммуникации. Предполагается, что они могут охватить весь класс «коммуникативных» систем (т. е. систем, с которыми земная цивилизация может вступить в общение и которые не обязаны повторять в своем генезисе и структуре земную цивилизацию). Особенно заметен этот акцент в определении 8, предложенном С. А. Капланом.


Однако не случайно в конкретных разработках такие определения оказываются неприменимыми. Они принадлежат иному, более абстрактному, чем астросоциологический, уровню — кибернетическому и общесистемному подходам к проблеме ВЦ. Не отрицая априори принципиальной возможности «иного», «необщественного» пути возникновения разума (хотя никаких конкретных возможностей для этого пока не видно), мы хотели бы подчеркнуть исключительную важность для проблемы ВЦ именно «пути общественного». Как подлинная наука об обществе возникла лишь тогда, когда К. Маркс, отвергнув абстрактные (в его условиях и для его целей) рассуждения об «обществе вообще», рассмотрел с подлинно научных позиций конкретное общество (капиталистическое), так и теория «космического разума» может вырасти лишь на основе первоначального ограничения рассматриваемой области социальной формой его существования, единственно известной нам на сегодняшний день.


В этом плане определение 9, предложенное Э. С. Маркаряном, отличается значительно большей строгостью и конкретностью. Оно не просто «изобретается», но выводится из развиваемых автором системных представлений о человеческой деятельности и культуре как специфических средствах и механизмах этой деятельности. По мнению Э. С. Маркаряна, «плодотворная постановка проблемы внеземных цивилизаций может иметь место лишь в том случае, если она будет исходить в качестве своих исходных предпосылок из модели земной культуры. Лишь базируясь на теоретических разработках, выражающих природу земных форм культуры, возможно идти по пути более широких обобщений, вплоть до функциональных определений»27.


Вместе с тем в определении Э. С. Маркаряна под цивилизацией подразумевается лишь культура, т. е. определенная сторона КЦ как субъекта деятельности. Аналогичным образом в определении 10, принадлежащем Ю. П. Кузнецову и Ю. А. Кухаренко, акцентируется стадия развития цивилизации (следовало бы предварительно определить, что же такое собственно «цивилизация»). Сближение терминологии с общеупотребительной в историческом материализме носит довольно искусственный характер и скорее запутывает сложившуюся в проблеме ВЦ систему терминов. Мы уже подчеркивали, что понимание КЦ как субъекта контакта не случайно, и так или иначе оно получило широкое распространение. Поэтому представляется разумным следующим образом «распределить роли» между сосуществующими (и порой взаимопересека-ющимися) терминами: КЦ — социальный субъект (космической) деятельности, деятельность — способ существования данного субъекта28, культура — комплекс средств и механизмов, обеспечивающих этот способ существования.


Понятие деятельности всегда играло одну из центральных ролей в марксистской философии. Можно вспомнить, что именно анализ практической преобразовательной деятельности человека привел Ф. Энгельса к трудовой теории возникновения человеческого общества, а К. Маркс считал одним из существенных отличий диалектического материализма от предшествующих материалистических учений признание активного, деятельного человеческого начала во взаимоотношениях человека и мира29. В последние годы появилось немало работ, в которых это философское понятие подвергается глубокому и многостороннему анализу30.


Резкое увеличение числа публикаций на эту тему отражает на философском уровне поворот в научном видении мира, начавшийся в последние десятилетия, наиболее определенным проявлением которого выступает системный подход, «общая теория систем» как метод познания сложных и высокоорганизованных «органичных» объектов, подобных биологическим и социальным системам. «Первичная активность» таких систем не укладывается ни в рамки механистического, «физикалистского» подхода, ни даже в рамки подхода кибернетического, основанного на понятиях воздействия на систему, реакции системы, обратной связи и гомеостазиса. Как отмечает Л. фон Берталанфи, «реактивный» подход оказывается неприменимым к «процессам роста, развития, творчества и т. д., т. е. к тем формам активности, которые имеют не только одну биологическую ценность»31. Гомеостатичность, строго говоря, противоположна эволюционности и изменчивости вообще. Даже биологические системы не представляют собой некие гомеостаты, тем более не являются «машинами гомеостатического характера» (см. определение 2) КЦ, социум. Нам кажется справедливой предложенная Э. С. Маркаряном характеристика человеческого общества как «адаптивно-адаптирующей» системы (хотя акцент должен быть сделан на преобразовательных функциях цивилизации). «Специфика поведения человеческого общества в этом плане состоит в том, — указывает Э. С. Маркарян, — что общий адаптивный эффект достигается им путем сознательного адаптирующего воздействия на среду для удовлетворения своих потребностей»32. Гомеостатическое поведение представляет собой низшую форму поведения адаптивного, тогда как собственно адаптация предполагает наличие приспособительных изменений33.


Деятельность как «способ бытия социальной действительности»34 и является тем средством, с помощью которого осуществляется адаптивно-адаптирующая функция общества. Хотя общепринятого определения понятия деятельности, как и понятия КЦ, пока нет, большинство исследователей склоняется к мысли, что родовым понятием по отношению к понятию деятельности является понятие активности (ср. определения деятельности, предложенные Э. С. Маркаряном, — «социокультурно направленная активность людей»35 — и В. Н. Сагатовским — «саморазвивающаяся система активных отношений субъектов к объекту и друг к другу»36).


Аналогичный характер имеет исходная позиция М. С. Кагана, проведшего в работе «Человеческая деятельность» весьма строгий и глубокий философско-методологический анализ системного подхода к деятельности. М. С. Каган рассматривает деятельность на основе субъект-объектного отношения и определяет ее как «активность субъекта, направленную на объекты или на других субъектов» (в отличие от жизнедеятельности животных, не знающей выделения действующей особи из природы)37. Основной функцией деятельности является «обеспечение сохранения и непрерывного развития человеческого общества»38.


С этой точки зрения вполне логично выделение трех основных элементов человеческой деятельности: субъекта, объекта и собственно деятельности. Субъектом может быть индивид, либо социальная группа, либо все общество. Объектом — природный предмет, социальный институт, человек, сам субъект. «Активность субъекта, направленная на объект, приводит либо к его изменению... либо сохраняет объект в целостности и неприкосно венности». Во втором случае активность субъекта «может вернуться к субъекту в виде знания... и может выразиться в придании объекту ценности... Три вида деятельности оказываются, таким образом, теоретически возможными в силовом поле субъектно-объ-ектных отношений: преобразовательная, познавательная и цен- ностно-ориентационная»39. Четвертый вид деятельности, «опосредствующий три других, но ими же порождаемый и стимулируемый»,-— общение — отличается своей принадлежностью не к субъект-объектным отношениям, а к отношениям субъект-субъектным. Вместе с тем нам представляется несколько неточным утверждение М. С. Кагана о неизбежной двусторонности общения, предполагающей обмен информацией между субъектами. На наш взгляд, сущность коммуникативного вида деятельности заключается скорее в активной передаче информации одним субъектом другому, что исключено при взаимодействии субъекта с объектом. Одностороннее общение (например, между автором книги, написанной несколько сот лет назад, и современным нам читателем) — также общение. Кстати, в работе М. С. Кагана признается факт существования такой разновидности общения, при которой «общающиеся разделены... во времени»40.


Следует, однако, отметить, что во многих работах по теории общения обмен информацией рассматривается лишь как один из моментов общения, не всегда центральный. Так, Б. Д. Парыгин характеризует общение как «сложный многогранный процесс, который может одновременно выступать... как процесс взаимодействия индивидов, и как информационный процесс, и как отношение людей друг к другу, и как процесс их взаимовлияния друг на друга, и как процесс их сопереживания и взаимного понимания друг друга»41.


По-видимому, следует различать понятия «общение в широком смысле» и «общение в узком смысле» (или коммуникацию как таковую). Общение в широком смысле охватывает все стороны взаимодействия, взаимоотношения социальных субъектов; общение же в узком смысле есть коммуникация, связь, обмен либо односторонняя передача информации42. Неразделенность этих двух понятий порой приводит к неясностям и чисто терминологическим спорам. В нашей работе мы будем преимущественно употреблять понятия «коммуникация» и «общение» как синонимы понятия «общение в узком смысле».


Можно заметить, что развитие исследований проблемы деятельности имеет и оборотную сторону — некоторое смещение акцентов в системе «общество — деятельность». Общество как субъект деятельности в ряде работ начинает «растворяться» в собственно деятельности. Разумеется, это происходит помимо желания авторов — в силу определенного угла зрения, при котором системный подход оборачивается скорее вариантом подхода функционального. При последовательном проведении системного подхода43 к обществу предметом системного исследования должны стать не просто деятельность и не просто «общество как таковое», а весь комплекс «общество—деятельность—культура»44. Пока же такой взгляд охватывает в основном два последних компонента этой системы; задача же «построения динамической... модели общества, способной выразить его в качестве реально данного функционирующего и развивающегося образования в единстве присущих ему основных измерений»45 является скорее некоторой перспективой, чем близкой целью.


Специфика астросоциологического подхода к проблеме ВЦ заключается прежде всего в представлении КЦ как некоторой разновидности общества, социальной системы и в «теоретизирован-ном» характере этого представления, выходящем за рамки «научного здравого смысла». Понятие КЦ «конкретизируется» из понятия социальной системы с помощью некоторых «граничных условий» (каких именно — нам и предстоит выяснить в данном параграфе).


Термину «социальная система» в нашей философской литературе в каком-то смысле «не повезло». Он употребляется достаточно широко46, но при этом отсутствует строгое и однозначное понимание содержания и объема данного понятия. Как отмечает В. М. Краснов, «термин «социальная система» используется не только для обозначения общества как социальной формы организации, всесторонне обеспечивающей жизнь людей, но и по отношению к различным элементам (лучше — компонентам, подсистемам. — Авт.) общества, к системам обществ и т. п.». Это «осложняет выяснение системной сущности общества, ведет к смешению различных форм и уровней социальной жизнедеятельности, создает условия для произвольного исключения из целостной системы общества ряда его важных моментов»17.


Нам, однако, представляется не вполне точной мысль В. М. Краснова о «принципиальной тождественности» понятий «общество» и «социальная система»48. Если речь идет о конкретном, отдельном обществе, о «самостоятельной единице социального развития», то здесь, на наш взгляд, более уместен термин «социальный организм»49. Понятие же социальной системы тем и отличается, что оно одинаково приложимо и к конкретным обществам (социальным организмам), и к системам социальных организмов, и к некоторым подсистемам таковых.


«Предметно» общество состоит лишь из общественных индивидов и культуры как средства и результата их деятельности, как «вещественного тела» социума. По этой причине выражение «социальная система» также можно понимать как в узком, так и в широком смысле. В первом случае предполагается, что этот термин обозначает совокупность деятельных и обладающих самосознанием индивидов, взятых как «чистая» система общественных отношений, в — абстрактном, разумеется,— отрыве от системы культуры. Во втором случае культура не «отторгается» (и для ясности говорят порой о социокультурной системе).


В понятии космической цивилизации явно «просвечивает» социальная система в широком смысле (даже сам термин — «цивилизация» — «включает» культуру, ибо нередко употребляется как ее аналог). Для обозначения социальной системы в узком смысле, собственно социального субъекта можно, как нам кажется, использовать термин «человечество» — в его родовом значении50, относящемся не только к биологическому виду гомо сапиенс. Очевидно, что этот «глобальный» социальный субъект обладает определенной структурой, является «результатом» взаимодействия «локальных» субъектов — социальных групп, подсистем, индивидов. В конечном счете «подлинным субъектом познания (и деятельности. — Авт.) является... общественный человек как выражение диалектического единства индивидуального, социально-группового, общественно-исторического и общечеловеческого»51.


Именно человек — основной элемент общества в узком смысле и единственный активный элемент общества в широком смысле. Другое дело, что «элементарность» его весьма относительна. Будучи интериоризованным «ансамблем общественных отношений, по словам К. Маркса, человек в определенном плане тождественен обществу: «Как само общество производит человека как человека, так и он производит общество»52. Именно в силу того, что человек («ставший», «цельный» человек) воплощает в себе общество как целое, можно говорить о «качественной равномощ-ности» человека и общества. Здесь «элемент» представляет собой «свернутую систему», т. е. система содержит себя же (в «свернутом»,«сжатом», интериоризованном виде) в качестве своих элементов. Более того, именно это, по-видимому, и делает общество «разумной» системой — в отличие, скажем, от сообществ пчел или муравьев, где каждая особь есть лишь элемент, «часть», лишенная целостности. Говоря о человеке, мы говорим о «чисто общественном, всецело и без остатка социальном индивиде», т. е. о «таком индивиде, который весь опосредствован социальным целым и представляет собой индивидуализированную тотальность общества, а не выступает как всего лишь его «часть» наряду с другими его частями. <...>Его непосредственное индивидуальное бытие снято в его бытии чисто социальном, всецело сотканном из связей с другими человеческими индивидами, и одновременно — бытии историческом, вобравшем в себя результаты всего прошлого прогресса человеческой культуры»53.


Итак, следует несколько уточнить нашу характеристику понятий: КЦ — это не просто социальный субъект (космической) деятельности, а социальный субъект в широком смысле, социокуль турная система; человечество (земное или внеземное) — это социальный субъект в узком смысле, совокупность действующих и обладающих самосознанием общественных индивидов.


Хотя, как отмечалось выше, социокультурная система «состоит» лишь из человечества и его культуры, для описания системы недостаточно только указания на ее предметные компоненты. Необходимо описать также особенности ее структуры и функционирования. С этой точки зрения основными компонентами общества являются:


1.    Человек как главный элемент социальной системы и исторические общности людей или групповые социальные субъекты как ее подсистемы.


2.    Общественные (в первую очередь производственные) отношения как связи, лежащие в основе структуры данной системы.


3.    Деятельность как способ существования социальной системы, способ ее «внутреннего» и «внешнего» функционирования (причем обмен деятельностью выступает «специфическим содержанием социального взаимодействия»54, т. е. основой общественных отношений).


4.    Культура как: а) комплекс средств и механизмов, обеспечивающих этот способ существования; б) результат и условие существования и деятельности человечества («культурная среда»).


5.    Общественное сознание как регулятор деятельности55.


Разумеется, это лишь отдельные компоненты системной модели общества — отнюдь не модель как таковая, — однако, учитывая их, мы можем уже более конкретно рассмотреть и понятие цивилизации. Смысл этого понятия существенно варьируется в зависимости от контекста, но основными значениями можно счесть два — стадия развития общества и групповой социальный субъект определенного уровня, социокультурная общность, ограниченная в пространстве и во времени. В историческом материализме понятие цивилизации используется преимущественно в первом его значении, в истории и этнографии — преимущественно во втором (хотя определенный акцент на стадию наблюдается и здесь — историки


предпочитают говорить о первобытных культурах, а не о первобытных цивилизациях). По-видимому, бесперспективно пытаться определить это понятие для всех дисциплин сразу — реальное значение оно получает лишь будучи включено в понятийную структуру определенной теории. Поскольку под КЦ мы понимаем именно социокультурную общность, нас интересует прежде всего второе значение термина «цивилизация»; но и оно при ближайшем рассмотрении оказывается неоднозначным. Этим термином обозначаются (с теми или иными уточнениями) таксономически весьма различные единицы социального развития. В частности, Ю. В. Бро-млей56 выделяет цивилизации следующих уровней: первого — этносоциальный организм или симбиоз отдельного социального организма и конкретного этникоса57; второго — «группы сложных социальных организмов, однотипных по своим социально-экономическим параметрам и принадлежащих к одному традиционно-культурному ареалу, относительно обособленному от других ему подобных ареалов»; третьего — «совокупность всех социальных организмов одного социально-экономического типа, составляющих в пространственном плане относительно взаимосвязанное целое». Наконец, цивилизация четвертого уровня — это «мировая человеческая цивилизация», «вся совокупность социокультурных достижений землян; этому феномену гипотетически противопоставляются внеземные цивилизации».


Для различения цивилизации как «разновидности общества» и как стадии его развития целесообразно, по-видимому, использовать в первом случае термин «локальная цивилизация». Можно сказать, что для локальной цивилизации характерна определенная степень социокультурного единства, а также (но уже во вторую очередь) относительная пространственная целостность, принадлежность к определенному региону. Степень социокультурного единства и характер региона, вообще говоря, для цивилизаций различных таксономических уровней будут заметно разниться; но для целей нашего анализа наиболее существенно, что же конституирует (уже не локальную, скорее — глобальную) цивилизацию четвертого уровня. «Вся совокупность социокультурных достижений землян» — выражение весьма расплывчатое; более строго глобальную цивилизацию можно определить (в таксономической последовательности, которую предложил Ю. В. Бромлей) как множество социальных организмов в пределах Земли. Иными словами, реальные конституенты здесь — регион (Земля как планета) и — что весьма существенно — определенная общность «способов существования земных социальных организмов58, причем общность не только на уровне всеобщих законов возникновения, существования и развития социальных систем, но и на уровне частных, «особенных» законов. В конечном счете эта общность выражается в существовании единого потока человеческой истории и в становлении человечества как актуальной (а не только «генетической») целостности. Разумеется, понятие глобальной цивилизации (в том виде, в каком оно формируется в рамках истории и этнографии) рассчитано прежде всего на земное использование, и противопоставление гипотетическим ВЦ носит здесь более или менее абстрактный характер. Для того, чтобы можно было применять это понятие в разработках по проблеме ВЦ, оно должно быть космизировано— преобразовано и расширено в предположении, что связи, конституирующие земную цивилизацию, — это лишь вариант связей, которые в принципе могут конституировать КЦ. Такое допущение выглядит достаточно обоснованным, поскольку в любом отдельном наряду со всеобщим всегда присутствует и особенное, и единичное. Чтобы раздвинуть рамки этого особенного, мы должны к «тезисам» (конкретное единство способов существования социальных организмов; планета как регион) добавить «антитезисы»: допустить, что даже для социальных организмов, существующих на одной планете, подобная степень единства может быть недостижима, а также что КЦ на определенном этапе развития может выйти за пределы своей планеты. Это будут соответственно первая и вторая ступени космизации понятия глобальной цивилизации. В данной главе мы ограничимся рассмотрением первой ступени (т. е. попытаемся определить не космическую цивилизацию вообще, а планетную космическую цивилизацию)59.


Космический социум как совокупность всех социальных (социокультурных) систем Вселенной конституируется исключительно всеобщими социокультурными законами. Возможность «культурных конвергенций» между различными КЦ мало что меняет; это будут лишь типологические подобия, некоторые «сгущения» «сходства в явлениях» на общем фоне «сходства в сущности».


Генетической единицей космического социума мы можем счесть первичный социальный организм — то «минимальное» отдельное общество, которое, возникнув из биологической системы, способно к существованию и саморазвитию. Актуально же космический социум состоит из социальных организмов — как первичных («не успевших» еще развиться далее), так и более сложных. При этом его формой организации являются КЦ как некоторые более или менее целостные системы социальных организмов.


Возможные (и, по-видимому, неизбежные) различия биологических подсистем и условий существования разных КЦ приведут к тому, что сходство между ними сохранится преимущественно «в большом», на уровне всеобщих социокультурных законов. Не исключены, видимо, и различия, затрагивающие химические и физические подсистемы (во всяком случае, гипотезы о жизни на иной химической и/или физической основе выдвигались за последние годы не раз60); однако в любом случае влияние таких отличий на сущностное единство космических цивилизаций не может быть определяющим.


Равным образом, если существующие на некоторой планете социальные организмы сохраняют единство только «в большом», это означает, что они возникли на основе разных биологических видов (и, не исключено, существуют в разных средах). Какие связи могут конституировать КЦ в подобном случае? Абстрактно КЦ есть, как отмечалось выше, некоторое социальное единство, абстрагированное от внутренних противоречий и противопоставленное космосу и другим КЦ. Это противопоставление уже само по себе сообщает КЦ определенную степень целостности — но целостности «внешней», абстрактной, не имманентной. Столь же внешней, не сущностной связью оказывается планетный регион, взятый в отрыве от собственных характеристик социокультурной системы. «Внутренняя» целостность КЦ определяется ее внутренними связями — как генетическими, так и структурными, причем первые придают КЦ реальность, аналогичную реальности биологического вида, а вторые — реальность, аналогичную реальности биогеоценоза. С одной стороны, отсутствие и генетических и структурных связей между двумя социальными организмами автоматически относит их к разным КЦ; с другой — отсутствие каких-то из этих связей еще не дает для этого оснований. Генетически (биологически) различные, но входящие в единую социокультурную структуру социальные организмы могут столь же определенно относиться к одной КЦ, как и социальные организмы, генетически одинаковые, но структурно не связанные. Иными словами, мы можем определить планетную космическую цивилизацию (ПКЦ) как множество всех социальных организмов в пределах данной планеты, объединенных общностью генезиса либо генетически различных, но входящих в общую для них социокультурную структуру.


Наряду с понятием ПКЦ можно ввести понятие планетной со-циосферы — множества всех социальных организмов, существующих в пределах планеты, независимо от различий их генезиса и наличия или отсутствия социокультурных связей. Очевидно, что в условиях, когда на планете существует лишь один вид общественных разумных существ, ПКЦ совпадает с планетной социосферой.


Разумеется, ПКЦ не возникает как что-то раз навсегда данное, она «становится», развивается, и важным показателем этого становления являются возрастание целостности, единства цивилизации: «Будучи единым и целым от начала истории, человечество в своем прогрессивном восхождении достигает разных уровней целостности, новых ступеней системности и организованности, более высоких рубежей сплоченности и единства»61. На этапе предыстории ПКЦ может представлять собой совокупность более или менее изолированных и относительно небольших по численности социальных объединений, которые растут, взаимодействуют между собой. Постепенно сеть этих взаимодействий охватывает всю планету, создавая ПКЦ как актуальную целостность, которая должна получить полное развитие уже на стадии бесклассового общества. Здесь — и только здесь — «сливаются» понятия цивилизации как социокультурной системы и цивилизации как стадии развития этой системы.


 


§ 2. Уровни развития космических цивилизаций и их возможные классификации


Разумеется, предложенное выше определение не может претендовать на исчерпывающий характер — как из-за своего «исходного» статуса, так и в силу ограничения понятия КЦ понятием планетной КЦ. Кроме того, оно в значительной мере статично: в нем выделены актуальные и генетические связи, формирующие КЦ как некоторую целостность, но оставлены в стороне закономерности ее возникновения и развития. Между тем, как справедливо подчеркивает М. С. Каган, «применительно к исследованию социальных объектов... системный подход требует скрещения этих (т. е. структурного и функционального.— Авт.) аспектов анализа с историческим его аспектом, что отвечает принципу марксистской методологии — требованию единства логического и исторического методов исследования»62.


В целом историческая плоскость анализа сложного объекта включает в себя рассмотрение механизма его генезиса, движущих сил и общей направленности эволюции объекта (а также особенностей этой эволюции на разных ее этапах) и, наконец, процесса его гибели — деструкции либо превращения в сущностно иной объект (объекты). Вопрос о генезисе КЦ тесно связан с вопросом об их существовании, и мы затронем его в следующей главе. Что же касается собственно процесса эволюции КЦ, то одним из его результатов должно быть «расслоение» космического социума на группы цивилизаций, различающихся по уровням развития. Как отмечалось в главе I, первыми учеными, осознавшими специфику этого «расслоения» (сравнимость через различия), были К. Флам-марион и Д. Брюстер. До них «иные миры» представлялись либо как некий эквивалент «нашего мира» (сама фантасмагоричность образов внеземлян лишь подчеркивала земной характер их действий и рассуждений), либо — значительно реже — как нечто «совсем другое», несравнимое с земным.


Вместе с тем осознание узости подобного подхода, будучи само по себе значительным достижением, ставит и серьезные проблемы. Прежде всего — если мы говорим о различии уровней развития, значит, мы должны как-то охарактеризовать эти уровни. Задача эта отнюдь не проста. Интуитивно ясно, что более развитая цивилизация «больше знает» и «больше может». Но что значит в данном случае это «больше»? Включают ли практические возможности и знания более развитой цивилизации возможности и знания цивилизации менее развитой или же соотношение их несколько сложнее? Наконец, насколько обоснован здесь сам подход «больше—меньше»; можно ли расположить цивилизации по уровням их развития в линейной последовательности?


В последние 25 лет различные авторы предлагали использовать для характеристики уровня развития КЦ такие величины, как уровень энергопотребления, объем освоенного ею пространства и т. д. Было, в частности, предложено классифицировать КЦ по размерам их ареалов существования на планетные, межпланетные, межзвездные и межгалактические63. Если выразить эту классификацию в цифрах, то получим, что характерный размер земной цивилизации (планетной) составляет около 1,5*109 см (диаметр Земли с учетом атмосферы), цивилизации межпланетной — 1,5*1015 см (диаметр Солнечной системы). С этой точки зрения принятое нами определение ПКЦ относится только к одному из возможных видов КЦ и должно быть в перспективе соответствующим образом расширено.


Мыслимы цивилизации с характерными размерами в несколько световых лет. Можно ли, однако, говорить о KII, занимающих области в десятки и сотни световых лет? Представляется обоснованным мнение, что размеры КЦ как единой системы не могут превышать некоторой величины Rmax (в силу сложности саморегулирования в системах с небольшим запаздыванием сигнала)64. Видимо, уже задолго до достижения Rmax будет невозможна централизация управления такой КЦ. Таким образом, можно предположить, что при характерном размере R , меньшем некоторого Ro , мы имеем централизованную космическую социальную систему; при Ro < R < Rmax — систему децентрализованную; при R > Rmax — систему, распадающуюся на ряд относительно независимых социальных систем. Определить значения Ro и Rmax в настоящее время можно лишь ориентировочно: по мнению В. С. Троицкого, предельный размер «цивилизации типа человеческой» не может превышать 0,1 светового года65, на взгляд же В. А. Разина, Ro ≈ 0,3 парсека (или 1 световой год), Rmax.≈ 30 парсек (100 световых лет)66.


Как уже упоминалось, Н. С. Кардашев предложил классифицировать КЦ по их энергопотреблению. Возможны также классификации по производству энергии на душу населения67, по информационным параметрам68, по достигнутым скоростям перемещения масс69. В большинстве своем подобные характеристики вводились, однако, для определенных, достаточно узких целей. Например, подход Н. С. Кардашева позволил по-новому поставить вопрос о поисках радиосигналов ВЦ, о характере и мощности таких сигналов. Параллельно выделилась классификация КЦ по уровню энергопотребления — настолько же удобная, насколько условная. Цивилизация, как и любой реальный объект, обладает бесконечным числом свойств и, следовательно, может быть охарактеризована бесконечным числом параметров, значение каждого из которых в той или иной степени отражает уровень ее развития. Из этого бесконечного множества можно отобрать конечное подмножество «представительных» параметров, в совокупности своей достаточно полно характеризующих уровень развития цивилизации70 и включающих в себя такие величины, как произведенная энергия, информация, которая содержится в материальных производительных силах и в результатах духовного производства, размер ареала существования, масса используемого вещества и ряд других величин. В целом они образуют комплексную количественную характеристику развития цивилизации71.


На первый взгляд эта комплексная характеристика обладает существенным дефектом — она не позволяет линейно упорядочить цивилизации по уровням их развития. Вместо линейной последовательности КЦ мы имеем некоторую область в многомерном фазовом пространстве, которую могут занимать цивилизации. Легко, однако, понять, что форма этой области отнюдь не произвольна. Перечисленные величины не полностью независимы друг от друга: трудно, например, представить себе цивилизацию с близким к нулевому уровнем энергетики, занимающую район в несколько кубических парсек72. Разумеется, частный пример остается частным примером, но вывод о взаимозависимости составляющих комплексной характеристики и, как следствие, о ее относительной однозначности имеет более общее значение. Здесь мы должны обратиться к философской категории меры, глубоко разработанной Гегелем и занимающей важное место в системе категорий материалистической диалектики. В категории меры синтезированы количественный и качественный аспекты предмета или явления. Количественные показатели не могут выходить за некоторые пределы без соответствующего качественного изменения данной системы.


Таким образом, значение «комплексной характеристики» выражает «нечто большее, чем оно само» — определенный уровень качественного состояния цивилизации, уровень ее развития. Но что такое развитие? Употребляя этот термин как само собой разумеющееся, мы забываем о его неоднозначности. Наиболее распространенное понимание развития как необратимых изменений73 отличается абстрактностью — само по себе это не является недостатком, но становится таковым при необходимости более глубоко проанализировать данное понятие. Более перспективным в этом отношении выглядит определение, предложенное Б. Грушиным: «Развитие — высший тип движения, изменения материи и сознания; переход от одного качественного состояния к другому, от старого к новому»74. Именно образование нового рассматривается рядом авторов как существенный признак развития75. Иногда, правда, на место «старого» и «нового» подставляются понятия «низшее» и «высшее» — и развитие понимается как движение от низшего (относительно более простого) к высшему (более сложному) . При этом высшее и более сложное рассматривается как более содержательное, а развитие — в конечном счете—как рост богатства содержания объекта76.


Такое сужение смысла категории «развитие», на наш взгляд, неоправданно: в природе и обществе нередко наблюдаются переходы и от высшего к низшему — произвольно исключая их из рассмотрения, мы скорее обходим проблему, чем решаем ее. Вместе с тем изменение богатства содержания, выражающееся в конечном счете в приобретении новых либо утере старых свойств («качеств») объекта, —действительно важнейшая черта любого процесса развития77, в связи с чем мы рассматриваем понятие развития в широком смысле как изменение содержания объекта (системы)78. «Новое» и «старое» есть новое и старое содержание объекта, и степень его изменения за определенный период времени является показателем динамичности эволюционного процесса


Общая направленность развития характеризуется понятиями прогресса и регресса. Естественно, на первый взгляд, определить прогресс как обогащение содержания, в особенности приобретение новых, не бывших ранее качеств в противовес регрессу как обеднению содержания, утере каких-то качеств. Однако нетрудно привести примеры прогрессивного развития, связанного с утерей качеств, и развития регрессивного, связанного с их приобретением79. Именно поэтому в теории биологической эволюции наряду с понятием «простого» биологического прогресса (предполагающего рост численности особей данного вида, увеличение ареала его существования и т. д.) присутствует и более сложное, учитывающее «производную» прогресса понятие ароморфоза, или арогенеза. По определению А. Н. Северцова, ароморфоз связан с такими приспособительными изменениями, которые «дают возможность дальнейшего прогрессивного изменения»80. Именно «эволюционная пластичность» — сохранение и увеличение потенций развития — является «стержнем» прогрессивной эволюции живого81. Как справедливо отмечает Е. Ф. Солопов, «это соотношение приобретенных и утерянных возможностей прогрессивных изменений и может служить критерием... большей или меньшей прогрессивности (регрессивности) той или иной линии развития»82. Этот нюанс в понимании развития тесно связан с пониманием его как изменения содержания: более богатое содержание обеспечивает в ряде случаев и большие потенции прогресса.


Следовательно, прогресс есть не просто приобретение новых качеств (обогащение содержания); это такое приобретение, которое по крайней мере не уменьшает возможность дальнейшего роста богатства содержания объекта. Соответственно регресс — это такая потеря содержания качеств, которая по крайней мере не уменьшает возможность дальнейшей их потери. Промежуточные между «чистым» прогрессом и «чистым» регрессом варианты развития — прогрессивный регресс (потеря содержания, сопровождающаяся увеличением возможности дальнейшего роста его богатства) и регрессивный прогресс (приобретение качеств с уменьшением возможности их дальнейшего приобретения).


Несколько в ином плане можно выделить в развитии относи тельный прогресс (увеличение богатства содержания объекта в данном его состоянии по сравнению с предыдущим) и абсолютный прогресс (увеличение возможности увеличения богатства содержания). Прогрессивность, таким образом, оказывается связанной со свойством «открытости» системы: данное состояние объекта прогрессивно постольку, поскольку оно является ступенью к другим, более высоким состояниям (и тем самым отрицает себя). Но «открытость» его заключается не только в этом: так как увеличение богатства содержания происходит и за счет связей с внешней средой, именно «открытые» системы оказываются способными к прогрессивным изменениям (что установила синергетика83). Аналогичным образом выделяются относительный регресс и абсолютный регресс. Сочетание этих возможностей дает описанные ранее четыре направления развития: «чистый» прогресс, прогрессивный регресс (абсолютный прогресс при относительном регрессе), регрессивный прогресс (абсолютный регресс при относительном прогрессе), «чистый» регресс.


Предложенное выше определение понятия прогресса заключает в себе и критерий прогресса, но критерий этот носит преимущественно апостериорный характер. Как отмечал Ф. Энгельс, «каждый прогресс в органическом развитии является вместе с тем и регрессом...»84. Это действительно так, потому что выбранный вариант развития исключает другие, а априори мы не можем видеть, как сложится дальнейший «путь прогресса». Возможно, что иное направление, на первый взгляд (относительно) менее прогрессивное, оказалось бы более прогрессивным в дальнейшем. «Выбор пути» определяется не чьим-то желанием, а реальным соотношением движущих сил и тенденций развития на данный момент. Отсюда, в частности, — тупики биологической сверхспециализации.


Разумеется, процесс развития не есть просто процесс бессистемного нагромождения все новых и новых качеств или столь же бессистемной их утери. Любой объект представляет собой сложную, многоуровневую систему, включающую в себя как «вертикальную», иерархическую структуру, так и структуры «горизонтальные», координационные. «Вертикальной» структуре космической цивилизации, к примеру, соответствует иерархия сущностей «теневых систем» — физической, химической, биологической — и, как следствие, иерархия качеств и структурных уровней. «Верхние» уровни этой иерархии более лабильны, чем нижние: с момента возникновения существа, способного стать элементом социальной системы (гомо сапиенс — для земной цивилизации), социальный прогресс уже не связывается с прогрессом биологическим и, во всяком случае, не сопровождается какими-либо изменениями в химических и физических основаниях жизни. «Внутри» социального уровня развития материи качества также составляют иерархически-координационную структуру; качественные изменения в процессе социального развития представляют собой трансформацию некоторых «уровней сущности», хотя и относящихся к социальному уровню, но заведомо менее глубоких, чем социальность как таковая. Иными словами, иерархия сущностей системы, соответствующая ее «теневым подсистемам», и иерархия их по глубине отнюдь не тождественны, это два различных деления.


Процесс перехода от одного уровня развития объекта (КЦ, в частности,) к другому сопровождается сменой мер и изменением сущности объекта некоторой глубины, оставляющей в относительной неприкосновенности более глубокие сущности и тем самым сохраняющей объект в его развитии как нечто качественно определенное. В последние годы появились работы, посвященные проблеме измерения качества85. Они основываются прежде всего на необходимости измерения качества продукции, но в перспективе могут получить существенно более широкое приложение. Выявление специфических качественных показателей для уровня развития цивилизации (и основного из них — интегрального показателя качества) должно явиться значительным и необходимым дополнением к описанной выше «комплексной характеристике». Это позволит выразить уровень развития цивилизации посредством некоторой числовой величины и откроет путь к его измерению.


Известно, однако, что «гипноз чисел» может иногда скорее мешать, чем помогать постижению сущности явления — особенно в тех случаях, когда предварительно не установлено, что же мы хотим измерять и адекватны ли наши измерения. Существует мнение, что само понятие уровня развития цивилизации бессмысленно или, по меньшей мере, условно. Наиболее четко эту точку зрения изложил Б. Н. Пановкин: «Так же, как на уровне живых организмов бессмысленна постановка вопроса о «лучших» и «худших» организациях разных систем, так и на уровне «цивилизаций» нет смысла в утверждениях о других «разумных» системах как о находящихся на «таком же» или «более высоком» уровне развития. Любой вариант направленной целесообразной деятельности может быть сравним по «уровню развития» только с «самим собой» в плане его развития...»86.


В таком подходе есть здравые моменты — в частности, он перекликается с представлениями о возможной «неупорядоченности» мира, «максимальной неоднородности» Вселенной87. Кроме того, Б. Н. Пановкин уделял значительное — оправданное — внимание практической природе познавательной деятельности: «Познавательные картины мира могут совпасть лишь при «совпадении» путей целенаправленной деятельности. <...> ... Мы не можем говорить об общности объекта познания у произвольно взятых цивилизаций с их собственными индивидуальными путями развития»88.


Вместе с тем в целом данный подход ограничен: он абсолютизирует различия между рассматриваемыми системами и игнорирует их глубокую — сущностную — близость. Два биологических организма, по-разному устроенных, могут быть одинаково хорошо приспособлены к условиям своих экологических ниш. С их «внутренних точек зрения» они развиты одинаково высоко. Но существует еще «точка зрения» биосферы, в системе которой эти объекты занимают неодинаковое положение. Эта «неодинаковость» не обязательно должна выражаться отношением типа иерархии, однако такое отношение как момент вполне может присутствовать и обычно присутствует. Прогрессирующая цефализация живых организмов и связанное с ней увеличение объема и разнообразия поступающего к ним из внешней среды потока информации ясно определяют магистральный путь развития живого и позволяют сравнивать между собой биологические системы, даже не входящие в единый ряд исторического развития.


Равным образом, говоря об «индивидуальных путях развития» различных цивилизаций, мы не должны забывать, что индивидуальные особенности этих путей проявляются на фоне общего в них. КЦ, как и любое отдельное, представляет собой единство общего, особенного и единичного. То же справедливо и для ее пути развития. Сущностно все социальные системы едины — в противном случае мы не могли бы характеризовать их этим общим термином. Едины, следовательно, и основные этапы, структура, механизмы, законы их развития, хотя, разумеется, проявления этих законов могут быть достаточно индивидуализированы. Это не значит, что все КЦ неизбежно должны быть антропоморфны, а значит лишь, что даже максимально неантропоморфная цивилизация— это все же цивилизация, и в силу этого она имеет в известном смысле больше общего с цивилизацией земной, чем, скажем, с биосферой своей планеты89.


История развития любого объекта (КЦ в том числе) предста-вима в виде узловой линии становления меры, т. е. последовательности качественных состояний (уровней или этапов развития), которым соответствуют определенные диапазоны количественных характеристик. «Наглядно» это можно изобразить как последовательность областей в многомерном фазовом пространстве —• областей, имеющих «нерезкие» границы, частично «перекрывающихся», но в целом образующих нечто вроде «линии». Иными словами, существует квазилинейная упорядоченность «в большом» за счет относительной неупорядоченности «в малом». В пределах одного и того же качественного уровня развития цивилизации могут «располагаться» более или менее хаотично; превышение, скажем, по энергопотенциалу не должно, в принципе, сопровождаться превышением по запасам информации, и наоборот.


Здесь возникает вопрос о качественных показателях уровня развития КЦ. Очевидно, что, исходя из сущностного единства социальных систем и рассмотренных выше особенностей процесса развития, мы можем назвать более развитой ту социальную систему, в которой более полно выражены потенции социальной ступени развития материи вообще, ту, которая «богаче» как по своим внутренним свойствам, так и по взаимосвязям с внешним миром90. Это, разумеется, очень общее определение, далекое к тому же от каких-либо численных выражений, но именно его следует, по нашему мнению, учитывать при поисках более конкретных характеристик.


Сущность общества как социальной системы и человека как социального существа проявляется через человеческую деятельность91, но в то же время не сводится к ней. Принимая во внимание описанные выше составляющие системной модели общества, мы должны сделать вывод о том, что уровень развития КЦ включает в себя уровни развития: а) деятельности; б) культуры; в) общественных отношений; г) общественного сознания. Все это «обобщается» и выражается «индивидуальным развитием человека в деятельности», котором «„измеряется" и подлинным образом оценивается общественный прогресс»92. Таким образом, в конечном счете развитие социальной системы как общества людей есть развитие человека как главного элемента этой системы, воплощающего в себе самое систему.


Желая сравнить уровни развития КЦ, мы должны сопоставить перечисленные стороны, аспекты социальной системы, которые в свою очередь являются системами со своими структурами, функциями и т. д. и различные плоскости деления которых выделяют различные их компоненты и связи. Очевидно, что мы не можем в данной ситуации ограничиться некоторой однозначной скалярной оценкой и должны перейти к оценке системной — т. е. к системе оценок, или некоторым интегральным критериям сложной структуры. Несколько упрощает ситуацию то, что перечисленные моменты взаимосвязаны и ведущими сторонами выступают дея тельность и культура (в конечном счете — материально-преобразовательная, производственная деятельность и материальная культура).


Известно, что деятельность тем «выше», чем лучше она выполняет свою основную функцию — обеспечение существования и развития человеческого общества93. В более широких — космических— масштабах эта функция расширяется до обеспечения существования и развития социальной ступени как целого. Отсюда становится ясной условность чисто количественных характеристик уровня развития. Если, к примеру, цивилизация земного типа и уровня «организует свое сложное и крайне неустойчивое, с точки зрения вероятности, состояние за счет повышения энтропии в окружающей среде»94, то это еще не значит, что подобный вариант единственно возможен или хотя бы достаточно перспективен. Экстраполированный на всю социальную ступень, он может привести лишь к экологическому кризису космических масштабов.


Попытка найти иной, более перспективный вариант развития предполагает использование понятия «уровень организации», причем не только в отношении самой цивилизации, но и в отношении всего ее ареала существования. При этом более высокоразвитой должна считаться та социальная система (а точнее — та сверхсистема, объединяющая социальную, биологическую, химическую и физическую системы), чей уровень организации выше. Под «уровнем организации» мы, вслед за М. И. Сетровым, понимаем единство степени и высоты организованности, где степень организованности «отражает количественный аспект различия в организации систем, а высота — качественный»95. При этом степень организованности определяется как соотношение функциональных96 и нефункциональных свойств системы, а высота — как соотношение моно- и полифункциональных свойств97. Легко заметить, что в этих определениях отражается некоторый аспект прогресса как роста богатства содержания объекта. Вместе с тем М. И. Сет-ров, на наш взгляд, слишком тесно, вплоть до отождествления, сближает понятия уровня развития и уровня организации. Однако, хотя эти понятия и близки, они отнюдь не тождественны. Уровень организации есть лишь один из моментов уровня развития — важный, но не единственный (поскольку понятие организации выступает общенаучной экспликацией философской категории развития)98.


Акцент на уровень организации не только социальной системы, но и всех ее «теневых подсистем» весьма существен. Это значит, в частности, что деятельность данной социальной системы носит не только «крупномасштабный», но и «тонкий», «умный» характер. Под «умной деятельностью» мы подразумеваем деятельность, учитывающую наличие некоторого уровня организованности «окружающей среды» (т. е. учитывающую, что цивилизация существует не в Хаосе, а в Космосе) и по крайней мере не уменьшающую этот уровень". Представляется сомнительным вариант чисто экстенсивного преодоления экологических кризисов путем распространения цивилизации на «свежие» области с более низкой энтропией100. Последнее возможно лишь в том случае, если «плотность цивилизаций» с увеличением принимаемой во внимание области Вселенной достаточно быстро стремится к нулю.


Итак, мы имеем, с одной стороны, «комплексную характеристику» как количественное выражение уровня развития КЦ, а с другой — «уровень деятельности», «уровень культуры» и «уровень организации» КЦ как ведущие показатели качественного своеобразия этого уровня. Реальные формы связи этих характеристик и реальная градация уровней деятельности, культуры и организации должны устанавливаться на основе конкретных данных, относящихся к истории земной цивилизации как целого и более или менее изолированных социальных систем в ее рамках как некоторых «моделей» «космических социальных систем». Выявление определенных закономерностей такой связи укажет, в свою очередь, условия применимости и ограничения, накладываемые на частные критерии — энергетический, информационный и пр.


Астросоциологический подход к проблеме ВЦ предполагает, таким образом, не только «актуальное» сущностное единство различных КЦ, но и сравнимость их по уровням развития, наличие определенной квазилинейной последовательности таких уровней. Хотя и не существует никакого заранее заданного эталона эволюционного пути цивилизации, можно ожидать, что большинство КЦ «двигаются» по сравнительно близким «траекториям» в фазовом пространстве «представительных параметров» и лишь некоторые заметно «отклоняются» от «срединного пути» — под влиянием особенных и единичных условий их существования. «Принцип посредственности»101 заставляет считать, что земная цивилизация, скорее всего, «принадлежит к большинству», но, вообще говоря, не исключено и противоположное. Делать определенные выводы в этом отношении можно будет лишь располагая конкретными эмпирическими данными о существовании и особенностях исторического развития значительного числа других КЦ.


Здесь уместно привести определение понятия цивилизации, в котором, на наш взгляд, схвачены наиболее общие черты изучаемого явления. Такое определение, предложенное Т. А. Берзи-ной102, связывает в единое целое как материальную, так и духовную сторону КЦ. Цивилизация в проблематике ВЦ — это отдельное проявление социальной формы движения во Вселенной, фундаментальными особенностями которого являются материально-производственная деятельность как главная форма взаимодействия с окружающей средой и наличие идеальной формы отражения действительности (сознания, разума). Здесь выделяются два основных признака понятия на базе астросоциологического обобщения характерных черт человечества. Очевидно, что такое определение «антропоморфно», но в этом его достоинство, ибо оно опирается на эмпирическую базу известного представителя социальной формы движения во Вселенной. Понятно, что цивилизация, имеющая внеземное происхождение, и является внеземной цивилизацией, т. е. тем гипотетическим социальным объектом космоса, который исследуется в нашей работе.


§ 3. Финализм и антифинализм: критика крайностей


Средняя продолжительность существования космической цивилизации — важная составляющая «формулы Дрейка»103, решающим образом влияющая на оценки вероятного числа цивилизаций в нашей Галактике. В то же время — это и наиболее неопределенная ее составляющая104. Хотя футорологические прогнозы в последние годы стали явлением, достаточно привычным в мировой науке105, их обоснованность даже в отношении будущего земной цивилизации зачастую оставляет желать лучшего; экстраполировать же выводы этих прогнозов на внеземные цивилизации следует тем более осторожно.


Резкое повышение интереса к будущему, выражающееся в попытках предвидеть развитие общества и его отдельных характеристик, обусловило и бурный рост различных методик прогнозирования. Наряду с прогнозом ближайшего будущего делаются прогнозы более отдаленных перспектив и даже высказываются суждения о длительности социального прогресса на астрономические отрезки времени. В последнем случае рассматривается альтернатива: что ожидает весь человеческий род в будущем — гибель или бессмертие? Обсуждение этого вопроса связано как с социальными, так и с научно-техническими факторами.


Коренные социальные преобразования XX в., развитие мирового революционного процесса, всемирно-исторический поворот человечества от капитализма к социализму и коммунизму привели к глубокому кризису буржуазной идеологии, породили отразившиеся в ней страх перед будущим, ожидание гибели, эсхатологические настроения. Крушение капитализма ныне выдается его апологетами за грядущую гибель человеческого рода и даже всех цивилизаций во Вселенной. Но хотя неверие в будущее общества является характерной чертой современной буржуазной философии и социологии, было бы неправильно эту идею связывать только с идеалистическими концепциями.


Известно, что вопрос о возможной гибели человечества ставился и обсуждался философами-материалистами. И это не случайно: мировоззренческое значение его очевидно, ведь речь идет о судьбе человеческого рода, о его развитии во времени. Актуальность этого вопроса возрастает и в связи с новыми перспективами социального прогресса, открывшимися в результате развития всемирного революционного процесса, усиливающегося глобального движения человечества по пути социализма и коммунизма, а также в связи с мощным развертыванием НТР, главным образом ее космического направления.


В рамках материализма (преимущественно домарксового) положение о гибели человечества связывалось с предполагаемой гибелью нашей планеты в результате космических эволюционных процессов, в основном зависящих от деятельности Солнца. Наряду с этой идеей было предложено иное решение проблемы длительности социального прогресса, в формировании которого главную роль сыграла возможность освоения космоса при помощи ракетно-космической техники, и это решение было предложено К. Э. Циолковским. Развитие и обоснование идеи Циолковского показало, что есть достаточно веские аргументы в пользу вывода о возможности бесконечного прогресса общества, зародившегося и развившегося на нашей планете106.


Концепция бесконечного социального прогресса не вытеснила прежние представления о предполагаемой гибели человечества. Стали выдвигаться и иные возможные конкретные причины конечности срока существования человеческого рода, и даже появилась точка зрения, которая выводит эту конечность из положений теории диалектики. Так, В. И. Свидерский и А. С. Кармин полагают: «Как конечен всякий конкретный процесс в бесконечном движении материи, так конечен и процесс человеческой истории. Духу марксизма чужда всякая абсолютизация какой бы то ни было конкретной формы бытия материи. Все существующее достойно гибели, на всем и во всем видит диалектика печать неизбежного падения, и Энгельс абсолютно прав, распространяя эти общие и основные положения диалектического мировоззрения также и на человеческое общество как определенную конкретную форму движения материи»107. Эта точка зрения поддерживается и другими философами108.


Таким образом, существуют противоположные взгляды, развиваемые философами-материалистами, которые ищут подтверждения и аргументацию не только в достижениях специальных наук, но и в принципах и законах диалектики, во взглядах основоположников марксизма. Понятно, что с научной этикой несовместимы претензии на монополию и проявления групповщины, чем бы они ни оправдывались. Создание творческой атмосферы в научной работе предполагает в качестве обязательного условия систематический обмен мнениями, товарищеские дискуссии по нерешенным и спорным проблемам, взыскательное отношение к высказываемым положениям, принципиальную критику и самокритику.


Сопоставим аргументы той и другой точек зрения по интересующему нас вопросу о длительности социального прогресса.


Исторически первой возникла концепция финализма. Затем как ее отрицание появилась материалистическая концепция анти-финализма в противоположность религиозно-идеалистической эсхатологии, а также взглядам, постулирующим мистифицированное бессмертие109.


Материализм XIX в. не мог игнорировать данные естествознания, более того, крупнейшие открытия в области естественных наук оказывали значительное влияние на философское знание. Ф. Энгельс, считавший три великих открытия в естествознании — закон сохранения энергии, клеточное строение организмов и эволюционную теорию Дарвина — предпосылками диалектического материализма, воспринял и утверждение естествознания о грядущей гибели Земли. Во введении к «Диалектике природы», в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» и некоторых других Ф. Энгельс говорит о неминуемой гибели Земли и — вследствие этого — всего живого, в том числе и человечества.


Научное обоснование идеи финализма было дано Ф. Энгельсом, который ставил судьбу человеческого общества в зависимость от эволюции Солнца и полагал в соответствии с достижениями естествознания своего времени, что гибель всего живого на Земле будет обусловлена постепенным охлаждением Солнца. Подобная трактовка вполне понятна, она разделялась также и многими естествоиспытателями XIX и даже XX в. В ней указывается вполне конкретная причина возможной гибели человечества, которая находится вне общества, и вызвана внешними для него космогоническими процессами. Вместе с тем Ф. Энгельс, а также К. Маркс рассматривали и противоположную возможность —• бесконечного прогресса человечества110. Далее мы покажем, что такие убеждения далеко не случайны, их можно понять и аргументировать с позиций диалектического материализма.


Согласно данным современной науки, ожидается, что эволюционные процессы Солнца еще десятки миллиардов лет не будут ощутимо влиять на температурный режим Земли. Значит, космические факторы не являются той главной причиной, которая угрожает гибелью человечеству. Вместе с тем их нельзя полностью игнорировать, ибо космос представляет собой не только пространство, куда устремляется человек, но и условия, от которых зависит судьба человеческого рода.


Космос, находящиеся в нем объекты эволюционируют, изменяются. И если изменчивость Солнечной системы в принципе не лимитирует срок жизни человечества, выходящего в космос, то более грандиозные космические процессы, без сомнения, могут оказать на него решающее влияние. На концепции конечности или бесконечности социального прогресса обязательно должна влиять та естественнонаучная астрономическая картина мира, которую дают современная космология и космогония. Между тем в настоящее время астрономия не располагает единой картиной состояния и развития Вселенной, выдвигаются различные модели будущего Вселенной, ее пространственно-временных характеристик. Так, наряду с «расширяющейся Вселенной» обсуждаются модели «осциллирующей Вселенной» (считается, что вслед за фазой расширения от максимальной к минимальной плотности последует фаза сжатия, а затем эти фазы будут повторяться).


Вполне понятно, что модель только «расширяющейся Вселенной» дает определенные основания для заключения о возможности распространения по космосу социальной формы движения и ее бесконечного развития. Но когда мы исходим из другой космологической модели — «осциллирующей Вселенной», то приходится осторожнее говорить о бесконечном развитии общества, зародившегося на Земле или в другом месте космоса111. Ведь человечество было и всегда останется частью бесконечной природы, оно не сможет воздействовать на всю Вселенную в целом, направляя течение космологических процессов по благоприятному для себя руслу. Вселенная существует объективно, независимо от сознания человечества и вообще от социальной формы движения. Материалистический принцип объективного существования материи здесь играет важную методологическую роль: он утверждает также невозможность изменения эволюции Вселенной в целом. Человечество, даже осваивая космическое пространство в гигантских масштабах, вместе с тем не утратит своей зависимости от природы не только в космосе, но и на Земле (об этом свидетельствует современная экологическая ситуация). Космос, Вселенная всегда будут существовать и развиваться независимо от той своей части, которая охвачена социальной формой движения материи.


Отрицание «всемогущества» человечества и вообще социальной формы движения материи не означает принижения возможностей общества. Развивая в «космическом аспекте» материалистическое решение основного вопроса философии в плане независимости Вселенной в целом от социальной формы движения, мы подчеркиваем возрастание роли этой формы движения в совокупных процессах развития в космосе. Хотя человечество и вся система иных цивилизаций останутся всего лишь частью Вселенной, тем не менее социальная форма движения материи благодаря выходу за пределы породившей ее планеты (планет) становится новым космическим фактором эволюции, о чем писал еще К. Э. Циолковский. Этот фактор начинает оказывать влияние на другие космогонические процессы, которое будет расти как в пространственном, так и в энергетическом отношении. И все же вне сферы социального охвата Вселенной в целом этот фактор не будет существенным112. Всегда останутся достаточно мощные, зачастую случайные, непознанные, неопределенные факторы космоса, которые будут выступать в качестве внешних условий прогресса социальной формы движения материи. Изменчивость этих факторов, их независимость от сознания (и даже познания), от воли и деятельности разумных существ не позволяют однозначно исключить ни конечность, ни бесконечность социального прогресса. Внешние, объективные космические факторы, состояние их познания современной наукой дают основание лишь для достаточно неопределенного вывода о вероятности как гибели человечества в результате неблагоприятных космогонических процессов, так и его бесконечного развития при ином течении этих процессов.


Обратимся теперь к анализу «внутренних» по отношению к социальной форме движения факторов. Существуют определенные предположения о возможных причинах гибели человечества, или, как предпочитают выражаться некоторые астрономы, ограниченности времени существования технически развитой цивилизации. С. фон Хорнер, Дж. Платт и другие западные ученые обсуждали такие варианты как перенаселение, истощение природных ресурсов, тепловое загрязнение и т. п., но чаще всего речь шла и идет о гибели цивилизации в результате экологической катастрофы или термоядерной войны. Возможные «сценарии» гибели подробно рассмотрел, в частности, М. Папажианнис113. По его мнению, пределы роста технологии на отдельной планете уже поставили нашу цивилизацию перед лицом гибели. То же самое, по-видимому, происходит и с любой другой технической цивилизацией. Выхода из сложившейся ситуации М. Папажианнис не видит, но надеется на возможность спасения части населения путем создания искусственных космических колоний. Ограниченный размер этих колоний позволит, на его взгляд, ликвидировать частную собственность и с большей эффективностью контролировать рост населения и экономики. При сохранении экспоненциального закона роста ресурсы планетной системы также исчерпываются за относительно небольшое время, и цивилизация сталкивается с новым кризисом. В этом смысле даже возможность экспансии к другим планетным системам мало что меняет.


Таким образом, заключает М. Папажианнис, пределы роста, заданные самой природой, действуют как своеобразный фильтр, через который «проходят» лишь цивилизации, отказавшиеся от «материалистических» ценностей в пользу ценностей «интеллектуальных», достигшие внутреннего мира и стабильности. Нарушители же «пределов роста» гибнут почти немедленно (в галактическом масштабе времени). Отсюда — два главных вывода. Во-первых, не следует бояться контактов с «выжившими» цивилизациями — они наверняка миролюбивы, доброжелательны и высокоморальны. Во-вторых, эволюция разумных существ ведет к их «те-озису», т. е. моральному и духовному совершенству. Это якобы говорит о существовании творца Вселенной, «который... творит человека по своему образу и подобию, дабы он мог унаследовать


этот мир"114


Бесспорно, кризисный характер переживаемого человечеством исторического периода заметно сказывается на убедительности тех или иных «сценариев» развития ВЦ. «Пессимистические» сценарии принимаются в целом легче, чем «оптимистические». Однако многие западные ученые выражают надежду, что опыт «выживших» ВЦ может оказаться полезным и для выживания земной цивилизации115. Капиталистическая «всеобщая полезность», утилитаризм как основной принцип отношения к миру делают крайне сомнительными расчеты на возможность решения глобальных экологических проблем при одновременном сохранении устаревших социально-экономических формаций. До тех пор, пока Вселенная рассматривается лишь как «кладовая ресурсов» (вещественных, энергетических, информационных), как исходный материал для репродуктивного производства, экологические кризисы различного масштаба совершенно неизбежны. И на самом деле короток не «этап технологического развития», а этап существования капиталистической общественной формации. Именно она порождает антагонистические противоречия как социального, так и экологического плана, неизбежно ведущие общество к существенным изменениям его структуры и стратегии взаимодействия с природой.


Можно полагать, что объединенные усилия социалистического содружества, международного рабочего класса, миролюбивых стран, освободившихся от колониальной зависимости, всего прогрессивного человечества помогут предотвратить угрозу экологической и других подобных катастроф, что необходимо и реально даже в условиях, когда капитализм будет сохраняться на части нашей планеты. Однако для этого требуются гигантские усилия тех, кто желает устранить всевозможные «внутренние» катастрофы из жизни общества, кто не на словах, а на деле способствует продлению социального прогресса.


Было бы проявлением фатализма утверждать, что вероятность противоположного решения для человечества уже равна нулю116.


Не следует, конечно, забывать и о том, что экологические проблемы существуют и при социализме. Узковедомственный подход к освоению природных богатств, попытки «экономить» на строительстве эффективных защитных и очистных сооружений, медлительность при внедрении безотходных технологий в ряде случаев приводят к значительному ухудшению среды обитания человека117. Только комплексный, общегосударственный подход к развитию экономики, учитывающий как положительные, так и отрицательные стороны любой преобразовательной деятельности и формирующий гибкую адаптивную стратегию взаимодействия с природой, может стать основой для динамичного и одновременно сбалансированного продвижения вперед. Расчеты на то, что социалистические общественные отношения сами по себе обеспечивают решение экологических проблем, столь же иллюзорны, как и надежды на автоматическое соответствие между этими отношениями и социалистическими производительными силами118.


 


Экологическое состояние земной биосферы усугубляется и под влиянием проводимой империалистическими государствами политики конфронтации со странами социализма. Сиюминутная выгода, самоубийственные попытки вырваться вперед в военно-технологическом отношении или по крайней мере поставить социалистические страны в условия, при которых отрицательные экологические последствия технологической гонки отходят на задний план в сравнении с необходимостью сохранять стратегический паритет, — все это реальности сегодняшнего дня. И пока существует капитализм на Земле, пока функционируют в странах империализма военно-промышленные комплексы, монополии, которые во имя максимальных прибылей без колебаний приносят в жертву людей, можно только считать, что вероятность устранения ядерной, экологической и других подобных катастроф больше, чем вероятность того, что они произойдут. Сказанного, по-видимому, достаточно, чтобы сделать вывод: действие внутренних по отношению к человечеству факторов не приводит к однозначному, жестко детерминированному направлению социального развития.


Таким образом, конкретный анализ внешних и внутренних факторов показывает, что ни возможность гибели человечества, ни возможность его бесконечного развития в свете данных современной науки не являются однозначно предопределенными. В современном социальном процессе, в тенденциях его развития, во влиянии космических условий на жизнедеятельность человечества одновременно заложены возможности (и вероятности) как конечности, так и бесконечности общественно-исторического прогресса.


Как же этот вывод отвечает основным принципам теории материалистической диалектики? Ведь одни ученые настаивают на том, что только конечность социальной формы движения соответствует диалектике, тогда как другие утверждают, и не без определенных оснований, реальную возможность бесконечного прогресса, и опять-таки с позиций диалектического материализма.


Рассмотрим аргументацию сторонников гибели человечества и, конечно, прежде всего их интерпретации известного положения, приведенного Ф. Энгельсом в «Диалектике природы».


Ф. Энгельс писал: «Вот вечный круговорот, в котором движется материя, — круговорот, который завершает свой путь лишь в такие промежутки времени, для которых наш земной год уже не может служить достаточной единицей измерения; круговорот, в котором время наивысшего развития, время органической жизни и тем более время жизни существ, сознающих себя и природу, отмерено столь же скудно, как и то пространство, в пределах которого существует жизнь и самосознание; круговорот, в котором каждая конечная форма существования материи — безразлично, солнце или туманность, отдельное животное или животный вид, химическое соединение или разложение — одинаково преходяща и в котором ничего не вечно, кроме вечно изменяющейся, вечно движущейся материи и законов ее движения и изменения. Но как бы часто и как бы безжалостно ни совершался во времени и в пространстве этот круговорот; сколько бы миллионов солнц и земель ни возникало и ни погибало; как бы долго ни длилось время, пока в какой-нибудь солнечной системе и только на одной планете не создались условия для органической жизни; сколько бы бесчисленных органических существ ни должно было раньше возникнуть и погибнуть, прежде чем из их среды разовьются животные со способным к мышлению мозгом, находя на короткий срок пригодные для своей жизни условия, чтобы затем быть тоже истребленными без милосердия, — у нас есть уверенность, что материя во всех своих превращениях остается вечно одной и той же, что ни один из ее атрибутов никогда не может быть утрачен и что поэтому с той же самой железной необходимостью, с какой она когда-нибудь истребит на Земле свой высший цвет — мыслящий дух, она должна будет его снова породить где-нибудь в другом месте и в другое время»119.


Из приведенного отрывка ясно, что Ф. Энгельс рассматривает здесь одну из возможных форм развития во Вселенной, именно развитие как круговорот. Такая форма развития не вытекает из основных законов диалектики, а является некоторым обобщением данных современного Ф. Энгельсу естествознания. В настоящее время модели круговорота также в определенной мере соответствуют уровню естествознания второй половины XX в. Действительно, в модели расширения и последующего сжатия, так называемой осциллирующей Вселенной, предусматривается конечная длительность существования жизни и разума, его дискретное повторение, но не обязательно на более высокой ступени развития. Повторение жизни и разума на более высокой стадии, которое могло бы следовать из закона отрицания отрицания, несовместимо с такой формой развития, как круговорот (ибо требует непрерывного продолжения прогрессивных изменений).


Во Вселенной существуют и иные направления развития, в частности структурные изменения, регресс и др. В рамках регресса реализуется лишь конечная длительность существования разумных существ (в частности, в распространенной ранее модели тепловой смерти Вселенной). Напротив, в случае прогрессивного развития можно говорить о бесконечном существовании и совершенствовании социальной формы движения, во всяком случае не гибели ее, выражающей лишь метафизическое отрицание. Действие диалектического отрицания в процессе развития социальной формы (а это одна из наиболее реальных возможностей, вытекающая из совокупного действия основных законов диалектики, и прежде всего закона отрицания отрицания) скорее всего предполагает дальнейшее саморазвитие социальной формы, ее превращение в другую, более высокую форму движения.


Между тем некоторые авторы считают, что венцом прогресса является человечество или вообще какие-либо цивилизации Вселенной, что развитие направлено на человека и общество как высшую форму, способную к бесконечному развитию120. Здесь отрицается возможность появления новой формы движения материи в силу того, что в таком случае общество якобы представляется обычной, «рядовой» ступенью материи121. Подобного рода возражения уже высказывались в истории науки, например, в связи с тем, что открытие Н. Коперника показало «рядовой» характер нашей планеты, подвергнув сомнению антропо- и геоцентрические концепции. Разумеется, бесконечное развитие общества без превращения его в новую, более высокую форму движения материи представляет собой одну из мыслимых возможностей, но не менее вероятной оказывается и возможность перехода к более высокой форме движения. Будущее в этом смысле далеко не однозначно, неопределенно, и неуместна абсолютизация одной из возможностей, какие бы аргументы в ее пользу ни приводились.


Кроме привлечения идеи круговорота в качестве одной из форм развития, Ф. Энгельс в упомянутом отрывке говорит о конечности (истреблении) жизни на Земле, обосновывая это данными естествознания XIX в.122 Сказанное свидетельствует о том, что Ф. Энгельс нигде не выводит конечность человеческого рода из основных законов диалектики. Изменение естественнонаучной картины в последующем процессе познания, изобретение и развитие технических средств освоения космоса позволяют делать и иные предположения.


Может быть, в дальнейшем появились принципы диалектики, которые дают возможность разрешить эту тайну грядущего? Некоторые философы именно так и считают. Г. Г. Ершов полагает, что «из диалектического принципа, утверждающего относительный и преходящий характер всех конкретных явлений и процессов в вечном и бесконечном движении материи, вытекает недопустимость абсолютизации каких-либо конкретных ее форм, в том числе и человеческого общества... Ничего абсолютного, непреложного и вечного, кроме несотворимой и неуничтожимой материальной субстанции и ее существенных свойств, в мире не существует. Стало быть, абсолютизация бытия человеческого рода философски несостоятельна»123.


Разумеется, приведенное выше положение о вечности и бесконечности материи является бесспорным. Но из него не следует вывод автора о том, что необходимо в каждом конкретном материальном образовании усматривать только нечто конечное, причем утверждать, что это диалектическое положение. Диалектика учит нас в каждом конкретном явлении, процессе видеть не только конечное, но и бесконечное, выявлять их взаимосвязь. Вряд ли можно было бы сделать вывод о неисчерпаемости электрона, если бы это конкретное материальное образование представлялось лишь как нечто конечное. Ленинское положение о неисчерпаемости электрона получено в результате методологического применения положения о взаимосвязи конечного и бесконечного. Ныне же физики-теоретики обнаруживают и иные стороны, грани взаимосвязи конечного и бесконечного, например в противоречивом единстве элементарной частицы и Вселенной (гипотеза академика М. А. Маркова)124.


Ф. Энгельс специально подчеркивал, что всякое действительно исчерпывающее познание заключается в том, что мы находим и констатируем «бесконечное в конечном, вечное — в преходящем»125. Стало быть, в каждом конкретном материальном процессе необходимо видеть (и искать!) конечное и бесконечное, изменяющееся и сохраняющееся, относительное и абсолютное.


Во взаимосвязи конечного и бесконечного также могут быть свои закономерности, и одна из них заключается в том, что более общее является вместе с тем и более сохраняющимся, инвариантным. Однако эта закономерность не носит всеобщего характера и зачастую нарушается. Поэтому ее нельзя возводить в ранг какого-то положения теории материалистической диалектики, приписывая вечность и бесконечность лишь всей материи, а отдельным ее конкретным процессам только преходящий, относительный, конечный характер. Как в каждой объективной истине есть момент абсолютности и относительности, так и в каждом конкретном материальном образовании содержится единство абсолютного и относительного, дискретного и непрерывного, конечного и бесконечного, изменяющегося и сохраняющегося. Тем более это диалектическое положение относится к тенденциям, возможным путям развития, где настоящее содержит в зародыше как изменение, так и сохранение, как конечность, так и бесконечность, как относительное, так и абсолютное.


Вряд ли нужно представлять каждое конкретно-историческое образование, в особенности форму движения материи, как обязательно гибнущее, разрушающееся. Понятие обязательного разрушения, уничтожения и в этом смысле конца существования того или иного материального образования в марксистской философии ассоциируется прежде всего с понятием метафизического отрицания. Диалектическое же отрицание сопряжено не с уничтожением, «зряшным отрицанием», а с удержанием положительного, с сохранением того, что служит основой дальнейшего прогрессивного развития.


Судьбы социальной формы движения связаны с диалектическим отрицанием, т. е. с возможностью перехода от социальной к более высокой форме движения материи. Такой подход не исключает бесконечного бытия и развития человечества на уровне социальной формы движения и не предполагает ее уничтожения. Эта последняя в «снятом» виде может продолжать существовать в рамках более высокой формы движения материи. Основания для подобного предположения можно найти и в концепции «ряда развития материи», предложенной Е. Т. Фаддеевым126. Из нее следует, что на определенном этапе развития материи должна появиться новая форма, сформировавшаяся на основе социальной, которую можно условно назвать «надобщественной», или «постсоциальной». Вопрос о «непредельности» человека и общества неоднократно затрагивался в работах философов и естествоиспытателей. Среди последних можно назвать таких ученых, как К. Э. Циолковский и В. И. Вернадский. Вместе с тем подобные идеи чаще всего носили интуитивный характер и вытекали скорее из общей направленности взглядов исследователя, чем непосредственно из системы этих взглядов. Кроме того, обычно речь шла лишь о дальнейшей эволюции человека, но не о переходе общества в более высокую форму движения, «форму организации» материи (очевидно, что первое второго не подразумевает, хотя и не исключает). Только диалектический материализм дает возможность поставить идею «постсоциозоя» на надежный фундамент законов эволюции материального мира. Принципы бесконечной сложности и неисчерпаемости мира, неограниченности развития, отсутствия «абсолютного состояния» материи, а следовательно, и «абсолютной истины» как чего-то раз и навсегда данного позволяют расценивать эту идею не как «якобы диалектическую» (по выражению В. В. Орлова127), но как лежащую в русле основных положений марксистской философии. Разумеется, она нуждается в дальнейшем обосновании, и это может стать предметом отдельного исследования. В рамках марксистского мировоззрения нет принципиальных возражений против возможности перехода цивилизации на постсоциальный уровень, хотя разные точки зрения здесь вполне уместны. Если такой переход требует сроков, существенно меньших, чем космогонические128, может оказаться, что количество цивилизаций (социальных систем) в Метагалактике относительно невелико по сравнению с количеством систем постсоциальных. В этом плане привлекает внимание тезис Ю. А. Школенко о том, что «возникновение более высокой формы материального движения, чем социальное» возможно именно в результате контактов между космическими цивилизациями129.


Диалектический материализм не обнаруживает, таким образом, жесткой связи с тезисом о конечности человеческого рода, как это утверждают некоторые авторы. Теория материалистической диалектики в рассматриваемом вопросе оказалась более гибкой, «более диалектичной» системой. И если у Ф. Энгельса мы находим мысли о конечности человеческого рода и в то же время он предполагает возможность бесконечного развития общества, то это, на наш взгляд, вполне естественно. Нам представляется, что наличие этих противоположных взглядов у Ф. Энгельса свидетельствует об адекватном отражении многообразия путей реального развития человечества, социальной формы движения материи во Вселенной на длительную перспективу.


Общественно-исторический процесс весьма противоречив, как и развитие любого материального явления. Он содержит в себе и возможность диалектического и метафизического отрицания, бесконечного развития в рамках иной, более высокой ступени развития, и вероятность уничтожения, гибели в силу внутренних или же внешних причин. Теория диалектики учит видеть в любом матермальном, в том числе и общественно-историческом, процессе, в возможностях его развития взаимосвязь конечного и бесконечного, абсолютного и относительного, изменяющегося и сохраняющегося. Диалектика несовместима ни с крайним релятивизмом, утверждающим лишь изменчивость и гибель человечества, ни с догматическим утверждением о якобы однозначно предопределенном бессмертии человеческого рода. Обе эти точки зрения являются абсолютизацией отдельных тенденций в развитии социальной формы движения и разрывают их единство, игнорируя многообразие реального процесса развития, заложенных в нем возможностей. Происходящая ныне дискуссия, борьба мнений о длительности сроков существования человечества отражает противоречивость и многообразие путей дальнейшего развития нашей цивилизации на Земле и в Космосе.


Вот почему мы не можем согласиться с теми авторами, которые теорию материалистической диалектики жестко связывают либо только с конечностью человеческого рода, либо только с бесконечным прогрессом, бессмертием нашей цивилизации, или же считают эту теорию вообще независимой от решения вопроса о сроках развития социальной формы движения материи. В действительности диалектический материализм предполагает взаимосвязь конечности и бесконечности существования социальной формы (ступени) развития.


Что означает единство, взаимосвязь конечного и бесконечного в развитии общества? Казалось бы, это развитие либо конечно, либо бесконечно, при чем здесь их взаимосвязь? Разумеется, реализоваться может лишь одна из возможностей, т. е. объективно это будет либо гибель, либо бессмертие. Однако в настоящее время любое мнение, высказываемое в литературе по этому вопросу, не отражает конкретных фактов, ибо нам неизвестны ни бессмертные, ни погибшие космические цивилизации. Это лишь качественный прогноз социального развития, в той или иной степени отображающий как реально существующие тенденции общественно-исторического процесса, так и некоторые субъективные моменты и факторы. Речь, стало быть, идет об исследовании не только объективно-реального феномена конечности или бесконечности, но и знания о нем, о моделировании будущего, об анализе тенденций развития и возможных состояний общества.


Именно в возможности, в тенденциях развития, в потенциальной, а не актуальной форме и заключено единство конечности и бесконечности социального прогресса. И хотя в процессе превращения возможностей в действительность будет реализована одна из них, тем не менее возможности конечного и бесконечного прогресса существуют в единстве, во взаимосвязи. Поэтому нельзя сказать, что лишь одна из этих возможностей должна реализоваться с вероятностью, равной единице, а другая — с нулевой вероятностью. Альтернативные возможности ныне взаимно сосуществуют, переплетаются, пронизывают друг друга и в то же время исключают одна другую. Это противоречивое единство — отражение диалектического характера процесса социального развития, прогнозирования его длительности.


Ранее в суждениях о сроках социального прогресса господствовали прямолинейные, в духе лапласовского детерминизма, концепции либо гибели, либо бессмертия, но, по нашему мнению, более правильной, соответствующей теории материалистической диалектики будет точка зрения о многозначности, в данном случае двузначности, возможностей длительности существования человеческого рода. Вместо жесткой однозначности, определенности — единый вариант решения проблемы, основанный на единстве определенности и неопределенности в знании о длительности социального прогресса.


Итак, движение познания в вопросе о длительности существования человечества шло от признания гибели в качестве единственного исхода, через альтернативу — бессмертие, к единству в знании о будущем, к конечности и бесконечности как возможностям, находящимся в единстве и в то же время противоречащим друг другу. Это вместе с тем переход от чисто онтологического рассмотрения к учету и гносеологического аспекта проблемы, специфики ее познания. С позиций такого подхода концепция гибели человеческого общества абсолютизирует момент изменчивости, тогда как концепции бессмертия — момент сохранения. Реальные же процессы развития всегда сопровождаются как изменчивостью, так и сохранением, и в этом смысле существует объективная неопределенность дальнейшего развития. Это, как мы показали, зависит и от внутренних, и от внешних факторов развития человечества или же другой космической цивилизации.


Отметим, что в действительности однозначно определенной выступает лишь концепция финализма, предрекающая неизбежную гибель любого общества во Вселенной. Концепция же бесконечного прогресса имеет два варианта. Первый из них, где утверждается неизбежность бессмертия именно данной цивилизации, также базируется на однозначной предопределенности. Второй вариант уже более адекватен: он исходит из того, что любое конкретное общество может и погибнуть, тогда как социальная форма движения материи в целом во Вселенной может бесконечно прогрессировать. С последней, более широкой концепцией можно согласиться, отметив, что в принципе наряду с доминирующей вероятностью прогресса социальной формы движения в целом существует и вероятность ее исчезновения (в результате не самоуничтожения, а внешних эволюционных процессов, характерных для Вселенной).


Концепция бесконечного социального прогресса в широком смысле не противоречит концепции конечности данной качественной определенности общества. Если предполагать бесконечный прогресс социальной ступени, то через какой-то промежуток времени она изменит свое качественное состояние, превратившись в более высокую форму движения. В этом процессе диалектического отрицания социальная форма движения действительно оказывается конечной, будучи в то же время бесконечной в составе другой, более высокой формы движения материи. Учитывая, кроме того, что «низшее, включенное в высшее, оказывается безусловно сложнее всех разновидностей низшего, находящихся вне структуры высшего»130, можно допустить, что именно включение «социо-зоя» в «постсоциозой» позволит полностью выявиться всем потенциям развития социальной ступени. Гипотеза о существовании постсоциальных форм движения материи снимает альтернативу «финализм или антифинализм» и открывает новые перспективы в познании мира и прогнозировании будущих путей развития земной цивилизации.


Таким образом, единство конечности и бесконечности длительности существования социальной формы движения объективно реализуется лишь на пути диалектического, а не метафизического отрицания. Здесь бесконечное связано с конечным, осуществляется через него, но конечность не отождествляется с гибелью человечества.


Обе концепции являются абстрактными, теоретическими моделями будущего, но так или иначе влияют и на настоящее, выступая в качестве прогностических информационных причин, формирующих ту или иную мировоззренческую установку о роли и месте человека и человечества во Вселенной131. Обе точки зрения суть поисковые прогнозы длительности социального прогресса. Мы полагаем, что в них выявляются две вполне реальные возможности развития, и многое (хотя далеко не все) зависит от самого человечества, от принятия им той или иной концепции в качестве доминирующей, превращения ее в нормативный прогноз, мировоззренческую ориентацию, социально-философскую установку.


Казалось бы, единственным нормативным прогнозом должно быть бесконечное развитие общества, и лишь этот вывод следует вводить в научное мировоззрение человека космической эры — активного строителя коммунистического общества. Однако в действительности есть немало причин, по которым те или иные авторы выдвигают противоположную концепцию. Это могут быть социальные, классовые причины, когда некоторые буржуазные ученые отождествляют гибель капитализма с гибелью всей цивилизации или даже всех космических цивилизаций. Это и ряд гносеологических причин, скрывающихся в ошибочном понимании сути диалектики, в абсолютизации моментов изменчивости и дискретности процессов развития во Вселенной, игнорировании актов непрерывности и неопределенности этих процессов.


Можно указать также и психологические причины, когда тот или иной автор смерть индивидуума по аналогии переносит на человечество вообще, предрекая ему якобы неминуемую гибель. Весьма четко эту мысль выразил К. Саймак: «Что происходит, когда раса разумных существ достигает конца своего развития, когда она как раса минует пору детства и зрелости и вступает в пору глубокой старости? Раса, подобно человеку, умирающая от дряхлости?»132. Отвечая на эти вопросы, он рисует судьбу вымирающих обитателей «хрустальной планеты», единственная забота которых — сохранить добытую их цивилизацией социальную информацию. Однако с такой вульгарно-биологизаторской концепцией невозможно согласиться.


Мы также не разделяем мнения И. С. Шкловского, считающего, что «ничего «пессимистического» как в утверждении о неизбежной гибели каждого индивидуума, так и в утверждении о неизбежной гибели общества разумных существ, конечно, нет»133.


Во-первых, нет оснований распространять вывод о неизбежности гибели отдельного индивидуума на человечество в целом, так как это принципиально разные уровни и качественно различные явления. Кроме того, подобная аналогия не уместна, ибо смерть людей — это факт, зафиксированный всей историей человечества, тогда как гибель цивилизации, берущей начало на Земле или иной планете Космоса, никто никогда не наблюдал, это лишь гипотеза, а не подтвержденная практикой объективная закономерность.


Во-вторых, как смерть отдельного индивидуума, так и судьба нашей цивилизации может стать и действительно становится предметом оценочного суждения, в частности с позиций оптимизма и пессимизма. Поскольку нет объективной неизбежности гибели человечества и сроки его существования неопределенны, то выбор альтернативы для того или иного ученого связан, как мы упоминали, также с факторами гносеологического и психологического порядка. От ученого зависит, какую концепцию избрать (или обе вместе в модифицированном виде, как это делаем мы) для собственных дальнейших теоретических построений. Объективная неоднозначность социального развития увеличивает роль субъективного фактора в выборе импонирующей тому или иному автору концепции, которая действительно вне зависимости от его желания может оказаться оптимистической или пессимистической.


Ценностная ориентация того или иного ученого помимо его желания превращает принятую им концепцию в нормативный прогноз развития человечества и одновременно в определенную мировоззренческую установку. Это необходимо иметь в виду, ибо если в качестве нормативного прогноза выступает концепция фатальной гибели человечества, то вряд ли она способствует принятию мер для реализации иной возможности, обрекая человечество на безучастное ожидание конца либо даже ускоряя его. Поэтому пессимистический или оптимистический оттенок социального прогноза, без сомнения, воздействует на осуществление самого прогноза. Задача философских исследований в этом вопросе — подготовить аргументированную методологическую основу для соответствующего мировоззренческого выбора, который, возможно, окажет влияние на творческую судьбу не только той или иной личности, но и всего человеческого общества.


Концепция бессмертия человечества в этом плане оказывается действительно более оптимистической (если в ней не заложен фатализм), благоприятствуя поиску средств, предотвращающих возможную гибель, и помогая сосредоточению усилий в этом направлении, оптимизации управления обществом на длительную перспективу. Оптимизм этой концепции имеет также свои гносеологические и социальные предпосылки и основания. Они непосредственно связаны с перспективами развития нашего общества, поступательным движением к коммунизму как СССР, так и всего прогрессивного человечества.


 


Глава III СУЩЕСТВОВАНИЕ, ПОИСК, КОНТАКТ


§ 1. Проблема существования внеземных цивилизаций


Вопрос о существовании ВЦ является, как подчеркивалось во Введении, основным на современном этапе изучения проблемы ВЦ. Однако он рассматривается обычно на основе «интуитивного» понимания самого термина «существование», без его теоретической экспликации. В ряде случаев это оправданно, но поскольку предмет нашего анализа — методологические основания проблемы ВЦ, нам придется начать именно с обсуждения этого понятия.


В системе категорий диалектического материализма категория существования самостоятельной роли не играет; она «подспудно» присутствует в понятии материи (объективной реальности), но в «явном» виде рассматривается довольно редко — преимущественно в плане критики немарксистских философских воззрений1. Что касается положительного содержания этой категории, то оно в значительной мере восходит к гегелевскому различению «чистого» бытия, «бытия-в-себе» («существования вообще»), и наличного бытия (как результата становления и как определенного качества)2. Последнее и есть реальность, «бытие-для-другого», определенное бытие, наконец — бытие чего-то. Исходя из наиболее общего деления всего сущего на природу (объект деятельности и познания), общество (социальный субъект в широком и узком смыслах) и мышление (отражение объекта в сознании субъекта), мы можем говорить о двух «типах» конкретного существования — объективном существовании как субъекта, так и предмета его деятельности и познания, и субъективном существовании «мыслительных конструкций», образов (понимаемых максимально широко — как любой элемент «субъективной реальности», начиная с ощущений и кончая понятиями).


Существование материи в целом абсолютно и самодостаточно; напротив, существование отдельных материальных объектов относительно и обусловлено — прежде всего материей как субстанцией (ибо только в абстракции мы можем «вырвать» отдельный объект из системы всеобщего взаимодействия) и во вторую очередь — человеческой деятельностью (поскольку объект дан человеку лишь как предмет его деятельности). Возможны, таким образом, формы и состояния материи, которые для определенной, исторически сложившейся системы деятельности будут «несуществующими», несмотря даже на то, что «пространственно» они могут быть с этой системой «совмещены». Иными словами (если речь идет, разумеется, не о «бытии-в-себе», а о «существовании для нас»), конечным критерием существования объекта X может быть только возможность включить его в систему человеческой деятельности. При этом потенциально весь мир, все сущее является существующим для человека (в силу потенциальной бесконечности богатства и многообразия форм его деятельности), актуально же на каждом этапе развития мы имеем дело лишь с качественно и количественно ограниченной «проекцией» «мира в себе» на человеческую деятельность3.


Более существенно, однако, другое. Различные «типы» конкретного существования предполагают в качестве критериев и различные виды деятельности4. В определенном смысле можно сказать, что деятельность создает свои объекты — хотя, разумеется, лишь для идеального образа это верно в буквальном смысле. Субъективный образ, возникнув как результат отражения действительности сознанием субъекта, приобретает «общезначимость», «интерсубъективность» в процессе межсубъектной коммуникации. Именно возможность включить некоторый элемент субъективной реальности в систему коммуникативной деятельности и выступает критерием его существования. Для природного тела говорить о его «создании» в деятельности можно лишь весьма условно; но поскольку в любом случае мы имеем дело не с объектом, а с предметом, это также не лишено смысла. Соответствующим критерием здесь будет возможность включения природного тела в систему материально-преобразовательной деятельности. Сложнее обстоит дело с критерием существования социального субъекта. Включая его в деятельность как пассивный объект (если это вообще возможно), мы тем самым радикально изменяем его природу и вступаем в противоречие с «условием задачи». Поэтому только общение в широком смысле, преодолевающее односторонность «объект-но-деятельностного» подхода, может быть конечным критерием существования социального субъекта. Но именно конечным критерием, ибо уже коммуникация («общение в узком смысле») предполагает обмен текстами между субъектами. Здесь, однако, может встать другой вопрос — а существует ли текст? текст ли это на самом деле? — но, как мы увидим в главе IV, также непрост для решения.


Сказанное подтверждает давно известную, но отнюдь не устаревшую истину о том, что существование и сущность не являются и не могут быть абсолютно независимыми категориями. Пользуясь определенным критерием существования, мы тем самым задаем тип «искомого существования», а следовательно — и природу существующего объекта. Кроме того, даже в «чистой» проблеме существования неизбежно присутствует «эссенциальный» аспект («какая сущность существует?»), равно как в проблеме сущности — аспект «экзистенциальный» («существует ли «на самом деле» изучаемый объект?»).


Не следует забывать также и о «динамической» связанности этих двух «видов» научной проблемы. Проблема существования возникает обычно в процессе решения некоторой проблемы сущности: создание теории объектов {Л,} требует допущения существования объекта X . Поскольку данный объект X вводится в теоретической системе понятий, искомая теория объектов {Л,} является в определенном смысле и его теорией.


Однако подобное «актуальное» введение объекта X говорит скорее о «внешней» необходимости его существования; «внутренняя необходимость будет обоснована лишь в том случае, если этот объект связан (в рамках нашей теории) с объектами {Л,} причинно-следственными зависимостями. Такое «генетическое» введение (или обоснование введения) объекта и есть теоретическое решение проблемы его существования.


Для «эссенциально-экзистенциальной» проблемы, в отличие от «чистой» проблемы существования, объект X первоначально вводится не как элемент теории, а как элемент картины мира — философской либо научной. Под философской картиной мира мы понимаем «онтологическую схему бытия», задающую основные «свойства» и характеристики «мира в целом». В главе I мы отмечали, что в основе идеи множественности миров (в любом ее варианте—традиционном, подразумевающем прежде всего множественность планетных систем, и нетрадиционном, говорящем о множественности вселенных) лежит философская идея неисчерпаемости материи (для разделяющего сходные взгляды теолога — идея неисчерпаемости бога). Перевод из философской онтологии в «онтологию» научную конкретизирует это представление, хотя формы описания других миров либо других цивилизаций даже в одной и той же научной картине мира могут быть существенно различны (ср. «общесистемный» и «астросоциологический» подходы к теории ВЦ во второй постановке проблемы ВЦ). Заметим, что научная картина мира как форма организации знаний о мире весьма специфична: она не сводится ни к абстрактно-теоретической-схеме, ни к совокупности эмпирических сведений, а представляет собой некий сплав двух этих уровней, пронизанный «метанауч-ным» каркасом философской онтологии. В силу этого объект X , вводимый как элемент картины мира, уже при своем «возникновении» обладает определенными феноменологическими характеристиками и может служить моделью для поиска соответствующего реального аналога.


При этом известная неопределенность «картинного» введения объекта (даже сама необходимость этого акта может быть весьма спорной) заставляет переходить на теоретический уровень знания, создавать теорию данного объекта (и теорию его генезиса) прежде всего как ориентир для практического поиска. Это, однако, не всегда удается в полной мере. Если сущность ВЦ моделируется нами по аналогии (теоретической — либо поверхностной, «обыденной») с сущностью цивилизации земной, то тезис об их существовании базируется в основном на представлении о «неслучайности» последней (положение скорее философское, чем конкретно-научное), а также на допущении известной типичности земных и околоземных условий и для других районов космоса. Строго говоря, единственное, что сейчас известно в этом плане, — это типичность Солнца как одной из звезд главной последовательности; но уже о степени типичности Солнечной планетной системы для других звезд (даже близких спектральных классов) трудно что-либо сказать. Тем более затруднительно, не имея законченной теории био- и антропогенеза, делать какие-либо выводы в отношении типичности или нетипичности для космоса земных форм жизни и социума.


Вообще говоря, для поиска ВЦ это обстоятельство не является решающим. Не случайно практический поиск начался как бы в отвлечении от этих трудностей. По справедливому замечанию П. Р. Амнуэля и его соавторов, законы науки допускают существование «всего, что не запрещено»5, и в поисках ВЦ мы также можем до известных пределов руководствоваться этим правилом. Но у методологических исследований — свои особенности; здесь нам необходимо разобраться в том, какие именно мировоззренческие и общенаучные принципы позволяют даже в условиях значительной исходной неопределенности рассматривать существование ВЦ не просто как «не исключенное», но как возможное и даже вероятное.


Одно из центральных мест занимает здесь вопрос о сущности и направленности развития, который мы затрагивали в предыдущей главе. Хотя справедливо, что философская теория развития сама по себе не дает ответа на конкретно-научный вопрос о существовании ВЦ, вместе с тем последние не могут возникнуть в противоречии с объективными законами развития. В этом смысле попытки философского обоснования (пусть не доказательства) «необходимости существования» ВЦ вполне оправданны и могут привести к определенным результатам.


Характерно, что исследователи, рассматривающие прогресс как магистральную линию развития материи (а в «экстремальном» случае — сводящие развитие к прогрессу), склоняются в целом к признанию необходимости и неизбежности возникновения разумной жизни во Вселенной6. Напротив, отрицание общего прогресса материи и отождествление развития с круговоротами в конечной последовательности уровней приводит порой к допущению случайности, «поверхностности» социальной формы движения. Авторы, разделяющие эту точку зрения, делают акцент на «исключительности» Земли и земной жизни и порой даже приписывают подобный взгляд Ф. Энгельсу7.


По-видимому, говорить о приложимости или неприложимости понятия прогресса к бесконечной Вселенной, т. е. к материи в целом, без достаточного понимания того, что же такое эта «бесконечная Вселенная», не имеет смысла. Сложность вопроса о бесконечности Вселенной убедительно продемонстрирована в работах Э. М. Чудинова8, Г. И. Наана9 и других советских философов и космологов. Значительно более доступен для решения вопрос о направленности развития материи в пределах Метагалактики10. Здесь наличие общего прогресса очевидно, и дело, разумеется, не в том, «сколько весит»11 живая материя по отношению к неживой и какой относительный объем она занимает. Последовательность уровней развития материи от физического через химический и биологический к социальному характеризуется наряду с сокращением распространенности увеличением собственной активности систем, принадлежащих к более высоким уровням. Этот рост активности «компенсирует» тенденцию сокращения относительной распространенности и на социальном уровне преодолевает ее12. Вопрос в другом: является ли картина эволюции Метагалактики, созданная усилиями астрономического комплекса наук, лишь «результатом» процессов, внутренне на прогресс не направленных и совершенно случайно «сложившихся» в то, что мы со стороны воспринимаем как прогресс, или же «ромб развития» лежит в основе всех изменений, происходящих в Метагалактике? Этот вопрос можно переформулировать следующим образом: были ли в объекте, из которого возникла наша Вселенная, в этом «первоатоме», «предзало-жены» пути ее развития, разворачивания в пространстве и времени, или же его разлетевшиеся «осколки» чисто случайно сформировали наш сегодняшний мир?


Одним из первых аналогию между «первоатомом» и геном предложил И. С. Шкловский: «Невероятное разнообразие звезд... планеты, кометы, живая материя с ее невероятной сложностью и много еще такого, о чем мы сейчас не имеем даже понятия,— все в конце концов развилось из... примитивного плазменного облака. Невольно напрашивается аналогия с каким-то гигантским геном, в котором была закодирована вся будущая, невероятно сложная история материи во вселенной...»13. Действительно, не только жизнь и разум, но и «физическая вселенная» столь сложна и законосообразна (хотя законы эти могут носить и статистический характер), что она явно не является просто результатом случайных столкновений «каких-то» частиц; сталкивались определенные частицы, обладающие определенными свойствами, взаимодействовавшие по определенным законам. Это и «предрешало» образование галактик и звезд такими, какими мы их знаем.


«Био-космологические» параллели все более привлекают внимание ученых и философов14. В. В. Казютинский подробно проанализировал вопрос о «заданности» возникновения КЦ начальными условиями существования Метагалактики и предположил, что «за-кодированность» КЦ в «первоатоме» возможна, если существуют законы эволюции, общие для всех структурных уровней природной действительности15. Соглашаясь в целом с этим выводом, мы считаем необходимым несколько уточнить саму постановку вопроса.


Вряд ли можно сомневаться в том, что в широком смысле возможность существования социокультурных систем действительно была заложена в «первоатоме» (ибо не была заложена невозможность — наша, земная цивилизация существует). При этом не столь важно, случайно или закономерно возникла жизнь на Земле. Даже если в ее истоках лежало «редчайшее совпадение исключительно благоприятных обстоятельств» (И. С. Шкловский), для того чтобы дальнейшая эволюция жизни стала возможной, необходим определенный набор внешних условий (метагалактических, галактических, звездных и планетных). Реальное существование такого набора получило название антропологического (или антроп-ного) принципа. Существо этого принципа — в краткой формулировке — сводится к более или менее очевидному утверждению: поскольку «мы» существуем, Вселенная не может «запрещать» наше существование16. Иными словами, фундаментальные характеристики Метагалактики (а следовательно, и «первоатома», из которого она возникла) таковы, что на определенном этапе ее развития в ней может возникнуть жизнь. Разумеется, столь удачное совпадение может вызвать удивление (в упомянутой статье И. Новикова, А. Полнарева, И. Розенталя показано, что даже незначительное изменение физических констант сделало бы невозможным появление жизни в нашей Вселенной), но так или иначе мы имеем дело лишь с результатом; обусловлен он случайностью или чем-то иным, сказать трудно. Антропный принцип ограничивается констатацией факта, не пытаясь его объяснять.


Значительно дальше идет принцип антропологической направ ленности развития природы, утверждающий не только возможность, но и необходимость возникновения в Матагалактике жизни и разума17. Здесь «наша вселенная» рассматривается уже как единая система различных уровней материи — начиная с физического и кончая социальным — и «генная» модель «первоатома» перестает быть просто метафорой. Разумеется, биологическая и кибернетическая аналогии («первоатом» как вместилище «квазипрограммы», как организованный «зародыш» нашего мира) в любом случае не могут быть буквальными, но и понимание «первоатома» как однородной сверхплотной капли основано скорее на традиции физикализма, чем на знании его подлинной природы и структуры. «Замысел творца» для такого «супергена» обязателен не более, чем для обычного гена; поэтому, как нам кажется, нет особой необходимости подчеркивать отсутствие прямой связи между подобными моделями и креационизмом18.


Рациональная интерпретация «генной» модели «первоатома» предполагает как обязательное условие наличие общих законов развития нашей Вселенной, объединяющих ее различные структурные уровни в едином потоке эволюционных изменений. Пока что можно с уверенностью говорить о наличии «непрерывного прогресса» в рамках физического уровня (объединяющего «до-звездную» и «звездную» ступени «ряда развития»)19. Развитие Метагалактики от состояния сверхплотной капли через облако водо-родногелиевой плазмы и еще через целый ряд этапов до того многообразного звездного мира, который мы наблюдаем сейчас, демонстрирует постоянный рост богатства ее содержания. Именно звезды (объединенные в галактики) являются высшим известным нам уровнем организации материи, которого достигла Метагалактика. О планетной ступени «ряда развития» мы этого сказать пока не можем, так как знаем лишь одну планетную систему. Все же с астрофизической точки зрения допущение «обычности» планетной ступени является достаточно обоснованным20. Однако между планетной и биологической ступенями существует заметный провал. Мы в данный момент не знаем, как именно возникла жизнь, поэтому не можем судить, в какой мере она продолжает общий прогресс Метагалактики, а в какой является случайной флуктуацией, связанной с этим прогрессом лишь побочно. Наличие этого провала и не позволяет считать доказанным существование общеметагалактических законов развития (закономерности перехода от биологической жизни к социуму понятны в большей мере).


Хотя «флуктуационная» трактовка скачка от неживого к живому в принципе допустима, в методологическом плане она весьма уязвима, ибо отрывает случайность от необходимости, абсолютизируя первую и превращая ее в доминирующую силу развития природы. Это не Космос, а Хаос. Между тем взаимосвязь случайности и необходимости — момент, проявляющийся особенно ярко именно там, где роль случайности действительно велика. В частности, мутации случайны, но направленность эволюции (либо «главной ветви» ее) от одноклеточных к высшим приматам и человеку отрицать трудно. И хотя аналогия, как известно, не доказательство, но и методология — не набор готовых рецептов. При анализе проблемы скачка к живому можно руководствоваться как чисто «флуктуационным» подходом, так и подходом, учитывающим роль необходимости, порой «спрятанной» на глубинном уровне процесса, в одной из его «сущностей», но от того не менее важной. Правильность выбора будет установлена лишь в процессе решения задачи.


Если все же общие законы, охватывающие все структурные уровни Метагалактики, реально существуют, то какова может быть их природа? В. В. Казютинский предположил, что такие законы могут носить, в частности, общесистемный характер21. Действительно, важнейшей целью системных исследований является преодоление «узкодисциплинарных» взглядов на мир, поиск закономерностей, охватывающих различные сферы реальности. Одним из результатов этих разработок в перспективе должно стать системное представление Вселенной в аспекте возрастающей сложности и организованности состояний материи. Исследования в этом направлении только начинают развиваться и находятся пока на «допарадигмальной» стадии, стадии выработки основополагающих принципов и методов. Причем любопытно, что уже на этом этапе ощущается потребность в «специфически системных представлениях о космосе, которые не сводятся к традиционным и в известном смысле им противостоят»22. Редукционизм, неизбежный при попытках «физического» (а в какой-то мере — и кибернетического) описания «биологического космоса», оказывается серьезной преградой для понимания природы последнего. Разумеется, речь идет не о давно скомпрометировавших себя установках на «изгнание» физико-химических и кибернетических мегодов из биологии под предлогом их «неадекватности» биологическому уровню движения материи, а скорее о неполноте описания сложных систем методами, выработанными на основе изучения систем значительно более простых. «...Традиция точного научного мышления,— отмечает Ю. А. Шрейдер,— очень тесно привязана к описанию физико-химического космоса, и для перехода к изучению живого по существу (а не только физико-химических феноменов в живом) необходим пересмотр многих «очевидных» положений»23.


Строго говоря, проблема состоит не столько в создании адекватных системных методов для изучения сложных систем («живая система» в данном случае — не аналог «биологической», но лишь указание минимального уровня сложности), сколько в выработке единого системного представления космоса, при котором простые системы явятся предельным случаем сложных, а методы изучения первых — предельным случаем методов изучения вторых. В настоящее время движение научной мысли имеет скорее противоположное направление, и даже общая теория систем, при всей ее ориентации на целостность изучаемых объектов, несводимость их к сумме элементов, далека от подобного уровня.


Разумеется, приведенные соображения не претендуют на теоретическое решение проблемы существования ВЦ — они скорее очерчивают некоторый набор эвристик, в рамках которого мы можем рассчитывать прийти к такому решению. Для организации поиска важнее исходная модель объекта, который мы ищем, чем строгое обоснование необходимости его существования. Наличие такого обоснования, разумеется, повышает шансы на успех поиска и субъективную уверенность исследователей в его перспективности, но и отсутствие теории генезиса искомого объекта само по себе не исключает возможности успеха. «Картинные» основания введения объекта могут быть достаточно серьезны, чтобы обратиться непосредственно к поиску, в той или иной мере минуя этап теоретического решения проблемы существования. Однако тем большую важность приобретает в подобном случае наряду с корректной моделью объекта детально разработанная методика его поиска.


§ 2. Поиск как вид познавательной деятельности


Поиск — это деятельность по обнаружению объекта или явления, существование которого предсказано из теоретических соображений. Обнаружить объект X — значит установить, что он объективно существует и что его характеристики в целом совпадают с теми, которые следуют из принятой теоретической модели. В результате успешного проведения поиска эмпирически решается проблема существования данного объекта и исследователь получает возможность откорректировать свои исходные теоретические представления о нем.


Введем понятие субъективированной системы как такой системы, которая испытала в своем генезисе или в своей истории непосредственное либо опосредованное другой системой деятельно-стное воздействие социального субъекта. Очевидно, что социальный субъект, являющийся подсистемой КЦ, также «субъективирован».


Наиболее «развитым» случаем поиска в (под)проблеме SETI можно считать попытку обнаружить и изучить ВЦ как целое. Вместе с тем этот вариант не единственно возможен и даже, по-видимому, не наиболее вероятен. В общем случае космическая цивилизация А обнаруживает некоторую субъективированную систему Q и посредством ее изучения получает информацию о космической цивилизации В. Следует, таким образом, различать ги потетический и непосредственный гипотетический объекты поиска (соответственно — космическая цивилизация В и субъективированная система Q).


С точки зрения деятельностного подхода к анализу проблемы ВЦ систему Q можно представить следующим образом: это социальный субъект (в узком смысле) Во (индивид либо социальная группа) и/или средства деятельности (культура как технология) и/или результаты деятельности («культурная среда»; измененные естественные и «иные социальные» системы). Поиск может осуществляться в (предполагаемом) ареале существования космической цивилизации В, в ареале космической цивилизации А, вне ареалов.


Деятельность, средства и/или результаты которой мы ищем, также можно классифицировать в соответствии с тем или иным существующим делением. Конкретизируя предполагаемые объекты этой деятельности, мы получим некоторую типологическую схему поисковой активности. Эта схема учитывает четыре составляющие поиска: какие компоненты системы деятельности цивилизации В мы ищем; компоненты какой деятельности являются объектом поиска; на что, предположительно, эта деятельность (была) направлена; где предполагается существование непосредственного объекта поиска? Конкретных вариантов поиска может быть (в зависимости от «дробности» деления составляющих) достаточно много, причем не всегда эти варианты должны быть взаимоисключающими. Так, проект «Озма» с данной точки зрения представляет собой поиск результатов коммуникативной деятельности (текста, посланного ВЦ), направленной на земную цивилизацию как на «объект коммуникации», в пределах ареала существования этой цивилизации. Но в той же мере это поиск «группы радиоастрономов», осуществляющей коммуникативную деятельность из ареала существования своей цивилизации.


«Предметная» схема поисковой деятельности включает в себя следующие компоненты:


1. Субъект поиска — космическая цивилизация А.


2. Непосредственный субъект поиска (НСП) — социальная система Ао, реально осуществляющая поиск24.


3. Район нахождения НСП Ао.


3. Средства поиска — техника и знания, позволяющие его осуществлять (≠ успешно осуществить!).


4. Гипотетический объект поиска (ГОП) — космическая цивилизация В.


5. Район предполагаемого нахождения ГОП.


6. Непосредственный гипотетический объект поиска (НГОП) — субъективированная система Q.


7. Район поиска — область предполагаемого нахождения НГОП Q .


8. Реальные объекты поиска (РОП) — множество систем, находящихся в пределах «района поиска» и доступных для поисковой деятельности с помощью выбранных социальным субъектом Ао средств поиска25.


10. Непосредственные реальные объекты поиска (НРОП) — подмножество РОП, которое привлекло внимание в данном поиске (например, с точки зрения некоторых предварительных критериев отбора).


Функциональная схема поиска представима следующим образом26:


1. Исходная ситуация и условия поиска.


2. Мотивация. Цели и мотивы поиска.


3. Ориентация. Выбор средств, района, НГОП, НРОП, стратегии и тактики поиска.


4. Реализация.


5. Результат поиска.


6. Оценка результата и корректировка пунктов 2 и 3.


Под исходной ситуацией и условиями поиска мы понимаем следующие моменты:


1. Наличие непосредственного субъекта поиска (социальной системы Ао).


2. Наличие теоретической модели, обосновывающей существо вание, местоположение, природу и уровень развития гипотетического объекта поиска — космической цивилизации В, а также (вернее, в первую очередь) соответствующие характеристики не посредственных гипотетических объектов поиска.


3. Реальные характеристики космической цивилизации В и возможных НГОП («с точки зрения внешнего — по отношению к космическим цивилизациям А и В — наблюдателя»).


Очевидно, что степень близости представлений непосредственного субъекта поиска Ао о характеристиках КЦ В и НГОП Q к их реальным «значениям» оказывает решающее влияние на исход поиска.


В процессе подготовки к поиску субъект Ао должен также перевести описание объекта Q с теоретического на квазиэмпирический («феноменологический») уровень, задать те «внешние», фиксируемые в опыте параметры и их границы, которые выделяют искомый объект среди прочих. Такой перевод вносит дополнительную неопределенность в поиск — ибо отнюдь не всегда (особенно для сложных систем) он является достаточно однозначным. Это приводит к необходимости ориентироваться в процессе поиска не на одну «феноменологическую модель» объекта Q , а на целую группу их и, естественно, затрудняет опознание. Однако при неудаче исследователь может некоторое время ограничиваться корректировкой «феноменологии», не касаясь собственно теории.


В зависимости от того, как именно конструируется исходная теоретическая модель непосредственного гипотетического объекта поиска, мы можем выделить два главных варианта поиска ВЦ: поиск дедуктивно направленный (астросоциологическая теория дает модели КЦ В и НГОП Q, субъект Ао ищет их реальные эквиваленты) и поиск квазииндуктивно направленный (некоторое «странное» явление, обнаруженное вне рамок астросоциоло-гии либо в ее рамках, но не соответствующее уже имеющимся моделям, «подсказывает» исследователю идею адекватной теоретической модели. В последнем случае речь идет именно о «подсказке», а не о модели как результате индукции).


Мотивация поиска — вопрос весьма важный и неразработанный. Практически это вопрос о том, каковы социальная ценность и целесообразность контактов с ВЦ, оправдывающие их поиск. Иными словами: существуют ли у КЦ (земной, в частности) такие потребности, которые для своего удовлетворения требуют контактов с другими КЦ, причем «затраты» на эти контакты не должны выходить за «разумные» пределы. Очевидно, есть смысл исходить при анализе этого вопроса из главной цели социальной деятельности, которая заключается в обеспечении сохранения и развития конкретной КЦ, а также развития всей социальной формы материи во Вселенной. С этой точки зрения мотивы для установления контактов могут быть сгруппированы в первом приближении следующим образом:


1. Непосредственные практические потребности сохранения и развития цивилизации.


2. Перспективные практические потребности.


3. Непосредственные научно-познавательные потребности.


4. Перспективные научные потребности.


5. Этические и другие потребности.


В настоящее время у земной цивилизации, по-видимому, нет таких практических потребностей, которые можно было бы удовлетворить только путем контакта с ВЦ. Но, во-первых, это не значит, что такие потребности не могут появиться в будущем. Во-вторых, цивилизация, уровень практической деятельности которой уже принял планетарный характер, должна представлять себе и перспективы своей будущей космической деятельности. В-третьих, контакт, видимо, может привести не только к более эффективному удовлетворению каких-то старых потребностей, но и к появлению новых, и неизвестно еще, что важнее. Наконец, в-четвертых, возможно существование научно-познавательных потребностей, удовлетворимых только с помощью контакта (дистанционного, если невозможен непосредственный). Целью поиска является обнаружение, установление факта существования субъективированной системы Q , а опосредованно — и космической цивилизации В. Для этого субъект Ао должен изучить качественные и количественные характеристики реальных объектов поиска с точки зрения исходной модели системы Q и выделить те объекты {Qr}i  , которые соответствуют этой модели. Подобное исследование будет носить, скорее всего, многоступенчатый характер — от использования предварительных критериев для выделения объектов, «похожих» на Q , «подозрительных» в плане их возможной субъективированности, до углубленного изучения последних. Такова будет общая стратегия поиска.


Средства поиска должны обеспечить возможность изучения реальных объектов поиска в выбранном районе, причем изучения именно в тех аспектах, которые учтены в имеющейся модели системы Q . Для поиска важны не любые характеристики искомого объекта, но прежде всего те из них, по которым он должен максимально отличаться от своего «фона». Заметим, что, если возможности наличных средств поиска не соответствуют имеющимся у субъекта А теоретическим представлениям о НГОП Q , поиск осуществить невозможно — он будет «отложен» до достижения такого соответствия (причем «двигаться», изменяться могут и средства, и представления). Именно «пересечение» исходных представлений о местонахождении и характеристиках объекта Q с техническими возможностями средств поиска ограничивает (хотя и не определяет однозначно) выбор района поиска.


В процессе реализации поиска социальный субъект Ао может пойти двумя противоположными (и в то же время дополнительными) путями — путем «картинного» поиска и путем поиска объектного. В первом случае с точки зрения теоретической модели НГОП «проверяются» объекты, которые обнаружены и в определенной мере изучены в рамках других дисциплин и областей исследования. Во втором исследователь сразу обращается к реальному миру, пытаясь с помощью экспериментов и наблюдений установить факт существования в нем реальных аналогов НГОП. Разумеется, эти варианты могут сочетаться: результат «картинного» поиска, скорее всего, потребует дополнительных исследований реальных объектов, а в процессе объектного поиска мы всегда ориентируемся на существующую картину мира. Если речь идет об объектном поиске, то НГОП Q может находиться либо в ареале существования космической цивилизации А, либо вне ее ареала. В первом случае реальные объекты поиска наиболее доступны и могут изучаться с применением экспериментальных методов. Если же космическую цивилизацию А и район поиска разделяет значительное — космическое — расстояние, ситуация усложняется. Основными методами поиска становятся пассивное и активное наблюдение. Первое заключается в фиксировании тех или иных излучений от реальных объектов поиска, а второе — в посылке излучений и фиксировании «реакций» РОП (в простейшем случае субъект Ао старается уловить отраженное излучение и по нему составить представление об отразившем его объекте).


Вместе с тем социальный субъект Ао может пытаться: 1) улучшить характеристики имеющихся у него средств поиска либо дополнить их новыми, более совершенными средствами; 2) приблизиться к району предполагаемого нахождения НГОП Q . В последнем случае мыслимы разделение, или частичный перенос, средств поиска — при этом некоторая подсистема последних покидает ареал существования КЦ А, будучи соединена с оставшейся подсистемой каналом связи (пример — «зонд Брейсуэлла»); полный перенос средств поиска (возвращаемый автономный зонд); перенос и средств поиска, и субъекта Ао (пилотируемый космический корабль).


Исследовав выбранный район и изучив находящиеся там объекты, субъект Ао придет к какому-то результату поиска — обнаружит объект Qr , соответствующий модели НГОП Q (причем не только «на первый взгляд» с точки зрения предварительных критериев, но и сущностно подобный этой модели), либо не обнаружит такого объекта. Очевидно, что при существенном расхождении действительного результата с ожидаемым непосредственный субъект поиска может в каких-то пределах корректировать исходные гипотетические представления о космической цивилизации В и объекте Q, стратегию, тактику и технику поиска и даже изменять мотивацию27.


Поскольку поиск объекта Q сводится в конечном счете к изучению некоторых «подозрительных» объектов (РОП) и сравнению их с исходной моделью, нам необходимо подробнее рассмотреть структуру научного исследования вообще. Обсуждая в главе I, § 1 некоторые из существующих моделей развития науки, мы исходили из представления о научном исследовании как о деятельности по выдвижению и решению научных проблем. Она может носить эмпирический и теоретический характер. Не углубляясь в анализ этих понятий (вопрос об эмпирическом и теоретическом, с одной стороны, широко обсуждается в литературе28, а с другой — достаточо сложен и «тонок»), мы будем в целом ориентироваться на развиваемое В. С. Швыревым понимание эмпирического познания как «деятельности по применению концептуальных средств, а теоретического познания — как «деятельности по совершенствованию концептуальных средств»29. Это, разумеется, весьма абстрактная характеристика основных форм научного познания, но в ней схвачены как наиболее существенные особенности этих форм, так и их тесная взаимосвязь.


«Эмпирическое исследование,— по определению В. С. Швыре-ва,— это активная познавательная деятельность, центром тяжести которой является осмысление, истолкование данных «живого созерцания» в соответствующей сетке ... логических категорий»30. С известной долей схематизма процесс эмпирического исследования можно представить в виде следующей последовательности этапов:


1. Изучение качественных и количественных характеристик объекта, явления X (получение эмпирических данных).


2. Статистическая и любая другая генерализующая обработка данных (выделение инвариантов и регулярностей31).


3. Интерпретация, истолкование полученных инвариантов и регулярностей в исходном понятийном каркасе, который задавал «отправную понятийную сетку координат, воспроизводящую определенные представления о предмете исследования»32. Результатом такой интерпретации является эмпирическая модель явления, эмпирический факт X *.


Подчеркнем, что под эмпирическим фактом мы понимаем не просто некоторый комплекс фактофиксирующих предложений, а определенную модель —хотя и остающуюся в целом на уровне «видимости», «внешнего», «явления», но уже в значительной мере свободную от «затемняющих случайностей» и ошибок восприятия, выраженную в логических категориях и «подготовленную» к процессу теоретического объяснения. На эмпирическом уровне развитой науки концептуальную «систему координат» задает теоретическая онтология «парадигмальной теории» или — в крайнем случае — специализированная картина мира данной области исследования; на эмпирической стадии развития науки эта система базируется преимущественно на общей картине мира (научной — но и сохраняющей в себе ряд элементов «обыденных», вненауч-ных). Отсюда — известная доля «произвольности» эмпирического факта, определенной независимости (вернее — неполной зависимости) его даже от результатов генерализации, и тем более — от исходных данных самих по себе. Наиболее «жестким» ядром эмпирических знаний выступают с этой точки зрения инварианты и регулярности — их концептуальная нагруженность существенно ниже, чем нагруженность эмпирических фактов; вместе с тем они уже не столь «случайны», как «просто данные»33.


Остановимся несколько подробнее на вопросе о соотношении интерпретации эмпирических данных и описания явления X . Вряд ли можно согласиться с Е. П. Никитиным в том, что под описанием в научном исследовании необходимо понимать исключительно «фиксацию результатов опыта»34. Такая фиксация сама по себе есть еще не описание объекта, а лишь описание результатов наблюдений и экспериментов. Описание в строгом смысле — это терминологическая, «языковая» сторона концептуальной интерпретации инвариантов и регулярностей. Можно сказать и иначе: интерпретация результатов опыта — это смысловой аспект перевода описания этих результатов в описание объекта исследования. При этом содержание описания изменяется: углубляется, обогащается, если выбранная система категорий адекватна действительной природе явления X , и обедняется, искажается при неадекватности категориальной системы.


Теоретический этап познания объекта (явления) X заключается в объяснении эмпирического факта X * посредством некоторой теории Т (уже существующей или же построенной специально для данного случая) и в доказательстве правильности этого объяснения путем проверки вытекающих из него предсказаний. Чтобы раскрыть сущность явления35, мы должны включить описывающий его эмпирический факт в теорию; иными словами — концептуальная модель явления X должна дедуцироваться (разумеется, не обязательно в строгом смысле этого слова — скорее, просто выводиться как некоторое следствие) из системы законов данной теории36. Объясненный эмпирический факт и представляет собой факт науки ( X **).


Очевидно, что точно так же, как на основе одних и тех же эмпирических данных можно построить различные эмпирические факты (описания явления в различных теоретических онтологиях). на основе одного и того же эмпирического факта могут быть сконструированы различные (по-разному объясненные) факты науки. Эмпирические данные сами по себе, не будучи интерпретированы в некоторой теоретической онтологии, не могут быть и объяснены.


Говоря об объяснении как «подведении» явления под теорию, не следует забывать о конструктивном, не чисто аналитическом характере этого процесса. Только в элементарных случаях для объяснения достаточно простой ссылки на закон. «...Рассматривая структуру объяснительного процесса... следует иметь в виду не только саму по себе процедуру включения объясняемого явления в качестве элемента в «теоретический мир», описываемый наукой, но и те модификации и конкретизации в этом мире, которые позволяют осуществить это включение»37. Формирование новой теории, призванной объяснить явление X , и есть предельное проявление конструктивного характера научного объяснения.


Разумеется (и это вытекает уже из представления о направляющем влиянии исходного теоретического каркаса на эмпирический базис исследования), этапы эмпирического и теоретического изучения явления X — это не просто последовательные стадии «линейного процесса», а скорее компоненты достаточно сложной и «многосвязной» познавательной системы. Реально знание о явлении X на каждой стадии его изучения существует, с одной стороны, в форме исходной дедуктивной концептуальной модели его, нагруженной некоторым (меняющимся в процессе исследования) «эмпирическим содержанием», а с другой — в форме «текущей» индуктивной38 модели объекта, ориентирующейся на конкретный эмпирический материал. Если их различия незначительны (т. е. эмпирические данные достаточно хорошо укладываются в исходную теоретическую схему), то можно говорить об одной модели— дедуктивной, конкретизируемой применительно к эмпирии. Возможность конкуренции нескольких моделей принципиально мало что меняет, ибо для нашего рассмотрения противопоставление «дедукция—индукция» важнее, чем количество конкурирующих моделей.


Ошибочно полагать, что, имея лишь некоторые отрывочные данные об объекте, исследователь «работает» исключительно с ними, и только добившись полноты данных и выделив из них некоторые инварианты, переходит к интерпретации последних. На деле уже «единичное данное» имеет какое-то значение отнюдь не само по себе, а как «повод» для конкретизации «прямой» дедуктивной и построения «встречной» индуктивной модели. Взаимодействие их между собой и с эмпирическим материалом и дает в результате эмпирический факт. В этом плане интерпретации как отдельного этапа эмпирического исследования вообще не существует — она (как, очевидно, и описание объекта) имеет место на любой стадии исследования. Другое дело, что интерпретация инвариантов значительно «весомее» интерпретации отрывочных данных, и только построенная на ее основе квазииндуктивная «встречная» модель объекта (явления) может «всерьез» конкурировать с дедуктивной моделью или обоснованно соответствовать ей.


Аналогичная ситуация складывается в процессе поиска гипотетического объекта Q . Факт существования этого объекта (вернее— его реального аналога Qr ) есть знание, содержащее в себе как «экзистенциальную» компоненту (объект Q существует), так и компоненту «эссенциальную» (существует именно объект Q ). Подобное значение может принимать форму первичного факта существования — построенного непосредственно на основе эмпирических данных, которые не подвергались никакой дополнительной обработке (и хотя субъект рискует ошибиться, оперативность опознания бывает важнее его надежности), но может строиться и как «обычный» эмпирический факт (процедура более длительная, но и оставляющая меньше поводов для сомнений). Сравнивать информацию, полученную при изучении реального объекта поиска, с эталонной моделью объекта Q можно на любом этапе исследования, но на этапе сбора эмпирических данных такое сравнение наименее убедительно, на этапе конструирования эмпирического факта — убедительно в максимальной (хотя и не в полной) степени, а на этапе теоретического объяснения оно просто элиминируется, так как само объяснение заменяет сравнение с эталоном.


Итак, мы видим, что факт существования объекта Q совпадает с эмпирическим фактом Qr *, моделирующим данное явление и соответствующим его теоретической модели39. Что же представляет собой факт несуществования объекта Q ?


Если в процессе поиска нам длительное время не удается найти объект X , мы будет пытаться, с одной стороны, модифицировать теорию Т, которая предсказывает его существование (и соответственно — изменить параметры дедуктивной модели), а с другой — построить альтернативную теорию Т ' , объясняющие способности которой были бы не хуже, чем у теории Т, но которая «не нуждалась бы» в объекте X . В случае успешного построения такой теории (особенно если она предсказывает некоторый «альтернативный объект» X ', для которого нет места в теории Т и который мы обнаруживаем), первая теория считается неверной, а объект X — несуществующим. Но в отсутствие альтернативной теории Т ' модификации Т могут продолжаться неопределенно долгое время, включая и такие — в известной мере, «тупиковые»— допущения, как заключение о невозможности наблюдать объект X в свободном состоянии или о том, что X — «чисто идеальная вспомогательная конструкция» и т. п.


В проблеме ВЦ ситуация носит еще более сложный характер. Возможность существования ВЦ не выводится из некоторой теории, но дедуцируется из общих соображений, общей картины мира, причем конкретные вероятностные оценки этой возможности могут кардинально различаться между собой (в соответствии с разницей в оценках различных составляющих «формулы Дрейка») . В итоге диаметрально противоположные выводы о населенности космоса оказываются теоретически равнодопустимыми. Это говорит, с одной стороны, об ограниченности современной научной картины мира, которая по существу «безразлична» к существованию или несуществованию разумной жизни (выводимость из нее возможности существования ВЦ не означает пока что ничего большего, чем отсутствие запрета на них), а с другой — о значительном «потенциале поиска» в этой области.


На современном уровне развития науки мы не можем осуществить теоретический выбор между моделью «кишащей жизнью Вселенной» и представлением о значительной редкости КЦ (т. е. существует неопределенность наших знаний о распространенности ВЦ). Чтобы такой выбор стал возможен, мы должны располагать развитыми теориями: 1) формирования планетных систем; 2) возникновения жизни; 3) возникновения и эволюции социальной ступени развития материи в космосе. Поскольку таких теорий пока нет, исследователь свободен делать те допущения, которые можно экспериментально проверить. В этом плане редукция поиска ВЦ к поиску их радиосигналов, лежащая в основе первой постановки, была одновременно и произвольной, и неизбежной.


Вернемся к анализу астросоциологического парадокса. Здесь специфика процесса поиска ВЦ вырисовывается особенно ясно. «Левая» часть АС-парадокса — это комплекс общетеоретических, мировоззренческих положений, конкретизированных (с помощью ряда дополнительных гипотез) до уровня, допускающего возможность непосредственной эмпирической проверки. Что же представляет собой его «правая» часть — те осмысленные, интерпретированные в «исходной концептуальной системе» результаты CETI - экспериментов, которые и вступают в противоречие с собственными теоретическими предпосылками? Являются ли эти результаты эмпирическим фактом в строгом смысле слова? (То, что это не факт науки,— очевидно, ибо он не имеет теоретического объяснения).


Пытаясь обнаружить некоторый абстрактный гипотетический объект поиска Q , допустимый в рамках первой постановки (например, электромагнитные сигналы, посылаемые ВЦ непосредственно или с помощью кибернетических зондов), исследователь в каждом отдельном эксперименте имеет дело уже с конкретным гипотетическим объектом поиска — сигналами определенного типа, частоты, мощности и т. д. «Разброс» предполагаемых параметров этого объекта неизбежен, но он должен быть достаточно мал, чтобы возможно было уверенно опознать объект, сравнив его с «эталоном» (и достаточно велик, чтобы охватывать некоторый класс сигналов). Характеристики конкретного гипотетического объекта поиска неразрывно связаны с возможностями поисковой техники, и отрицательный исход отдельно взятого эксперимента не может считаться решающим. В результате такого эксперимента исследователь получает эмпирический факт отсутствия объекта поиска определенного конкретного типа в определенном районе в определенный период времени. Для того, чтобы получить эмпирический факт отсутствия «абстрактного» объекта поиска (например, радиосигналов вообще), он должен провести серию экспериментов, которая «перекрывала» бы все возможные конкретные типы Q либо по крайней мере охватывала бы значительное количество их. При этом — учитывая «интенсивно эволюционный» характер гипотетических ВЦ — изучение максимального числа возможных радиоисточников в какой-то мере заменяет «очень длительный» поиск и позволяет распространить этот эмпирический факт за пределы непосредственного времени наблюдения. Здесь уже результаты отдельно взятых экспериментов играют по отношению к «общему» эмпирическому факту роль данных, которые должны быть получены, генерализованы и интерпретированы.


Если даже ограничиться пониманием результата генерализации данных как «статистического резюме» их (что, вообще говоря, не совсем точно), можно утверждать, что уровень статистической достоверности результатов проведенных CETI-экспериментов весьма незначителен40. Иными словами, «встречная» квазииндуктивная модель «молчащего космоса» покоится на очень ненадежных основаниях и не может пока «рационально» конкурировать даже с весьма произвольной «прямой» дедуктивной моделью. Но дело не только в этом. Отсутствие исходной теории приводит к тому, что спектр возможных модификаций дедуктивной модели становится практически беспредельным. Любая «эмпирически проверяемая» модификация тем самым законна. Даже если удастся достичь высокой статистической достоверности в «отрицательных» экспериментах по радиопоиску ВЦ, это, строго говоря, не позволит сделать заключения об отсутствии ВЦ, ибо нет закономерного перехода от отсутствия сигналов к отсутствию самих цивилизаций.


Заметим, однако, что, хотя эмпирические основания астросо-циологического парадокса и не являются «настоящим» эмпирическим фактом (они могут быть названы квази- или даже псевдофактом), научное сообщество (включая и многих исследователей, непосредственно занимающихся проблемой ВЦ) все же воспринимает их как таковой и соответственно АС-парадокс — как вполне реальное противоречие, требующее объяснения41. Основная причина этого кроется, на наш взгляд, в существенно воззренческом характере исходных предпосылок поиска, в их опоре на современную естественнонаучную картину мира. «Внутрикар-тинные» модификации этих предпосылок неизбежно представляют собой ad hoc допущения, и даже если предположить, что у них есть какие-то «внешние оправдания», от «внутреннего совершенства» (в эйнштейновском смысле) они далеки. В той мере, в какой исходные предпосылки кажутся естественными, их изменения выглядят весьма произвольными. Если же речь идет о модификации картины как целого, то это операция значительно более трудная и болезненная, чем внесение частных изменений. И это уже не вопрос конкуренции теорий, а вопрос практики как критерия истины ( = практики как «непосредственной действительности человеческого существования», не «практики эксперимента и наблюдения», неизбежно требующих наличия некоторой интерпретирующей теории). Естественно, что в подобных условиях исследователи предпочитают сохранять исходные установки неизменными возможно дольше (что, собственно, и входит в противоречие со стремлением использовать эмпирические данные, не дожидаясь, пока их станет достаточно много).


Заметим, что само по себе знание о существовании объекта X , полученное на основе эмпирического факта X *, объясняемого теорией Т, не «окончательное». Один и тот же эмпирический факт различные научные теории могут объяснять по-разному. Выбор «правильного» объяснения, являющийся результатом их конкуренции, не содержит в себе гарантий собственной правильности. Лишь когда явление X будет включено — соответственно собственной природе — в систему человеческой деятельности, практика как окончательный критерий истины (и «истины сущности», и «истины существования») придаст ему «окончательно реальный» статус.


Для установления существования КЦ адекватным способом деятельности является, как мы отмечали выше, общение в широком смысле, контакт цивилизаций. Е. Т. Фаддеев, давая определение предмета астросоциологии, включил в него и «мыслимые взаимосвязи и взаимодействия между социальными подструктурами»42. С общеметодологических позиций это вполне допустимо и законно; но конкретная ситуация, сложившаяся в проблеме ВЦ, заставляет выделять теорию контактов между КЦ (контактоло-гию) как относительно самостоятельную, хотя и тесно связанную с собственно астросоциологией область. Необоснованное отождествление отрицательных результатов проведенных CETI -экспе- ментов с отрицательным ответом на основной вопрос проблемы ВЦ есть в первую очередь следствие того, что эмпирическому базису, полученному в результате этих экспериментов, приписывается астросоциологический характер, тогда как на самом деле это преимущественно контакта логический (причем узкий, неполный, «обыденный») базис. Из отсутствия коммуникации с ВЦ, строго говоря, не следует даже отсутствие контакта с ними, не говоря уже об отсутствии самих ВЦ.


В современных условиях, когда никакой собственно астросоци-ологической информации у нас нет, разработка теории контактов приобретает для проблемы ВЦ едва ли не решающее значение. В следующем параграфе мы рассмотрим один из возможных методов построения такой теории; пока же отметим, что именно активность ВЦ, их субъектный характер существенно изменяют схему процесса поиска в этой области, делают его, с одной стороны, более простым (ибо в поиске мы можем рассчитывать на содействие «искомой стороны»), а с другой — более сложным, чем поиск объекта (ибо характер этой активности не может быть просто угадан, он должен предсказываться на основе определенной теории).


§ 3. Структура контакта


Предметом контактологии, как явствует из самого ее названия, выступают возможные контакты между космическими социальными организмами, их мотивы, сущность, формы проявления. Как и астросоциология в целом, контактология не является «ставшей» наукой (и не будет таковой до момента осуществления реального контакта с ВЦ),но «потенциальность» ее существования несколько отличается от «потенциальности» существования астро-социологии. У контактологии есть некоторый (хотя и очень бедный) эмпирический базис — отрицательные результаты проведенных CETI-экспериментов. Далее, в рамках первой постановки были предложены некоторые методы установления контакта с ВЦ и доказано, что при использовании этих методов установление контакта технически возможно. Даже если окажется, что ни одна из ВЦ никогда этими методами не пользовалась, данный вывод останется в силе. Таким образом, техническая контактология имеет в своем активе некоторые реальные достижения, и любые будущие построения в области теоретической контактологии не могут их не учитывать.


Методом, наиболее отвечающим задаче создания теоретической контактологии, представляется нам метод восхождения от абстрактного к конкретному. В одной из наших работ мы определили контакт любых систем как взаимодействие между ними43. Очевидно, что то же верно и для случая социальных систем, в частности — КЦ. Уточним, однако, что такое взаимодействие может носить и односторонний характер, т. е. являться, строго говоря, лишь воздействием космической цивилизации А на космическую цивилизацию В. Подобную ситуацию, характерную для определенных типов опосредованного взаимодействия вообще, подробно проанализировал Б. С. Украинцев: «...Незавершенное взаимодействие наблюдается, когда посредствующий объект... является потоком или излучением, направленным только от первого конечного объекта», а также «когда один из взаимодействующих объектов, первым начинающий взаимодействие, недолговечен и существует в течение меньшего времени, чем то, которое необходимо для наступления полного взаимодействия...»44. При взаимодействии КЦ мыслимы оба эти случая. Таким образом, следует различать контакт как установившееся полное взаимодействие и как взаимодействие незавершенное, одностороннее. Последняя ситуация (воздействие системы А на систему В) и будет элементарной, наиболее простой «клеточкой» процесса контакта, абстрактным представлением контакта КЦ.


Пусть мы имеем две КЦ — А и В — с соответствующими ареалами существования α и β, разделенными достаточно большим (космическим) расстоянием rα β >>0. (Строго говоря, вариант с малым rα β также не исключен. Но по сравнению с rα β >>0 это частный, более   простой случай).


По аналогии с понятием «непосредственные субъекты поиска» введем понятие «непосредственные субъекты контакта» — социальные системы Ао и Во, являющиеся подсистемами А и В (в предельных случаях они могут совпадать с А и В либо с единичными элементами А и В — хотя первая возможность представляется скорее абстрактной). Нестрого их можно описать как те «части» КЦ А и В, через которые осуществляется взаимодействие цивилизаций. Если системы Ао и Во в процессе контакта разделены пространством и/или временем, для их взаимодействия необходимы некоторые посредствующие системы. Это — опосредованный контакт. В противном случае мы имеем непосредственный контакт, причем непосредственность эта весьма относительна. Как отмечает Б. С. Украинцев, «взаимодействие любых двух реальных объектов в цепи сложного взаимодействия, хотя и содержит момент непосредственности, все же никогда не бывает полностью непосредственным, оно некоторым образом всегда опосредовано»45.


Схематически контакт как взаимодействие можно представить следующим образом (примем для определенности, что воздействие направлено от космической цивилизации А к космической цивилизации В): A ( to ) A 0 ( to ) Ao ( t 1 ) C 1 ( t 1 ) C 1 ( t 2 ) ... CN ( tm -1  ) CN ( tm ) DP ( tm )* * Dp( tm +1 )...D1( tk -2 ) D1( tk -1 ) B0 ( tk -1 ) B0 ( tk ) B ( tk ).


 


Компоненты вида C1 (t1 ) C1 (t2 ) и аналогичные им учитывают, что воздействие «проходит» через любую систему за определенное, не равное нулю, время.


Каналом взаимодействия между КЦ является последовательность систем A 0 C 1 ... Cn Dp ... D 1 B 0 , а между непосредственными субъектами контакта — последовательность систем C 1 ... CN DP ... D 1 . Примем, что часть этой цепи от С1 до CN создается космической цивилизацией А (и используется системой Ао), а часть от D 1 до Dp — космической цивилизацией В (и используется системой Во). Цели создания этих последовательностей могут быть связаны с попыткой установления контакта, а могут и не иметь к ней отношения.


В зависимости от наличия или отсутствия «левой» и «правой» частей цепи посредствующих систем канал может быть либо двусторонним (N≠0; Р≠О), либо односторонним (N=0 или Р=0), либо, наконец, «вырожденным» (N=P=O).


Важную роль в процессе контакта играет взаимное расположение непосредственных субъектов контакта (НСК), а также их расположение относительно космических цивилизаций А и В. НСК Aо и Во могут находиться на «большом» расстоянии друг от друга ( rA0 B0 ≈ r α β ) на расстоянии «небольшом» (но все же не равном нулю; 0< rA0 B0<< r α β и наконец, на пренебрежимо малом расстоянии (rA0 B0 ≈ 0 ). Tо же справедливо для расстояний, которые отделяют систему Ао от цивилизации А и систему Во — от цивилизации В. Сочетание этих ситуаций даст несколько десятков возможных общих вариантов космических контактов в зависимости от относительного расположения КЦ и непосредственных субъектов контакта46. Дополнительная «степень свободы» появится, если мы учтем возможность не только пространственного, но и временного различия в положении НСК Ао и Во. Моменты, когда воздействие «покидает» систему Ао и когда оно достигает системы Во, могут разделяться либо «незначительным» временем (Т АоВо= = t k-1 - t1 ≈ 0), либо временем «заметным» (ТАоВо>0)47.


Учитывая возможные варианты взаимного расположения непосредственных субъектов контакта, мы приходим к следующей типологии возможных каналов взаимодействия между НСК Aо и Во:


1. «Вырожденый» канал: r АоВо ≈ 0; Т АоВо ≈ 0. Социальные системы Aо и Во осуществляют непосредственный контакт.


2. Чисто временной канал: r АоВо ≈ 0 ; Т АоВо > 0. Между системами Aо и Во   осуществляется (принципиально односторонний!) «контакт через время».


3. Квазипространственный канал: 0< r АоВо << r α β ; Т АоВо ≈ 0 .


4. Квазивременной канал: 0<rAoBo<< r α β ; Т АоВо >0.


5. Чисто пространственный канал: rAoBo ≈ r α β; Т АоВо ≈ 0 . По современным физическим представлениям подобное распространение воздействия с бесконечно большой скоростью «запрещено», но чисто теоретически мы можем оставить для него место в нашей классификации.


6. Пространственно-временной канал: rAoBo ≈ r α β ; Т АоВо >0.


В зависимости от типа канала процесс контакта будет развиваться по-разному, однако в любом случае воздействие системы А на систему В вызовет некоторые изменения в последней, определенным образом коррелированные с состоянием «активной» системы (в некоторый момент t 0 , который естественно считать моментом начала контакта). В любом воздействии можно выделить три стороны: массовую, энергетическую и информационную. Преобладание той или иной стороны дает возможность характеризовать данное взаимодействие как массовое, либо энергетическое, либо информационное. При этом, конечно, «прочие» стороны не исчезают, но лишь отходят на задний план сравнительно с преобладающей стороной. Учитывая связь массы и энергии, можно объединить «масс-энергетические» взаимодействия под общим названием «силовых», противопоставленных взаимодействиям информационным, или сигнальным. Соответственно и изменения, вызванные воздействием социальной системы Aо на социальную систему Во, могут быть силовыми (в предметных составляющих последней) или/и сигнальными (в имеющемся у нее массиве информации). Речь идет, разумеется, о «первичном» изменении, которое явится непосредственным следствием установления контакта; дальнейшие изменения могут затронуть все компоненты системы Во — как предметные, так и информационные.


Приведенная выше схема контакта отражает хотя и незавершенное, одностороннее взаимодействие, но уже «ставший» контакт, в котором КЦ А и В соединены цепью посредствующих систем. Между тем этап формирования этой цепи обладает своими особенностями. Создание канала взаимодействия между социальными субъектами Aо и Во в конечном счете сводится к установлению непосредственного контакта систем CN и DP 48 . Очевидно, что для этого необходимо «совместить» их в пространстве и во времени, а также добиться согласования параметров, которые обусловливают «пересечение» воздействием общей границы этих систем. Заметим, что направленность воздействия от КЦ А к КЦ В сама по себе еще ничего не говорит о том, как именно будет осуществляться «замыкание» цепи посредствующих систем. Последнее зависит в первую очередь от соотношения интенций непосредственных субъектов контакта. Если не учитывать возможность активной отрицательной интенции (предполагающей активное противодействие процессу установления контакта) и ограничиться активной положительной и нейтральной интенциями, то мы должны будем принять во внимание следующие четыре возможности:


1. Социальный субъект Ао активен в воздействии; социальный субъект Во активен в восприятии воздействия. Обе части (будущего) канала созданы для установления контакта. Пример: цивилизация А пытается передать текст в направлении цивилизации В; последняя пытается принять этот текст.


2.    Субъект Aо активен в воздействии; субъект Во пассивен в его восприятии. Последовательность систем C 1 ... CN создана с целью установления контакта, последовательность же систем D 1 ... Dp — с другими целями. Пример: чувствительная аппаратура, созданная цивилизацией В для астрофизических исследований, случайно принимает текст, который послала цивилизация Л.


3.    Субьект Aо пассивен в воздействии, субьект Во активен в восприятии. Системы D 1 ... DF созданы с «контактными» целями, системы C 1 ... CN — с целями иными. Пример: с помощью техники, созданной для осуществления радиопоиска ВЦ, удается зафиксировать проявления работы сети радио-и телевизионных передатчи ков, обслуживающих «внутренние» потребности иной цивилизации.


4.   Оба социальных субьекта пассивны (Aо — в воздействии, Во — в восприятии). Последовательности систем C 1 ... CN и D 1 ... DF созданы в отвлечении от всяких «контактных» намерений. Пример: те же сигналы, что и в варианте 3, приняты «обычной» радиоастрономической аппаратурой.


Последний вариант представляет собой чисто случайное (для обеих сторон) вступление в контакт, и мы его можем пока игнорировать. Отсутствие намерений предполагает и отсутствие деятельности по их реализации. Именно переход к деятельностному рассмотрению этапа установления контакта позволяет нам конкретизировать понимание этого процесса и выявить его основные компоненты и связи. Деятельность является специфически социальным способом осуществления взаимодействия, и контакт КЦ есть некоторая разновидность их космической деятельности.


Попытка установления контакта равносильна поиску социальным субъектом Ао объекта DP или/и социальным субъектом Во — объекта CN , если только не понимать термин «поиск» исключительно в его познавательном аспекте. За неимением лучшего тер-мина можно, по-видимому, прибегнуть к наименованию «квазипоиск». Цель поиска — обнаружение, установление факта существования объекта Q ; в данном же случае цель деятельности заключается в создании условий для непосредственного контакта систем CN и DP и для передачи воздействия из первой во вторую.


Предметная и функциональная схемы деятельности по установлению канала взаимодействия между КЦ А и В в целом аналогичны соответствующим схемам поиска, но имеют и ряд отличий, связанных с несовпадением содержания этих деятельностных структур. Так, для второго варианта интенций субъектом квазипоиска будет цивилизация А, непосредственным субъектом — социальная система Ао, объектом — цивилизация В. Средства деятельности будут включать необходимые знания, технику и цепь посредствующих систем C 1 ... CN , а непосредственным гипотетическим объектом этой деятельности явится система DP 49 . Напротив, для варианта 3 субъект и объект деятельности поменяются местами, последовательность систем D 1 ... DP войдет в число средств, а непосредственным гипотетическим объектом квазипоисковой деятельности станет система CN . Наконец, вариант 1 будет результатом взаимного «наложения» вариантов 2 и 3.


В отличие от квазипоиска как деятельности по созданию канала взаимодействия между КЦ А и В «собственно контакт» есть деятельность по поддержанию и развитию этого канала. В своем наиболее развитом виде контакт КЦ представляет собой процесс их общения в широком смысле, однако в общем случае контакт и общение не тождественны. Если КЦ А только наблюдает КЦ В либо каким-то образом вмешивается в ее историю, рассматривая эту цивилизацию скорее как объект преобразовательной деятельности, чем как равного себе социального субъекта (а полностью исключить возможность подобного варианта мы вряд ли. можем), такой «способ взаимодействия» выступает отрицанием общения, хотя, конечно, и может на каком-то этапе перерасти в общение. Даже коммуникация (как синоним общебия в узком смысле) в известной мере противостоит общению в широком смысле и отнюдь не обязательно должна привести к таковому.


В рамках первой постановки проблемы ВЦ контакт рассматривался исключительно как коммуникация. Хотя подобное ограничение с точки зрения принципов второй постановки и неоправданно, коммуникативная сторона взаимодействия КЦ достаточно важна, чтобы обратить на нее особое внимание.


Выше мы уже отмечали, что характерной особенностью коммуникации как вида деятельности является активность хотя бы одной из сторон в передаче информации. Вряд ли можно согласиться с утверждением М. С. Кагана о том, что в этой ситуации совершенно неприменимо понятие объекта деятельности50. Если «субъектная природа» передающей стороны вне сомнения, то «принимающий» субъект в момент приема информации становится объектом коммуникативной деятельности. С одной стороны, на него ориентируются как на субъекта, обладающего способностью мышления и сознанием. Он не только принимает информацию, но и оценивает ее с точки зрения истинности и соответствия своим идеалам, и при несоответствии может эту информацию отвергнуть. С другой стороны, возможность обратной связи может быть исключена или ограничена (если иметь в виду, например, взаимоотношения отдельного человека со средствами массовой лнформации).


Вместе с тем наиболее развитый вид коммуникации — коммуникация двусторонняя, предусматривающая обмен сведениями, а не только однонаправленную их передачу. Здесь уже субъект-объектное отношение становится значительно более гибким. Если в каждый данный момент оно существует вполне определенно (ибо нельзя говорить и слушать одновременно), то на протяжении достаточно больших отрезков времени субъект и объект то и дело меняются местами, «перетекают», «переливаются» друг в друга, тем самым как бы демонстрируя свою диалектическую природу. В случае, когда текстами обмениваются две КЦ, разделенные расстоянием в несколько световых лет, ситуация становится еще сложнее: параллельно передавая и принимая информацию (т. е. работая в режиме монолога либо «диалога с запаздыванием»), каждая из них выступает и объектом и субъектом одновременно.


Кстати, подобные «переходы» возможны и в условиях познавательной деятельности, когда объектом познания является человек, социальная группа или общество. Для того, чтобы что-то узнать о цивилизации, не обязательно вступать с ней в общение: достаточно иметь такие технические средства, которые позволили бы скрытно изучать ее. В любом эксперименте предпочтителен измерительный прибор, как можно слабее воздействующий на объект исследования: именно поэтому лучший контакт в смысле получения точной информации, видимо, скрытый контакт. Для него характерно выделение познавательной деятельности одной из участвующих в контакте цивилизаций как ведущей.


Разумеется, и в своей скрытой форме контакт не обязан носить исключительно познавательный характер. Отражательный аспект контакта шире аспекта собственно познавательного и включает в себя также ценностно-ориентационные моменты — то, что можно назвать этикой взаимоотношений между цивилизациями. Последний момент весьма важен уже хотя бы потому, что характерен именно для контакта: другие разновидности космической деятельности не имеют непосредственных ценностно-ориен-тационных связей с объектами деятельности. Этика — как и общение— предусматривает наличие в первую очередь межсубъектных отношений (хотя определенный этический момент существует и во взаимоотношениях общества с природой; но здесь он вторичен и опосредован отношением людей друг к другу).


Что касается конкретных разработок этики контакта, то в настоящее время здесь встречаются значительные трудности51. Если исторически-конкретна «планетная» этика, то такова же должна быть и этика «космическая». Но «всеобщей истории цивилизаций» пока не существует; мы не знаем ни инвариантов такой истории, ни ее возможных особенностей. Более того, мы только начинаем выходить из состояния «предыстории» общества, и наши космоэтические построения неизбежно несут на себе «доисторический» отпечаток.


Это, конечно, не значит, что исследовать проблемы космической этики бесполезно. Если, как выразился известный советский востоковед Н. И. Конрад, «гуманизм является идеей по своему общественному содержанию, может быть, важнейшей из всех великих идей, выдвинутых человечеством на протяжении многих тысячелетий его истории»52, то можно ожидать, что космизация этики будет неразрывно связана с космизацией гуманизма. Есть все основания предполагать, что социальная организация высокоразвитых КЦ будет лишена антагонистических противоречий. И только в отношениях, подобных КЦ, этическое, гуманистическое начало может выйти на первый план.


Весьма важным аспектом контакта как разновидности космической деятельности является также аспект преобразовательный. Он не ограничивается непосредственным вмешательством в развитие той или иной цивилизации: даже коммуникативная деятельность может иметь своим следствием существенные изменения в бытии и сознании контактирующих обществ. Уже в силу этого весьма сомнительным становится расчет на «альтруистическую», безадресную передачу высокоразвитыми КЦ какой-либо научно-технической информации. Такой «альтруизм» может в итоге обернуться большими бедствиями для цивилизаций относительно низкоразвитых. Передача знаний, видимо, все же возможна — но только конкретному адресату, с учетом его особенностей и уровня развития. Как известно, «вредные» научные знания отличаются от «полезных» только способом их применения.


Не исключен, разумеется, и скрытый вариант воздействия на развитие цивилизации. Здесь, впрочем, могут быть разные точки зрения, включая и такую, согласно которой никакое вмешательство в жизнь другой КЦ недопустимо без добровольного согласия последней. Подобная ситуация также не исключает преобразовательного аспекта контакта: в частности, он может проявиться в «пограничных» с контактом формах космической деятельности — создании биосферы на безжизненных планетах53 либо влиянии на эволюцию животного мира по направлению к разуму54.


Таким образом, контакт в том или ином виде включает в себя все основные виды и стороны человеческой деятельности — преобразовательную, познавательную, ценностно-ориентационную и; коммуникативную. Подчеркнем — именно включает их, но не сводится к ним, точно так же, как не сводится к этим сторонам (взятым абстрактно, самодовлеюще) реальная система человеческой: деятельности55. Даже в тех исключительных случаях, когда мы можем говорить о «чистом» преобразовании, познании, коммуникации или оценке, эта деятельность неизбежно содержит (в неявном, «свернутом» виде) три другие ее разновидности. Это и понятно, так как человеческая деятельность возникает и развивается не как конгломерат несвязанных (или связанных чисто механическим, «внешним» образом) элементов, но как целостная система, элементы которой в известной мере вторичны и зависят от принятого ее членения56.


Следовательно, контакт КЦ в его деятельностном аспекте представляет собой сложную гетерогенную систему деятельности, изоморфную человеческой деятельности в целом. Понятно, что> подобно любому явлению контакт может существовать и в относительно неразвитых, упрощенных формах, когда одни виды деятельности отходят на задний план, а другие оказываются доминирующими. В этом плане мы можем говорить о преобразовательном, познавательном, коммуникативном «видах» контакта — не-забывая в то же время об известной абстрактности такой характеристики.


«Предметная» схема контакта насколько отличается от схем: поиска и квазипоиска и содержит следующие компоненты:


1. Субъекты контакта — космические цивилизации А и В.


2. Ареалы их существования — α и β.


3. Непосредственные субъекты контакта — социальные системы Ао и Во.


4. Районы расположения НСК Ао и Во —  α0 и β0.


5. Район контакта ρ, в котором произошло замыкание цепи взаимодействия Ао—Вo или, другими словами, в котором осуществился непосредственный контакт систем CN и DP .


6. Средства контакта — техника, знания, посредствующие системы, позволяющие поддерживать установленный канал взаимодействия между социальными субъектами Ао и Во, а тем самым — и между космическими цивилизациями А и В.


Что касается функциональной схемы контакта, то ее можно, хотя и со значительной долей абстрактности, представить в виде последовательности этапов, аналогичной принятой нами при описании поисковой деятельности. Здесь исходная ситуация — это результат поиска (вернее, квазипоиска), причем конкретный результат: не просто установление канала взаимодействия, но соответствие этого канала планируемому содержанию контакта. Мотивы последнего лежат в основе мотивов его установления. Равным образом цели контакта (абстрактные — просто соответствующие его типу как деятельности: «преобразовать», «познать», «сообщить текст», «оценить»; и конкретные — как именно преобразовать, что именно познать, какой текст сообщить, что оценить) в значительной мере определяют цели поиска, но могут и корректироваться в соответствии с его результатами.


На этапе ориентации интенционально-активный непосредственный субъект контакта выбирает средства и способ их применения, позволяющие поддерживать и развивать взаимодействие в соответствии с принятыми целями контакта. Использование этих средств на практике даст возможность осуществить некоторую цель контакта (либо приблизиться к ее осуществлению) или как минимум оценить правильность ориентации.


Разумеется, такое представление контакта КЦ в значительной мере абстрактно, так как предполагает, с одной стороны, выделение «чистых» типов контакта («преобразование», «познание», «коммуникация», «оценка»), а с другой — ограничивается некоторым элементарным циклом «исходная ситуация — результат». Между тем «результат цикла» не тождественен, очевидно, «результату контакта», да и конечные цели контакта могут значительно отличаться от целей некоторого этапа контакта.


Вместе с тем, характеризуя контакт КЦ как сложную гетерогенную систему деятельности, мы поднялись на более высокий уровень конкретности в понимании этого явления, чем при определении его как взаимодействия. Следующая ступень конкретизации ведет нас к выходу за рамки «чистых» типов и элементарных циклов контакта.


Согласно Л. фон Берталанфи57, система определяется как комплекс взаимодействующих элементов, причем, разумеется, верно и обратное: комплекс взаимодействующих элементов — это система. А. И. Уемов58 отмечает узость определения Берталанфи, но «узкое» определение — не значит определение «неверное». В частности, по мнению В. Н. Садовского, «в рамках общей теории систем речь дожна идти не о единственном общепринятом значении этого понятия, а о целом семействе значений понятия „система"»59. В этом семействе должно найти свое место и определение Берталанфи — не охватывающее таких систем, как, например, биологический вид, но отвечающее системам типа молекулы, фабрики, стаи, ЭВМ и др.


Итак, результатом установления двустороннего контакта явится образование гетерогенной социокультурной системы, компоненты которой — космические цивилизации А и В — будут связаны «сильно» или «слабо» в зависимости от соотношения характерных времен взаимодействия и изменения каждой из КЦ. В случае же наличия одностороннего взаимодействия возникает квазисистема — объект, обладающий одними свойствами системы, но не обладающий другими, не менее важными. Квазисистема — это как бы недостроенная система. В ней можно выделить элементы, подсистемы, структуру и ряд других специфически системных признаков60, но при этом целостность квазисистемы (т. е. то первоначальное свойство, из которого мы должны исходить, говоря о системе) «вырождена». Одна из компонент может никогда и «не узнать» о том, что она входила в данную квазисистему (например, при «дальнем радиовещании»). Вместе с тем это именно ква- зисистема, так как в дальнейшем развитии процесса контакта принципиально возможно установление двустороннего взаимодействия и формирование, таким образом, уже системы. Конечно, целостность последней также не следует переоценивать — она должна зависеть от таких факторов, как расстояние между КЦ, степень различия между ними по биологической природе, уровню и направлению социального развития и т. д.


Заметим, что даже не контактирующие КЦ могут рассматриваться как компоненты некоторой сверхсистемы — социального уровня развития материи в целом (или в пределах Метагалактики) . Системность здесь того же порядка, что и системность биологического вида — «генетическая» (генезис в данном случае понимается шире, чем когда речь шла об определении понятия КЦ). Социальная форма материи в рамках Метагалактики соотносится с метагалактическими условиями существования жизни и разума. «Контактные» системы при этом занимают промежуточное положение между «одиночными» КЦ и этой сверхсистемой.


В целом контакт КЦ можно определить (на следующем после взаимодействия и деятельности уровне конкретизации) как процесс образования и существования гетерогенной социокультурной квазисистемы. Можно даже сказать, что контакт есть такая квазисистема, поскольку в русском языке слово «контакт» обозначает скорее состояние, чем процесс.


Описание контактной социокультурной квазисистемы должно вестись на тех же трех уровнях, что и описание социокультурной системы (и просто системы) — предметном, функциональном и историческом. Наличие двух основных элементов (общественных разумных существ, принадлежащих разным КЦ) и двух основных подсистем (КЦ А и В) обусловливает гетерогенность контактной социокультурной квазисистемы. Системообразующие связи возникают в результате взаимодействия А и В через непосредственных субъектов контакта Ао и Во (что заставляет выделить Ао и Во как подсистемы контактной социокультурной квазисистемы, «наряду» с А и В).


Способом функционирования данной квазисистемы является контактная деятельность (контакт в его деятельностном аспекте), тогда как техника контакта представляет собой комплекс средств и механизмов, обеспечивающих этот способ функционирования, а общественное сознание космических цивилизаций А и В — его-(гетерогенный) регулятор.


Генезис контакта КЦ (этап квазипоиска) был описан выше. С установлением взаимодействия между КЦ контакт начинает развиваться как «ставшее» явление, и при оценке направления этого развития мы, очевидно, должны исходить из общих представлений о прогрессе и регрессе. Качественное богатство контактной социокультурной квазисистемы есть богатство связей, взаимодействий, отношений между КЦ А и В. В свою очередь рост богатства этих связей (эквивалентный прогрессивному развитию контакта) имеет следствием увеличение целостности контактной социокультурной квазисистемы, развитие ее из квазисистемы в собственно систему. Очевидно, что «конечной точкой» такого прогресса (точкой завершения прогрессивного развития контакта как контакта) является слияние КЦ А и В в единую социокультурную систему, единую КЦ АВ — т. е. гетерогенную (состоящую из генетически различных подсистем) социальную систему, существующую в едином ареале и действующую в рамках единой культуры. Напротив, регресс контакта тождественен уменьшению целостности контактной социокультурной квазисистемы с перспективой полного разрыва всяких связей и взаимодействий.


Разумеется, возможность слияния двух КЦ в одну весьма проблематична и может рассматриваться скорее как некий идеальный вариант, общее направление прогресса контактной социокультурной квазисистемы. Цивилизации А и В могут — в силу большого расстояния между ними — не иметь возможности объединить свои ареалы либо — в силу значительной разницы в биологической природе КЦ или в уровнях развития — культуры. По-видимому, преимущественным направлением прогрессивного развития космического контакта должно быть определенное сближение культур при сохранении культурных различий и разделенности ареалов.


Рассматривая контакт, мы предполагали, что генезис цивилизаций А и В различен. Обратим теперь внимание на случай одинакового генезиса. Пусть планетная космическая цивилизация А в процессе познавательной и преобразовательной космической деятельности освоила, сделала пригодной для жизни и заселила некоторую необитаемую планету. Теперь, очевидно, перед нами будет не планетная, а межпланетная или межзвездная КЦ. Степень ее целостности в условиях биологической и социальной идентичности подсистем А и В будет зависеть прежде всего от соотношения характерных скоростей взаимодействия и изменения и от интенсивности взаимодействия между подсистемами. Это существенно и при взаимодействии социокультурных систем в рамках ПКЦ. (Например, в древности на Земле «скорость взаимодействия» между народностями, чьи ареалы существования не граничили, была относительно небольшой — но и «скорость истории» тоже. Именно возрастание интенсивности и скорости взаимодействия — наряду с общностью генезиса и общим «способом существования» — во многом обусловливает постепенное формирование на протяжении истории земной цивилизации единого потока этой истории.) Однако в случае планетной КЦ интенсивность взаимодействия между некоторыми генетически едиными социокультурными системами не мешает объединять их в понятии КЦ. Причина — та, что, говоря о КЦ, мы противопоставляем некоторое единство космосу, поэтому внутрипланетные разграничения стираются, «объединяются» в этом противопоставлении. Напротив, когда социокультурные системы «разграничены» космосом, данное противопоставление разделяет их еще больше.


Очевидно, что две планетные КЦ, даже генетически единые, но никак не взаимодействующие между собой,— это разные КЦ. Но две ПКЦ, интенсивность взаимодействия между которыми сравнима с интенсивностью взаимодействия между отдельными социокультурными системами «внутри» ПКЦ, представляют собой единую (или, во всяком случае, одну) КЦ. В реальности же возможен целый спектр переходных состояний, причем как интенсивность взаимодействия, так и относительное характерное время его существенным образом зависят от расстояния между «исходной» и освоенной планетой61. При значительном расстоянии (порядка десятков световых лет) не только возрастают технические трудности контактов, но и теряется смысл осуществления интенсивного взаимодействия между подсистемами данной КЦ в силу неизбежного запаздывания такого взаимодействия. Некогда единая культура подсистем А и В распадается на две более или менее самостоятельные, хотя и связанные (через взаимодействие и генетически) культуры.


Итак, КЦ — это планетная КЦ или «экстрапланетная» КЦ, причем последняя представляет собой систему ПКЦ, объединенных общим генезисом62 и культурой. Поскольку единство культуры осуществимо только путем интенсивного взаимодействия между подсистемами КЦ, то понятие контакта как взаимодействия, введенное наряду с понятием КЦ, оказывается неотъемлемым от последнего.


§ 4. На пути к теории метаправа


В главе II мы подчеркивали, что любая КЦ есть по своей сути определенная разновидность социальной (социокультурной) системы. Важным и характерным свойством такой системы служит наличие комплекса социальных норм, регулирующих отношения индивидуальных и групповых социальных субъектов между собой63. На человеческую деятельность эти нормы оказывают влияние прежде всего постольку, поскольку она базируется на кооперации (и вообще — взаимодействии) индивидов и групп либо имеет своим объектом отдельные элементы и подсистемы общества и культуры. Вместе с тем, даже если субъект деятельности — индивид, а объект — природное тело, результаты деятельности могут косвенно затрагивать интересы других субъектов и в силу этого также подлежать социально-нормативной регуляции. Цель последней — обеспечение существования и развития социокультурной системы в границах и направлениях, определяемых присущими ей ценностями и идеалами. При этом, конечно, не следует забывать, что сами ценности и идеалы, бытующие в обществе, про-изводны от материальных условий его существования и в меру классовой неоднородности общества также неоднородны и противоречивы.


«Механизмами», способствующими соблюдению социальных норм, выступают различные нормативные системы. Наиболее важные из них — это право (в обществе, организованном в форме государства), мораль и традиции. Соблюдение принятых норм обеспечивается как за счет санкций при отклонениях от них (со стороны государства — для юридических норм; со стороны общественного мнения — для норм этических и традиционных), так и за счет их интериоризации, достигаемой в процессе воспитания и социализации индивида.


Поскольку формой существования социокультурной системы является деятельность, то и социальные нормы, с одной стороны, формируются и развиваются в деятельности, а с другой — служат (или — должны быть) для этой деятельности определенными «ограничителями». Космическая деятельность человечества, и в частности контакт цивилизаций — не исключение. Выше64 мы определили контакт как гетерогенную систему деятельности, изоморфную человеческой деятельности в целом. Ее ценностно-ориен-тационная составляющая, получающая в ходе контакта дальнейшее развитие и обогащение, в то же время призвана играть роль морально-правового регулятора, накладывающего ограничения на те «схемы» контактной деятельности, которые, будучи эффективными в плане достижения цели контакта, не соответствуют морально-правовым нормам осуществляющей контакт КЦ.


Первым из ученых достаточно четко поставил вопрос о кос-мизации этики К. Э. Циолковский. Он полагал, что все проблемы человеческого бытия нужно рассматривать с точки зрения взаимовлияния космоса и человечества. Этические взгляды К. Э. Циолковского изложены и детально проанализированы в ряде работ советских ученых65, но не исключено, что подлинное осознание их значимости еще впереди.


Надо, правда, обратить внимание на то, что в этике Циолковского есть элементы умозрительности и идеалистического понимания основ нравственности. Это можно объяснить, кроме всего прочего, переходным характером философско-этических построений ученого (последние были поворотным моментом от домарксистских взглядов к диалектическому и историческому материализму в области проблем освоения космоса)66. На космически ориентированное, устремленное в будущее мышление К. Э. Циолковского влияли самые различные философские концепции. К тому же в его время еще не было одного из главных условий для разработки подлинно научной «космической этики» — практической космонавтики.


Тем не менее общая материалистическая направленность научно-технического творчества К. Э. Циолковского благотворно отразилась и на его этических воззрениях. В его «космической этике» есть рациональные моменты, прежде всего антропокос-мизм, ориентация на освоение космоса в качестве средства совершенствования (в том числе нравственного) человека и человечества. Эти рациональные моменты заслуживают развития уже на материале не только теоретической космонавтики, но и космической практики.


И действительно, ныне с этических позиций, с точки зрения оценки космической практики по критерию добра или зла, рассматривается, например, вопрос о целесообразности и полезности космических разработок для удовлетворения насущных нужд человечества. Существующая недооценка космических исследований, особенно в обыденном сознании, преодолевается в той мере, в какой сами космические исследования все больше и больше ориентируются на выполнение многообразных практических задач нашей жизни. Важным средством здесь служит наглядная демонстрация прямого отношения космонавтики к «земным» проблемам, а в ряде случаев — ее незаменимости для решения этих проблем.


Наряду с нравственной оценкой космической практики делаются попытки создать целостную «космическую этику». Такие попытки, в частности, предпринимаются в публикациях некоторых буржуазных авторов67. Анализ их воззрений представляется нужным с двоякой целью: с одной стороны, необходимо с самого начала показать несостоятельность идеалистических и иных буржуазных концепций в данной области; с другой стороны, полезно внимательно рассмотреть некоторые положения зарубежных исследователей, чтобы развить положительные стороны «космической этики» К. Э. Циолковского.


В западной литературе проблемами «космической этики» занимался, например, американский астроном X. Шепли. Он исходил из тезиса о том, что непрерывные войны, хищническое отношение к природе создают опасность гибели человечества, проистекающую от самого человека. «Наш человеческий род, разумный человек,— писал X. Шепли,— переживает в настоящее время одну из своих критических эпох. Преодолеет ли он кризис благодаря применению разума и отказу от неразумной алчности или же присоединится к биологическим неудачникам прошлого, которые из-за неспособности противостоять своим кризисам давным-давно перестали видеть по ночам мир практически вечных звезд?»68 «Космическая этика», по мнению X. Шепли, как раз и предназначена содействовать успешному преодолению кризиса человеческого рода.


В другой линии рассуждений X. Шепли выступает против ан-тропоцентристской тенденции в умонастроениях, которая, полагает он, не исчезла по сей день, даже пройдя исторические формы геоцентризма, гелиоцентризма вплоть до «галактоцентризма»69. Этот автор обращает внимание на бесконечное разнообразие форм и множественность «центров» Вселенной, понимаемых в самых различных ракурсах и отношениях, отсюда выводя свою «космическую этику» и призывая к сосуществованию и взаимопониманию между существами природы и личностями общества. Сосуществование трактуется им в самом широком смысле. Так далекая, казалось бы, от сегодняшней человеческой практики идея множественности обитаемых миров и возможность существования ВЦ должны уже сейчас, учить нас сотрудничеству на Земле не только между людьми разных уровней развития или рас, но и между существами разного порядка70.


С естественнонаучной точки зрения, а также с философско-социологических позиций подобный ход мыслей, конечно, заслуживает внимания, ибо проблема равновесия земной природы и общества принадлежит к числу актуальнейших именно в силу того, что человек во все больших масштабах влияет на природные процессы. Однако в политическом отношении тезис о широчайшем сотрудничестве вводится X. Шепли в русло известной концепции «конвергенции» противоположных социальных систем71. Само определение «космической этики» выглядит у него довольно отвлеченно и расплывчато: «Мы должны стремиться не к росту в размерах, в силе или в долговечности, а прежде всего к росту качеств, которые мы ассоциируем с разумом, к развитию, которое включает в себя нечто неопределимое — сердце и дух. И в этом заключается ядро нашей космической этики»72. X. Шепли не признает, что развитие научно-технического потенциала может в конечном итоге и должно в принципе совершаться вместе с развитием «нравственного потенциала» общества. Те случаи, где между ними имеется разрыв, объясняются неудовлетворительным социальным устройством общества, господством устаревших форм собственности и обусловленных ими норм и побудительных мотивов.


Французский физик Ж. Шарон говорит о «космическом гуманизме». Происходит «...своего рода осознание человеком себя по отношению ко Вселенной,— пишет он,— и оно может рассматриваться как новая форма гуманизма»73. Ж. Шарон называет этот процесс рождением «психокосмического общества»74. Сущность нового гуманизма состоит, по его мнению, в следующем: вместо принципа «съесть или быть съеденным», необходимого в свое время (инстинкт самосохранения), наступает осознание целого и себя как части целого75. Здесь концепция Ж. Шарона примыкает к положению о максимальном (а по существу — «внеклассовом» или «надклассовом») сосуществовании X. Шепли.


Другой автор, один из директоров Национального научного фонда США X. Стивер, предлагает аналогичный вариант «космической этики», считая, что в основу ее должны быть положены три принципа. «Во-первых,— пишет он,— она холистична: она имеет главным содержанием органическое отношение и преемственность между частями и совокупностями целого на Земле. Она связана со всей планетарной системой, а не с разрозненными элементами, не имеющими отношения друг к другу»76. Во-вторых, полагает X. Стивер, космическая этика расширяет число объектов своего приложения, которые теперь включают не только отношения человека к человеку или человека к обществу. «Коперник учил нас, что Земля не есть центр нашей Солнечной системы. Наш выход в космос говорит нам, что человек не есть центр нашей этической системы. В самом деле, в холистической системе нет центра, и человек участвует в системе вместе с другими окружающими существами и объектами, которые заслуживают быть и стали предметом серьезного этического рассмотрения»77. В-третьих, «космическая этика», по X. Стиверу, занимается также процессами в естественных системах. Она выдвигает требование избегать действий, вредящих возможностям какой-либо естественной системы, особенно когда возникает опасность непоправимого ущерба или истощения невозобновляемых ресурсов. И в этом смысле важную роль смогут сыграть искусственные спутники Земли — хорошее средство контроля за состоянием естественных систем, от которых зависит существование человечества.


Введение принципа системности, расширение пространства и объектов этических отношений, конечно, имеют положительное значение. Однако «эколого-космическая этика» в трактовке X. Стивера теряет суть этики как совокупности норм нравственного поведения людей, их моральных обязанностей по отношению к обществу, друг к другу и т. д. Указанный автор не замечает, что отношение людей к природе приобретает моральную окраску лишь постольку, поскольку оно опосредуется этическими отношениями людей друг к другу. Разрушение естественных объектов и их связей оказывается безнравственным вовсе не потому, что вредит, скажем, камню или почве самим по себе, а потому, что последствия этого могут причинить вред другим людям, в том числе и нашим потомкам. Взаимодействие человека с природой в той мере, в какой оно не связано с нравственными отношениями людей, не имеет этического содержания. Иначе всякое использование (точнее — всякий аспект использования) естественных систем, вообще приспособление этих систем к нуждам человека считались бы предметом этики.


Нельзя согласиться с X. Стивером и в том, будто выход в космос доказывает, что человек (общество) не является центром этической системы. В действительности он им остается. Этика, центром которой не выступает человек, видимо, просто есть не этика, а нечто другое.


То же можно сказать и о некоторых взглядах прогрессивного общественного деятеля и ученого А. Швейцера, выступавшего за расширение предмета этики далеко за пределы отношений между людьми. Этика, писал он, «...занимается нашим отношением к людям, вместо того, чтобы иметь предметом наши отношения ко всему сущему. Подобная совершенная этика много проще и много глубже обычной. С ее помощью мы достигаем духовной связи со Вселенной»78. Разумеется, влияние космоса, а теперь и космонавтики на развитие нравственности существует, и это влияние надо исследовать. Налицо и начинающийся процесс космизации этики. Но вряд ли отсюда вытекает, будто рождение «космизи-рованной» и «космической» этики преобразует систему именно этических взглядов настолько, что она превращается (или превратится) в нечто совершенно иное.


Следует также четко отличать объективные предпосылки космизации этики от самого этого процесса, происходящего под непосредственным воздействием социально-экономических и социально-политических факторов. Иначе можно впасть в заблуждение, как это произошло, например, с французским кибернетиком А. Дюкроком, который, одобряя международные соглашения об интернациональном владении космосом без присвоения небесных тел, говорит о «настоящей юридической и моральной революции»79. Далее, однако, выясняется, что он считает такую революцию результатом воздействия лишь космоса и космонавтики и не видит того, что юридическое оформление принципа интернационального владения космосом обязано усилиям Советского Союза, всего прогрессивного человечества. Космос сам по себе представляет лишь новую сферу и новые условия деятельности. Наибольший эффект действий человечества возможен здесь, конечно, на основе самых передовых моральных и юридических норм. Но космос не создает и не совершенствует эти нормы автоматически. Развитие их опосредуется рядом социальных факторов и протекает на данном этапе в условиях борьбы противоположных социальных систем, носящей классовый характер.


Что касается собственно проблемы ВЦ, то здесь постановка и решение вопросов этико-правового характера также в значительной мере зависит от общей мировоззренческой и социальной позиции исследователя. Вместе с тем, наличие в современном обществе элементов общечеловеческой морали (наряду с превалирующей классовой моралью) позволяет допустить существование обобщенных этических норм, разделяемых всеми высокоразвитыми цивилизациями, преодолевавшими социальные антагонизмы и достигшими уровня бесклассового, коммунистического общества. По существу, вопрос о наличии общего в этике различных КЦ близок к вопросу о наличии общего в их «природе» и путях развития. Если мы принимаем последний тезис как достаточно обоснованный, то и первый не может быть отвергнут.


Кроме того, соображения о взаимодействии человечества с ВЦ иногда служат поводом для достаточно серьезного разговора об этике взаимоотношений между людьми. В частности, X. Шепли видит эту связь между земными и космическими проблемами, хотя и дает неприемлемую, с нашей точки зрения, их интерпретацию.


Одним из первых попытку осмыслить вопросы этики применительно к контактам КЦ предпринял американский адвокат (и президент Американского ракетного общества) Э. Дж. Хейли. В 1956 г. он выступил на Седьмом международном астронавтиче-ском конгрессе в Риме с докладом «Космическое право и метаправо», в котором рассматривал морально-правовую сторону взаимоотношений с ВЦ. Надо заметить, что, хотя и Э. Дж. Хейли, и его последователи говорили о метаправе и рассуждали преимущественно в системе юридических понятий, на деле они постоянно смешивали юриспруденцию с этикой. Это и понятно: если даже проводить прямую аналогию между метаправом и земным международным правом (заметим, вовсе не очевидную), то она предполагает заключение неких «межцивилиза-ционных договоров». Таких договоров нет, неизвестно — существуют ли (и могут ли существовать) они вообще, и потому правила поведения космических партнеров могут мыслиться пока лишь как добровольное следование каким-то нормам, носящим нравственный характер. Ниже мы разберем этот вопрос несколько подробнее; пока же будем употреблять термин «метаправо», помня о его определенной условности.


Э. Дж. Хейли анализирует применимость в космосе «золотого Правила» земного права («Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы они поступали с тобой») и приходит к выводу о его узкоантропоцентрическом характере. Следование этому правилу при общении с внеземными разумными существами могли бы привести к гибели последних, а значит — в отношениях между различными цивилизациями оно неприменимо80. Взамен Э. Дж. Хейли выдвигает «великий принцип метаправа»: «Поступай с другими так, как они хотели бы, чтобы ты с ними поступал». А. Слэтер, комментируя доклад Э. Дж. Хейли, не без иронии замечает: «Вполне справедливо, что в космосе «золотое правило» антропоцентрического права могло бы повредить тем, к кому оно применяется. Но разве не столь же справедливо, что следование «великому принципу метаправа» может, при определенных обстоятельствах, оказаться исключительно неприятным для тех, кто его применяет?»81.


В отношении собственно процесса контакта Э. Дж. Хейли предлагает установить закон, по которому никакой земной космический корабль не может опуститься на обитаемую планету, предварительно не убедившись, что: 1) посадка и контакт не повредят ни исследуемым, ни исследователям; 2) обитатели этой планеты приглашают землян совершить посадку. В противном случае, подчеркивает он, «мы принесем в космос... земные человеческие преступления»82. Впоследствии Э. Дж. Хейли развил свои идеи о «метаправе» в монографии «Космическое право и управление»83, но и там остался в целом на уровне абстрактных построений и «самоочевидных» допущений. Вместе с тем привлекает внимание акцент, который делает этот автор на необходимости исключить всякое навязывание другим разумным существам наших юридических концепций и тем более — применение силы против них.


Небезынтересно также рассмотреть попытку осмысления вопросов этики и права применительно к контактам между цивилизациями космоса, предпринятую австрийским специалистом по космическому праву Э. Фазаном в книге «Отношения с чужим разумом. Научные основы метаправа»84. Упомянутый автор определяет метаправо как «совокупность правовых норм, регулирующих отношения между различными расами во Вселенной»85. В трудах И. Канта (в «Основоположениях к метафизике нравов» и «Критике практического разума») он пытается найти мысли о возможности наличия иного разума, кроме человеческого. Сам И. Кант исходил из априорной идеи чистого разума как единства всех разумов, включая наш собственный. Интерпретируя эту идею как признание гипотезы существования ВЦ, Э. Фазан пытается сформулировать основные принципы «метаправа» и «метаэтики» их поведения. В основе того и другого должен лежать категорический императив Канта («Поступай так, чтобы максима твоей воли всегда могла быть вместе с тем и принципом всеобщего законодательства»86). Э. Фазан считает необходимым перенести эту заповедь на «метаправовые» (и «метаэтические») отношения между различными, как он говорит, «космическими расами» и построить в соответствии с ней «метаправовое» законодательство.


Приведем выводы этого автора, сделанные на основе использования категорического императива. Прежде всего, Э. Фазан повторяет «великое правило метаправа», сформулированное Э. Дж. Хейли: «Мы должны относиться к другим так, как они хотели бы, чтобы к ним относились»87. Затем Э. Фазан предлагает следующие принципы «метаправа». Во-первых, разумные расы (цивилизации) Вселенной равноправны. Во-вторых, необходимо прекращение той деятельности одной расы, которая вредит другой расе. Например, если для какой-либо цивилизации смертоносны электромагнитные волны, то это означало бы для человечества отказ от радио- и телепередач. В-третьих, сохранение одной цивилизации имеет приоритет перед дальнейшим развитием другой. В-четвертых, должно существовать этическое правило помогать другой цивилизации своей деятельностью88.


Помимо этих четырех принципов, Э. Фазан приводит также 11 норм метаправа89. Если расположить их в порядке убывания важности, то эти нормы будут выглядеть следующим образом: 1) никакой партнер по метаправу не может требовать невозможного; 2) никакая норма метаправа не должна соблюдаться, если ее соблюдение на практике вызовет самоубийство данной расы; 3) все разумные расы Вселенной имеют в принципе равные права; 4) каждый партнер по метаправу имеет право на самоопределение; 5) надо избегать всяких действий, которые причиняют ущерб другой расе; 6) каждая раса имеет право на свое собственное жизненное пространство; 7) каждая раса имеет право защищать себя от любого пагубного для нее действия, совершаемого другой расой; 8) сохранение одной расы имеет приоритет перед развитием другой; 9) в случае причинения ущерба виновник должен полностью возместить его потерпевшей стороне; 10) метапра-вовые соглашения и договоры должны соблюдаться; 11) помощь другой расе является не правовым, а этическим принципом.


Э. Фазан полагает, что эти принципы и нормы должны действовать в будущих встречах с цивилизациями космоса, в том числе 'и весьма отличающимися от человечества, ибо указанные правила следуют из категорического императива Канта, являются априорными. Он не исключает того, что станут развиваться и другие этические и правовые нормы поведения, но они будут иметь уже опытное, а не априорное содержание.


Конечно, можно понять Э. Фазана, когда он в поисках космических этических и правовых принципов обращается к весьма абстрактным положениям, которые не были бы «привязаны» к особенностям человечества (иначе есть риск особенное выдать за всеобщее). Категорический императив Канта действительно очень абстрактен. Согласно мысли немецкого философа, им должны руководствоваться все люди, независимо от социального положения и ситуации, в которой они находятся. Казалось бы, его мыслимо распространить и на все общественные организмы космоса. Но на самом деле это иллюзия.


Категорический императив Канта практически неприменим уже на Земле, поскольку оторван от реальной жизни со всеми ее противоречиями, от исторических обстоятельств, от специфики социальных ситуаций (в том числе и особенно — в классово-антагонистическом обществе). Он не дает объективного социального критерия поступков, без чего неосуществима никакая мораль. По тем же причинам неприемлем кантовский категорический императив и в космических масштабах. Ведь социально-исторические факторы и специфика, очевидно, должны быть свойственны и ВЦ, и их взаимоотношениям. Следовательно, моральные принципы здесь тоже мыслимы разными в зависимости от этих факторов.


Представляется достаточно ясным, что цивилизации космоса не могут быть одинаковыми по своему происхождению, уровню развития и т. д.90. Цивилизации, не начавшие осваивать космос (причем не «по убеждению», а в силу того, что они пока не в состоянии это делать физически), находятся на нижних ступенях прогресса, и в социальном плане для них весьма вероятна система эксплуататорского типа. Общество, приступившее к освоению космоса, но в пределах своей планетной системы, должно так или иначе перейти (или во всяком случае начать переходить) к более совершенной общественной организации коммунистического типа, ибо на таком уровне развития науки, техники, материального производства, овладения природой общественному организму противопоказана внутренняя разобщенность и тем более — антагонистическая социальная структура. Конечно, не исключено, что в пределах некоторых планетных систем имеются несколько КЦ, и тогда в рамках одной совокупности цивилизаций возможны, в частности, «смешанные», конфронтирующие общественные системы. Но это весьма гипотетично. Еще менее вероятна (по нашему мнению, вообще невероятна) подобная ситуация для цивилизаций, совершающих межзвездные перелеты. Вряд ли общественные организмы подобного уровня научно-технического и производственного прогресса смогли бы сколь-нибудь долго просуществовать без соответствующей ему высокоразвитой социальной структуры.


Но если цивилизации в космосе неодинаковы по степени своего развития и по социальному облику, то в значительной мере различны и их моральные принципы. Решение проблем этико-правовых межцивилизационных отношений требует непременного учета указанных моментов и не может идти по пути внесоциаль-ных и внеисторических построений. Это, разумеется, не исключает наличия каких-то общих черт в моральных установках разных цивилизаций космоса, и тем более — близких по уровню развития цивилизаций. Вполне допустимо, что нечто подобное некоторым из тех принципов и норм «метаправа», которые формулирует Э. Фазан, найдет (или где-то уже нашло) воплощение в межцивилизационных контактах. Но в целом попытки разработок «метаправа» и «метаэтики» на основе кантовского категорического императива не обещают плодотворных результатов.


Более того, в формулировке, которую Э. Фазан выбрал у И. Канта, категорический императив оказывается неопределенным в смысле своей нравственной цели. Ведь если поступать так, чтобы правило твоего поведения было правилом для всех, то отсюда еще не следует, что необходимо поступать нравственно. Здесь видна лишь симметрия поступков (отраженная, например, в древней пословице «око за око...»), но этими поступками могут преследоваться и нравственные, и безнравственные цели. Таким образом, вообще исчезает содержание, вкладываемое в понятие нравственности.


Однако нам хотелось бы обратить внимание и на позитивный момент этических изысканий в связи с проблемой ВЦ. Уже само предположение о возможности существования и контактов КЦ толкает к определенному «пересмотру» ряда установок в области моральных отношений людей на Земле. Поскольку этот процесс протекает в условиях острой идеологической борьбы, здесь возможен (и наблюдается) своеобразный «космический ренессанс» не только идей типа кантовского категорического императива, но и иных идей (например, из арсенала античной философии с ее принципом единства человека и космоса). Важный импульс для разработок подобного рода и вообще повод для соответствующих размышлений дает практическая космонавтика, и результаты таких размышлений могут иметь известную ценность. Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что вопросы развития морального сознания под влиянием освоения космоса, проблемы «космической этики» и т. д. далеко не просты, и решить их с тех философских позиций, на которых пребывают упомянутые нами буржуазные авторы, невозможно в принципе. Идейным и методологическим фундаментом в поисках решений и в данном случае может служить только марксистско-ленинское мировоззрение. Не должно остаться забытым также то, что именно К. Э. Циолковский впервые обратил особое внимание на нравственные основы и ожидаемые моральные последствия эры космоса, очертил :круг соответствующих проблем, которые лишь теперь становятся предметом широкого обсуждения.


С точки зрения марксистско-ленинской теории, специфика внутригосударственного права состоит в охране его норм аппаратом государственного принуждения91. Международное право, являясь правом межгосударственным, носит «согласительный» характер и устанавливается на основе согласования воль отдельных государств92. В последнем непосредственное принуждение играет значительно меньшую роль, нежели в праве внутригосударственном, однако санкции со стороны международного сообщества по отношению к нарушителям тех или иных норм международного права в ряде случаев бывают необходимы. Важнейшим элементом внутригосударственного права выступает закон, соответствующим элементом права международного — договор. Так, международное космическое право, регулирующее «отношения государств между собой, а также с другими субъектами международного права, возникающие в связи с освоением космоса», развивается именно по договорному пути93.


Выше мы отмечали, что метаправо — термин, не вполне отвечающий своему содержанию. Если принять «согласование воль» отдельных субъектов в качестве центрального принципа «внегосу-дарственного» права94, то и в основе «метаправа» должны лежать некие «межцивилизационные соглашения». В принципе, конечно, можно вообразить себе галактическую популяцию КЦ в форме «Великого кольца» И. А. Ефремова или «Галактического клуба» Р. Брейсуэлла. Подобная федерация представляла бы собой некий «космический аналог» ООН и до определенной степени регулировала бы взаимоотношения входящих в нее цивилизаций. Двухсторонние и многосторонние соглашения между КЦ определяли бы их взаимные права и обязанности, а нарушители подверга-лись бы санкциям со стороны «галактического сообщества».


Но, на наш взгляд, такое представление — не более чем плоская проекция на космос земных межгосударственных отношений. Не говоря уже о проблематичности существования подобного сообщества как «актуальной» целостности в условиях огромных размеров Галактики и ограниченной скорости взаимодействия (можно абстрактно допустить и «мгновенную связь») и отвлекаясь от нерешенного пока вопроса о количестве «одновременно» •существующих в Галактике цивилизаций, можно заметить, что неизбежная (и значительная) разница в уровнях развития КЦ вносит существенно новый элемент в рассуждения о «согласовании воль» и о «межцивилизационных договорах». Весьма вероятно, что взаимодействие между цивилизациями, чьи уровни развития отличаются качественно95, оставаясь в целом контактом социальных субъектов, приобретает черты односторонности и однонаправленности, выводящие его за рамки «общения равных»96. В этом случае трудно было бы говорить о «согласовании воль»; скорее осталось бы только рассчитывать на добрую волю и высокую мораль более развитой КЦ. Однако цивилизации, близкие по уровню развития, в принципе могли бы выработать общие мета-правовые нормы космической деятельности и следовать им также и при общении с другими КЦ (в частности, и в особенности с менее развитыми, чем они сами).


Субъектами метаправа являлись бы отдельные КЦ, а объектами — те блага, на которые распространяются притязания этих КЦ97. В отсутствие «обязывающих» межцивилизационных договоров «принципы контакта», которыми руководствуется данная КЦ, тоже могут быть в совокупности названы «метаправом», но по существу они представляют собой лишь проекцию вовне «внутри-цивилизационных» правовых и этических норм.


Следует, впрочем, учесть и то обстоятельство, что лишь в исключительных случаях непосредственный субъект контакта (НСК) может быть тождествен «всей» космической цивилизации. Скорее, это будет некоторая сравнительно малочисленная социальная группа, в той или иной степени репрезентирующая КЦ. Если НСК Ао находится в ареале существования β цивилизации В, то, сохраняя в определенной мере (а именно — в той мере, в какой этико-юридические нормы КЦ А интериоризованы в нем) свое морально-правовое отношение к КЦ А, субъект Ао вступает в аналогичное отношение с КЦ В. Таким образом, морально-правовая регуляция контакта субъектов Ао и Во в наиболее «развитом» случае тройственна: она осуществляется с точки зрения «внутренних» систем социальных норм каждой из КЦ и с точки зрения «согласительной» системы этих норм (относящейся к ведению «контактной социокультурной квазисистемы»). В этом плане привлекает внимание идея П. Нея о желательности заключения международного договора, предусматривающего координацию действий государств и других субъектов международного права в случае обнаружения ВЦ98. Хотя своевременность данного предложения может вызвать сомнения, ясно, что при этом лучше поспешить, чем опоздать. Помимо значительного (в частности — социально-психологического) воздействия, которое подобное событие неизбежно окажет на нашу цивилизацию, возможны и чрезвычайные случаи, связанные с девиантным поведением одного или обоих НСК (либо с девиантным поведением по отношению к НСК), требующие скоординированной реакции международного сообщества. Знание, как известно,— сила; знание о ВЦ (и знания ВЦ) также может в определенной ситуации явиться объектом незаконных притязаний и предметом раздора.


Что касается «девиантного поведения» КЦ в целом (девиант-ность в данном случае понимается и как отклонение от «общепринятых» среди высокоразвитых КЦ норм «космической морали», даже если последние не оформлены в «метаправовом» отношении), то возможность этого представляется весьма малой. Буржуазное общественное сознание склонно, однако, рассматривать эту возможность как центральную и по существу исключающую само понятие моральных норм межцивилизационных отношений. Единственной «нормой» этих отношений, как можно судить по многочисленным произведениям западной фантастики, должна быть выгода, а единственным определяющим фактором — сила. Подобные взгляды проникают и в научную литературу. Так, Дж. Брин99 предположил, что среди в целом «добропорядочной»-популяции ВЦ в нашей Галактике могла появиться «сумасшедшая» цивилизация, поставившая цель уничтожать любые проявления разума в космосе. Для этого она создала группу самореплицирующихся «зондов-убийц», автоматически наводящихся на любые источники модулированного радиоизлучения и уничтожающих эти источники с помощью супероружия. Отсутствие же проявлений ВЦ — прямой результат эффективной деятельности этих: зондов, причем следует учесть, что в последние десятилетия Земля также стала мощным космическим радиомаяком...


В этом же русле переноса частных и временных характеристик земной цивилизации на все цивилизации космоса лежит замечание Р. Фрейтаса об относительной дешевизне боевых звездолетов для высокоразвитых цивилизаций и о возможности военной опасности из космоса100. У. Ньюмен и К. Саган считают, однако, что на пути «космического империализма» стоят различного рода препятствия, в частности — «Галактический кодекс» поведения цивилизаций101.


Чисто теоретически нельзя, разумеется, исключить возможность существования «агрессивных» цивилизаций, по крайней мере «ненамеренно агрессивных»: неантропоморфных и не понимающих, что имеют дело с разумной жизнью102. Более того: случайности истории могут, вообще говоря, привести к тому, что на. отдельных планетах эксплуататорский строй сохранится значительно дольше, чем это ему «положено» законами исторического' развития. Но весьма маловероятно, что подобная цивилизация будет достаточно «устойчива», чтобы в той или иной форме проводить космическую экспансию. И вряд ли высокоразвитая в социальном и техническом отношениях цивилизация будет беззащитна перед лицом возможной агрессии из космоса и спокойно даст себя уничтожить.


Ю. А. Школенко полагает, что «даже гуманистическая установка на мирный и плодотворный контакт с представителями какой-либо высокоразвитой (антропоморфной.— Авт.) цивилизации «осмоса не снимает... целиком проблему безопасности!»103 Одним из следствий такого контакта мог бы стать «кризис идентификации», вызванный «информационным шоком» при восприятии научных представлений и культурных традиций, существенно отличных от самостоятельно выработанных землянами. «Контакт» же с неантропоморфной цивилизацией (возникшей в результате «совсем иного» пути усложнения материи, не имевшего «никаких «точек соприкосновения» с известными нам путями эволюции жизни и разума на Земле») напоминал бы «контакт» человека с хищником, бурей, землетрясением», а проблема безопасности свелась бы «к технической проблеме предотвращения ущерба от стихийного бедствия»104.


Вопрос о возможных последствиях контакта с ВЦ для земной цивилизации особый, и мы его здесь касаемся лишь постольку, поскольку он связан с вопросом о «метаправе». Дж. Дирдоф достаточно обоснованно, на наш взгляд, предположил, что процесс контакта с высокоразвитой ВЦ будет проходить под контролем последней, причем эта ВЦ сделает все, чтобы избежать даже ненамеренного нанесения вреда105. По его мнению, наибольшую потенциальную опасность представляло бы непрогнозируемое воздействие контакта на равновесие сил между двумя блоками земных государств. Опасения (не важно — обоснованные или нет), что противостоящий блок получит военные или экономические преимущества от контакта с ВЦ, могли бы толкнуть одну из сторон (на наш взгляд, только сторону империалистическую) на те или иные необдуманные действия. Безусловно, отмечает Дж. Дирдоф, высокоразвитые в моральном отношении внеземляне постарались бы избежать подобного развития событий. Но единственным реальным путем для этого является «обход» научного сообщества и установление контактов непосредственно с отдельными представителями широких масс106. И форма, и содержание этих контактов могли бы быть выбраны так, чтобы «отвлекать» от себя внимание ученых и представителей властей и позволить информации о ВЦ максимально медленно (на протяжении двух-трех поколений) внедряться в общественное сознание земной цивилизации «снизу», а не «сверху».


О возможности скрытого контакта между цивилизациями, как известно, писал еще К. Э. Циолковский107. Основной причиной «скрытости» контакта он считал именно существенную разницу в уровнях социального и морального развития цивилизаций. Это важнейшее обстоятельство зачастую игнорируется в трудах сци-ентистски настроенных западных ученых, в сознании которых научный аспект проблемы ВЦ заслоняет аспекты социальный и этический. Попытки построения «метаправа» и «метаэтики» на идеалистической основе, безусловно, не могут быть продуктивными, но в них проявляются потребности дальнейшего развития этой проблемы, ее собственная логика и структура. Философы-марксисты не должны стоять в стороне от этого процесса, ограничиваясь лишь критикой метаправовых построений буржуазных авторов.


Уровень общественной морали тесно связан с уровнем развития производственных отношений и опосредованно — с уровнем развития производительных сил. В принципе (в широком историческом плане), чем выше уровень развития производительных сил, тем более совершенны производственные отношения. Это характерно для общественно-исторического процесса на Земле. По-видимому, подобный социальный процесс может происходить и в иных местах Вселенной. Человечество приступило к освоению космоса в период перехода от капиталистических к коммунистическим производственным отношениям на нашей планете. К тому времени, когда человечество освоит Солнечную систему и будет совершать межзвездные полеты, этот процесс, вероятно, завершится и дальнейшее освоение космоса будет осуществляться коммунистическим обществом.


Нельзя согласиться с теми буржуазными авторами, которые, говоря о будущем освоении космоса человечеством и установлении связи с другими цивилизациями, мыслят его исключительно в рамках капиталистического общества и в связи с этим предполагают военные конфликты космических обществ. Подобный «космический пессимизм» не оправдан: нельзя пороки, свойственные капиталистическому обществу, переносить на все человечество и игнорировать факт перехода к самому совершенному общественному строю. КЦ, достигшая стадии коммунистического общественного строя, будет руководствоваться в отношениях с другими обществами Вселенной нормами высокой морали и ориентироваться не только на собственные интересы и потребности, но и в значительной мере — на потребности сохранения и развития социального уровня движения материи как целого.


 


Глава IV


КОММУНИКАТИВНЫЙ АСПЕКТ КОНТАКТА ЦИВИЛИЗАЦИЙ


§ 1. Космическая коммуникация: общие вопросы


В § 1 главы II мы определили коммуникацию (общение в узком смысле) как деятельность по передаче информации (в форме текстов) одним субъектом другому. Именно на этот аспект контакта между цивилизациями ориентировано большинство современных работ по практическому поиску ВЦ. Хотя активных экспериментов (типа «послания Аресибо») было совсем немного, поиск внеземных радиосигналов («деятельность по приему текста» как необходимое дополнение «деятельности по передаче текста») осуществляется учеными разных стран уже не первое десятилетие. Направленность на коммуникацию вполне отвечает духу и букве первой постановки проблемы ВЦ, сохраняя важное значение и в рамках второй постановки. Это заставляет обратить более пристальное внимание на теорию коммуникации и ее философско-ме-тодологические основания. Как справедливо отмечает А. А. Бруд-ный с соавторами, проблема коммуникации с ВЦ «может быть корректно поставлена и разрешена только в рамках теории общения... ибо получение или посылка сообщений внеземным цивилизациям с теоретической точки зрения лишь частный случай общения»1.


М. С. Каган обратил внимание на неразработанность теории общения как в философском, так и в социологическом и психологическом планах2. За последнее время вышел целый ряд работ, посвященных этой проблеме, так что можно констатировать известное оживление исследований по данной тематике. Все же, как подчеркивает В. Е. Гарпушкин, потребность в общей теории коммуникации сохраняется3; существующие работы можно рассматривать скорее как некоторые приближения к такой теории (особенно в философском аспекте; психологическая и социологическая теории общения весьма глубоко и многосторонне развиваются А. А. Леонтьевым, А. М. Соковниным, Т. М. Дридзе и рядом других исследователей4). Коммуникация понимается в общих чертах и как такой вид отражения, при котором объектом и субъектом являются кибернетические системы5, и как «взаимодействие равноправных партнеров»6, и как «направленная связь»7. Наиболее развитой (хотя и далекой от завершенности) можно считать «кибернетическую» модель общения, разрабатываемую рядом исследователей в рамках семиотики и «кибернетических» теорий информации. Под последним мы подразумеваем теории, выделяющие кибернетические, т. е. связные и управленческие аспекты информации, но оставляющие вне своего поля зрения другие, не менее важные аспекты — в частности, ее социальные характеристики. Сами по себе кибернетические свойства информации, будучи общими для информации биологической и социальной, не исчерпывают специфики ни той, ни особенно другой. Вместе с тем некоторые важные свойства социальной информации кибернетический подход «ухватывает», в отличие от чисто «теоретико-информационного» (в смысле Шеннона) подхода. И если теория внутриобщественной социальной коммуникации без акцента на социальность информации остается «принципиально односторонней», неполной8, то обобщенный подход, характерный для построений в области проблемы ВЦ, может (в первом приближении) базироваться и на семиотико-кибернетическом понимании специфики социальных информационных процессов.


Два основных направления в «кибернетической» теории коммуникации— это направления семантическое и прагматическое9. Первое исходит из присущих общающимся системам запасов знаний, представлений о мире. Второе ориентируется на цели этих систем, рассматривая воздействие на поведение как главную цель любого акта коммуникации10. А. П. Назаретян при этом понимает акт коммуникации как «столкновение семантических структур (тезаурусов или моделей среды)», полагая, что понятие «столкновение» логически сильнее, чем «взаимодействие», «передача» и другие подобные термины.


Представляется справедливым мнение, согласно которому семантическая и прагматическая концепции коммуникации являются скорее взаимодополняющими, чем взаимоисключающими. В статье «Два подхода к построению общей теории коммуникации» А. П. Назаретян справедливо отмечал, что присущая субъекту «модель среды» неизбежно включает в себя как «знания», так и «цели», а следовательно, «совершенно естественна наблюдающаяся в последнее время тенденция к сближению этих двух путей...»11. Правда, несколько позднее А. П. Назаретян пришел к выводу о «принципиальной несовместимости» семантической и прагматической концепций, и как следствие — о неизбежной (в перспективе) «подчиненности одной из них другой»12. Нам кажется более обоснованным понимание этих подходов как дополнительных, а точнее — как сторон будущей общей теории коммуникации.


Только построение комплексной, синтетической (и в то же время — детализированной) теории человеческой деятельности на базе марксистской методологии позволит адекватно выразить природу, цели и характерные особенности процессов общения. В отсутствие такой теории приходится при анализе особенностей космической коммуникации базироваться на общих принципах анализа деятельности и на существующих достижениях в области теории коммуникации. Такие достижения действительно есть; теория коммуникации вовсе не «белое пятно» в науке. Однако космическая коммуникация как некоторый «экстремальный» вариант коммуникации (в плане возможных различий общающихся систем по природе, уровню и направлению развития) позволит в перспективе проанализировать «граничные условия» коммуникации как явления, поставить вопрос об условиях возможности коммуникации и о возможных (в принципе) ее формах. Здесь мы находимся на грани «общение—не общение», выявляющей как наиболее важные, так и — порой — наиболее тонкие моменты коммуникации социальных систем. «Проблема контакта с внеземными цивилизациями имеет для теории общения большое значение именно в том плане, что даже в случае односторонней связи мы сталкиваемся со всем комплексом узловых вопросов общения»13.


Коммуникация объединяет в себе деятельность по созданию и передаче некоторого текста активным субъектом (коммуникатором) и по восприятию этого текста пассивным субъектом (реципиентом). «Интуитивная ясность» понятия «текст» сочетается, однако с его неоднозначностью: «Можно было бы составить набор порой весьма различающихся значений, которые вкладываются различными авторами в это слово»14. Чаще всего под текстом понимается некоторая связная последовательность знаков15, и для многих исследовательских задач такое понимание сущности текста вполне достаточно. Реально, однако, не текст строится из «кирпичиков-знаков», а напротив, последние являются продуктом того или иного членения целостной системы текста на элементы. Э. Бенвенист выразил этот принцип следующим образом: «Сообщение несводимо к последовательности элементов, каждый из которых может быть распознан в отдельности; смысл не образуется посредством сложения знаков, наоборот, смысл («подразумеваемое»), рассматриваемый как целостное единство, воплощается и разделяется на отдельные знаки»16. Много раньше идеи о ведущей роли высказывания по отношению к знаку выдвигал М. М. Бахтин17. Представление о первичности текста по отношению к составляющим его знакам подтверждается, в частности, и тем, что характер рангового распределения слов в произвольном тексте зависит прежде всего от целостности последнего, а не от его объема18.


Текст, таким образом, предстает перед нами скорее как конкретное проявление языка («знаковой системы»), чем результат взаимного сочетания отдельных знаков. Под знаковой системой мы понимаем множество взаимосвязанных законов построения текстов, а также исходных элементов для такого построения. Являясь тем материалом, на основе которого создаются тексты, «исходные элементы» сами по себе могут не быть (и в развитых языках обычно не бывают) даже знаками. Именно знаковая система (а не конкретный текст и тем более не знак) связывает субъекта с миром, воплощает в себе свойства субъекта и «освоенной части» мира (а благодаря известной независимости синтаксиса от семантики — содержит возможность воплощения особенных и единичных свойств и неосвоенных частей).


Логически знаковая система может рассматриваться в триаде «знак—текст—знаковая система»    как первичное понятие — покрайней мере в тех случаях, когда правила порождения текстов заданы явным образом в некотором метаязыке. Однако естественные знаковые системы возникают обычно не как правило, а как некоторое множество текстов, объединенных правилами. Равным образом естественный язык лишь post factum приобретает форму «правил и исключений»; в среде его носителей он функционирует в виде «реальных текстов» (ибо какого-то метаязыка, пригодного для «предварительного» описания правил, здесь просто не существует) .


Дихотомия «концепт—денотат», введенная Г. Фреге в рамках математической логики как основная характеристика знака19, имеет более широкое — можно сказать, универсальное — значение. Хотя и не принято говорить о денотате текста, отраженный в тексте фрагмент реальности по существу представляет собой денотат, а имеющаяся у автора текста концептуальная модель этого фрагмента — (исходный) смысл текста. Вместе с тем этот смысл может быть не полностью (либо даже искаженно) воплощен в тексте, проявившись как его содержание. Наконец, воспринимающие текст реципиенты воссоздают его смысл на основе содержания, но и в соответствии с собственными моделями действительности, конструируя тем самым некоторые результирующие концепты, отличающиеся от концепта исходного. Содержание текста выступает инвариантом различных его смыслов.


Знак можно рассматривать как некоторый минимальный элемент текста, сохраняющий концепт и денотат. Смысловое и предметное значения знака, противоположные гносеологически, в то же время едины как две стороны одного и того же явления. Концептуальная модель мира, которой руководствуется субъект, придавая определенный смысл тому или иному знаку, базируется на системе денотатов, также выработанной субъектом в процессе освоения мира. Обратимся к примеру, принадлежащему Г. Фреге. «Утренняя звезда» и «Вечерняя звезда» имеют один и тот же денотат, лишь если субъект X знает о тождестве этих понятий. В противном случае речь идет не о планете Венера, а о ярких светилах, появляющихся на небосводе утром и вечером. Именно эти два светила (точнее, понятия о них) входят в концептуальную систему субъекта X ; постижение сущности явления «планета Венера» субъектом X ограничивается здесь нулевым (и даже «отрицательным») уровнем сущности — Геспер и Фосфор воспринимаются как разные светила. Денотатом этих терминов планета Венера является только для тех, кто знает больше.


Значит ли это, что денотат субъективен? Отнюдь. Просто денотатом не может быть объект во всей неизвестной сложности его внутренних связей, сущностей и т. д.; денотатом является включенная в сферу деятельности субъекта «часть» объекта. Глубже достигнутого уровня сущности денотат не проникает. Иными словами — это не объект, а предмет познания. Понятно, что и концептуальная модель объекта есть, строго говоря, модель предмета познания.


Таким образом, даже имеющий реальный денотат знак может представлять соответствующий объект искаженно. В еще большей мере вариативность присуща тексту. Даже если в тексте отражены реальные объекты, сознание способно по-разному комбинировать эти образы, «убирать» одни связи между ними, «вводить» другие. Творческая активность сознания, его относительная самостоятельность по отношению к бытию позволяют ему также создавать образы, у которых нет непосредственных реальных эквивалентов. Правда, если речь идет о «познавательном» тексте (т. е. о тексте как результате познавательной деятельности), автор его в целом ориентируется на максимально точное отражение сущности изучаемого явления. В силу многих причин действительно точного отражения может и не получиться, но интенция субъекта именно такова. Другое дело, если перед нами «коммуникативный» текст (текст как основное средство коммуникативной деятельности). Здесь уже адекватное отражение денотата (и даже наличие такового) вовсе не обязательно. Если конечной целью любого акта коммуникации является воздействие на состояние и/или поведение реципиента, то содержание передаваемого текста определяется в первую очередь ориентацией на такое воздействие, и только во вторую — соответствием реальности.


Вместе с тем процесс восприятия текста также активен и включает в себя его оценку с точки зрения присущей реципиенту «модели мира». Элементарный акт коммуникации, ограниченный односторонним воздействием, может быть обрисован в виде следующих пунктов:


1. Субъект А, его состояние/поведение, «модель мира» (ММ), система деятельности (СД), знаковая система (ЗС).


2. Модель состояния/поведения «объекта» В, имеющаяся у А.


3. Модель желательного для А состояния/поведения В, имеющаяся у А.


4. Наличие «достаточно большого» расхождения между пунктами 2 и 3 как мотив активно-коммуникативной деятельности со стороны субъекта А.


5. Моделирование субъектом А воздействия на состояние/поведение В некоторым   текстом Q и создание соответствующего текста.


6. Передача текста Q по линии связи G от субъекта А к «объекту» В.


7. «Объект»: субъект В, его состояние/поведение, ММ, СД, ЗС.


8. Модель состояния/поведения А, имеющаяся у субъекта В.


9. Восприятие субъектом В текста Q.


10. Реакция субъекта В — изменение его состояния/поведения и модели А (не обязательно соответствующее замыслу субъекта В).


Отражение реакции субъекта В и соответствующая корректировка своей модели его состояния/поведения субъектом А дают импульс к дальнейшему развертыванию циклов коммуникативной деятельности.


Аналогичным образом может быть описана схема коммуникативно-познавательного процесса (что не тождественно пассивно-коммуникативному, характерному для субъекта В в предыдущей схеме):


1. Субъект В, его состояние/поведение, ММ, СД, ЗС.


2. Модель своего состояния/поведения, имеющаяся у субъекта В.


3. Модель своего желательного состояния/поведения, имеющаяся у В.


4. «Достаточно большое» расхождение между пунктами 2 и 3.


5. Субъект А, его состояние/поведение, ММ, СД, ЗС.


6. Модель состояния/поведения субъекта А, имеющаяся у В.


7. Моделирование субъектом В изменения своего состояния/поведения некоторым текстом Q , продуцированным субъектом А.


8. «Провоцирование» субъектом В субъекта А на создание соответствующего текста («вопрос» — по сути, но не обязательно по форме)20.


9. Продуцирование и передача субъектом А текста Q по линии связи G.


 


10.    Восприятие текста субъектом В.


11.    Реакция субъекта В — изменение его состояния/поведения и соответствующая корректировка пунктов 2 и 6.


Очевидно, что в общем случае у обоих участников коммуникации могут быть расхождения между желательным и действительным (или хотя бы моделируемым) состоянием — как своим, так и другого коммуникатора, что и будет поводом для обоюдного обмена информацией.


Приведенные схемы, конечно, весьма абстрактны и не претендуют на изображение процесса общения во всей его сложности и полноте. Выше мы отмечали, что общение не ограничивается обменом информацией — в нем, в частности, присутствует и то, что Ю. В. Кнорозов назвал «фасцинацией»21, да и информационный аспект общения сложнее этих схем (возможна, например, передача текста в расчете на обнаружение некоторого «подходящего» реципиента, что, кстати, характерно для современных «активных» экспериментов в области межзвездной связи). Эти схемы, однако, наглядно демонстрируют один из существенных моментов, присущих коммуникативной деятельности, а именно то, что активно-коммуникативные и коммуникативно-познавательные процессы в значительной мере основаны на расхождении между желательными и действительными состояниями коммуникаторов; с другой стороны, пассивно-коммуникативный процесс может привести к такому расхождению.


Процесс установления коммуникации между КЦ (этап квазипоиска, проанализированный нами в общем виде в главе III, §3) может осуществляться двумя различными путями — как поиск-прием и как поиск-передача. В обоих случаях абстрактная цель этого этапа одна и та же — установление линии связи между космическими цивилизациями Л и В; но достигается эта цель существенно различными путями. В поиске-передаче субьект Ао продуцирует текст Q и пытается внедрить его в сознание субъекта Во (возможно, через посредство некоторого квазисубъекта — кибернетического межзвездного зонда). В поиске-приеме субъект Во пытается обнаружить текст, созданный субъектом Ао, и понять его. Конкретная цель этапа коммуникативного поиска — создание условий для определенного вида коммуникации: активной (субъект Ао намерен что-то сообщить субъекту Во), познавательной (Во желает что-то «узнать» у А0)22 либо, наконец, диалоговой (у субъекта Ао есть заинтересованность в обмене информацией). Последний случай наиболее сложен, так как диалог, вообще говоря, не сводится к механической сумме активно-коммуникативных и познавательно-коммуникативных процессов23.


Типология коммуникативного поиска включает в себя, таким образом, четыре основных его варианта: активный либо познавательный, с одной стороны, и монологовый либо диалоговый (хотя бы в перспективе) — с другой.


Как и в общей схеме процесса установления контакта24, непосредственный субъект поиска Ао и/или Во, руководствуясь своими представлениями о характеристиках гипотетического объекта поиска (космическая цивилизация В и/или А) и непосредственного гипотетического объекта поиска (текст Q), выбирает средства, район и реальные объекты поиска, а также его стратегию и тактику. Проведя соответствующие эксперименты, субъект Ао и/или Вo приходит к определенному результату поиска и оценивает его соответствие поставленным целям.


В качестве примера «из жизни» рассмотрим соответствие между нашими схемами и известным проектом «Озма»25. Непосредственным субъектом поиска была группа американских радиоастрономов под руководством Ф. Дрейка. Эта группа предполагала, что около звезд тау Кита и эпсилон Эридана могут существовать КЦ, близкие по природе и уровню развития к земной. Целью поиска было обнаружение такой КЦ и вступление с ней (поначалу) в односторонний контакт, а целью предполагавшегося контакта — получение какой-либо информации об этой цивилизации. Мотивы поиска можно отнести к непосредственным научно-познавательным потребностям человечества: в первую очередь речь шла о возможном доказательстве существования ВЦ вообще, о неисключительности земной цивилизации. Средства поиска включали радиотелескоп обсерватории Грин Бэнк и вспомогательную радиоаппаратуру. Соответственно принятая стратегия поиска заключалась в «прослушивании» данных звезд в радиодиапазоне, а тактика предполагала выбор определенной частоты (1420,4 МГц), типа искомых сигналов (узкополосные) и расписания работы радиотелескопа по данной программе. С мая по июль 1960 г. земная цивилизация (В) осуществляла коммуникативно-познавательный поиск контакта с некоторой цивилизацией А, пытаясь обнаружить в своем ареале существования сигналы, посылаемые ею посредством радиоволн. Результат поиска был отрицателен, в связи с чем американские радиоастрономы изменили средства, стратегию и тактику поиска и в 1972—1975 гг. осуществили проект «Озма-II»26 (также, впрочем, окончившийся неудачей).


Если бы поиск был успешен, этап установления контакта (данного типа — т. е. односторонней познавательной коммуникации) закончился бы и начался бы этап собственно контакта, причем последний в перспективе мог бы смениться (или сопровождаться) новыми этапами поиска (с целью установления контакта другого типа — например, активной либо диалоговой коммуникации). Такой вторичный поиск был бы, очевидно, существенно облегчен по сравнению с поиском первичным — в силу наличия определенных сведений о космической цивилизации А.


Иная ситуация имеет место для «послания Аресибо» — передачи «информационной картинки» в направлении звездного скопления М 1327. Здесь перед нами активный поиск принципиально монологичного характера (ибо не приходится всерьез рассчитывать на получение ответа через 48 тысяч лет). По существу мы даже лишены возможности что-либо узнать об успехе или неудаче подобного эксперимента.


Объективно этап квазипоиска перерастает в этап собственно контакта как только замыкается цепь взаимодействия между субъектами Aо и Во. Иными словами, коммуникативный поиск завершается с началом восприятия текста Q субъектом Во. Но «субъективно», для субъекта Aо активный поиск будет завершен лишь в тот момент, когда он узнает, что субъект Во начал воспринимать продуцируемый им текст.


То же самое верно и для собственно процесса коммуникативного контакта. Если свести контакт к элементарному циклу «цель— результат», то подобный цикл заканчивается изменением состояния/поведения реципиента, причем о действительном характере этого изменения коммуникатор может никогда и не узнать. Однако передача без расчета на ответ, при всей своей близости к абстрактной схеме коммуникации, является все же отрицанием глубинной сути коммуникации как информационного взаимодействия субъектов. С определенной долей парадоксальности здесь на первый план выходит (и становится самодовлеющей) преобразова тельная сторона контакта. Но даже столь односторонняя система коммуникации как средства массовой информации (ориентированная именно на воздействие, а отнюдь не на «чистую информированность») все же не безразлична к результатам своей работы (другое дело, что оцениваться они могут «иными» общественными подсистемами). Таким образом, реально (или с той долей реальности, с какой вообще «работает» элементарное представление контакта) активно-коммуникативный цикл начинается с имеющегося у субъекта Л представления о расхождении между действительным и желательным для А состоянием/поведением субъекта В, а заканчивается представлением о новом состоянии/поведении В и о соответствии его желательному для А.


Поскольку в «чисто коммуникативном» контакте субъект А может оценить состояние/поведение субъекта В только исходя из продуцируемых последним текстов, мы можем заключить, что активно-коммуникативные и коммуникативно-познавательные процессы являются тесно связанными сторонами такого контакта, а завершение элементарного цикла коммуникации совпадает с понима нием текста. В общем случае, конечно, и начальное, и новое представления космической цивилизации А о состоянии/поведении цивилизации В могут быть получены и другими методами (чисто познавательными, не связанными с коммуникацией).


Б. Н. Пановкин в статье «Объективность знания и проблема обмена смысловой информацией с внеземными цивилизациями», по-видимому, первым из исследователей обратил внимание на то, что проблема связи с ВЦ — это прежде всего философская проблема взаимопонимания, и только во вторую очередь — техническая проблема дешифровки сообщения. Такая постановка проблемы вполне справедлива — в отличие от сделанного Б. Н. Пановкиным вывода о том, что «смысловой обмен «возможен» лишь с «крайне» антропоморфными цивилизациями, если нас не связывает с ними контекст единой деятельности»28. Во многом этот вывод обусловлен тем, что автор использовал в анализе «неуточненное, во многом интуитивное понятие „внеземная цивилизация"»29, и кроме того — ограничился рассмотрением процесса связи просто как «обмена знаками», но не как коммуникативной деятельности во всем комплексе ее характеристик. Исходя из «интуитивного понятия» ВЦ, очень легко — в традициях фантастической литературы — рассматривать ВЦ как нечто принципиально отличное от земной цивилизации30. Отличие «по природе» выливается в отличия «по истории» и даже в отличия «по способу жизнедеятельности»; при этом системы деятельности коммуникантов могут оказаться непересекающимися, а их картины мира — «нестыкуемыми».


Говоря о проблеме взаимопонимания между КЦ, Б. Н. Пановкин подчеркивал суверенную природу практической деятельности любой КЦ — она познает лишь те объективные свойства мира, которые выделяемы в рамках данной системы деятельности. При этом независимо от желаний автора «суверенность» перерастала в субъективность. В том-то и состоит особенность человеческого познания, что «через» определенную, исторически-конкретную и, следовательно, исторически-ограниченную систему деятельности цивилизация познает объективные, не зависящие ни от субъекта, ни от характера его деятельности свойства мира. Мир не представляет собой аморфного бесконечно-качественного образования; он структурирован, организован объективно существующими в нем законами, причем на определенном уровне этой структуры, на некотором «интервале»31 имеет значение, «действует» лишь конечное подмножество этих законов. Познание этого подмножества дает субъекту знание сущности явлений (сущности некоторого порядка, некоторого уровня, но сущности, имманентно присущей явлению, а не вносимой в него субъектом). Действие на данном уровне бесконечного количества «равномощных» законов превратило бы космос в хаос, деструктурировало бы и дезорганизовало его. Другое дело, что уровней таких должно быть неограниченно много, и коммуникация с «цивилизацией», возникшей, скажем, на уровне элементарных частиц32, действительно, была бы весьма затруднена. Но обсуждается не этот вопрос (лишенный в настоящее время какого-либо научного обоснования), а совсем другой — вопрос о том, насколько могут совпадать картины мира КЦ, возникших на разных планетах. Здесь уже, рассматривая КЦ как разновидность «социальной системы вообще», мы должны заключить (исходя из сущностного единства социальных систем и законов их функционирования и развития, а также из того, что возникают и существуют они на определенном уровне материального мира —• уровне планетных биосфер), что сущностно эти картины должны совпадать (при достижении субъектом познания определенного уровня развития), хотя, разумеется, и не могут быть тождественны. Вместе с тем различия картин мира, связанные с разными уровнями развития КЦ, неизбежно будут значительны, и «стыковка» этих картин представит сложную, хотя, по-видимому, и разрешимую в процессе контакта проблему.


Наличие общего в «картинах мироздания» различных КЦ предполагает как следствие возможность взаимопонимания между ними. Заметим, что последнее понятие Б. Н. Пановкин также употреблял как более или менее очевидное, не прибегая к явной его экспликации. С этим можно было бы согласиться для понятия второстепенного; будучи же по сути центром всего обсуждаемого вопроса, понятие (взаимо) понимания несет на себе для этого слишком большую нагрузку. В следующем параграфе мы попытаемся проанализировать его детально.


§ 2. Космическая коммуникация: динамика понимания


Выше мы отмечали, что подход к социальной информации со стороны ее «кибернетических» свойств, будучи суженным по сравнению с необходимым комплексным анализом этого явления, вместе с тем более адекватно схватывает ряд его особенностей по сравнению со статистической теорией информации. Семантическая теория информации разработана пока недостаточно, в ней отсутствует математический аппарат, сравнимый по эффективности с математическим аппаратом статистической теории информации. И все же использование некоторых основополагающих идей семантической теории информации позволяет выявить определенные закономерности обмена смысловой информацией между КЦ. Один из вариантов семантической теории информации, предложенный Ю. А. Шрейдером33, основан на понятии тезауруса. Содержательно тезаурус социальной системы можно определить как систему информации («инф» — по В. И. Кремянскому34), которую данная социальная система рассматривает как более или менее адекватную модель действительности и которой она руководствуется в своей деятельности. В этот «инф» входят известные факты, явления, процессы, классы таковых, законы и классы законов и т. п.— от научных фактов до научной картины мира. Он включает и комплекс «ненаучной» — художественной, бытовой и другой информации. Полученная системой новая информация подвергается осмыслению и оценке в процессе восприятия, после чего помещается в тезаурус, определенным образом преобразуя его — вводя новые элементы и связи, изменяя старые и т. д. Количество семантической информации, содержащейся в некотором тексте относительно некоторого тезауруса, определяется степенью изменения тезауруса «под воздействием» текста. Очевидно, что для разных тезаурусов количество семантической информации в одном и том же тексте будет различно — «неподготовленный», «бедный» тезаурус просто не отреагирует на данный текст; тезаурус «слишком богатый» также не изменится — но уже по другой причине: для него информация данного текста не нова. Между этими крайними состояниями тезауруса расположится множество промежуточных состояний, включая и оптимальное (по отношению к данному тексту) — т. е. такое, для которого информация текста будет максимальна. Наличие такой нетривиальной закономерности позволяет использовать семантическую теорию информации для анализа коммуникативной деятельности социальных систем, в частности КЦ-


Упомянутый выше (и являющийся скорее частным) вариант коммуникации как односторонней передачи информации интересен прежде всего тем, что представляется большинству исследователей проблемы ВЦ наиболее вероятным (поскольку среднее число-КЦ в Галактике оценивается на сегодняшний день всего лишь в несколько сот35). Специфика такой коммуникации (в отличие даже от диалога, не говоря уже о непосредственном контакте) заключается в «отчужденности» текста Q от породившей его социальной системы, «отчужденности», которая возникает благодаря разорванности цепи взаимодействия. Концепт и денотат текста должны быть реконструированы системой В только на основе самого-данного текста — и своего тезауруса Тв.


Задачи, возникающие в процессе такой реконструкции, т. е. в-процессе восприятия текста, суть: 1) задача выделения текста; 2) задача дешифровки этого текста; 3) задача его осмысления.


На основании проведенных историками и филологами дешифровок древних текстов можно утверждать, что эти задачи не просто связаны, но переплетены, и успешное решение любой из них во многом зависит от правильности пути, избранного для решения двух других. Вместе с тем на каждом последующем этапе работы акцент исследований существенно меняется. Трудности появляются уже на стадии выделения текста. Как отмечает В. И. Кремянский, «то обстоятельство, что данные модификации-носителя... обладают... «знаковостью», далеко не во всех случаях может быть обнаружено простым наблюдением. Известно, что письменность исчезнувших культур иногда обнаруживалась в том, что ранее считалось орнаментами или примитивными рисунками; аналогичная трудность возникла при поисках передач информации от других «представителей разума» в космосе»36. По мнению Б. Н. Пановкина, «материал знака, рассматриваемый как материальная «вещь», как материальный объект сам по себе, вне системы социальных и культурных отношений общества, не несет информационного смысла, в нем нельзя отыскать «специальных» материальных характеристик, которые свидетельствовали бы об «искусственности» его происхождения»37. Это заключение, как нам кажется, слишком категорично, чтобы быть полностью справедливым. Условность выбора знака не тождественна полному произволу такого выбора. «...Знак замещает предмет лишь в ...информационном аспекте. ...Такое замещение одного предмета... другим... происходит по объективным законам человеческой деятельности..<...> Поскольку информация и информационные (в том числе знаковые) процессы объективны, то и такое «знаковое» замещение... подчинено объективным закономерностям, а потому необходимо»38.


Произвол в выборе знаков ограничивается также необходимостью устойчивого состояния носителя, сложностью передачи и воспроизведения, наконец — просто «удобством пользования». На практике эти ограничения оказываются достаточно сильными. Поскольку знаковые системы возникают прежде всего как средства обеспечения внутриобщественной коммуникации (трудовой, социальной, культурной и пр.), «выживать» должны те из них, которые наилучшим образом отвечают этой цели. Не исключено, что изучение достаточно большого количества знаковых систем, существовавших в истории нашей цивилизации, даст возможность выделить некоторые «условные инварианты» либо группы таких инвариантов, которые, с одной стороны, обрисуют схемы оптимальных (для определенных целей) знаковых систем, а с другой — позволят установить, существуют ли достаточно нетривиальные «естественные» характеристики знаков и знаковых систем, выход за пределы которых лишает данные знаки практической ценности. Подобные характеристики могли бы стать ориентирами для выделения «текстов как таковых» (разумеется, ориентирами обобщенными, указывающими скорее общее направление, чем точное «местоположение»).


Кроме того, искусственная знаковая система предполагает при продуцировании текста внесение в материал, в носитель значения некоторых «чуждых» ему законов, под воздействием которых материал изменяется в направлении, «чуждом» его собственной природе и присущим ему естественным законам развития. Он перестраивается в соответствии с логикой знаковой системы, т. е. также и в соответствии с логикой концептов и — опосредованно концептами — с «логикой денотатов». Разумеется, эта «чуждость» не абсолютна, в противном случае вообще никакого изменения материала не могло бы произойти. «...Деятельность человека предполагает противопоставление субъекта и объекта и вытекающее отсюда противопоставление логики человеческих целей и логики самого объекта: человек противопоставляет себе объект деятельности как материал, который в согласии со своими собственными законами, но также и в согласии с целями человека должен получить новую форму и новые свойства...»39. Силы выветривания, к примеру, могут создать на скале трещины, сходные по очертаниям с буквами либо даже с некоторой последовательностью букв. Но те же силы выветривания не могут (во всяком случае вероятность этого исчезающе мала, так что возможность может рассматриваться лишь как абстрактная) создать на скале достаточно длинный текст.


Следовательно, вообще говоря, понимание законов «материала» может способствовать определению изменений, «не характерных» для него, «чуждых» ему, «навязанных извне», и тем самым выделять «текст как таковой». На практике это, конечно, нелегко, так как, во-первых, мы никогда не можем сказать, что полностью знаем «логику материала», а во-вторых, «материал» не изолирован от окружающего мира, он испытывает всякие, в том числе и «чуждые» воздействия (конечно, он перерабатывает их свойственным ему образом — но это же верно и для «знаковых воздействий»)40.


Сказанное позволяет заключить, что, хотя проблема выделения (или первичного понимания) текста и далека в настоящее время от своего решения, вместе с тем нет и оснований для уверенности в ее неразрешимости. Можно надеяться, что будущие исследования в этой области позволят сформулировать некоторые закономерности, присущие «текстам вообще», и сконструировать исследовательские процедуры, дающие возможность выделить их с определенной степенью надежности (достаточной для того, чтобы имело смысл переходить к следующим этапам реконструкции).


Логично полагать, что текст, созданный социальной системой (либо ее элементом), обладая смыслом, всегда обладает некоторой присущей ему информацией. Информация есть определенная сторона отражения; в тексте воплощен какой-то образ, а значит присутствует информация. Эта информация («информация вообще», синтактика, семантика и прагматика которой являются ее аспектами, «проекциями» на некоторые «оси координат») может по-разному восприниматься и этой (в различные моменты), и другими социальными системами.


Обозначим образ явления Р, имеющийся у социальной системы А, через S PA, информацию, содержащуюся в этом образе,— через Is41. Уровень адекватности образа оригиналу (оцениваемый как достоверность, точность и полнота, а также существенность, глубина образа42) может, очевидно, изменяться от минимального, когда образ несет в себе лишь информацию о существовании явления Р, до максимального, когда возможна полная реконструкция последнего. Разумеется, это лишь крайние, недостижимые на практике пределы уровня адекватности; реальные же его «значения» находятся между ними.


В акте односторонней коммуникации присутствуют три образа: SPA —имеющийся у системы А (исходный концепт текста); S P AQ — воплощенный системой А в тексте Q (содержание текста);   S P QB — реально воспринятый системой В (результирующий концепт текста).


Очевидно, что адекватность образа S P QB явлению Р зависит как от его адекватности образу S P AQ , так и (даже в большей степени) от адекватности S P AQ явлению Р. Не забудем, что текст Q может обладать смыслом, не обладая денотатом. В этом случае системе В придется «восстанавливать» по образу S P QB не столько несуществующее явление Р, сколько систему А, отправившую данное сообщение, и ее цели касательно В. Правда, текст в любом случае несет некоторый образ своего создателя («диагностическое содержание» — по А. П. Назаретяну43), но чтобы воспользоваться им, необходимо максимально глубоко осмыслить, понять данный текст. Здесь мы подходим, таким образом, к проблеме понимания, являющейся фокусом всей проблематики коммуникативного аспекта контакта между цивилизациями.


Многие авторы подчеркивают многозначность термина «понимание» и предлагают то или иное его определение. Так, А. А. Бруд-ный, основываясь на выделенных И. Дж. Ли семи значениях этого слова, предлагает следующую классификацию видов понимания:


«Понимание1 — следование заданному или избранному направлению. <...>


Понимание2 — способность прогнозировать. <...> Понимание3—способность дать словесный эквивалент. <...> Понимание4 — это согласование программ деятельности. <...> Понимание5 заключается в решении проблем. <...> Понимание6 — способность осуществить приемлемую реакцию. Это наиболее распространенное проявление понимания как необходимого элемента общения. <...>


Понимание7 — это реализованная способность правильно провести рассуждение, то есть дифференцировать ситуацию от сходных, но отличных, действовать адекватно объекту или ситуации»44.


Хотя А. А. Брудный и отмечает, что «все эти виды употребления слова «понимание» непосредственно относятся к пониманию текстов», произвольность такой классификации, отсутствие в ней единого принципа сразу бросается в глаза. Не случайно принятое А. А. Брудным рабочее определение понимания («субъект может понять и понимает структуру функционирующего целого, если, имея перед собой элементы этой структуры и не имея инструкции по сборке, он способен собрать это целое таким образом, что оно станет функционировать»45) имеет ко многим из приведенных разновидностей понимания довольно отдаленное отношение.


А. П. Назаретян видит в содержании и понимании текста «две стороны одного и того же явления — преобразования анализирующего текст тезауруса»46—и выделяет четыре вида содержания и понимания текста: интенциональное (что коммуникатор «хочет сообщить» реципиенту), диагностическое (извлекаемое «помимо или даже вопреки замыслу автора текста»), спекуля тивное (приписываемое тексту реципиентом), приращенное или аументарное (возникшее у реципиента под влиянием текста, причем реципиент подготовлен своей собственной работой над проблемой)47.


Э. Л. Шапиро, рассматривая проблему понимания в психологическом аспекте, акцентирует внимание на соответствии моделей мира автора текста и реципиента, а меру понимания отождествляет с мерой этого соответствия48.


Можно привести еще ряд пониманий термина «понимание», но уже видно, насколько вкладываемый в этот термин смысл зависит от общего контекста рассуждений автора, от системы понятий, с которыми термин связан. Между тем по существу своему проблема понимания (и взаимопонимания) является преимущественно философской и, как отмечает В. Е. Гарпушкин49, почти не разработанной. «Интуитивное» представление о понимании как о чем-то более глубоком, чем знание50, одновременно и недалеко от истины, и неточно. В самом общем смысле понимание (гносеологическое понимание) есть знание сущности какого-либо явления. То есть гносеологическое понимание — это просто некоторая ступень знания и принципиально от последнего не отличается (уже хотя бы в силу относительности противопоставления явления и сущности). Вместе с тем это «глубинное» знание, достигающее некоторого «глубинного» уровня сущности явления.


Даже когда мы имеем дело с общением в узком смысле, мы не можем ограничивать понимание интенциональным пониманием текстов. «Явление», понимания которого необходимо достичь в коммуникации,— это не просто текст, но весь коммуникационный процесс. Выше подчеркивалось, что конечной целью любого акта коммуникации является воздействие на состояние и/или поведение реципиента; отсюда — постижение «сущности явления» включает в себя в данном случае не только «восстановление» денотата текста, но и (а иногда — и в первую очередь) выяснение вопроса, с какой целью послан коммуникатором реципиенту данный текст. Иными словами, текст действительно понят лишь в том случае, если понято, что в нем сказано и зачем. «Ядро» понимания есть единство интенционального и диагностического (в широком смысле — относящегося к субъекту-коммуникатору и достигаемого как вопреки, так и в соответствии с его замыслом) пониманий. Спекулятивное понимание (по А. П. Назаретяну) представляет собой «неверное» интенциональное либо диагностическое понимание; приращенное же понимание относится скорее уже непосредственно к влиянию на состояние/поведение реципиента (и также может как соответствовать, так и противоречить замыслу коммуникатора). Рассматривая процесс понимания в динамике, мы должны говорить о деятельности понимания, посредством которой субъект преобразует текст (даже материал текста, ибо в распоряжении реципиента может быть только он — причем не обязательно тот самый материал, в котором текст воплощался коммуникатором) в образ (желательно — достаточно глубокий, отразивший в себе сущность) явления, «описанного» в тексте, и системы, «описавшей» явление. Процесс такого преобразования состоит из трех ступеней понимания — первичного («это — текст»), вторичного (включающего в себя дешифровку и осмысление текста и позволяющего определить, какое явление зафиксировано в тексте) и гносеологического («какова сущность данного явления?»). Естественно, что преодоление некоторой ступени, будучи необходимым условием преодоления следующей, само по себе этого не гарантирует.


Если речь идет о взаимопонимании субъектов общения в широком смысле (опосредуемого некоторыми текстами, но не сводимого к обмену ими), то главным критерием такого взаимопонимания является совместная или согласованная деятельность51. Именно материальное единство мира, с одной стороны, и единство деятельности социальных субъектов — с другой, являются основами взаимопонимания субъектов. Источник же взаимного непонимания кроется в индивидуальных отличиях (синхронных, связанных с особенными и единичными свойствами данных субъектов, и диах-ронных, связанных с разными уровнями их развития) деятельности субъектов52 и вызванных этими отличиями несовпадениями в картинах мира53. Отсюда ясно видна односторонность точки зрения Б. Н. Пановкина, в конечном счете отрывающей единичное от общего и по сути дела представляющей КЦ как «абсолютно единичные» объекты. Постановка вопроса об инвариантах деятельности КЦ не только не «схоластична»54, но, напротив, необходимо требуется развитием проблемы ВЦ.


С точки зрения контакта КЦ как единства преобразовательного, познавательного, коммуникативного и ценностно-ориентацион-ного аспектов понимание текстов есть в конечном счете лишь средство достижения «деятельностного понимания»55. Однако в коммуникативном аспекте контакта такое деятельностное взаимопонимание может и предопределять успех или неуспех коммуникации. Так или иначе, понимание текста реципиентом неотъемлемо от коммуникации, и центральным моментом здесь является вторичное понимание, охватывающее, в свою очередь, два этапа: семантическое понимание («что хотел сообщить источник?») — связано с дешифровкой текста и моделированием тезауруса источника — и прагматическое понимание («какая реальность, с точки зрения тезауруса реципиента, стоит за сообщением?»). Вопросов дешифровки текста и восстановления его интенционально-го содержания56 мы в данной работе не касаемся по причине их более специального и менее философского характера. В самом общем плане семантическое понимание представляет собой перевод текста с языка коммуникатора на язык реципиента с сохранением концептуальной системы первого, или — несколько в ином ракурсе — выражение концепта, вложенного в текст коммуникатором, средствами концептуальной и знаковой систем реципиента. Теория дешифровки развивается как в приложении к древним мертвым языкам (см. работы Ю. В. Кнорозова по дешифровке рукописей майя), так и в применении к проблеме ВЦ57. Но проблеме прагматического понимания и — главное — соотношению его с пониманием гносеологическим уделяется мало внимания.


В понятии тезауруса выражен информационный аспект присущей данному социуму модели мира, полученной, в свою очередь, через призму системы деятельности социума (и предполагающей, следовательно, «денотативную систему» как некоторый деятель-ностный срез реальности). Прагматическое понимание социальной системой некоторого образа (как смысла текста; но и более широко: как результата отражения, познания субъектом объективной реальности) заключается в установлении соответствия между этим образом и моделью мира либо, что то же самое, между информацией, содержащейся в этом образе, и тезаурусом системы. Наиболее понятен в этом смысле образ, не несущий в себе новой семантической информации, наименее — несущий информацию, противоречащую тезаурусу. Иными словами, мы можем определить уровень прагматического понимания Я «слева» от точки, соответствующей оптимальному (по отношению к данному тексту) тезаурусу, как величину, прямо пропорциональную объему семантической информации, содержащейся в образе, а «справа» от этой точки — как обратно пропорциональную этому объему58. Речь идет, конечно, не о формуле, но об общем виде такой зависимости. В процессе изменения тезауруса под воздействием данной информации Н также меняется, и когда образ оказывается «вписанным» в модель мира, стремится к максимуму. Можно сказать, что количество воспринятой из текста семантической информации есть функция прагматического понимания текста реципиентом.


Еще раз подчеркнем, что имеется в виду именно прагматическое, а не гносеологическое понимание. Введя образ в модель мира, система поняла содержащуюся в нем информацию относительно своего тезауруса, но насколько это понимание истинно — зависит от уровня адекватности модели и мира. Можно назвать прагматическое понимание относительным, гносеологическое — абсолютным (хотя, разумеется, эта «абсолютность» ограничена уровнем постигнутой на данный момент сущности).


Как отмечалось выше, тезаурус Тв есть та модель, которой система В руководствуется в своей деятельности. Поэтому тезаурус не просто пассивно изменяется под влиянием внешней информации; он является активной системой, имеющей некоторые «механизмы самосохранения»: чем более нова полученная информация, чем сильнее она должна изменить тезаурус при включении ее в него, тем активнее «противодействие» со стороны тезауруса. Это естественно, так как социальная система В руководствуется данным тезаурусом в своей практической деятельности и неверный «совет» грозит нарушить ее нормальное функционирование. Тезаурус Тв сформировался в процессе существования данной системы и по крайней мере в некотором кругу задач оказался способным обеспечить их решение. Окажется ли столь же жизнеспособным новый тезаурус, неизвестно.


Итак, строго говоря, количество семантической информации должно измеряться степенью изменения Тв под воздействием Is, только если система В примет Is как истинную, соответствующую действительности информацию. Это мало что дает для семантической теории информации как таковой, но помогает лучше понять реальный процесс обмена смысловой информацией. Информация, которая нова, т. е. способна существенно изменить Тв, но не принимается системой В и таким образом реально не воздействует на Тв, должна расцениваться системой В (справедливо или нет — другой вопрос) как дезинформация и измеряться отрицательной величиной.


Система В получит некоторую новую информацию из образа SPqB , если степень изменения ее тезауруса не будет больше или меньше определенных пределов. Слишком незначительное изменение может не дать возможности выделить сам образ (пример — обнаружение на Земле куска стали, выплавленной на иной планете и тождественной какой-либо земной марке этого сплава). С другой стороны, в подобном случае при наличии некоторой мета-информации M SPqB (т. е. информации о том, как получен данный образ) существенно облегчается его понимание системой В. Приняв из космоса по радиоканалу последовательность простых чисел или сообщение 2X2 = 4, земная цивилизация сделала бы выводы, далеко выходящие за пределы непосредственного содержания этих сообщений.


Если же новая информация вступит в слишком резкое противоречие с тезаурусом, она будет сочтена непонятной, бессмысленной и помещена не в тезаурус, а в «хому» (от греч. χωμα — мусор). Под хомой мы подразумеваем массив информации, которую система В рассматривает как ложную, не соответствующую действительности. На самом деле эта информация не соответствует в первую очередь тезаурусу Тв на данном этапе его развития и ложна лишь в той мере, в какой последний истинен.


Сам тезаурус Тв (точнее, его «научную составляющую») можно представить состоящим из трех «слоев» (подсистем): фактов ( TBF ), теорий (Т BT ) и мировоззренческих принципов (ТВР). Очевидно, что изменения под воздействием новой информации в разных слоях неравноценны. Информация, влияющая на теории (не говоря уже о принципах), существеннее, нежели информация, влияющая только на факты. Разумеется, любое влияние не ограничивается одним «слоем», но «сверху» влияние «ощутимее», чем «снизу». Новая теория предсказывает некоторое множество фактов, но само по себе подобное множество не составляет теории.


Иными словами, следует различать информацию о фактах действительности, происходящих в некоторых местах в некоторые моменты времени, и информацию более общего, теоретического характера, включающую в себя представления о фактах возможных. Знать о том, что межзвездная радиосвязь в принципе возможна, и принять подлинные радиосигналы некоторой КЦ — далеко не одно и то же. Вместе с тем понимание «возможного» факта явно облегчено по сравнению с фактом, не относимым к возможным (и тем более относимым к невозможным). Новый факт из числа возможных «не совсем нов»; он потенциально «содержался в некоторой известной теории. И одновременно он отнюдь не «совсем не нов», так как возможность не тождественна действительности. Кроме того, многие факты комплексны, они отображаются не единственной теорией, а некоторым множеством последних. Так, получение «межзвездной радиограммы» зависит не только от технической возможности такой связи, но и от существования ВЦ, и от ряда других обстоятельств. Существенно, что подобная радиограмма подтвердила бы реальность ВЦ, и менее существенно, что она подтвердила бы правильность радиотехнических расчетов земных инженеров.


Факт возможный, будучи включен в Тв как действительный, не изменяет внутреннюю структуру тезауруса, но лишь дополняет его. Количество семантической информации, содержащейся в нем, значительно ниже, чем количество семантической информации в факте, не охватываемом теоретическим слоем данного тезауруса.


Введем понятие антитезауруса ATB как массива информации, противоречащей тезаурусу Т B (существенно, в смысле некоторого критерия, изменяющей его). Очевидно, что как Т B , так и АТВ могут содержать в себе наряду с верной, соответствующей действительности информацией информацию ложную. Вне тезауруса и антитезауруса существует «фон» Ф — массив информации, хотя и не противоречащей Т B , но неизвестной системе В на данном этапе ее развития. Этот массив естественно разделить на два — «ближний» фон Ф1 и «дальний» фон Ф2. В «ближнем» фоне содержится информация, «соприкасающаяся» с тезаурусом, в принципе «понятная» ему (т. е. меняющая его не слишком слабо — новая, не слишком сильно — не противоречащая ему). «Дальний» фон образует информация, не имеющая с Т B точек соприкосновения. Заметим, что антитезаурус не есть некоторый тезаурус, обратный данному. Т B — это система информации, тогда как АТВ — не система, не целое, а некоторое множество информации, находящейся в отношении противоречия к Т B , но между собой, вообще говоря, не связанной (точнее, связанной любым образом, в том числе и отношением противоречия).


В процессе эволюции системы ее тезаурус меняется — присоединяется информация из фона, информация из антитезауруса «меняется местами» с соответствующей информацией из тезауруса, и в итоге тезаурус может радикально преобразиться. Такие изменения требуют, однако, определенного времени, и статический срез этой картины в какой-то мере противоречит ее динамике. Несколько упрощая действительную ситуацию (и, в частности, игнорируя сложное строение самого образа), мы можем заключить, что при попадании SPQB в тезаурус Т B (точнее — в «теоретическую» часть Т B , так как если SPQB при своем возникновении входит в «фактическую» часть Т B , то система В не получит никакой новой — хотя бы чисто фактологической — информации) уровень понимания системой В данного образа уже на первоначальном этапе его анализа должен быть достаточно высок, при попадании SPQB   в «ближний» фон Ф1 — существенно понижаться, а в Ф2 либо в АТВ — достигать минимума. (Строго говоря, речь идет не об образе SPQB а о содержащейся в нем информации Is . Образ должен сопоставляться не с тезаурусом, а с соответствующей данному тезаурусу моделью мира. Но существенных изменений в логику наших рассуждений это уточнение не вносит.) Очевидно, что то же справедливо и для метаинформации («метаобраза») M SPQB , причем попадание M SPQB в AT в резко снижает оценку системой В достоверности образа SPQB и тем самым сильно затрудняет адекватное определение характеристик явления Р.


Значительную роль во взаимодействии образа SPQB   и тезауруса Т B играет также выработанная системой В модель системы А и ее тезауруса Та. Уже в процессе семантического понимания сохранение концептуальной системы коммуникатора предполагает существование у космической цивилизации В некоторой модели этой концептуальной системы. Смысловая правильность дешифровки в конечном счете определяется близостью этой модели оригиналу. В процессе прагматического и гносеологического понимания происходят корректировка модели на основе полученного — из текста и из целей текста — образа КЦ А. Цели текста несут в себе информацию не только о целях космической цивилизации А (а следовательно, и о ряде ее характеристик), но и об имеющейся у нее модели реципиента. Текст в большинстве случаев рассчитан на (прагматическое) принятие содержащейся в нем информации как «подлинной»59; моделирование системой В изменений, которые должны возникнуть у нее при таком принятии, и позволяет ей оценить правильность модели В и Т B , имеющихся у А. Здесь важна как величина этих изменений, так и — особенно — их направление (ибо очевидно, что единичный текст редко может претендовать на генерирование всего желательного изменения: тезаурус легче поддастся серии мелких изменений, чем одному крупному).


Логика астросоциологического подхода к анализу контактов КЦ, подчеркивая неизбежность наличия существенных диахронных различий между тезаурусами разных КЦ и не исключая возможности наличия существенных синхронных различий, в то же время акцентирует внимание на их общности. КЦ сущностно едины по своей природе; следовательно, можно говорить о сравнимых уровнях развития КЦ, а значит и о сравнимости их тезаурусов, а также об известной включенности тезауруса менее развитой КЦ в общий запас информации более развитой КЦ60- Иными словами, весьма вероятно, что информация, известная менее развитой КЦ, не нова и для более развитой, т. е. содержится либо в ее тезаурусе, либо в ее хоме. Разумеется, в каждом отдельном случае ситуация может сложиться и иначе, но вероятность такого варианта представляется меньшей, чем вероятность противоположного варианта.


Итак, с ростом уровня развития космической цивилизации В облегчается семантическое понимание текста, созданного космической цивилизацией А (если исключить возможность «забывания» отдельных «старых» концептуальных систем), но вряд ли можно сказать то же о прагматическом понимании. Последнее зависит не столько от абсолютного уровня развития, сколько от разницы этих уровней. Чем ближе уровни, тем легче осуществимо прагматическое понимание.


Вместе с тем и семантическое, и прагматическое понимания текста служат, очевидно, лишь ступенями к «абсолютному», гносеологическому пониманию отраженного в концепте текста явления. Только правильность гносеологического понимания может гарантировать реципиента от ложного восприятия, от «псевдопонимания» как в прагматическом, так и в семантическом аспектах. Возможность правильного гносеологического понимания заложена в самой природе человека как существа, находящегося в универсальном отношении к миру61, способного постигать истину как объективную истину, углубляясь «от явления к сущности, от сущности первого... порядка к сущности второго порядка и т. д. без конца»62.


Логическое мышление есть мышление в соответствии с законами материального мира, существующими до и независимо от любого мышления. Именно это обстоятельство в сочетании с сущностным единством различных КЦ и позволяет говорить о сравнимости присущих этим цивилизациям картин мира. Если семантическое понимание дает возможность восстановить концепт текста, а прагматическое — определить соотносимость этого концепта с тезаурусом реципиента (иными словами — выяснить, обладает ли данный концепт денотатом в системе деятельности реципиента), то результатом гносеологического понимания является определение соотношения денотата как предмета познания и деятельности с объектом познания и деятельности, лежащим в основе данного денотата. Разумеется, гносеологическое понимание не отделено от вторичного понимания непроницаемой стеной. Вторичное понимание отвечает на вопрос о явлении, стоящем за текстом («что?» и «кто?»), а гносеологическое — о сущности данного явления; уже поэтому они соотносительны. Тезаурус не есть условный набор информации; он представляет собой знание, добытое социальной системой, — знание явлений и знание сущности. Другое дело, что познание сущности явления, выделенного во вторичном понимании, не описывается простым сравнением его с тезаурусом — иначе новых знаний просто не возникало бы. Здесь коммуникативный аспект контакта КЦ переходит в познавательный аспект, рассмотрение которого представляет собой отдельную, весьма важную и сложную задачу. В конечном итоге вопрос о достоверности знаний о КЦ А, полученных благодаря коммуникации (хотя и не обязательно непосредственно из текста), является конкретизацией общего вопроса об истине и практике как ее критерии (в данном случае — практике контакта).


Образ есть «не пассивный отпечаток, соответствующий по своей структуре объекту, а продукт взаимного обусловливания, взаимодействия субъекта с объектом»63. Следовательно, и адекватность образа S P qB явлению Р не есть нечто независимое от уровня его (как относительного, так и абсолютного) понимания системой В. Каждая из взаимодействующих в процессе контакта КЦ не просто пассивно отражает другую, но творит ее образ в соответствии с уровнем своего понимания.


В познавательном плане контакт КЦ можно считать осуществленным в тот момент, когда «достаточно адекватный» образ одной из них оказывается помещенным в модель мира другой. Разумеется, процесс такого помещения весьма сложен и противоречив. Следует, в частности, учесть, что любая социальная система (тем более такая сложная, как КЦ) состоит из некоторых подсистем, тезаурусы которых могут значительно отличаться друг от друга. Можно назвать систему В системой с единым тезаурусом, если тезаурусы ее подсистем Bi,- близки в смысле некоторого критерия; системой с «размытым» тезаурусом, если они далеки в смысле того же критерия; системой с противоречивым тезаурусом, если тезаурус некоторой подсистемы Bi выступает (хотя бы частично) антитезаурусом подсистемы В j . В принципе даже непосредственный субъект контакта Во может быть подобной «противоречивой» системой, и это, естественно, усложняет процесс достижения максимальных уровней понимания и адекватности. Возникает проблема «внутреннего» контакта подсистем данной системы, по своей сложности порой недалеко отстоящая от проблемы «внешнего», космического контакта. «Положительное» направление этих процессов ведет к сближению тезаурусов (Та и Тв  ; Tb i   и TB j ;и т.п.), не исключая и возможности весьма существенных изменений в одном из них (либо даже в обоих).


С этой точки зрения такие «внутренние» контакты, как контакты различных этносов, культур, различных цивилизаций (в смысле, вкладываемом в это понятие историками, этнографами и культурологами), важны и сами по себе — как необходимое условие выработки более или менее свободного от противоречий обще-цивилизационного тезауруса64, и в плане моделирования космических контактов. Этнокультурные контакты являются своеобразным приближением к контактам космическим, их моделью, упрощенной прежде всего в отношении расстояния между контактирующими системами, а также — что весьма вероятно — и в отношении сложности контактирующих систем, их различий по природе и по уровню развития65. Разумеется, описание этнокультурных контактов в терминах и с точки зрения космической контактологии будет принципиально неполным и, по-видимому, далеким от нужд истории и этнографии. Но степень адекватности такого описания реальным процессам станет показателем обоснованности контак-тологической теории, позволит проверить серьезность ее оснований и выводов на конкретном историческом материале. На современном этапе — этапе поиска ВЦ — теоретическая контактология, оторванная от этого (пусть упрощенного, неполного, но эмпирического) базиса, лишается всяких корней и «повисает в воздухе». Это, возможно, не было бы столь необходимо, имей мы сейчас «образцы» иных КЦ и, следовательно, образцы различий между ними, вариаций их качеств. Разумеется, соответствие «предельных» выводов из теоретической контактологии реальным процессам и результатам этнокультурных контактов не будет гарантировать ее работоспособности в отношении контактов КЦ, но отсутствие такого соответствия будет ясно указывать на неполноту и безосновательность данной теории.


 


Глава V КОНТАКТ КАК ПОЗНАНИЕ


§ 1. Дихотомия «естественное—искусственное» и ее роль в проблеме внеземных цивилизаций


Познавательный аспект контакта КЦ занимает в известном смысле выделенное положение в общей системе контактной деятельности. Любое взаимодействие материальных систем, как известно, сопровождается отражением: одностороннее воздействие КЦ А на КЦ В (принятое нами в качестве «простейшей клеточки» контакта цивилизаций) есть в то же время отражение космической цивилизацией В космической цивилизации А. При этом не имеет особого значения, понимаем ли мы отражение традиционно — как сторону взаимодействия — или же, вслед за С. Н. Смирновым1,— как сторону движения. Так или иначе, взаимодействие и отражение являются взаимосвязанными (согласно С. Н. Смирнову — диалектически едиными и противоположными) категориями. И если в общем случае мы исходим из представления о контакте КЦ как о некотором их взаимодействии, то в познавательном аспекте контакта (и особенно в наблюдении как наиболее «чистом» проявлении этого аспекта) собственно взаимодействие отходит на задний план, уступая ведущее место отражению. Взаимодействие не исчезает (даже для наблюдения необходим некоторый посредник в виде, например, световых лучей или же электромагнитного поля вообще), но принимает «подчиненный», второстепенный характер. Это верно и для случая, когда мы рассматриваем «клеточку» контакта как «элементарное воздействие», но — со стороны сопровождающего его отражения.


Результат одностороннего воздействия может оставаться и незамеченным, не осознанным космической цивилизацией В (если он проявился только в «предметных» компонентах цивилизации). Будучи осознан, иными словами — будучи отражен общественным сознанием КЦ В, этот образ приобретает качественно другой — «психический» характер, что, впрочем, не предопределяет еще правильного понимания его источника. Процесс понимания и в данном случае будет сложным, противоречивым, многоступенчатым.


Контакт как познание в общем случае представляет собой изучение некоторого субъективированного объекта Q и получение таким образом определенных сведений о социальной группе или индивиде Ао, которые оказали субъективирующее воздействие на этот объект. Для познающего субъекта Во объект Q важен прежде всего как «превращенная форма существования» субъекта Ао и в конечном счете — космической цивилизации А. Изучая объект Q, непосредственный субъект контакта Во познает тем самым эту КЦ, устанавливает, насколько ее реальные характеристики соответствуют характеристикам ее модели, в чем и насколько они разнятся. Как следствие, субъект В о сможет, с одной стороны, дополнить и развить имеющуюся у него обобщенную теоретическую модель КЦ, а с другой — создать конкретную модель данной космической цивилизации А (естественно, лишь в тех аспектах, которые отражены в субъективированном объекте Q либо связаны с отраженными аспектами известными из теории зависимостями). Определенную параллель этому познавательному процессу можно найти в археологическом исследовании, для которого необходимы две группы теоретических законов: законы функционирования и развития социокультурных систем и законы отражения культурно-исторического процесса в археологических материалах2.


Предметом нашего рассмотрения в этой главе явится, однако, не «ставший» контакт в его познавательном аспекте, а прежде всего его становление, поиск объекта Q . В общих чертах поиск как вид деятельности, а также структура изучения реальных объектов поиска рассматривались нами в главе III, § 2. Здесь же мы, во-первых, обратим внимание на особенности изучения РОП в проблеме ВЦ, во-вторых, перейдем от поиска субъективированных объектов к поиску объектов искусственных. Различие существенно и не ограничивается терминологической стороной. Субъективированной является любая система, испытавшая какое-либо воздействие со стороны социального субъекта. Человек, проходя по дороге, толкнул ногой камень — этот камень стал субъективированным объектом, так как без такого воздействия его мировая линия3 была бы иной. Но, разумеется, от толчка камень не стал объектом искусственным. Искусственность — это «сильная» субъ-ективированность, предполагающая значительное изменение объекта субъектом. Под понятие искусственности (даже на «интуитивном» уровне его понимания) не подпадает ни сам субъект, ни многие результаты его деятельности.


По всей вероятности, развитая контактологическая теория (и в частности теория познавательного аспекта контакта) должна будет основываться именно на понятии субъективированности и на общих закономерностях познания подобных систем. Вместе с тем познание искусственных объектов и явлений представляет собой важный (а на современном этапе исследований — даже наиболее важный) частный случай познания субъективированных объектов и явлений. Весьма проблематична (хотя, разумеется, и не исключена) возможность обнаружения и изучения в ближайшие десятилетия активного внеземного субъекта в доступных для нашей цивилизации районах Земли и космоса. С другой стороны, поиски астроинженерных эффектов и «зондов Брейсуэлла» (как уже сложившиеся направления программы SETI ) неотделимы от проблемы обнаружения искусственных явлений4. Важность этой проблемы тем более очевидна, что именно видимое отсутствие искусственного в космосе служит одним из оснований для формулировки астросоциологического парадокса. Концепция «космического чуда»5 предполагает, что проявления астроинженерной деятельности ВЦ, будучи заметны на космических расстояниях, уже в силу своей искусственной природы «очевидным образом» не объяснимы естественными причинами. Не касаясь пока вопроса, насколько справедливо представление об «очевидной искусственности» по своей сути, отметим, что эта концепция исходит из «интуитивного» понимания искусственности как «неестественности». Но тогда следует как минимум определить, что же такое «естественное». Все рассуждения ведутся так, как если бы мы заранее знали, и что такое «искусственное», и что такое «естественное», но при этом забывают даже условно определить эти понятия (на уровне «примем, что...»). Уже поэтому выводу об отсутствии в космосе признаков астроинженерии не может считаться сколько-нибудь обоснованным.


«Внетеоретичность» понимания искусственного в исследованиях по проблеме ВЦ сказывается, таким образом, и на конкретных поисках проявлений космической деятельности ВЦ. Между тем в философии уже не первое столетие существует своя теория искусственного как «культурного», а в более широком плане — как «очеловеченного мира», т. е. части мира, измененной субъектом и включенной в систему его деятельности6.


Мы не хотим сказать, что философское понимание искусственного можно без уточнений перенести в исследования по проблеме ВЦ. Прежде всего, «теоретическая сетка» этой проблемы все же не тождественна системе категорий философии. В астросоциологи-ческих и контактологических построениях нас неизбежно будут интересовать и те аспекты культурного, которые мало существенны для социально-философской концепции культуры. Кроме того, в марксистской философской литературе пока отсутствует достаточно законченная, цельная теория культуры, способная служить основанием для соответствующих построений в области проблемы ВЦ. Наконец, различие понятий «искусственное» и «культурное» не является, на наш взгляд, только терминологическим, но предполагает также некоторое изменение угла зрения при взгляде на одно и то же явление. Если в самом общем социально-философском понимании культуры объединяются технология и результат человеческой деятельности7, то в понятии искусственного подчеркивается именно момент завершенности, опредмеченности. Даже средства деятельности рассматриваются здесь как продукт другой деятельности, как (в конечном счете) измененная общественным разумным существом природная субстанция.


Но учитывая эти обстоятельства, нельзя забывать глубокого сущностного единства культурного и искусственного, а также наличия в нашей философской литературе значительного теоретического задела для дальнейшего анализа этих понятий.


Легко увидеть, что «искусственное» и «естественное» — по сути понятия взаимодополняющие. Говоря о явлении естественном, мы тем самым подразумеваем потенциальную возможность существования явления искусственного (будем называть их соответственно-Е- и И-явлениями). Е-явление находит в И-явлении «свое другое», и лишь как предполагающие друг друга противоположности могут существовать понятия о них. В силу этого деление Е—И можно считать дихотомическим делением8.


В литературе по проблеме взаимоотношения искусственного к-естественного9 наиболее развернутое определение этих понятий принадлежит А. С. Мамзину:


«Естественное — природно детерминированное, то есть вызванное законами природы и развертывающееся в условиях, складывающихся стихийно (то есть без вмешательства сознательно направленной деятельности человека).


Искусственное — природно детерминированное, то есть вызванное законами природы и развертывающееся в условиях, когда определенное сочетание законов, ограниченное действие одних и развернутое действие других определяются сознательно направленной деятельностью человека»10.


Вряд ли, однако, можно непосредственно использовать данное определение в разработке проблемы ВЦ. Выше мы отмечали, что-«очеловеченный мир — это часть мира, измененная субъектом и включенная в систему его деятельности. Именно эти два момента— изменение и включенность — являются необходимыми и достаточными условиями, чтобы определить объект (явление, систему) как искусственный11. Отсутствие какого-либо из этих моментов-(изменение без включенности либо включенность без изменения) дает возможность говорить о неполной, частичной искусственности такого объекта. Если попытаться ограничиться лишь одним существенным (и в то же время — абстрактным) признаком искусственности, то это будет включенность (ибо очевидно, что изменение, преобразование объекта включает его в систему человеческой деятельности хотя бы на время этого преобразования). Можно-сказать, что сущностью искусственности является «смысл» И-объ-екта, т. е. его место в системе человеческой деятельности. С этой точки зрения максимально искусственным объектом выступает знак, текст, ибо он существует лишь постольку, поскольку функционирует12. Нетрудно также заметить параллель между искусственностью объекта и его идеальностью в понимании Э. В. Ильенкова: «Идеальность... есть не что иное, как представленная в вещи форма общественно-человеческой деятельности. Или, наоборот, форма человеческой деятельности, представленная как вещь, как предмет. «Идеальность» — это своеобразная печать, наложенная на вещество природы общественно-человеческой жизнедеятельностью, это форма функционирования физической вещи в процессе общественно-человеческой жизнедеятельности»13.


На наш взгляд, термин «искусственность» здесь предпочтительнее термина «идеальность». Не с целью оспорить вывод Э. В. Ильенкова, но лишь в пояснение нашей точки зрения заметим, что мы разделяем традиционное понимание идеального как субъективного в его противопоставлении материальному, или объективному. «Распредмечивание» некоторого объекта, переход его в «функциональную» форму существования не превращает объект в гносеологический образ, а лишь включает его в социокультурную систему, переводит на социальный уровень движения материи, обогащает новыми — социальными — качествами. При этом включение объекта в систему человеческой деятельности происходит прежде всего теми его сторонами, которые имеют (или могут получить после некоторого преобразования) ценность для социума. Даже «чистый знак» (бумажные деньги, к примеру, или деньги-раковины, использовавшиеся на некоторых островах Океании) должен обладать и определенными предметными свойствами (прочностью, удобством в обращении), позволяющими ему функционировать надлежащим образом. У искусственного есть, разумеется, некоторый идеальный аспект, заключающийся в его субъективированности, известной зависимости от субъекта (наиболее четко этот аспект проявляется в тексте), но это еще не основание для отождествления искусственного и идеального.


Вернемся, однако, к дихотомии «естественное—искусственное». Естественный объект существует и эволюционирует вне сферы человеческой деятельности, т. е. является «не искусственным». При этом субъект не подпадает под данную дихотомию (что опять-таки свидетельствует о псевдодихотомичности такого деления). С одной стороны, субъект-человечество естественен, ибо возникает в результате некоторой природной эволюции и существует вне системы деятельности какого-либо «внешнего» социума. С другой стороны, субъект-человек (как единственно реально действующее начало в обществе) искусственен, так как «его непосредственное индивидуальное бытие снято в его бытии чисто социальном, всецело сотканном из связей с другими человеческими индивидами, и одновременно — бытии историческом, вобравшем в себя результаты всего прошлого прогресса человеческой культуры»14. Поскольку же лишь в абстракции мы можем разделить человека и человечество, остается заключить, что в субъекте как таковом естественное и искусственное слиты; субъект находится как бы на пересечении их. Его искусственность есть его естественность (в отличие от «очеловеченных объектов», в которых искусственное представляет собой лишь «надстройку» над естественным).


Если попытаться очертить картину мира с точки зрения дихотомии Е—И, то мы придем к следующей схеме:


1) субъект (разного уровня — от космического социума в целом через отдельные КЦ вплоть до индивидов);


2) естественный мир (продуктом развития которого является космический социум);


3) культура («полностью» искусственный мир, созданный социумом на протяжении своей эволюции15);


4) переходные формы «очеловеченного мира» от культуры к естественному миру (ноосфера в узком смысле).


 


Следует заметить, что «искусственный объект» — термин не вполне корректный: это, строго говоря, не объект, а предмет — т.е. стороны объекта, вовлеченные в преобразовательную (изменение) и социальную (включенность) деятельность субъекта. То, что является предметом для одного субъекта (КЦ), может быть объектом (точнее, внепредметными сторонами объекта) для другой КЦ. Иначе говоря, объект, преобразованный в одной системе деятельности, может в принципе выглядеть (и быть) непреобразованным в другой системе.


Естественный мир, рассматриваемый как предмет познания и деятельности человека, также несет на себе «налет» искусственности. Из бесконечного множества свойств объекта субъект посредством исторически сложившейся (и исторически ограниченной) системы деятельности выделяет конечное множество свойств, качеств, характеристик и «онтологизирует» его, отождествляя с объектом во всем богатстве последнего. Вместе с тем очевидно (по крайней мере, в рамках диалектико-материалистического взгляда на мир), что человеческая деятельность не просто свободно конструирует, «рисует» картину мира, используя материю как «холст»: основа этой картины — объективная, не зависящая ни от субъекта, ни от его деятельности мировая структура. Деятельность как человеческая деятельность лишь относительно свободна, ибо, с одной стороны, она направлена на удовлетворение потребностей человека (исторически: в первую очередь биологических, естественных потребностей, а с течением времени — также культурных, созданных деятельностью и постепенно выходящих на первый план), а с другой — она может быть успешной лишь в случае, если характер и средства деятельности соответствуют сущностной природе ее объекта.


Чем глубже проникают изменения в иерархию сущностей объекта, тем более искусственным он становится в предметном плане. Объект не может стать «абсолютно искусственным» предметно (для этого субъект должен научиться «творить материю»), но не существует таких уровней сущности, которые были бы принципиально недоступны для человека. История развития человеческой культуры и есть в значительной мере история «окультуривания» материального мира как вширь, так и вглубь. Примером может служить эволюция человеческого жилища от пещеры («дома» лишь в силу определенной ее функции) через строения из готовых природных материалов, а затем—из материалов обработанных, до жилья из искусственных веществ (т. е. материи, преобразованной на молекулярном уровне).


Предметно-искусственными объектами являются, вообще говоря, любые объекты, испытавшие преобразовательное воздействие субъекта и сохраняющие следы этого воздействия в данный момент. Но в более строгом смысле слова предметно-искусственны лишь те объекты, которые принципиально не могли возникнуть (как некоторая целостность) в результате «бессубъектного» развития материи. Субъект тем и отличается, что он реализует возможности природы, которые в его отсутствие остались бы нереализованными16. Он создает не просто «вторую», но новую природу. Эта новая природа, с одной стороны, опирается на старую (как в биологической, так и в добиологических формах существования последней), а с другой — противостоит ей и конкурирует с нею. По сути дела, с возникновением культуры возникает «мир в мире»17, в котором действуют пусть не новые физические, но существенно модифицированные биологические законы. В тенденции (и эта тенденция проявляется все заметнее по мере выхода человечества из «предыстории») естественный, биологический отбор заменяется отбором искусственным, социальным — как в пределах человеческого общества, так и по всей ноосфере. Это имеет наряду с положительными последствиями (социальная значимость индивида не обязательно соответствует его чисто биологической значимости, но именно первая в обществе нередко оказывается ведущей) последствия отрицательные (накопление генетических ошибок в процессе такого «биологически неверного» отбора) . Кроме того, и сама конкуренция культуры с природой, искусственного с естественным (неизбежная, как неизбежен момент отрицания во взаимоотношениях старого и нового) на отдельных этапах человеческой истории принимает форму острого противоречия. В условиях отчуждения человека от цельного результата его труда основная цель культуры как опредмеченной деятельности— обеспечение существования и развития социума — подменяется псевдоцелями, предполагающими удовлетворение сиюминутных потребностей без всякого учета побочных эффектов таких действий. Временное локальное улучшение, «комфортизация» быта достигается за счет глобального ухудшения условий человеческого существования. Культура из слуги человека становится его хозяином; она развивается якобы независимо (на самом деле ее развивают отчужденные, «частичные», «одномерные» люди) и в конечном счете оказывается на грани самоуничтожения.


Возможность такого противоречия, без сомнения, социуму присуща, но нельзя сказать, что имманентно. Биосфера — система «интенсивно саморегулируемая»; она может погибнуть от внешних причин (вспышка близкой Сверхновой, например), но весьма сомнительна возможность ее гибели от причин внутренних. Земная социосфера (в современном своем состоянии) не обладает такими же возможностями саморегуляции. Мыслима, в принципе, ситуация, когда неограниченное потребление невоспроизводимых ресурсов планеты может привести к резкому падению валового продукта цивилизации — со всеми вытекающими отсюда последствиями18. Но здесь сказывается прежде всего сравнительно низкий уровень социального развития земной цивилизации, ее «доисторический» (в смысле, который вкладывал в это слово К. Маркс, говоря о «предыстории» и «действительной истории» общества) характер. Вполне вероятно, что на этапе становления биосферы ее регулирующий механизм был значительно менее эффективен, чем сегодня. Аналогичным образом возможности социальной регуляции, по-видимому, могут в полной мере раскрыться лишь на уровне «ставшего» социума и «цельного» человека — т. е. на уровне развитой коммунистической формации. Это, конечно, не значит, что в современных условиях остается только пассивно ожидать наступления острой фазы экологического кризиса. Известная самостоятельность общественного сознания по отношению к общественному бытию позволяет надеяться на возможность осуществления более или менее эффективной регуляции отношений общества и природы даже в условиях гетерогенности и относительной неразвитости социальной структуры общества. Задача эта отнюдь не проста (ибо общественное сознание не только относительно самостоятельно, но и — порой — весьма инертно; а кроме того, осознание проблемы не тождественно ее решению), однако необходимость ее решения вряд ли кто-либо подвергнет сомнению.


Как один из путей преодоления экологического кризиса рассматривается иногда освоение космоса, а точнее, массовое переселение людей в космос, преобразование необитаемых планет и создание обитаемых искусственных конструкций (атрополисов) в открытом космическом пространстве19. Но эта схема (вполне укладывающаяся в концепцию поисков областей с низким уров-дем энтропии) остается все в том же замкнутом кругу «безграничного потребления»: человек создает новые места своего обитания лишь для того, чтобы в конечном итоге разрушить их. Расчет на безграничность Вселенной не должен вводить в заблуждение— ресурсы Земли тоже совсем недавно казались безграничными; в космосе же главное значение приобретает пространственная плотность цивилизаций. Если она не равна нулю, не бесконечны и ресурсы каждой КЦ.


Кроме того, полностью автономное космическое поселение — это уже не просто большая орбитальная станция, а скорее «маленькая планета». Претендуя же на создание искусственной планеты со своей квазиискусственной («пересаженной» с Земли) биосферой, мы должны сначала досконально понять сущность, структуру и особенности естественных планет — как определенной ступени организации материи, не просто как скопления вещества, почему-то оказавшегося подходящим местом для возникновения и существования жизни. Безусловно, критерием глубины этого понимания и будет в конечном счете создание искусственной планеты— искусственной биогеосистемы, но вряд ли это вопрос ближайших десятилетий. Создание же замкнутой биологической системы жизнеобеспечения астрополиса как упрощенной модели биогеосферы чревато, по-видимому, опасностью ее постепенной деградации и неустойчивости по отношению к различным внутренним и внешним неблагоприятным воздействиям20.


Что касается другого возможного пути предотвращения экологической катастрофы — перехода на замкнутые циклы производства (технически вполне реального, хотя и дорогостоящего в сиюминутном выражении), то, будучи, по-видимому, необходимым и неизбежным в сложившейся на Земле ситуации, этот метод имеет и ограничения. Как отмечает Е. Т. Фаддеев, «создание малоотходного производства... не устраняет, а только отдаляет угрозу глобального экологического кризиса, представляя собой, скорее, тактическое, чем стратегическое средство. Но использование его открывает возможность добиться стратегического выигрыша. Экологизация выступает сейчас единственным способом, позволяющим... обеспечить «передышку», необходимую для основательной разработки и последующей реализации подлинно генерального направления глобально-экологической стратегии»21.


В самом деле, «стратегия выживания» открывает перед человеком в длительной исторической перспективе лишь два возможных направления развития: 1) преимущественно экстенсивный, когда человек, сохраняя свойственный ему до настоящего времени тип отношения к природе, будет создавать новые миры, новые планеты со своими биогеосферами «взамен» старых; 2) преимущественно интенсивный, когда в процессах социального развития главное внимание уделяется качественным факторам, когда человек относится к миру не как к строительному материалу для своих прихотей или даже жизненных потребностей, а как к недостроенному зданию. Второе направление предполагает переход от «локальной» разумности экстенсивной человеческой деятельности к разумности глобальной, «космической», к интенсификацион-ным процессам развития22. Человек разумный (т. е. «ставший», «цельный», «вполне социальный» человек) уже не будет разрушать «стены» и «фундамент», чтобы затем «начинать сначала», а продолжит организацию Вселенной. В этом и заключается основное содержание «умной деятельности» (как деятельности с положительным конечным организационным эффектом), о которой мы говорили в § 2 главы II.


«Достраивание» мира, на наш взгляд, — в конечном счете единственная оптимальная стратегия развития любой КЦ на достаточно длительные сроки. Принцип «умной деятельности» равно далек как от неоруссоистского тезиса «назад, к природе», так и от «активного всепотребительства». В «игровом» представлении взаимоотношений Человека и Природы23 (где последняя наделяется желаниями, волей, даже коварством — чтобы человек мог выработать оптимальную стратегию поведения, против «чисто объектной» природы тем более эффективную) речь идет не об антагонистической, а скорее о кооперативной «игре», ибо человек есть часть природы и проигрыш последней — в конечном счете и его проигрыш.


Разумеется, все это не значит, что КЦ на том или ином этапе своей истории не может «выбрать» и какую-либо иную стратегию развития — в частности, стратегию экстенсивного освоения космоса, создания и эксплуатации новых планет либо внешне противоположную ей стратегию «замыкания» и оптимизации своей внутренней структуры и «систем связи» с природой24 (по существу — локального повышения организованности). Речь идет лишь о том, что «допустимость» таких стратегии на некоторых этапах развития КЦ — и даже их возможная «локальная оптимальность» — не тождественны их перспективности. Определенная исторически-конкретная ситуация может, видимо, найти выход (или продолжение) на пути и неоптимального — в «глобальном» аспекте — направления развития, но КЦ не в состоянии строить свою историю исключительно на паллиативах. Неверный в общем, в тенденции путь неизбежно должен привести к кризисам различного уровня и масштаба. Более того, такой путь потому и неверен, что приводит к кризисам (не существует абстрактного эталона верного пути; тот же принцип «умной деятельности» — являющийся, кстати говоря, отнюдь не чисто теоретическим положением, но скорее определенным выводом из опыта развития земной цивилизации — неизбежно должен существенно модифицироваться в зависимости от конкретных условий). Уже поэтому несколько наивны рассуждения об «альтруизме» высокоразвитых КЦ: в данном случае «альтруизм» —это просто способ выжить.


Исходя из сказанного, мы можем заключить, что одной из вероятных форм «астроинженерной активности» гипотетических ВЦ должна быть именно «умная», рациональная деятельность — т. е. деятельность, направленная на сохранение и увеличение достигнутого уровня организации материи в Метагалактике. С этой точки зрения весьма перспективны в плане поиска астроинженерных конструкций районы, в которых фиксируется локальное понижение уровня энтропии: формируются звезды и планетные системы, усложняются органические молекулы, возникает жизнь. Однако искать следует не столько «громоздкие», сколько «сложные» и «сверхсложные» конструкции.


Выше мы подчеркивали, что сущностью искусственных объектов является их «смысл», т. е. место в социокультурной системе (СКС). Включение объекта в СКС эквивалентно возникновению системы связей между объектом и СКС; функционирование же И-объекта есть его движение в соответствии с законами целого. Включенность и функционирование представляют собой две стороны бытия И-объекта как элемента СКС. Цель обработки, которой обычно подвергается естественный объект, превращаемый в искусственный, — «приспособление» его к выполнению определенной функции. Предметность объекта играет здесь две взаимосвязанные и противоположные роли: с одной стороны, она обеспечивает возможность его взаимодействия с материальной составляющей культуры СКС, а также с субъектом; с другой — ограничивает функциональные возможности И-объекта. «Суверенность» искусственного объекта как «вещи» в известном смысле противостоит его функциональной сущности как «месту» в СКС, хотя никакие функции элементов СКС и не могут осуществляться «чисто идеальным» образом, они всегда предполагают некоторое материальное движение.


Именно в этом плане И-объект имеет сходство со знаком, для которого также характерны единство и противоположность «вещественной» формы и «функционального» содержания. Вместе с тем вряд ли резонно рассматривать культуру в целом как преимущественно функциональное (или, тем более, знаковое25) явление. Дело в том, что культура в ее современном — сравнительно развитом — состоянии возникла не столько на основе свободной природной субстанции, сколько на основе субстанции уже переработанной и включенной в систему человеческой деятельности. Нуждаясь в притоке вещества и энергии «со стороны», культура тем не менее в целом остается «самопорождающей» системой; «восстановить» полностью разрушенную материальную культуру, пользуясь сохранившимися знаниями26, было бы невозможно — можно восстановить лишь предпосылки культуры и дать ей новый толчок к развитию.


В историческом плане мы можем выделить шесть этапов существования искусственного объекта:


1) включение объекта (обычно — как предмета труда или даже как «источника субстанции», подлежащего глубинной переработке) в СКС;


2) преобразование объекта (с целью приспособления к будущей функции);


3) функционирование объекта (в качестве элемента социокультурной — деятельностной — системы);


4) исключение объекта из СКС;


5) остаточное функционирование объекта (которое лишь условно может быть названо «функционированием», так как происходит уже после разрыва связей И-объекта с СКС; оно тем более вероятно, чем в большей мере суверенность», предметность данного И-объекта превалирует над его функциональностью);


6) разрушение объекта.


Очевидно, что взаимное расположение этих этапов может до некоторой степени варьироваться — например, начало этапа 6 может приходиться уже на этап 3. Допустимо также (хотя для развитой культуры весьма маловероятно) отсутствие этапа 2. Такие «чисто функциональные» И-объекты, будучи «выключены» из СКС, сразу теряют свою искусственность; предметно же искусственные объекты должны быть «переработаны» природой, чтобы потерять «налет искусственности». Культура так или иначе оставляет за собой «культурный слой» — искусственные явления, которые прекратили функционировать, разрушились и достигли таким образом квазиестественного состояния. Субстанция, материя, переработанная субъектом, «вернулась» в объектный мир, выпав из связей СКС. Она вновь становится частью естественного мира и впоследствии может опять «поступить в переработку», стать основой новых искусственных явлений. Другие части «культурного слоя» могут со временем претерпеть радикальные (т. е. на уровне сущности, более глубоком, чем уровни, затронутые в искусственном преобразовании) изменения и вновь обрести состояние подлинно естественного явления.


 


§ 2. Особенности познавательных процессов, направленных на обнаружение искусственных явлений


Процесс познания искусственного явления сохраняет в себе общие черты любого познания (отражения действительности социальным субъектом) и приобретает специфические черты, соответствующие особенностям познаваемого явления. Как известно, верный метод познания — это метод, соответствующий природе объекта познания. В самом общем плане познание искусственного объекта есть познание его «смысла» — актуального (если объект в данный момент «включен» в СКС) либо потенциального (если он по какой-либо причине «выключен» из этой системы). Познавая искусственное явление, мы познаем его не столько как «самостоятельную сущность», сколько как «место» в СКС. При этом мы, с одной стороны, познаем данную СКС или некоторую ее сторону, а с другой — нуждаемся и в определенных предварительных данных о ней, хотя бы чисто теоретических.


Последнее необходимо и в случае, когда мы имеем дело с такими предметно-искусственными объектами, которые принципиально не могли возникнуть как результат «бессубъектного» развития материи. Хотя в этом аспекте концепция «космического чуда» и имеет некоторые основания, мы, однако, не можем знать заранее, какие именно потенции материи не реализуемы в естественном развитии. В лучшем случае нам известно, какие из них не реализованы в пределах части мира, охваченной человеческой практикой и познанием. Вместе с тем мы знаем о тех возможностях, которые уже реализованы природой через посредство такого субъекта, как земная цивилизация. Выделение сущностных инвариантов в земной культуре (не говоря уже о возможных случаях конвергенции различных космических культур не только по содержанию, но и по форме) должно в перспективе позволить достаточно уверенно опознавать по крайней мере некоторый (хотя, по-видимому, и узкий) класс искусственных объектов с точки зрения их «очевидной» (предметной) «неестественности».


Перед началом поиска субъект Во должен обладать научной картиной мира, одним из теоретически возможных элементов которой являются КЦ и искусственные объекты, некоторой астро-социологической теорией (или хотя бы набором соответствующих понятий), включенной в определенный интертеоретический фон27, а также моделью непосредственного гипотетического объекта поиска Q . Таким образом, «теоретический каркас» определяет характер и особенности эмпирического базиса исследования, «пре-формирует» явления действительности, которые могут стать предметом изучения. Однако и изучаемые явления, более «богатые» (в силу своей конкретности), чем теоретические схемы, могут «подсказывать» исследователю направления «оперативного» изменения тех или иных компонентов этого каркаса.


Подобные изменения могут быть и весьма значительны — вплоть до выработки новой модели НГОП Q и перехода от дедуктивно направленного к квазииндуктивно направленному поиску. В целом, однако, второй вариант поиска занимает подчиненное положение по отношению к первому варианту и в определенном смысле сводится к нему (хотя и не полностью). «Подсказка» со стороны реального явления может способствовать созданию новой модели; но дальнейший ход исследований по существу совпадает с ходом дедуктивного поиска.


Субъект Во может искать гипотетический объект Q как среди реальных объектов, так и среди эмпирических фактов, полученных той или иной наукой и входящих в научную картину мира28. Очевидно, что даже из соображений последовательности и минимизации затрат разумно начать именно с «картинного» поиска, лишь при необходимости переходя к поиску «объектному»29.


Явление, обнаруженное вне рамок астросоциологического поиска, может вызвать интерес со стороны исследователя проблемы ВЦ на разных этапах его изучения — от сбора эмпирических данных и до формирования факта науки. Для перехода к «искусственному» представлению изучаемого явления наиболее оптимальным вариантом было бы наличие «странного» эмпирического факта Q * r , не имеющего «хорошего» теоретического объяснения


(«какое-то» объяснение обычно есть) и «хорошо» соответствующего нашей И-модели (дедуктивной либо квазииндуктивной). Не исключено, однако, что при этом окажется необходимым переформулировать данный эмпирический факт, перевести его в иной понятийно-языковой каркас. Подобная процедура позволит начать астросоциологическое исследование даже в том случае, когда имеющееся естественное объяснение такого факта считается «достаточно хорошим» и объект поначалу не кажется «странным». Его скрытая «странность» может не проявляться в пределах инструментальной и понятийной сети «первоначальной» области исследований либо проявляться, но не играть особой роли30. Для того, чтобы выделить «странность», необходимо в этом случае иначе «сконструировать» сам эмпирический факт (на основе тех же данных, но интерпретированных в иной теоретической онтологии; при этом, разумеется, возможно и некоторое «дополнительное» изучение самого объекта).


Интересный и заслуживающий отдельного рассмотрения случай— обнаружение «странного» явления (или даже просто явления, соответствующего теоретической модели непосредственного гипотетического объекта поиска) вне рамок науки, в «ненаучной», «обыденной» деятельности. Определенной аналогией с этим вариантом (или его моделью) может служить история начального периода становления метеоритики31. Французская Академия наук долгое время отказывалась признать реальность метеоритов по причине «вненаучного» характера знаний о них. Легко свести причины такого отношения к психологии, к консерватизму академиков, но и у консерватизма должны быть свои основания. «Обыденная» картина мира (ОКМ) в значительно большей мере, чем научная, «эмпирична» и «личностна». Социокультурно заданная ОК.М «нагружается» живым опытом, практикой индивида или группы непосредственно. Влияние же эмпирии на НКМ опосредовано «безличностными конструкциями» научных теорий. Это способствует, с одной стороны, объективности научной картины мира, ее сущностной глубине, с другой же — тому, что в условиях «нормальной науки» именно НКМ «детерминирует» подлежащие объяснению факты, а не наоборот. Явления, не имеющие теоретических коррелятов в научной картине мира, рассматриваются как суеверия и изгоняются из области научного исследования тем тщательнее, чем упорнее обыденное мышление настаивает на их реальности.


Иными словами, преимущественно «эмпиричная» и «личностная» ОКМ в значительной мере противоположна преимущественно «теоретичной» и «безличностной» НКМ, что и обусловливает возможность конфликта между ними. Разумеется, это не значит, что «обыденный» факт не может быть преобразован в факт науки (история метеоритики — доказательство того). Только после такого преобразования возможно научное изучение подобного явления.


Наложение квазиэмпирической модели непосредственного гипотетического объекта поиска на картину мира, которой руководствуется субъект Во, даст ему группу эмпирических фактов, представляющих реальные объекты поиска, в той или иной мере «похожие» на НГОП. Степень этого сходства может быть различна; если она достаточно велика, исходная теоретическая И-модель может рассматриваться как И-объяснение и дальнейшая его судьба будет решаться в конкуренции с альтернативными объяснениями. В случае же «неполного» сходства субъект Во должен провести дополнительное изучение соответствующего РОП, а возможно— и модифицировать исходную модель (на квазиэмпирическом либо даже на теоретическом уровне). Если, тем не менее, «хорошего» соответствия между моделью и объектом добиться не удастся, его можно будет исключить из рассмотрения.


Однако непосредственное сравнение известных эмпирических фактов с полной моделью искусственного объекта — это скорее идеальный вариант, возможный (в силу «обширности» научной картины мира и сложности самого процесса сравнения) лишь при наличии у непосредственного субъекта поиска значительных ресурсов (временных, финансовых и пр.). Для упрощения и облегчения работы разумно ввести этап предварительного отбора «перспективных» эмпирических фактов, исходя из некоторых критериев ис кусственности, ориентированных на определенные свойства самого объекта (в известном отвлечении от его И-модели) и позволяющих выделить из эмпирического слоя научной картины мира группу фактов, заслуживающих дальнейшего изучения с точки зрения «полной» теоретической модели (или моделей).


Заметим, что для более или менее уверенного выделения, опознания таких объектов необходимы не только критерии искусственности, но и некоторые критерии естественности. На практике это обстоятельство осознается редко — в естественных науках вопрос о возможной «неестественности» явления даже не ставится; напротив, в такой науке, как археология, наличие в изучаемом объекте «культурного содержания» обычно полагается как дан-


ное32.


Под опознанием объекта понимается («оперативное») отнесение его к определенному классу33 (в данном случае — классу «возможно искусственных» объектов). Здесь налицо некоторое противоречие. Объекты относятся к одному классу, если совпадает их сущность (некоторого порядка). Но «на взгляд» сущность «не видна», проявления же ее могут в конкретных условиях значительно варьироваться. Отсюда — принципиальная неточность, «стохастичность» опознания (мы можем точно опознать данный объект, но нет гарантии, что мы опознаем любой объект данного класса).


Если в онтологическом аспекте мы можем (хотя и условно) рассматривать отношение «естественное—искусственное» как дихотомическое, то в гносеологическом плане это уже принципиально невозможно. Применение некоторого комплекса критериев (как искусственности, так и естественности) к отдельному явлению может иметь результаты: 1) И, не-Е; 2) не-И, Е 3) И, Е; 4) не-И, не-Е.


Первые два варианта представляют собой точный (или, во всяком случае, определенный ответ на поставленный вопрос — опознание явления в первом случае как «вероятно искусственного», во втором — как «вероятно естественного». Последние два варианта — ответы неопределенные, демонстрирующие необходимость совершенствования комплекса критериев и более глубокого изучения данного явления (либо необходимость применения к нему иной системы критериев).


Предварительное опознание И-объекта есть процесс, в значительной мере аналогичный процессу «первичного понимания» текста34. По сути дела, мы должны, еще не «дешифровав» искусственный объект, не выявив его конкретного смысла, определить, что «какой-то» смысл в этом объекте присутствует. Задача несколько облегчается «предварительным» характером опознания — на этом этапе исследования мы стараемся выделить лишь перспективные для дальнейшего изучения явления, т. е. заранее допускаем некоторую, возможно — значительную, вероятность ошибки. Трудность заключается в том, чтобы обеспечить сочетание двух противоположных свойств таких критериев: они должны быть и достаточно определенны (чтобы «на выходе» мы получали множество явлений, существенно редуцированное по сравнению с тем, которое было «на входе»), и одновременно «широко-охватны» (чтобы по возможности все «подозрительные на искусственность» явления ими «перехватывались»). Сомнительна возможность универсальных критериев искусственности, пригодных для выделения всех классов И-объектов. Являясь результатом некоторого этапа познания искусственных явлений и истоком следующего этапа, критерии искусственности всегда ограниченны и преходящи: понимание искусственности как «смысла» слишком абстрактно для задач опознания; конкретизируя же это понимание (т. е. ограничивая «смысл» некоторым смыслом), мы одновременно ограничиваем класс выделяемых искусственных явлений.


Если речь идет о поиске именно внеземного искусственного явления, то наряду с критериями искусственности и естественности мы должны располагать также критерием его «чуждости», «экзо-генности», позволяющим выделить это явление как внеземное на фоне близких (либо даже аналогичных) земных искусственных явлений. Разумеется, такой критерий может присутствовать и неявно — если, к примеру, изучаемое явление находится вне ареала существования земной цивилизации — но от этого он не становится менее важным. Для поисков же инопланетных зондов или следов палеовизита критерий «чуждости» приобретает принципиальное значение.


Попытка применения предварительных критериев к эмпирическим фактам, входящим в научную картину мира, может оказаться и безуспешной — искусственные объекты предполагаемого типа либо отсутствуют в ней, либо по тем или иным причинам «невы-деляемы». В этом случае мы должны перейти от «картинного» поиска к поиску «объективному»35 — выбрать доступный для наших средств обнаружения район, в пределах которого мы можем рассчитывать найти НГОП, и изучить находящиеся там реальные объекты поиска. Если в результате использования в «объектном» поиске предварительных критериев искусственности, естественности и «чуждости» мы получим хотя бы одно «возможно искусственное и чужое» явление Qr, его можно будет начать изучать с точки зрения полной И-модели. Посредством наблюдений и экспериментов мы будем стремиться получить данные о характеристиках явления Qr , обработать их и сформировать на их основе эмпирический факт Q* r  . Получение такого факта позволит либо отвергнуть первоначальную модель (и — не исключено — «подскажет» другую), либо подтвердить ее обоснованность и конкретизировать применительно к изучаемому явлению.


В реальных поисках ВЦ, которые проводились и проводятся, наиболее распространенным предварительным критерием искусственности (как неявным, «интуитивным», так и сформулированным в виде принципа поиска) была «странность» объекта, т. е. неудовлетворительность его «естественного» объяснения, а окончательное решение об искусственной природе явления должно было приниматься на основе его «сходства с ожидаемым». Хотя подобный подход и соответствует в общих чертах тем принципам поиска, о которых мы говорили выше, аналогия здесь скорее внешняя: «ожидаемое» не выводилось на теоретическом уровне анализа, а предлагалось как ad hoc модель. Кроме того, акцент делался на «странности». Так, П. В. Маковецкий, Н. Т. Петрович и В. С. Троицкий предположили, что строгая монохроматичность космического радиоисточника была бы указанием на его искусственную природу36 (поскольку естественных монохроматичных источников в космосе мы не знаем). Однако, как известно, отсутствие доказательств не есть доказательство отсутствия — в той же работе данный тезис используется для опровержения мнения И. С. Шкловского о единственности земной цивилизации. Но и Б. Н. Пановкин, заметивший это противоречие37, также был не вполне прав. Если искусственная природа некоторого объекта до казывается на основе его «странности» — это заведомо неверно; но если речь идет лишь об одном из предварительных критериев возможной искусственности объекта (что и подразумевается в статье П. В. Маковецкого, Н. Т. Петровича и В. С. Троицкого), вряд ли разумно заранее от него отказываться. Так, В. Л. Страй-жис обратил внимание на ряд пекулярных космических объектов (таких как голубые страглеры, углеродные и бариевые карлики и субкарлики, звезды с обилием изотопа 13С и др.), для которых пока нет «хорошего» «естественного» объяснения38. Утверждать, что они являются искусственными, было бы явно преждевременно, но изучение их с такой точки зрения вполне оправдано.


В этом плане более строгие критерии (например, наличие определенного смысла в сообщении39) уже выходят за рамки собственно критериев. Вместе с тем, «простой» смысл (некоторая «явная» математическая закономерность, содержащаяся в самом сигнале40) может служить средством привлечения внимания к «сложному» смыслу сообщения.


Оригинальный способ привлечения внимания других цивилизаций — имитацию явлений, представляющихся наблюдателю нарушением законов природы, — предложил В. М. Цуриков41. Им был по существу предсказан источник типа SS 433, в котором одновременно наблюдается и красное, и фиолетовое смещение. Показательно, однако, что на изучение SS 433 это предсказание никак не повлияло: астрофизики, обнаружив объект, выдвинули целую серию «естественных» моделей, в той или иной мере объясняющих его особенности, и вполне обоснованно полагают, что решить проблему удастся без обращения к моделям «искусственным».


Значит ли это, что «искусственное» объяснение в принципе ущербно? На наш взгляд, причина его второстепенного положения в данном случае (как, впрочем, и в других) иная, она заключается в противоречивости самих методологических оснований ведущихся поисков ВЦ. И. С. Шкловский, выступая на Бюракан-ской конференции по проблеме CETI (1971 г.), выдвинул «принцип презумпции естественности», согласно которому предположение об искусственной природе объекта или явления может рассматриваться лишь после того, как исчерпаны все «естественные» возможности42. Кажущийся на первый взгляд достаточно очевидным, этот принцип на самом деле неконструктивен. В рамках естественнонаучного исследования (того же объекта SS 433, к примеру) мы просто не нуждаемся в подходе «со стороны искусственности», и любое исчерпание возможностей объяснения некоторого явления может вести лишь к выработке иных, новых — но всегда естественнонаучных! — теоретических построений. Напротив, в астросоциологическом исследовании мы заранее должны допускать возможную искусственность изучаемого объекта — что ведет к известному «равноправию» «искусственного» и «естественного» объяснений43. Такое равноправие находит выражение, в частности, в предложенном нами «принципе возможной искусственности»44, согласно которому любое достаточно сложное явление может оказаться искусственным. Вообще говоря, необязательна «странность» явления, чтобы начать его изучение в этом аспекте, — важнее его «пригодность» для выполнения определенной функции. Разумеется, это лишь некоторая эвристика, отнюдь не тождественная утверждению о том, что «все» искусственно. Именно в рамках подобного подхода (хотя, возможно, и не осознанного как принцип) Г. М. Бескин предложил искать проявления коммуникативной деятельности ВЦ в динамике рекуррентной солнечной активности и динамике некоторых биохимических процессов45.


Научное объяснение, как отмечалось, сводится в конечном счете к раскрытию сущности изучаемого явления, познанию его законов; объясненный эмпирический факт есть факт науки.


В той мере, в какой найденный объект Qr «похож» на исходную теоретическую модель Q , мы уже заранее располагаем его теоретическим объяснением. Для проблем существования это обстоятельство вполне закономерно. Однако необходимые модификации исходной модели могут затрагивать не только квазиэмпирический, но и теоретический уровень. Эмпирический факт Q * r ,


возникающий в процессе взаимодействия «прямой» дедуктивной и «встречной» квазииндуктивной моделей объекта Qr46, в общем случае преобразуется в факт науки Q** r не путем простого указания на модель Q (которая может соответствовать ему лишь в самых общих чертах), но скорее путем создания новой теоретической модели.


Поскольку искусственный объект представляет собой единство включенности и измененности, или, иначе, единство функции и конструкции47, полное объяснение «с точки зрения искусственности (И-объяснение) должно включать в себя социокультурный аспект (раскрывающий функцию И-объекта, его место в социокультурной системе), технический аспект (конструкция в статике и динамике), а также аспект естественнонаучный (поскольку любая конструкция в конечном счете базируется на некотором сочетании природных законов и конкретных условий, в которых они проявляются). Центральное место в И-объяснении занимают первые два аспекта. Естественная компонента не только не исчерпывает сущность искусственного объекта, но даже, строго говоря, не имеет к ней прямого отношения. Однако форма организации естественных процессов в И-объекте может быть настолько своеобразна, что она сама по себе «намекает» на его искусственную природу — т. е. на то, что у этого объекта или явления есть некоторый смысл (пусть мы пока даже не догадываемся, какой именно).


Очевидно, что естественнонаучное объяснение, в отличие от объяснения «искусственного», не может содержать в себе ни социокультурной («деятельностной»), ни технической компонент. Проблема выбора между этими двумя видами объяснения значительно сложнее представлений о презумпции одного из них. Презумпция допустима лишь в случае, если сущность изучаемой предметной области известна до начала исследований. Психолог не станет прибегать к физическим теориям для объяснения природы внутреннего мира человека, и физик постарается избежать «деятельностного» влияния на результат эксперимента, Но если мы априори допускаем возможность и социокультурной, и «естественной» интерпретаций данных научного исследования, презумпция уступает место совместной эволюции и конкуренции исследовательских программ, заданных исходными — альтернативными, но равноправными — гипотезами о природе данного объекта. И-и Е-программы должны развиваться, взаимодействуя и обогащая друг друга, выявляя в объекте его различные стороны и свойства и добиваясь, с одной стороны, максимально полного отображения объекта (явления) в его описании, а с другой — наилучшего соответствия между описанием и теоретическим объяснением явления. В ходе этого процесса и будет происходить вытеснение одного из первоначально равноправных объяснений, выработка адекватной точки зрения на природу изучаемого объекта или явления.


Вообще говоря, необходимость альтернативных подходов осознана в методологии науки достаточно давно48, но в проблеме ВЦ мы сталкиваемся с известной несравнимостью конкурирующих («искусственных» и «естественных») описаний, объяснений и программ. По существу, программы разворачиваются в различных картинах мира — естественнонаучной, исключающей субъекта и его деятельность, и социокультурной, общественно-научной, для которой субъект и его деятельность центральны. Если сложен вопрос о сравнимости и выборе «однопорядковых» теорий»49, то вдвойне сложен выбор между теориями «разнопорядковыми», отражающими законы различных уровней движения материи.


Чтобы понять особенности «межкартинной» конкуренции теорий (и соответствующих программ), мы должны вкратце рассмотреть процесс «внутрикартинной» конкуренции. Каковы те «свойства» теорий, по которым происходит их сравнение и выбор «лучшей»? Теория должна: 1) объяснять факты, для объяснения которых она создана; 2) предсказывать новые факты; 3) быть логически непротиворечивой.


Кроме того, желательно, чтобы теория удовлетворяла ряду методологических регулятивов — таких как принцип соответствия, принцип инвариантности (в физико-математическом естествознании), принцип наблюдаемости, принцип простоты, принцип системности50 и т. п. Наконец (это «наконец» отнюдь не означает «в последнюю очередь», в каком-то смысле данный момент первичен и наименее лабилен) теория может «лучше» или «хуже» соответствовать текущим «идеалам познания», «культурному климату эпохи»51 — это важный неформализуемый аспект процесса выбора.


Сравнение теорий осуществляется прежде всего по основным свойствам, а в качестве «критериев с совещательным голосом» могут использоваться и перечисленные методологические регуля-тивы.


Разумеется, прежде всего теория должна «лучше» отвечать фактам. Если это «лучше» имеет количественное выражение (теория T1объясняет эмпирические факты F 1 , F 2 , F 3 , а теория Т2 — только F 1 и F 2 ), данное обстоятельство говорит о явной ущербности одной из теорий и заставляет если не отказаться от нее, то пытаться модифицировать ее так, чтобы она охватила и F 3 .


При «эмпирической эквивалентности» теорий Т1 и Т2 неизбежно обращение к полному комплексу характеристик (и «основных», и «вспомогательных») конкурирующих теорий, но на первое место обычно выступает сравнение их предсказательных возможностей. Подход И. Лакатоса, не раскрывающий всей системы влияющих на процесс выбора теории факторов (в частности и в особенности — социальных и социально-психологических), тем не менее, на наш взгляд, выделяет центральную составляющую этой системы: предсказывающая факты теория получает преимущество в конкуренции с теорией, ретроспективно объясняющей их. Вместе с тем на определенных этапах развития науки эта составляющая может отходить на задний план в сравнении с «научно-ценностными» характеристиками теорий (анализ таких этапов — важная задача методологии науки).


В процессе конкуренции «разноплановых», «разнокартинных» теорий сравнение их объяснительных возможностей заметно затруднено. Даже если теории Tt и Т2 объясняют весь набор фактов F 1 , F 2 , F 3 , то с точки зрения сообщества, разделяющего Т\, объяснение Т2 может вообще не быть объяснением (и vice versa ,. хотя и не обязательно). Сама ориентация на «чисто объектный мир», лежащая в основе естествознания, оставляет для «искусственного» объяснения (если вообще оставляет) лишь возможность, «запасного» варианта, допустимого «по исчерпании» (реально — недостижимом) всех естественных возможностей. В этом плане «презумпция естественности» — принцип, целиком принадлежащий сфере физикалистской интерпретации проблемы ВЦ; ни к естественнонаучному, ни к астросоциологическому исследованию-он одинаково не имеет отношения (хотя и по разным причинам).


Свои особенности в условиях «межкартинной» конкуренции появляются и у «дополнительных» методологических регулятивов. Прежде всего теряют силу те из них, которые носят «внутрикар-тинный» характер (в частности, трудно говорить о принципе инвариантности или принципе соответствия — если, конечно, не сводить последний к необходимости учета и соответствующей переработки уже установленных научных фактов). Что касается принципа простоты и связанной с ним «экономии мышления», то они и в «обычной», «внутрикартинной» конкуренции теорий сохраняют свою ценность лишь до тех пор, пока понимаются материалистически: «мышление человека тогда „экономно", когда оно правильно отражает объективную истину, и критерием этой правильности служит практика, эксперимент, индустрия»52. Это, однако, не значит, что «простая» мысль отражает действительность вернее, чем «сложная», — хотя бы потому, что относительны сами критерии сложности и простоты53. Иногда пытаются этот критерий сформулировать в виде «бритвы Оккама»: «сущностей не следует умножать сверх необходимого», но и здесь встает вопрос — а что такое «необходимое»? Система мира Птолемея нагромождает эпициклы на деференты, не вводя при этом «новых сущностей», и позволяет точнее рассчитывать положение планет, чем первоначальный вариант гелиоцентрической системы Коперника. Значит ли это, что вводить последнюю «не было необходимости»? Или что система Птолемея «проще и вернее» отражает действительность?


Конечно, «бритва Оккама», если и именуется «краеугольным камнем науки», то преимущественно в литературе околонаучной. Рациональный же вариант принципа простоты (как одного из регулятивов «с совещательным голосом») сводится в конечном счете к «гносеологической простоте» теории — минимизации системы ее постулатов сравнительно с системой постулатов теории-конкурента (разумеется, только для «однокартинных» теорий; сравнивать по количеству постулатов теории качественно различные— например, физическую и социальную — предельно бессмысленно), а также к минимизации ad hoc модификаций теории, необходимых для объяснения новых эмпирических фактов54. Последнее обстоятельство сохраняет значение и при «межкартинной» конкуренции.


Меняется также роль принципа наблюдаемости. Уже в физических теориях этот принцип имеет весьма относительный характер (и является скорее принципом минимизации ненаблюдаемос-тей); тем более относителен он в исследованиях социокультурных феноменов. Наблюдаемое — явление — нередко противоречит ненаблюдаемому -— сущности, и чем сложнее изучаемый объект, тем подобная ситуация «типичнее». Объяснение всегда представляет собой скачок от непосредственно наблюдаемого к непосредственно ненаблюдаемому.


Возможен ли определенный выбор теории в результате конкуренции программ? Безусловно, да, хотя на практике это может •быть достаточно длительный процесс. Если преимущество одной из теорий накапливается, а другая обрастает модификациями ad hoc , то последняя постепенно оттесняется в «резерв» науки, а нередко — и в историко-научный архив. Это и будет достоверный (в пределах общей вероятностности научных суждений55) выбор истинной теории. Однако отсутствие явного предсказательного преимущества одной из программ может привести к длительной и безуспешной «позиционной борьбе» между ними (особенно если затруднено сравнение «эмпирий», что как раз и характерно для «межкартинных» конкуренций). Не следует также забывать, что «пределы общей вероятностности» научных суждений бывают в некоторых случаях достаточно широки и выбор одной из теорий (тем более, если он осуществлен под сильным воздействием «культурного климата» эпохи) может оказаться временным. Так или иначе, конечным критерием того, что теория Т верно (в определенных пределах) отражает реальность, может служить лишь практика; для И-объяснения (и соответствующей астросоциологичес-кой теории) — практика контакта. Подчеркнем — именно практика контакта во всей его системности и многогранности, а не только практика коммуникации (последняя сама по себе не является критерием истины: как показано в главе IV, она может содержать в себе — и намеренные, и ненамеренные — элементы лжи).


Для иллюстрации сказанного рассмотрим три примера И—Е-конкуренции из истории науки: ситуацию, сложившуюся в связи с обнаружением пульсаров, дискуссию о природе спутников Марса и проблему Тунгусского взрыва.


Первый пульсар был обнаружен в 1967 г. аспиранткой профессора А. Хьюиша (Муллардская радиоастрономическая обсерватория, Кембридж, Англия) С. Дж. Белл при испытании новой радиоастрономической аппаратуры, которая в отличие от прежней могла улавливать радиоимпульсы небольшой длительности56. «Странность» этого источника привела к тому, что первой выдвинутой гипотезой оказалась И-гипотеза: зафиксированы сигналы ВЦ. Интересно, что это заставило исследователей засекретить работы, причем не столько даже по причине возможной сенсационности открытия, сколько из опасений «социально-психологического» характера. Полугодовая задержка с публикацией сообщения об открытии позволила установить существование еще нескольких пульсаров, а также отсутствие (во всяком случае, «явного») смысла в принимаемой последовательности импульсов. Это сразу резко понизило в глазах английских астрономов вероятность искусственной природы пульсаров, и они решились опубликовать сообщение об обнаружении нового типа космических ра-.диоисточников57.


Итак, в данном случае И-гипотеза, не успев еще развернуться в исследовательскую программу, вошла в противоречие с эмпирическими фактами и была отброшена. Строго говоря, подлинным •основанием для такого решения послужили не сами факты, а их теоретическое осмысление — прежде всего вывод о малой вероятности одновременного обнаружения нескольких ВЦ. «Отсутствие смысла» в сигналах — момент, конечно, важный, но в известной мере вторичный, так как решался он на уровне «очевидности» (в принципе «текст» может быть закодирован в тонкой структуре отдельного импульса, а не в их последовательности). Дальнейшее изучение пульсаров пошло уже в рамках «нормальной» естественнонаучной конкуренции гипотез и программ — с быстро вышедшей на первый план гипотезой нейтронной звезды58.


Научная гипотеза об искусственности спутников Марса была выдвинута в 1959 г. И. С. Шкловским59. Центральным доводом в ее пользу служило зафиксированное Б. Шарплессом ускорение Фобоса60, которое можно было объяснить, в частности, торможением его в верхних слоях марсианской атмосферы — при условии, что средняя плотность этого спутника составляет около 10-3 г/см3. И. С. Шкловский рассмотрел и другие возможные объяснения этого ускорения (приливное, электромагнитное и т. д.) и счел их неудовлетворительными. Поскольку же спутник с плотностью, меньшей чем 10-1 г/см3, достаточно быстро был бы разрушен притяжением Марса, оставалась «только одна возможность — считать Фобос полым. Но естественное космическое тело не может быть полым. Значит, Фобос (так же как и, по-видимому, Деймос) — искусственный спутник Марса»61, который был некогда создан марсианской цивилизацией, к настоящему времени погибшей.


Несколько позднее В. А. Бронштэн62 отметил еще две «странности» спутников Марса, говорящие в пользу их искусственной природы. Это прежде всего характер их орбит — круговых и лежащих почти точно в плоскости марсианского экватора. Поскольку столь небольшие спутники, скорее всего, должны быть захваченными астероидами, «регулярный» характер их орбит (понятный для больших спутников, образовавшихся в одно время с планетой) не находит себе объяснения. Заметим, что это противоречие не разрешено и по настоящее время: размеры, внешний вид и физические свойства Фобоса и Деймоса (хорошо установленные при полетах космических станций «Маринер» и «Викинг») говорят об «астероидной» природе спутников, а характер их орбит — о том, что они должны были образоваться около Марса63. Кроме того, Фобос имеет самый короткий из всех спутников планет период обращения —в 3,5 раза меньший, чем марсианские сутки. Это также «нетипично» для естественных спутников.


Во «вненаучной» литературе предположения об искусственности спутников Марса высказывались и ранее. Так, Дж. Хирд в 1950 г. предположил, что это — космические платформы, запущенные марсианами с целью обеспечения межпланетных полетов64, но свою гипотезу никак не обосновал. Есть загадки и в истории открытия этих спутников. Хорошо известно «предсказание» Дж. Свифта65; менее известен, но не менее интересен тот факт, что в грузинской традиции, восходящей к середине XVI в., весьма точно (значительно точнее, нежели в «Путешествии Гулливера») описан один из параметров орбиты Деймоса: «...На небе этой звезды [т. е. Марса] находится еще одна звезда, длина орбиты которой равна 50 280 эджи... (1 эджи равен примерно 3 км), а радиус, соответственно, — 8006 эджи, что равно примерно 24 019 км (современное значение равно 23 506 км)»66.


И. С. Шкловский, выдвинув свою гипотезу, предложил и «решающий эксперимент» для ее проверки — фотографирование спутников Марса с близкого расстояния. Если они представляют собой искусственные конструкции, то, очевидно, могут быть опознаны как таковые на достаточно близком расстоянии даже просто «на взгляд». Так ли это на самом деле — сказать трудно; по-видимому— не всегда так (выше мы отмечали, что объект, преобразованный в одной системе деятельности, может выглядеть не-преобразованным — в другой). Не случайно К. Саган предположил, что спутники Марса могут являться астероидами, искусственно переведенными на околомарсианские орбиты — т. е. представлять собой «функционально» искусственные объекты67. Но определенность «решающего эксперимента» произвела впечатление на исследователей, и главное — он был осуществим в относительно близком будущем. Возможно, что именно по этой причине особой теоретической конкуренции И- и Е-программ здесь не наблюдалось. Правда, некоторые астрономы пытались объяснить аномальное ускорение Фобоса естественными причинами68 либо переоценить данные о его наличии и величине69, но скорее в плане «обычных» исследований, нежели в плане конкуренции с И-программой. Способ решения задачи выбора объяснения был дан — оставалось лишь подождать, когда он будет реализован.


И действительно, космические аппараты «Маринер-9», «Викинг-1» и «Викинг-2» получили качественные изображения спутников, которые ясно показывают, что это — естественные тела, внешне подобные астероидам. На этом И—Е-дискуссия закончилась, и из очередного издания книги «Вселенная, жизнь, разум» И. С. Шкловский исключил главу об искусственности спутников Марса.


К настоящему времени Фобос и Деймос исследованы весьма подробно70. Ускорение Фобоса оказалось вполне реальным, хотя и составляющим лишь около одной трети от величины, определенной Шарплессом. Причины его не вполне ясны, но, вероятно, они имеют приливный характер71. Хотя возможность чисто «функциональной» искусственности марсианских лун полностью не исключена, она уже не стимулирует исследований, так как ничего не предсказывает. Тем не менее детальное изучение Фобоса и Деймоса с помощью посадочных аппаратов (технически вполне возможное) может привести и к некоторым неожиданностям. В данном случае И-программа перешла в «латентную» стадию существования, но при определенных обстоятельствах она может и «активизироваться».


Наиболее развитую форму конкуренция «искусственной» и «естественной» программ приобрела в исследовании Тунгусского взрыва. Именно здесь она продемонстрировала свою продуктивность и способность серьезно стимулировать исследования «странного» феномена.


Обстоятельства Тунгусской катастрофы описаны во многих работах72, поэтому мы не будем на них останавливаться и сразу перейдем к («логизированной») истории изучения этой проблемы. У истоков научного исследования проблемы Тунгусского взрыва стоял, как известно, Л. А. Кулик. В 20—30-е гг. он организовал ряд экспедиций на место взрыва и по относительно свежим следам катастрофы собрал важные сведения о ее обстоятельствах и последствиях. Л. А. Кулик в своих исследованиях ориентировался на гипотезу о железном метеорите, разрушившемся в плотных слоях атмосферы и выпавшем на землю группой из нескольких десятков тел73. Альтернативные Е-гипотезы (комета, облако космической пыли), принадлежавшие соответственно Ф. Уипплу и В. И. Вернадскому74, были (с точностью до известной в то время эмпирии) почти неотличимы от метеоритной гипотезы. Что-то они объясняли лучше, что-то хуже, но в конечном счете суть их сводилась к механическому удару космического тела о земную поверхность или о нижние слои атмосферы (именно это подразумевалось даже в тех случаях, когда терминологически речь шла о взрыве — теории взрывоподобного разрушения метеоритов еще не существовало). Подлинной альтернативой этой группе гипотез могло бы стать предположение И. С. Астаповича о том, что Тунгусское тело, пройдя перигей своей орбиты севернее Ванавары, снова ушло в космическое пространство; но от него поспешил отказаться сам автор75.


В послевоенный период Е-подход к изучению Тунгусской катастрофы быстро двинулся вперед: Е. Л. Кринов применил для объяснения взрыва теорию кратерообразующих метеоритов, разработанную К. П. Станюковичем и В. В. Федынским. Предполагалось, что следы кратера скрыты болотом, и перед исследователями ставилась задача найти эти следы и остатки метеорита76. Однако параллельно (и даже несколько раньше) А. П. Казанцев выдвинул гипотезу о взрыве инопланетного космического корабля как причине Тунгусской катастрофы77, положив тем самым начало альтернативной И-программе, направленной в первые годы своего существования на обоснование воздушного взрыва ядерного характера.


Сторонники «естественной» программы не согласились с этим предположением — и прежде всего с допущением воздушного взрыва. «Несомненно,— писали они, — что в первый момент после падения метеорита на месте «Южного болота» образовалось кратероподобное углубление. Вполне возможно, что образовавшийся после взрыва кратер был относительно невелик и вскоре... был затоплен водой. В последующие годы он затянулся илом, покрылся слоем мха, заполнился торфяными кочками и частью зарос кустарниками. Уцелевший на корню сухой лес наблюдается не в центре катастрофы... а на внутренних низких склонах сопок, окружающих впадину»78.


В результате работ экспедиции Комитета по метеоритам АН СССР, посетившей Подкаменную Тунгуску в 1958 г., было, однако, установлено, что взрыв Тунгусского космического тела (ТКТ) действительно произошел в воздухе и что относить его к обычным кратерообразующим метеоритам несколько преждевременно79. Хотя для объяснения этого обстоятельства и были сразу предложены две гипотезы — баллистическая (согласно которой разрушения в тайге произведены ударной волной быстро двигавшегося и разрушившегося в атмосфере тела)80 и химическая (взрыв химически активного космического тела)81, ассимилировать факт воздушного взрыва Е-программе оказалось непросто. Тем не менее в 1960 г. появилась детально разработанная гипотеза теплового взрыва; в соответствии с которой причиной взрыва Тунгусского тела могло явиться резкое торможение его в плотных слоях атмосферы. Это, в свою очередь, способствовало возрождению кометной модели ТКТ82.


Разумеется, и у гипотезы теплового взрыва были свои трудности, в частности, необходимая для такого взрыва высокая скорость Тунгусского тела (40—50 км/сек) не была независимо обоснована. Кроме того, Е-программа лишь ретроспективно объяснила надземный характер взрыва, тогда как И-программой он был предсказан (а значит, на этом этапе прогрессирующий характер сохраняла вторая). Именно необходимость противостоять давлению «искусственной» программы заставила исследователей, строивших свои модели в «естественной» теоретической онтологии, перейти от идеи обычного метеорита к идее теплового взрыва в воздухе ледяного ядра кометы. Исходная гипотеза Е-программы была в результате этого преобразования заменена на другую, лучше отвечавшую твердо установленному факту — воздушному взрыву ТКТ.


В то же время А. В. Золотов привел ряд доводов в пользу предположения о том, что Тунгусское тело взорвалось за счет своей внутренней энергии — возможно, ядерной83. Первая часть этого предположения (взрыв за счет внутренней энергии) отвечает и гипотезе А. П. Казанцева, и гипотезе К. П. Флоренского о химическом взрыве. Но идея химического взрыва так и не была развернута в Е-программе; ее быстро вытеснила концепция теплового взрыва (в сочетании с представлением о значительном вкладе ударной волны в общую картину разрушений). По этой причине некорректное, вообще говоря, размежевание «И-программа — „внутренний" взрыв» — «Е-программа — взрыв за счет энергии движения» было (и пока остается) достаточно определенным. Вторая часть предположения А. В. Золотова — ядерный характер взрыва — строго говоря, также не влечет за собой допущения только искусственной природы ТКТ84. Е-программа могла бы в принципе ассимилировать и такую возможность85 — во всяком случае, этот момент не может считаться решающим для И-гипо-тезы: ничего специфически искусственного (за исключением того, что «подобных процессов в природе мы не знаем») в нем нет. Тем не менее исследователи, работавшие в рамках обеих программ, рассматривали вопрос о природе взрыва как центральный и сосредоточили на его изучении значительные усилия. В результате можно считать достаточно твердо установленным, что причиной Тунгусского взрыва не являются известные нам (практически или теоретически) ядерные реакции деления, синтеза или аннигиляции. Все они оставили бы в почве и растительности вполне доступные для обнаружения следы, однако эти следы отсутствуют86. Иными словами, первоначальная гипотеза Казанцева в этом аспекте опровергнута. Вместе с тем ряд особенностей Тунгусского взрыва (повышенный фон радиоактивности почвы и растений в окрестностях эпицентра; термолюминесценция горных пород; некоторые биологические аномалии) сближает его с ядерными взрывами, хотя и не дает оснований для какой-то конкретной идентификации87.


Подчеркнем еще раз: вопрос о природе Тунгусского тела не тождественен вопросу о природе Тунгусского взрыва (хотя, разумеется, они связаны). В принципе даже космический корабль может упасть на Землю подобно обычному метеориту, образовать кратер (при достаточно значительной массе и скорости) и не вызвать никаких «подозрений» у исследователей. В подобном случае вероятность установления искусственной природы такого псевдометеорита невелика (поскольку предварительный «критерий странности» исключается). Специфика И-объекта, как мы знаем, заключается прежде всего в его социокультурной обусловленности, «осмысленности»; естественные же компоненты искусственного явления (например — физические принципы работы двигательной системы корабля) сами по себе мало о чем могут свидетельствовать. Парадокс в том, что даже если бы в дополнение к надземному характеру Тунгусского взрыва удалось доказать его ядерную природу (а именно к этим двум моментам по существу и сводилась первоначальная гипотеза А. П. Казанцева), это не означало бы строгого доказательства искусственной природы Тунгусского тела.


Таким образом, изучение физических характеристик Тунгусского взрыва, проводившееся в рамках противоположных исследовательских программ, позволило уточнить его параметры, но само по себе не дало возможности для выбора между Е- и И-ги-потезами. В этом плане интересный с методологической точки зрения шаг вперед сделал Ф. Ю. Зигель88, поставив на основе анализа сообщений очевидцев вопрос о возможности маневра Тунгусского тела на конечном участке его траектории. Можно считать установленным (по объективным параметрам вывала и по относительно недавно собранным показаниям очевидцев), что непосредственно перед взрывом Тунгусское космическое тело двигалось почти точно с востока89. Ранние же показания очевидцев (собранные в 20—30-е гг.) одинаково хорошо подтверждают и южный (предложенный И. С. Астаповичем) и юго-восточный (принадлежащий Е. Л. Кринову) варианты траектории90. Ранние показания очевидцев имеют преимущества «свежести воспоминаний», меньших «ошибок забывания»; поздние — преимущества хорошо поставленной процедуры их сбора и определения наблюдавшихся параметров тела. Нет оснований отбрасывать какую- либо из двух групп показаний. Это противоречие может в принципе объясняться тем, что Тунгусское тело двигалось по сложной траектории, проекцию которой на земную поверхность даже в первом приближении нельзя аппроксимировать прямой. Однако восточный вариант траектории прослежен до реки Лены, что ставит под сомнение маневр по крайней мере этого тела. Не исключено, что в Тунгусской катастрофе участвовало несколько объектов, летевших по существенно различным траекториям (так как нигде, по-видимому, не наблюдался их совместный полет), но тогда следует по-новому оценить и все явление в целом91.


Трудность определения траектории ТКТ заключается и в том, что для обоснования южного варианта привлекаются лишь показания очевидцев, а восточного — также и объективные характеристики вывала. Е-программа в принципе может либо игнорировать первые («психологически» это вполне оправдано), либо попытаться «освоить» возможность маневра, допустив некоторые особенности формы Тунгусского тела и характера внутреннего распределения масс. Очевидно, однако, что И-гипотеза объяснила бы факт маневра более «естественно» и «просто».


Итак, в то время, как Е-программа направлена преимущественно на обоснование теплового характера взрыва Тунгусского тела, а также на поиск вызванных им химических аномалий в почве и растительности92, И-программа ориентируется на выявление «разумных» особенностей его движения, на общую «осмысленность» всего явления. В целом же легко заметить, что наличие двух противоположных исследовательских программ серьезно стимулировало исследования Тунгусского взрыва и способствовало более глубокому его изучению, чем это могло иметь место в условиях монопольного господства одной из них.


Почему же именно Тунгусская катастрофа привлекла внимание с точки зрения возможной искусственности взорвавшегося объекта? И почему это произошло только в 1946 г.? Оценивая ситуацию ретроспективно, можно выделить два центральных момента: большая мощность взрыва (сравнимая с мощностью взорванных в 1945 г. первых атомных бомб), а также сохранность деревьев в эпицентре, свидетельствующая о надземном характере взрыва93. Первое основание И-гипотезы оказалось в известной степени ложным (в рамках теории кратерообразующих метеоритов оно получает убедительное объяснение, но сама эта теория была создана лишь год спустя); второе стало решающим на первоначальном этапе конкуренции программ. Иными словами, внимание исследователей привлекли как странность явления, отличие его от аналогичных естественных процессов (при падении метеорита либо нет мощного взрыва, либо есть заметный кратер), так и сходство его с освоенными земной техникой ядерными процессами.


Не случайно, однако, оба эти момента были в конечном счете объяснены и в рамках Е-программы: сами по себе они недостаточны для утверждения искусственной природы ТКТ. В условиях, когда предметный анализ объекта затруднен, информация о его сущности может быть получена прежде всего из анализа поведения объекта. Вопрос о маневре Тунгусского тела и есть вопрос о такой форме поведения, которая может (и — не исключено — должна) быть присуща космическому зонду и принципиально не может быть присуща ни метеориту, ни комете.


В отличие от искусственного объекта космический зонд, снабженный «интеллектуальными роботами», должен обладать некоторой «сверхфункциональной» самостоятельностью поведения. В большей степени это, разумеется, характерно для подлинного — социального — субъекта. Последний в определенной мере свободен — т. е. способен сделать сознательный (и непредсказуемый даже вероятностно94) выбор из ряда имеющихся возможностей. По этой причине поведение объектов, непосредственно или опосредованно управляемых социальным субъектом, можно анализировать не только в аспекте соответствия его «заданной» функции, но и в аспекте свободы, непредсказуемости выбора. Простой зонд, следующий в своем поведении более или менее «жесткой» программе, ближе в этом отношении к искусственному объекту, но и у него есть своя специфика — функционирование в отрыве от создавшей его социокультурной системы. Вопрос о космических зондах как одном из возможных средств контакта КЦ весьма интересен и слабо разработан; именно к нему мы обратимся в следующей главе.


 


 


 


Глава VI


ПРЯМЫЕ КОНТАКТЫ МЕЖДУ КОСМИЧЕСКИМИ ЦИВИЛИЗАЦИЯМИ


§ 1. Преимущества кибернетических зондов


Под прямым (или непосредственным) контактом космических цивилизаций А и В мы подразумеваем такое взаимодействие между ними, при котором цепь посредствующих систем С1... ... CNDP ... D 1 либо отсутствует, либо ее наличием можно пренебречь. Последнее допустимо в случае, если данная цель целиком находится в пределах ареала существования одной из КЦ. Иными словами, для осуществления прямого контакта один из непосредственных субъектов контакта должен войти в ареал существования другой КЦ (после чего, однако, собственно контакт может ограничиться, к примеру, коммуникацией)1.


Проникновение в ареал существования — самый общий, но вместе с тем и самый абстрактный признак прямого контакта. Более конкретное представление контакта такого типа требует учета двух дополнительных моментов — возможности обмена материальными предметами между КЦ (а не только сигналами) и отсутствия значительного запаздывания во взаимодействии субъектов Ао и Во . Моменты эти сами по себе не специфичны для прямого контакта (материальный предмет можно просто «переслать» из одного ареала в другой с помощью космического летательного аппарата, который при этом будет играть роль одной из посредствующих систем; отсутствие значительного запаздывания возможно и в том случае, когда, скажем, НСК Ао лишь приблизился к ареалу β, не проникая в него), однако наличие одного или другого момента в контактах иного типа придает последним определенное сходство с прямыми контактами. Подобные квазипрямые (или квазинепосредственные) контакты также не могут быть осуществлены без преодоления межзвездных расстояний. Проблема межзвездных перелетов является технической «фокальной точкой» всей проблематики прямых и квазипрямых контактов.


Мы не случайно выделили слово «технической».  Как и любое средство деятельности, межзвездный перелет вторичен по отношению к его целям (в логическом аспекте; исторически средство может предшествовать целям и даже «подсказывать» их). Из множества доступных средств должны выбираться те, которые наилучшим образом обеспечивают достижение поставленных целей. Что означает выражение «наилучшим образом», мы рассмотрим ниже; но в какой мере можно считать межзвездные перелеты доступным средством контакта? Вопрос об осуществимости таких перелетов широко обсуждается в литературе2, основные выводы


заключаются в следующем: отсутствуют принципиальные запреты на любые (в том числе «быстрые», релятивистские) полеты к звездам и отсутствуют технические запреты на «медленные», нерелятивистские полеты. Это не значит, конечно, что последние возможны уже сегодня3, однако их техническое воплощение лежит на пути развития современной техники (ионные двигатели, микрокомпьютеры и т. д.).


Впрочем, технические трудности осуществления релятивистских межзвездных перелетов оказываются столь значительны, что до известной степени уравниваются с принципиальными. Как отмечает И. С. Шкловский, «каждой эпохе свойственно переоценивать свои технические возможности. <...> В наши дни мы являемся свидетелями явной переоценки возможностей реактивной техники. Эта техника является идеальной при полетах на межпланетные расстояния и при грядущем преобразовании Солнечной системы. <...> Но для непосредственного контакта между разумными существами, разделенными межзвездными расстояниями.. реактивная техника... по-видимому, непригодна». Тем не менее было бы ошибкой полагать, «что осуществление межзвездных полетов с почти световой скоростью невозможно даже в ближайшие столетия. <...> Опыт развития науки и техники учит нас, что, если есть некоторая общественная потребность в изобретении, осуществлению которого принципы науки не препятствуют, оно обязательно рано или поздно будет сделано»4.


Действительно, «принципиальные технические трудности» не означают наличия какого-то физического запрета на разгон материального тела до скоростей, близких к скорости света (принципами теории относительности «запрещено» превышение последней). Это и позволяет утверждать, что приемлемый способ разгона может быть найден, а следовательно, возможность осуществления высокоразвитыми КЦ межзвездных полетов не может быть исключена. Тем более нельзя исключить возможность постройки автоматического межзвездного зонда («быстрого» либо «медленного») .


Соответствующие научно-технические разработки проводятся уже в настоящее время. Наиболее подробно разработан группой ученых и инженеров из Британского межпланетного общества проект зонда «Дедал» — двухступенчатого автоматического аппарата, предназначенного для исследования звезды Барнарда5. Общий вес «Дедала» — около 53 тысяч тонн, из которых 50 тысяч тонн приходится на горючее, около 2500 тонн — на конструкцию и оборудование и 450 тонн — на полезную нагрузку (исследовательская аппаратура и 18 субзондов). Двигатели, работающие на термоядерном горючем (гелий-3 и дейтерий), рассчитаны на придание зонду скорости, составляющей 12,2% от световой. Стартовав с орбиты спутника Юпитера, «Дедал» должен через 50 лет достичь звезды Барнарда и без торможения пролететь мимо нее. Предварительно, за несколько лет до этого, делается попытка обнаружить планеты и направить к ним исследовательские субзонды. Стоимость «Дедала», по оценке британских специалистов, должна составить ~1012 долларов (в ценах 1960 г.), причем основные затраты приходятся на накопление запасов гелия-3 (который предполагается добыть в атмосфере Юпитера).


Разумеется, и этот проект — только «предварительная прикидка», которая вряд ли может быть ближе к реальным зондам будущего, чем проекты космических ракет, предлагавшиеся в 20— 30-е гг. нашего столетия,— к ракетам-носителям «Восток» и «Сатурн». Показательно, однако, что такая «прикидка» возможна уже сегодня и не требует ссылок на принципиально новую технологию. Даже термоядерный двигатель «Дедала» представляет собой лишь «медленно» взрывающуюся водородную бомбу, а не термоядерный реактор в строгом смысле этого слова. Таким образом, расчет на то, что в перспективе XXI и XXII вв. земная цивилизация сможет изучить с близкого расстояния хотя бы несколько ближайших звезд, достаточно реален. Полеты межзвездных зондов могут стать важным этапом в процессе освоения человечеством космического пространства.


В Маленькой энциклопедии «Космонавтика» зонд космический определяется как «автоматический КЛА (космический летательный аппарат.— Авт.) для исследования космического пространства на значительном удалении от Земли...»6. Определение это в известных пределах верно, но для наших целей оно недостаточно, так как отождествляет тип космического зонда вообще с типом существующих исследовательских зондов. В самом общем плане можно сказать, что космический зонд является одним из средств космической деятельности человечества (земного или внеземного) на значительном расстоянии от ареала его существования. Ориентируясь на содержание термина «зонд», можно уточнить это определение: космический зонд — это автоматический летательный аппарат, предназначенный для проникновения в (предполагаемый) район существования некоторого объекта Q и включения его в систему человеческой деятельности (познавательной, коммуникативной, преобразовательной, ценностно-ориентационной). Преимущественно (но вряд ли исключительно) речь может идти о поиске и изучении объекта, а также о коммуникации с «иными субъектами». К примеру, цель «Пионеров» и «Вояджеров» как физических зондов — изучение известных объектов (планет Солнечной системы, их спутников, межпланетной среды), а цель их как SETI -зондов — «случайный» поиск ВЦ и односторонняя (от «нас» — к «ним») коммуникация с ВЦ7.


Предполагаемый район существования КЦ может, разумеется, и не совпадать с ареалом ее существования (для планетной КЦ, например, та планетная система, в которой она находится,— район, но не ареал существования). Вместе с тем планетную систему правомерно рассматривать как максимально возможный квазинепрерывный ареал существования КЦ (если допустить — что обычно подразумевается и что, вообще говоря, не очевидно — некоторое «тяготение» КЦ к звездам хотя бы как к источникам энергии). «Минимальным» ареалом будет в таком случае поверхность планеты (включая нижние слои атмосферы), а «промежуточным» — вся планета с околопланетным пространством и спутниками. Космический зонд может быть рассчитан на проникновение в околозвездное пространство, в пространство околопланетное либо даже в атмосферу и на поверхность планеты (последнее, впрочем, скорее может быть доступно субзондам, чем в целом аппарату, преодолевшему межзвездные расстояния). Характер проникновения также может быть различным — пролет без торможения и задержки, временная задержка в избранном районе, постоянное нахождение в нем. В совокупности эти два деления дают восемь «непротиворечивых» типов космических зондов — от пролетающего на значительной скорости через планетную систему и до постоянно функционирующего (пока аппаратура остается работоспособной) на поверхности планеты. Возможно, разумеется, и сочетание этих типов: например, пролетный звездный зонд несет пролетный планетный субзонд, а тот, в свою очередь,— планетный посадочный субзонд.


Независимо от того, удалось ли космическому зонду проникнуть в ареал существования цивилизации или же только приблизиться к нему, это, вообще говоря, лишь квазинепосредственный контакт, при котором субъекты Ао и Во разделены значительным расстоянием, а зонд играет роль одной из посредствующих систем. В полной мере это утверждение верно, однако, лишь для относительно простых зондов («эффекторов»). Сложные кибернетические зонды («квазисубъекты»), способные не только выполнять заданную программу, но и менять ее в широких пределах, уметь ставить себе цели деятельности (в рамках некоторой метацели), уже не могут считаться лишь средствами космической деятельности; они должны рассматриваться как некоторые «заместители» непосредственных субъектов контакта Ао и Во. По сути дела, в подобном случае кибернетический зонд представляет собой искусственный объект, снабженный высокоразвитым «компьютерным интеллектом» и сенсорными органами, обеспечивающими в высшей степени автономное и адаптивное поведение, полностью заменяющий человека в исследовательском процессе.


Такие зонды, как и релятивистские межзвездные КЛА, возможны пока не технически, а лишь «в принципе». Не будучи субъектами в полном смысле этого слова (и не обладая в силу этого способностью к общению во всем его богатстве и «открытости»), сложные кибернетические зонды смогут, по-видимому, замещать человека в отдельных «вырожденных» формах общения, а также в поиске и изучении КЦ. Наличие метацели должно при этом гарантировать соответствие целей деятельности зонда набору целей и ценностей пославшей его КЦ (или во всяком случае взаимную непротиворечивость этих наборов) и конечное выполнение поставленной перед ним задачи. Сложный зонд («совершенный робот»), который должен найти КЦ и вступить с ней в контакт, сможет самостоятельно изучить ее, принять определенное решение о возможности и желательности контакта, разработать его стратегию и тактику, но при этом он (если отвлечься от возможности его перехода к «сверхсамостоятельности», к некоторому «машинному я», далекому от человеческой субъективности) будет в своей деятельности выражать цели и ценности пославшей его цивилизации. В этом, собственно, и заключается суть замещения сложным космическим зондом непосредственного субъекта контакта. В той мере, в какой зонд остается квазисубъектом, контакт является квазинепосредственным; в той же мере, в какой его квазисубъектность приближается к человеческой субъективности, контакт становится непосредственным.


В отличие от сложного зонда простой космический зонд ограничен в своем поведении не только метацелью, но определенным достаточно «жестким» набором целей. Это не значит, конечно, что подобный зонд (точнее — его кибернетическое устройство) вообще не в состоянии корректировать цели (слишком «жесткая» программа, соответствующая роботам первого поколения, в сложных и меняющихся условиях деятельности будет просто неработоспособна), но в конечном счете «эффектору» цели даны, а квазисубъект строит их относительно самостоятельно.


«Зонд Брейсуэлла», к примеру,— это, по замыслу автора, именно «эффектор» — «выносная антенна», снабженная вычислительным устройством и запасом информации; его цель — установление коммуникации с ближайшей к нему КЦ, как только это становится технически возможным. Межзвездный зонд «Дедал» — также «эффектор» (мы здесь отвлекаемся от того, что задача SETI для «Дедала» скорее «подразумевается», чем явно формулируется). «Типологически» они различаются прежде всего тем, что первый представляет собой аппарат, постоянно находящийся на околозвездной орбите, а второй — пролетный зонд (как и его субзонды). Для того, чтобы вывести полезную нагрузку «Дедала» на орбиту вокруг звезды Барнарда, понадобилась бы дополнительная ступень массой около 10 миллионов тонн, а стоимость такого «супер-Дедала» увеличилась бы в 100 раз8. Значит ли это, что орбитальные зонды вообще невозможны? Разумеется, нет. Сомнительность линейных экстраполяции земной технологии на технологию «внеземную» не становится меньше оттого, что мы можем указать пути решения одних научно-технических задач и не можем — других. ВЦ, вообще говоря, не обязаны считаться с нашими техническими ограничениями (и даже — не исключено — с некоторыми из ограничений принципиальных). Моделировать возможности ВЦ исключительно в рамках «невозможностей» земной науки и техники столь же ненаучно, как приписывать ВЦ неограниченное могущество (причем последнее допущение может оказаться для поиска ВЦ эвристически значительно более ценным, нежели первое).


Мы можем, таким образом, учитывать возможность создания не только пролетных зондов, но и зондов орбитальных, и даже «высокоэнергетичных» межзвездных зондов, которые обладали бы способностью посещать за время своего полета не одну планетную систему, а десятки и сотни их. Любопытно, что если для «быстрого» релятивистского зонда подобное допущение остается пока «экстранаучным», то для зонда «медленного» можно указать принципиальный способ решения этой задачи: гравитационный маневр около звезды. Как отмечает А. Кларк9, «медленный» межзвездный зонд (летящий со скоростью около 500 км/сек) имеет ряд преимуществ перед зондом «быстрым». Хотя для преодоления среднего расстояния между звездами ему необходимо несколько тысяч лет, в пределах планетной системы он будет находиться почти год (в то время как пролетный релятивистский зонд со скоростью 0,5 с пересечет ее всего за несколько часов). Самое важное, что можно будет, варьируя минимальное расстояние между зондом и звездой, менять его дальнейшую траекторию в достаточно широких пределах. Если среди промежуточных целей полета подобного зонда есть двойные звездные системы, их гравитационная энергия может быть использована как для его разгона, так и для торможения10.


В последние годы широкое внимание привлекла идея зонда-репликатора, способного создавать свои собственные копии и таким образом не только продолжать, но и расширять исследования неограниченно долгое время11. Идея эта базируется на теоретически доказанной Дж. фон Нейманом возможности самовоспроизведения кибернетических устройств12. Снабженный репликатором межзвездный зонд, изучив планетную систему, которая была целью его полета, создает и запускает в космос две и более копии (также способные к самовоспроизведению). Основное преимущество подобной стратегии исследования космоса заключается в относительно низких (сравнительно с результатами) необходимых затратах. Достаточно было бы построить один зонд-репликатор, создающий в течение тысячи лет две свои копии, чтобы количество таких зондов уже через 50 тысяч лет заметно превысило число звезд в Галактике. Хотя на полное исследование Галактики времени потребовалось бы на 1—2 порядка больше, все же подобный результат убеждает в «выгодности» репликаторов для исследования космоса вообще и для поиска ВЦ в частности.


Разумеется, от теоретической до технической возможности создания репликатора — дистанция весьма значительная. Преждевременно рассматривать это гипотетическое устройство как некое универсальное средство освоения космоса и делать на основании этого далеко идущие выводы о количестве цивилизаций в Галактике13. Квазиинженерные разработки, подобные проведенной Р. А. Фрейтасом оценке возможности модификации «Дедала» с целью превращения его в зонд-репликатор14, лучше соответствуют уровню изученности этого вопроса, чем такие экстраполяции.


Говоря о высокой эффективности зонда-репликатора, мы понимаем под эффективностью некоторого средства деятельности стоимость достижения поставленной цели с его помощью15. Очевидно, что из двух доступных средств субъект деятельности предпочтет то, эффективность которого выше. Ранее одним из авторов этой книги был рассмотрен вопрос об эффективности контакта КЦ для случая, когда целью являлось получение информации, накопленной каждой из КЦ16. Подобная цель не единственно возможная, поэтому проанализируем вопрос об эффективности поиска и контакта в более общей форме.


Эффективность деятельности может оцениваться как априорно, так и апостериорно. Очевидно, что при планировании каких-то действий важны прежде всего априорные оценки — которые, впрочем, могут базироваться на апостериорных оценках эффективности «аналогичных», модельных процессов деятельности — с соответствующим переносом результатов (в простейшем случае — путем экстраполяции). Например, стоимость межпланетных и межзвездных полетов будущего может быть оценена (по порядку величины), исходя из реальных затрат на уже осуществленные космические эксперименты.


Априорная эффективность ЕА выражается в конечном счете через априорную вероятность РА достижения цели М за период Т при выделении на этот период средств С. Под средствами здесь понимаются не только деньги и оборудование, но и, в частности, «человеческие ресурсы». Можно быстро перебросить денежные средства из одной области исследований в другую; но подготовка специалистов требует заметно большего времени. В идеале социальный субъект старается так организовать свою систему деятельности, чтобы РА приближалось к единице при С/Т, стремящемся к нулю. Реально же можно надеяться на достижение «достаточно высокой» вероятности РА при «допустимых» удельных затратах С/Т. Величина допустимых затрат на решение какой-либо задачи определяется ее относительной важностью в системе задач, стоящих перед цивилизацией (точнее — оценкой этой важности, которая может совпадать или не совпадать с объективным значением задачи). Вероятностные подсчеты количества обитаемых планет в Галактике и нацелены в конечном счете на то, чтобы обосновать возможность успешного достижения цели (обнаружения ВЦ) при относительно небольших затратах на поиск. И эти же расчеты показывают необходимость выделения хотя бы «минимальных» средств на изучение проблемы ВЦ — минимальных не по абсолютному значению, а по той «минимально перспективной» априорной вероятности РА, на которую мы можем в этом случае рассчитывать. По-видимому, должен быть некоторый оптимальный интервал затрат, существенное превышение которого дает лишь незначительный рост эффективности исследований, а более низкие, затраты сопровождаются резким падением эффективности. Другой вопрос — каково соотношение теоретически оптимального уровня затрат на разработку проблемы ВЦ с уровнем, реально возможным в настоящее время. Если первый значительно выше второго, то единственная разумная стратегия в организации исследований — выбирать (или создавать) такую технику и методы поиска, которые даже в пределах выделенных средств обеспечивали бы сравнительно более высокую эффективность поисковой деятельности.


Что касается апостериорной эффективности, то ее можно выразить следующим образом: ЕР = M / D * R / M * R / F , где М — цель деятельности; R — ее результат; D — потребность субъекта деятельности, более или менее адекватно выраженная в поставленной цели; F — затраты на ее достижение. Это не математическая «формула, а просто символическая запись, выражающая «трех-компонентность» оценки апостериорной эффективности. Отношение результата деятельности к затратам (экономическая эффективность) «корректируется» двумя другими «сомножителями», которые обозначают соответственно уровень воплощения цели в результате ( R / M ) и уровень отображения потребности в цели деятельности ( M / D ). Эта запись станет формулой лишь в том случае, если мы зададим способ «измерения» всех составляющих ее величин (в первую очередь — потребностей, целей и результатов; вопрос об измерении затрат более или менее ясен).


Важный, хотя и не единственный, аспект затрат на поиск ВЦ (и на космическую деятельность вообще) — затраты энергетические. Для вывода в космос 1000 тонн вещества требуется 6* *Ю20 эрг17. Затраты энергии на разгон тела до околосветовой •скорости вычисляются по формуле: Е = тс2[(1 —v2/с2)-1/2 —1]. Для m=109 г и v2/с2 = 0,9999  E=1032 эрг.


Выработанная КЦ энергия может быть использована, в частности, с целью производства горючего для межзвездного зонда. Пусть эффективность такого преобразования составляет 10% (т. е. горючее, произведенное с использованием 10 эрг «стационарно» выработанной энергии даст при сгорании в двигателе зонда 1 эрг энергии). Тогда цивилизация типа I (по Н. С. Карда-шеву), с удельным энергопотреблением 4*1019 эрг/сек, должна потратить энергию, выработанную за 2,5 минуты, чтобы можно было (только в аспекте чисто энергетических затрат) вывести 1000 тонн вещества в космос. Но для разгона тех же 1000 тонн вещества до скорости v ≈ с ей необходимо было бы вырабатывать энергию в течение 800 тысяч лет18. Цивилизация типа II (с удельным энергопотреблением 4*1033 эрг/сек) произведет необходимую для полета к звездам энергию за четверть секунды. Ей оказывается энергетически проще разогнать 1000-тонный межзвездный зонд до скорости, близкой к световой, чем цивилизации I типа — вывести те же 1000 тонн вещества на межпланетную орбиту19.


Очевидно, таким образом, что оценка допустимости тех или иных затрат на поиск иных цивилизаций тесно связана с общим уровнем развития данной КЦ. То, что «дорого» (или даже недостижимо) для одного общества, может быть достижимо и «дешево» для другого. К примеру, для сверхцивилизации типа III энергетическая стоимость межзвездных перелетов была бы близка к нулю.


Р. А. Фрейтас в одной из своих работ попытался сравнить эффективность космических зондов и межзвездной радиосвязи для задач SETI и пришел к выводу, что в аспекте энергетической стоимости единицы передаваемой информации эти способы примерно равноэффективны20. Нам представляется, что для земной цивилизации связь все же «дешевле»; но в общем случае ситуация усложняется. Попытка установления контакта между двумя цивилизациями может рассматриваться в математическом смысле как биматричная игра с неполной информацией и с ненулевой суммой21. Функция выигрыша здесь — некоторая функция, связывающая цели игры с ее результатом; задача игры — добиться наилучшего согласования этих моментов. При достаточно больших абсолютных возможностях КЦ стоимостные ограничения теряют свое значение и на первый план выходят стратегии хотя и «дорогие» — с точки зрения менее развитых цивилизаций, но позволяющие с большей вероятностью достичь цели. Таковыми здесь являются стратегии, инвариантные относительно стратегий «про тивника». Это сразу выдвигает на первый план (для большинства возможных целевых установок) такие технические методы поиска и контакта, как посылка кибернетических зондов и пилотируемых кораблей. При ограниченных возможностях КЦ ей приходится прибегать к «дешевым» стратегиям — в частности (и, по-видимому, в первую очередь), к поиску инопланетных зондов, кораблей, сигналов и искусственных явлений в космосе, а также к посылке сигналов в расчете на ответ. Какой из перечисленных методов поиска имеет больше шансов на успех — зависит от соотношения числа слаборазвитых и высокоразвитых КЦ в Галактике. Если основную часть «галактической популяции» КЦ составляют сверхцивилизации22, то разумнее было бы искать проявления их астроинженерной деятельности, сложные кибернетические зонды и пилотируемые корабли. Но если Галактика заселена преимущественно слаборазвитыми КЦ (а именно этот вывод следует, в частности, из гипотезы В. С. Троицкого об «одномоментном» возникновении жизни на различных планетах23), следует уделить основное внимание посылке и поиску различных сигналов.


Вероятность посещения чужим зондом Солнечной системы определяется плотностью потока зондов в Галактике, а последний, в свою очередь, связан с количеством КЦ, запускающих такие зонды. Сделав определенные допущения о количестве КЦ, ведущих активные межзвездные исследования, о числе запускаемых ими в единицу времени космических аппаратов и о параметрах последних, мы можем оценить вероятность прибытия одного из этих зондов в Солнечную систему. А допустив, что хотя бы один зонд действительно посетил окрестности Солнца, мы можем оценить количество запускающих зонды сверхцивилизаций. «Разумность» этой оценки и явится показателем обоснованности принятого допущения.


Б. Паркинсон предложил простую формулу, связывающую радиус «освоенной» зондами области пространства со временем t , необходимым для такого освоения24: t =4/3 πλρ r 2 + r / v , где v — средняя скорость зондов ( ~ 0,1 с); λ — средний промежуток между их запусками; ρ — плотность изучаемых звезд (~10-3 зв./св.год3).


Используя эту формулу, можно сделать следующие оценки. Если 1 миллион лет назад на расстоянии 1300 световых лет от Солнца возникла сверхцивилизация, которая начала регулярно исследовать окружающие звезды, запуская по 10 «однократных» и нереплицирующихся зондов в год, то один из зондов достиг бы к настоящему моменту Солнечной системы. Интересно, что этот вывод практически не зависит от собственной скорости зондов (при v>=5*10-2 с ) и слабо зависит от количества их. Так, при запуске одного зонда в год подобная КЦ за миллион лет изучила бы все звезды в сфере радиусом 600 световых лет, а при ста зондах в год — в сфере радиусом 3000 световых лет.


Разумеется, это лишь оценка-иллюстрация. При среднем расстоянии между КЦ в 1300 световых лет их общее количество в Галактике составляет всего лишь около 600. Единственный — но-немаловажный — вывод из этих расчетов заключается в том, что это достаточно «разумно», т. е. не противоречит тому, что уже известно о Вселенной, и соответствует тем «полуинтуитивным» представлениям о распространенности жизни в космосе, с которыми ученые приступают к ее поиску.


Не всегда, однако, в подобных расчетах учитывается их оценочный характер. Чем «тоньше» применяемая в них математика (а «спектр» используемых методов достаточно широк — от простейшей формулы Паркинсона до математической теории диффузии и метода Монте-Карло25, тем — в целом — меньше внимания уделяется содержательным предпосылкам расчетов. Результаты их непосредственно «накладываются» на реальность, а затем уже с ними работают как с некоторым подобием эмпирических фактов. Такая подмена особенно заметна, когда речь идет о перспективах межзвездной колонизации. Рассуждения здесь сводятся к обоснованию технической возможности уже для первой возникшей в Галактике цивилизации в относительно короткий срок заселить всю Галактику. Действительно, если принять, что КЦ, возникнув, осваивает в течение 1 миллиона лет свою планетную систему, а затем начинает раз в 1000 лет запускать «ковчеги» для колонизации других планетных систем, и эти «вторичные» КЦ «ведут себя» аналогичным образом, то можно показать, что за время менее 10 миллионов лет будет освоена вся Галактика. Скорость движения «ковчегов», как и скорость движения зондов, «не обязана» быть субсветовой; достаточно ограничиться 10% от скорости света,


Однако систематическое переселение в иные планетные системы (как и широкое создание искусственных экосфер типа «космических городов» Дж. О'Нейла) может быть следствием лишь определенной социальной необходимости (либо вообще давления обстоятельств)26. Но на сегодня мы не знаем ни одной жизненно важной для КЦ проблемы, которую такая колонизация могла бы разрешить. Если, к примеру, при заселении островов Тихого океана важную роль сыграла, по-видимому, проблема перенаселения27, то в глобальных масштабах решить эту проблему аналогичным образом невозможно28. Для стабилизации населения даже на уров-не 1010 необходимо — при ежегодном приросте всего лишь 0,01% — «высылать» по миллиону человек в год. Но цивилизация, освоившая свою планетную систему, может иметь численность населения и на три порядка большую. В этом случае «ковчеги» должны переносить в иные планетные системы по миллиарду человек в год. Эти цифры слишком велики для любого разумного «сценария» межзвездной колонизации. Но главное даже не в этом. При сохранении (биологически естественного) экспоненциального роста численности (все с тем же показателем 0,01%) масса человечества сравняется с массой Галактики (~1044 г) менее чем через 700 тысяч лет. Иными словами, стабилизация численности населения на некотором «приемлемом» уровне — при всей сложности связанных с такой стабилизацией социальных проблем — совершенно необходима. Но при обеспечении нулевого прироста исчезает та единственная проблема, решение которой в «обыденном» научном сознании связывается с расселением человечества в космосе. Даже оставаясь технически возможной, систематическая межзвездная колонизация оказывается бесполезной, а следовательно — социально невозможной. И пока не удастся убедительно продемонстрировать неизбежность принятия какой-либо цивилизацией — в определенных обстоятельствах — стратегии перманентной межзвездной колонизации, нет необходимости искать те или иные объяснения отсутствию признаков ее реализации.


Другое дело — исследование Галактики с помощью кибернетических зондов и пилотируемых кораблей. Поиск иных цивилизаций является важной, но отнюдь не единственной задачей межзвездных исследований. Ф. Типлер остроумно заметил, что если бы исследования Марса ограничивались поиском марсианских радиосигналов, мы немногое узнали бы о физических условиях на его поверхности29. Предположение о широком применении межзвездных зондов развитыми КЦ можно считать достаточно обоснованным; равным образом не исключена возможность посещения такими зондами Солнечной системы30. Действительно, с помощью кибернетических зондов (даже «однократных», а тем более многократных и репликаторов) в принципе возможно полное исследование Галактики за относительно короткое время (порядка 0,1 — 1% к ее возрасту). Ситуация с пилотируемыми полетами сложнее — здесь нужны либо релятивистские скорости, либо качественно новые м