|
Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Философия КультурыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Раритеты

Японские средневековые сказания


Впервые издаваемая на русском языке книга «Сборник японских средневековых сказаний» раскрывает одно из многочисленных ответвлений японской мифологии — рассказы о привидениях. Необычность формы и глубокое философское содержание, описание образа жизни средневековой Японии, взаимоотношение религии и морали, базирующихся на мистических сюжетах, безусловно, заинтересуют самый широкий круг читателей, как взрослых, так и детей.

Переводс английского и составление сборника И. В. Макарова

Хёрай. Японские сказания о вещах не совсем обычных

Центр «ПРО» Москва 1991


Японские средневековые сказания Сборник

Хёрай. Японские сказания о вещах не совсем обычных


Вступительное слово Знаменитые строки Киплинга: «Запад есть Запад, — Восток есть Восток, и вместе им не сойтись» — в наше время, похоже, теряют свою актуальность.

Да, дистанция в мировосприятии европейца и жителя Японии огромна. Но тем притягательней тайна Японии и тем удивительней открытия вступающего в эту тайну.

Предлагаемая вам книга — сборник легенд в жанре «Кайдан» (рассказы о привидениях), сохранивших непередаваемый аромат и потаенную душу Страны Восходящего Солнца, — вводит читателя в чарующий мир средневековой Японии.

И если сейчас много говорится о «Японском чуде» — суперцивилизации, возникшей за чрезвычайно короткий срок, то, может быть, эти старинные сказания помогут вам увидеть вместо «чуда» просто прекрасный плод, выращенный трудолюбивым народом на дереве вековых традиций, моральных устоев и любви, уходящем своими корнями в глубокую древность удивительной страны.

При этом необходимо заметить, что эти корни никогда и никем не подрубались.



Дипломатия Было объявлено, что казнь совершится в яшийки[1] самурая, Яшийки представлял собой не просто двор: он был похож скорее на сад, вдоль высоких деревянных стен которого живописными группами росли приземистые сосны. Откуда-то из-под стены, огибая деревья, вытекал ручей. Извиваясь между камней, он сперва терялся среди цветов и папоротника, но вскоре вновь выдавал себя веселым журчанием и, поблескивая на солнце, вливался в небольшой пруд перед домом. Дорожка, ведущая от открытой террасы, взбиралась на горбатый мостик, сооруженный из покрытых мхом тонких стволов деревьев, и миновав его упиралась в широкое, посыпанное мелким речным песком пространство. Эта дорожка была выложена плоскими камнями тоби-иши[2]. Послышался шум. Это вооруженные слуги привели осужденного на песчаную площадку. Его руки были связаны за спиной. Другие слуги принесли две деревянные бадьи с водой и мешки из рисовой соломы, наполненные мелкими камнями. Сильным рывком несчастный был брошен на колени и проворно обложен мешками так плотно, что не мог даже пошевелиться. Из дома вышел самурай. Он подошел, внимательно оглядел все приготовления, проверил, надежно ли зажато мешками тело жертвы и, не сделав ни одного замечания, удовлетворенно кивнул головой. Неожиданно приговоренный человек крикнул ему:

— Сиятельный господин мой, оплошность, за которую меня приговорили к смерти, я совершил без злого умысла. Ведь я необразованный человек и по своей темноте сделал ошибку. Я недалек умом от рождения, на то была воля кармы[3], поэтому я не всегда знаю, что получится в результате моих действий. Но казнить человека лишь за то, что он глуп, — несправедливо, а за всякой несправедливостью следует возмездие. Я знаю, что вы меня все равно убьете, но и вы знайте, что я буду отмщен. Из того, что вы совершите, выйдет дух мести, ибо дьявол вызывает дьявола.

Если будет убит человек, испытывающий неутолимую жажду мести, то дух погибшего неотвратимо настигнет убийцу и ужасно отомстит ему. И это самурай знал. Поэтому он ответил очень кротко, почти ласково:

— Ты нас очень испугал своими словами о том возмездии, которое сулишь нам после своей смерти. Но, с другой стороны, нам трудно поверить в то, что ты говоришь. Давай условимся, что ты подашь нам какой-нибудь знак, который и подтвердит, что твое последнее желание — желание отомстить — сбудется после того, как твоя голова будет отрублена. Сможешь ли ты сделать это?

— Конечно, конечно, я смогу, — ответил человек, обложенный мешками.

— Ну что ж, вот мы и договорились, — сказал самурай, вытаскивая свой длинный меч. — Сейчас я отрублю тебе голову. Видишь ли ты прямо перед собой каменную плиту тоби-иши? Так вот, после того как твоя голова будет отрублена, пусть она попробует ее укусить; и если твой разгневанный дух поможет ей Это сделать, то кое-кто из живых может ужаснуться тому, что с ним потом произойдет…

— Итак, ты постараешься укусить камень?

— Я укушу его! — вскричал осужденный. — Я укушу его! — вскричал он еще раз, вне себя от злобы. — Я уку…

Вспыхнула сверкающая на солнце дуга меча, со свистом рассекающая воздух, затем раздался короткий хрустящий звук. Связанное тело, зажатое мешками, осталось неподвижным, из обрубка шеи взметнулись две черные струи крови, а голова покатилась по песку. Тяжело подпрыгивая, вращая глазами, высунув язык, она катилась прямо к камню, затем, неожиданно подскочив, она схватила верхний его край зубами, отчаянно стиснула на какой-то миг и в бессилии отпала.

От ужаса онемели даже самые болтливые из слуг. Все столпились вокруг своего хозяина. Сам же он казался совершенно невозмутимым. Спокойно передал свой меч ближайшему помощнику, и тот деревянным черпаком стал лить воду из бадьи на лезвие меча. И все так же молча смотрели, как от его рукояти к концу и потом на землю стекает постепенно светлеющая розовая струя. После этого самурай все так же спокойно и заботливо протер сталь несколько раз листами мягкой бумаги.

…Так закончилась церемониальная часть случившегося.

После этого в течение многих долгих месяцев слуги и все домашние жили в неуемном страхе, ожидая посещения разгневанного духа. Никто из них ни на миг не сомневался, что их постигнет обещанное возмездие. Постоянный ужас, поселившийся в их душах, заставлял людей слышать и видеть такое, чего на самом деле вовсе не существовало. Их приводили в панику звуки ветра в зарослях бамбука, они даже днем пугались игры теней листьев в саду. В конце концов, посовещавшись, все решили обратиться к хозяину с просьбой позвать священника для того, чтобы он прочел Сегаки, с помощью которой они надеялись умилостивить разгневанного духа.

— Абсолютно ни к чему, — флегматично ответил самурай, когда его управляющий передал общее пожелание.

— Я, разумеется, понимаю, что последнее желание или намерение умирающего человека, связанное с возмездием, может явиться причиной опасений. Но в нашем случае опасаться нечего.

Слуги смотрели на своего хозяина с безмолвным недоумением, опасаясь спросить о причине такой безмятежной уверенности.

— О, причина достаточно проста, — заявил самурай, уловив невысказанное сомнение. — Неужели вы не знаете, что только самое последнее желание того бедняги могло быть для нас опасным? И когда я уговорил его дать нам знак, я отвратил его сознание от мысли о мести. Он умер, имея только одно намерение: укусить каменную плиту, — и это намерение он действительно оказался в силах выполнить. Но ничего больше, кроме этого. У него просто не осталось времени подумать о мести. Так что теперь у вас нет нужды беспокоиться по этому поводу.

И действительно, умерший их не беспокоил.

И ничего больше не случилось.


Зеркало и колокол Давным-давно как — то раз настоятель храма Мугениямы решил отлить большой колокол. Чтобы он получился самым громким во всей провинции Тётеме, женщинам прихода предложили помочь в этом святом деле, пожертвовав свои старые бронзовые зеркала на материал для нового колокола[4].

Одна молодая женщина, жена крестьянина, как и все, принесла свое зеркало в храм. Никто, даже соседки, не могли обвинить ее в скаредности, но очень скоро эта особа стала сильно печалиться о содеянном. Она вдруг вспомнила истории, которые ее мать рассказывала об этой вещице, и еще то, что она принадлежала не только матери, но и матери ее матери и бабушке матери. А какое бесчисленное множество счастливых улыбок отражала его блестящая поверхность! Как же поступить? Конечно, если бы женщина могла принести священнику определенную сумму денег, то тогда, без сомнения, она получила бы назад свою драгоценность. Но в том то и дело, что денег у нее не было, и взять их было негде. И вот она стала часто приходить в храм и смотреть на свое зеркало, лежащее во дворе за оградой среди сотен других, собранных вместе. Узнать свою вещь ей не представляло труда по рельефу на обратной стороне. Там были изображены Шё-Чику-Бай[5], которые так восхитили ее детские глаза, когда мать впервые показала ей зеркало. Об этом грешно даже подумать, но женщина решила выкрасть его и спрятать в каком-нибудь тайном месте. Тогда она сумела бы сохранить свое сокровище и вдоволь в него насмотреться. Но случай все не представлялся. Часто, особенно по вечерам, у нее появлялось чувство, будто вместе с зекалом она по глупости отдала часть своей души. Тем более что ей вспомнилась старинная пословица: «Зеркало — это душа женщины», — и она стала опасаться, что в этом намного больше правды, чем она могла ранее вообразить. Тоска и боль объяли ее сердце.

Когда необходимое количество металла было собрано, послали за литейных дел мастером. Начав свою работу, он обнаружил, что одно из зеркал упорно не хочет плавиться. Все жарче и жарче раздували огонь его подмастерья, но оно сопротивлялось всем их попыткам. Позвали священника, и тот рассудил, что непокорное зеркало было пожертвовано храму человеком, сожалеющим о своем приношении. Очевидно, одна из женщин действовала не от всего сердца, и теперь себялюбивая часть ее души, оставаясь привязанной к зеркалу, сохраняет его холодным и твердым в середине горна.

Конечно, скоро все жители прослышали о случившемся, а благодаря Шё-Чику-Бай обнаружили владелицу предмета. Все стали ее презирать, а муж приказал ей уйти из дома. Несчастная не смогла вынести позора и утопилась, оставив прощальное письмо. Вот что в нем было написано:

— Когда меня не станет, вы легко расплавите мое зеркало, а затем отольете колокол. Тому же человеку, который, звоня в него, сможет его разбить, мой дух даст большое богатство.

Вы, должно быть, слышали, что последнее желание или обещание человека, который умер сам, или был убит, или совершил самоубийство в порыве гнева, обладает сверхъестественной силой. Таково всеобщее мнение.

После того как зеркало умершей расплавилось и колокол был благополучно отлит, люди вспомнили слова ее письма. Они были совершенно уверены в том, что дух писавшей непременно даст большое богатство тому, кто сумеет его разбить. Поэтому, как только колокол повесили во дворе храма, отовсюду стали стекаться толпы народа в надежде разбогатеть. Каждый пытался изо всех сил раскачать его язык и ударить посильнее. Но колокол оказался на редкость прочным и стойко сопротивлялся всем этим усилиям. Тем не менее, людей было не так-то просто разочаровать. День за днем, в любое время суток, они яростно продолжали звонить и звонить, не обращая никакого внимания на гневные протесты священника. Этот постоянный гул превратился в истинное бедствие. И тогда настоятель не выдержал и распорядился снять колокол и скатить его с холма, на котором стоял храм, в болото. Оно было очень глубоким и с каким-то радостным чавканьем поглотило колокол целиком. Осталась лишь легенда, и в ней этот случай назван Муген-Коне — Колокол из Мугсна.

Таков был конец колокола, но не конец этой истории[Для того чтобы лучше понять последующие события, надо сказать, что в основе некоторых старинных японских поверий лежит так называемая имитационная магия (назераёру). В широком смысле это слово означает: «Замещать в воображении один объект или действие другим с целью получить равноценный магический или сверхъестественный результат». Например: в средневековой Европе считалось, что если изготовить восковую фигурку определенного человека и проткнуть ее, скажем, булавкой, то этот человек умрет.

Или: вы не можете себе позволить построить буддийский храм, но для вас не составит труда положить небольшой камень определенных очертаний перед образом Будды с тем же самым благочестивым чувством, с которым бы вы возвели храм. При этом цена вашего поступка в глазах Будды считается адекватной или почти адекватной цене постройки вами храма.].

После того как колокол утопили в болоте, у людей, естественно, пропала возможность его разбить, ибо звонить было не во что. Но утратив прямой путь, они ведь могли ломать и разбивать предметы, в их воображении замещающие оригинал, таким образом надеясь умилостивить дух владелицы зеркала, который затеял весь этот беспорядок.

Одним из таких людей была женщина по имени Умегаё — особа, известная благодаря своему замужеству с Кайиварой Кагесуе, — доблестным воином из клана Хейке. Как — то раз эта пара путешествовала и неожиданно оказалась в стесненных обстоятельствах. Сметливая Умегаё не растерялась и, вспомнив все связанное с «Колоколом из Мугена», взяла бронзовый таз для умывания, представила себе, что это и есть тот колокол, и начала в него бить, одновременно громко прося триста кусков золота. Таз оказался не столь прочным, как колокол, и вскоре раскололся. Эта сцена происходила возле постоялого двора, где остановились супруги. Одновременно с нимитам проживал один очень богатый и веселый купец из столицы. Он осведомился у слуг о причине шума и криков и, узнав, в чем дело, ради шутки подарил женщине триста рё[6].

По этому случаю была даже сложена шутливая песенка о Бронзовом тазе Умегаё, которую распевали танцовщицы;


Всего-навсего таз из бронзы

Разобьешь и станешь богатой

И зачем танцовщицей быть мне и подружкам.


Перевод стихов С.Н. Гловюка


Описанное событие возвеличило славу Муген-Коне. В надежде получить такое же богатство и счастье множество людей последовало примеру Умегаё.

Был среди них непутевый крестьянин, который жил в окрестностях Мугениямы, на берегу реки Ойгавы. Растранжирив свое имущество в разгульной жизни и нуждаясь хоть в каких-то средствах к существованию, он соорудил из глины и грязи в своем огороде подобие Муген-Коне. Оглушительным криком вызывая дух усопшей, крестьянин ударил пару раз по глине, и та, понятное дело, разбилась на несколько кусков,

И вдруг из-под земли, прямо перед ним, выросла фигура одетой в белое женщины с длинными развивающимися волосами. В руках она держала плотно запечатанный горшок. Она посмотрела на радостно — перепуганного крестьянина странным «взглядом и сказала:

— Я пришла к тебе, потому что всякая горячая мольба требует ответа. Вот, возьми. Этот горшок твой.

Дух женщины вложил его в руки бездельника и тотчас исчез.

Счастливый человек опрометью помчался к себе домой, задыхаясь от волнения, и рассказал жене о доброй новости. Она ему не поверила, но крестьянин тут же поставил запечатанный горшок на пол у ее ног. Женщина его приподняла — он был тяжелым. Затаив дыхание, вместе они открыли его. И обнаружили, что до самых краев он был наполнен…

Но нет! Я не могу сказать вам, чем он был наполнен.


Йикининки Однажды священник секты Дзен[7] по имени Мусо Кокуши, странствуя по провинции Мино, заблудился. Дорога, по которой он шел в полном одиночестве, привела его в горы и затерялась в каменных россыпях. Он стал искать кого-нибудь, кто мог бы указать ему нужное направление, но вокруг были лишь скалы и ущелья, поросшие соснами. Обессилев, Мусо опустился на большой камень и задумался над тем, как ему придется провести надвигающуюся ночь. Глядя на долину, расстилавшуюся перед ним в последних лучах заходящего солнца, он вдруг заметил на холме одну из тех маленьких построек, которые называются анийтсу и служат одновременно и жилищем, и молельней решившим удалиться от мира отшельникам.

Издали анийтсу казался полуразрушенным и необитаемым, но когда Мусо подошел к его замшелым стенам, навстречу ему из отверстия, бывшего когда-то дверью, вышел очень древний старик с грязными седыми волосами, клочьями свисавшими с его затылка, в лохмотьях, издававших ужасное зловоние.

Будучи священником, Мусо, разумеется, приходилось иметь дело с самыми разными людьми и попадать во всякие ситуации, порой весьма рискованные. Поэтому брезгливость была не в его натуре. Да и перспектива провести ночь на холодной земле казалась для него гораздо менее привлекательной, чем иметь хотя бы такую крышу над головой.

Вот почему, приблизившись к старику, он поклонился и сказал:

— Здравствуй, святой отец. Да ниспошлют тебе боги беспечальные лета. Не окажешь ли ты мне любезность и не доставишь ли радость, позволив разделить с тобой на эту ночь твой кров?

Старик вытянул вперед руку с длинными отвратительными, хищно загнутыми ногтями и пророкотал неожиданно мощным утробным голосом:

— Прочь отсюда! Плевал я на все обычаи гостеприимства! Здесь не какой-нибудь постоялый двор, чтобы терпеть праздношатающихся!

Ответить на это было нечего, и Мусо повернулся и побрел прочь. Но едва он сделал несколько шагов, низкий голос уже мягче произнес:

— Ступай в эту долину. Там, на краю, ты найдешь деревеньку, и если тебе повезет, ты получишь все необходимое.

Мусо посмотрел из-за плеча назад, но старика не увидел. Тот словно растворился в воздухе.

Священник направил свой путь в указанном направлении и действительно очень скоро увидел маленькую деревню, которая, как он мог разглядеть в сгустившихся сумерках, состояла не более чем из дюжины домов.

В деревне он встретил какого-то юношу, который проводил его к старосте. Тот тепло приветствовал священника, ввел его в свой дом и предложил отдохнуть. В большой главной комнате Мусо увидел сорок или пятьдесят крестьян, но не успел как следует все разглядеть, так как его сразу же провели в маленькую отдельную комнатку и принесли еду и постель. Немного поев, священник почувствовал, как сильно он устал, и, несмотря на довольно ранний час, лег спать и сразу же уснул.

Его разбудил громкий плач, доносившийся из главной комнаты.

В этот момент дверная циновка отодвинулась и появился хозяин с зажженным фонарем.

Он поклонился и сказал тихим голосом:

— Достопочтенный господин, как Вы, наверное, поняли, я глава этого дома. Но стал я им лишь несколько часов назад вследствие печального события. Ибо еще вчера я был только старший сын. А сегодня, незадолго до Вашего прихода, мой отец умер. Вы выглядели таким уставшим, что я, не решившись обременять Вас чем либо, ничего Вам не рассказал. Те люди, которых Вы видели, — жители нашей деревни. Все они собрались здесь, чтобы почтить память умершего, но теперь они уйдут в соседнюю деревню, которая находится примерно в полутора ри[8] отсюда.

Я должен уведомить Вас, что, согласно нашему обычаю, никто не может оставаться в деревне на ночь, если днем кто-то умер. Мы приносим умершему ритуальную еду[9], читаем необходимые молитвы, а затем оставляем тело в одиночестве. Дело в том, что в доме, где находится покойник, ночью всегда происходят какие-то странные вещи, поэтому мы думаем, что для Вас, вероятно, будет лучше уйти вместе с нами. В соседней деревне мы найдем достойное Вашего сана место для ночлега. Но вес же, поскольку Вы священник, то, вероятно, Вам не страшны демоны и злые духи. Если это так и Вы не боитесь остаться один с покойным, то, пожалуйста, располагайте этим домом до нашего возвращения утром. Тем не менее, я хочу повторить, что никто из нас не осмелится задержаться здесь на ночь,

Мусо ответил:

— Я чрезвычайно благодарен Вам за Ваше приглашение на ночлег и за Вашу искреннюю заботу. И мне очень жаль, что Вы не сообщили о смерти отца сразу, когда я постучался к Вам вечером. Правда, я действительно немного устал, но поверьте мне, не настолько, чтобы это могло помешать мне выполнить свой долг священника. Скажи Вы мне об этом заранее, я бы успел совершить обряды до Вашего ухода. Но поскольку так уж случилось, я прочитаю молитвы после того, как вы все покинете деревню и я останусь возле тела до утра. Я не знаю, что Вы имели в виду, говоря о странных вещах, которые происходят здесь по ночам, но смею Вас уверить, что я не боюсь ни демонов, ни злых духов, ни чего бы то ни было еще, поэтому прошу Вас не беспокоиться за меня.

После этих заверений молодой хозяин, похоже, успокоился и горячо поблагодарил священника за обряды, которые ему предстояло совершить над телом усопшего. Подошли и другие родственники, а затем и остальные собравшиеся в доме. Все еще раз поблагодарили Мусо за его добрые намерения.

Наконец, хозяин сказал:

— Итак, мы уходим. А Вы, добрый человек, пожалуйста будьте осторожны. И если Вам все же придется стать свидетелем чего-либо необычайного за время нашего отсутствия, мы просим Вас обо всем нам потом рассказать.

И вот в доме не осталось никого, кроме священника. Стоя в дверях, он долго смотрел в ночь, во тьме которой цепочкой поблескивали фонари уходящих. Скоро они скрылись из виду, и Мусо вернулся в комнату, где лежало тело умершего. Здесь была зажжена маленькая лампа, в красноватом мерцающем свете которой можно было различить неприхотливую ритуальную пищу в простой глиняной посуде и корзинках из рисовой соломы. Священник шепотом прочел молитвы, затем исполнил все полагающиеся церемонии, после чего погрузился в раздумья.

Так, в размышлениях, он провел несколько спокойных часов, в течение которых из опустевшей деревни не доносилось ни звука. Когда же тишина ночи, казалось, достигла полной глубины, в комнате беззвучно появился Призрак. Он был громадной величины и неопределенной, постоянно меняющейся формы. В тот же момент Мусо почувствовал, что у него нет сил ни пошевелиться, ни заговорить, ни даже закрыть глаза.

И вот он с содроганием увидел, как это Нечто подняло в воздух мертвое тело чудовищными лапами с длинными когтями и пожрало его с хрустом, быстрее, чем кот проглатывает мышь. Начав с головы, оно жрало все подряд: волосы, кости и даже саван. Покончив с телом, Призрак набросился на ритуальную еду и в мгновение ока съел все, вместе с посудой и корзинками. После этого он вдруг исчез, так же бесшумно и таинственно, как и появился.

Наутро, когда крестьяне сочли, что можно больше ничего не опасаться, и вернулись в свою деревню, их приветствовал священник, стоявший на пороге дома старосты. Крестьяне, в свою очередь приветствуя его, по одному проходили в комнату, где вчера они оставили покойника. Однако никто из пришедших не выразил ни малейшего удивления тому, что тело и ритуальная пища исчезли. Хозяин дома вошел последним и обратился к Мусо:

— Достопочтенный господин, мы все очень беспокоились за Вас. И мы рады видеть Вас живым и невредимым, хотя, как я полагаю, Вам этой ночью довелось увидеть вещи не слишком приятные. Поверьте, если бы это было возможно, мы были бы рады остаться с Вами. Но закон нашей деревни, как я уже говорил Вам прошлым вечером, обязывает нас покидать наши дома после того, как к кому-нибудь приходит смерть. В том случае, если бы этот закон был нарушен, некое огромное несчастье должно было бы обрушиться на всех нас. Возвращаясь утром, мы находим, что покойник и ритуальная пища исчезают за время нашего отсутствия. Так бывает всегда. Но теперь Вы, вероятно, знаете, отчего так происходит, и не откажетесь поведать нам об этом.

Мусо рассказал крестьянам, как глубокой ночью бесшумно появился Призрак неясных очертаний и огромных размеров и как он пожрал труп и ритуальную пищу.

И снова никто не показался Мусо удивленным его рассказом. Сам же хозяин дома заметил:

— То, что Вы нам сообщили, достопочтенный господин, в точности совпадает с тем, о чем гласит наше древнее предание. Тогда Мусо спросил с недоумением:

— Но разве святой отшельник, живущий вон на том холме, не совершает похоронных обрядов над вашими умершими?

— Какой отшельник? — спросил молодой хозяин.

— Тот древний старец, который вчера вечером и направил меня в вашу деревню. Я попросился на ночлег в его анийтсу, но он прогнал меня, сказав, чтобы я шел сюда.

Слушатели посмотрели друг на друга с нескрываемым удивлением.

После долгого молчания хозяин сказал:

— Достопочтенный господин, мы всего лишь невежественные крестьяне и просим нас извинить, но на том холме нет ни анийтсу, ни отшельника. Более того, вот уже на протяжении многих поколений в окрестностях нет никого, кто мог бы совершать священные обряды.

На это Мусо пожал плечами и возражать не стал. Он понял, что его вчерашняя встреча с отшельником — проделка злого демона, который воспользовался моментом, когда его добрый дух хранитель по какой-то причине ненадолго потерял его из виду, и ввел его в заблуждение.

Но после того как он распрощался с гостеприимными жителями деревни, предварительно подробно расспросив их о своем дальнейшем пути, Мусо все-таки решил еще раз взглянуть на тот самый холм, с тем чтобы убедиться в своих предположениях.

Как это ни странно, он обнаружил анийтсу на том же самом месте, что и вчера. Однако на этот раз престарелый обитатель сам пригласил священника в свое жилище. Когда Мусо вошел, отшельник униженно склонился перед ним, восклицая:

— О как мне стыдно! Мне очень стыдно! Мне невыносимо стыдно! Прости меня, добрый человек!

— Не надо так переживать. Вам не следует стыдиться того, что Вы отказали мне в ночлеге. Я понимаю, что Вы стеснялись бедности своего жилища, но ведь Вы направили меня в деревню, где мне оказали радушный прием, и я благодарен Вам за это.

— Мне стыдно не за свой отказ, — сказал отшельник, — я все равно не вправе давать приют смертным. Стыд сжигает меня из-за того, что Вы видели меня в моем подлинном обличий. Ведь тем Привидением, которое на Ваших глазах пожрало труп и ритуальные дары прошлой ночью, — был я. Знайте же, достопочтенный господин, что я — Йикининки[10]. Сжальтесь надо мной, добрый человек, и позвольте мне поведать Вам мой тайный грех, за который я и был ввергнут в этот страшный образ.

Давным-давно, так давно, что я уж и не помню когда, я был священником в этом малонаселенном краю. На много ри вокруг здесь не было никого, кроме меня, кто мог бы совершать религиозные обряды. Поэтому жители этой горной местности вынуждены были приносить своих умерших сюда, зачастую находясь в пути по нескольку дней. Но я пренебрегал своим священным долгом. Грубо отказывая родным покойного, я вымогал у них подношения в виде еды, одежды, драгоценностей. За эти гнусные деяния после смерти я был перевоплощен в Йикининки, И с тех пор я вынужден питаться телами людей, умерших в этой местности. Я пожирал каждого, и вчера Вы видели меня за этим занятием. Теперь же, достопочтенный господин, я умоляю Вас не отвергать моей просьбы: прочтите молитву Сегаки[11] и помогите этим избавиться мне от того ужаса, в котором я пребываю бесконечно долго.

Как только отшельник произнес это, он исчез. Исчезла и его обитель. А Мусо Кокуши увидел себя стоящим на коленях в высокой траве возле древнего, покрытого мхом го-ринг-ши[12] — по всей вероятности, надгробия на могиле какого-то священника.


Осидори Эта грустная история случилась в провинции Мутсу, в тех местах, где когда-то сквозь зеленые леса, росшие по склонам пологих холмов, текли реки с прозрачной водой. Узкие тропинки пробивались через заросли бамбука и, преодолевая каменистые осыпи, бежали от одной деревни к другой, а вокруг царил покой, насыщенный мягким солнцем и голубым глубоким небом. Люди здесь жили счастливо и мирно и свято чтили обычаи предков, хотя порой и с ними происходили удивительные вещи. В одной маленькой деревне около леса жил в те времена молодой охотник по имени Сонйо. Обычно ему везло, но в тот день вся дичь словно попряталась, и Сонйо пришлось возвращаться домой с пустыми руками. В пути он почувствовал жажду и подошел к реке, чтобы ее утолить. Вдруг на середине Аканумы, так называлась эта река, юноша увидел пару осидори[13]. Птицы безмятежно плавали и ныряли, весело резвясь. Из старинных поверий было известно, что убивать осидори не к добру, но Сонйо испытывал сильный голод и поэтому выстрелил из своего лука. Меткая стрела поразила селезня, а его подруга устремилась в камыши противоположного берега и там скрылась. Охотник выловил мертвую птицу, принес домой и приготовил ее на ужин. Сытый и спокойный, он лег в постель и быстро заснул. Но сон его был тревожен и печален. Ему привиделось, что в комнату вошла прекрасная женщина, встала у его изголовья и принялась плакать. Она рыдала так громко, что Сонйо почувствовал, как от жалости его собственное сердце вырывалось из груди. А женщина кричала ему сквозь слезы;

— Почему?! О почему ты убил Его? В чем Он был виноват? Мы были так счастливы вместе на Акануме, а ты Его убил! Ну, что плохого Он тебе сделал? Да знаешь ли ты, что натворил? О! Знаешь ли ты, какая жестокость, какая безнравственность оскверняет твое сердце? Ведь ты убил и меня, потому что я не смогу жить одна без моего милого мужа!.. Я пришла только для того, чтобы тебе это сказать.

Она снова заплакала, да так жалобно, что ее голос проникал в самую глубину души охотника и сводил его с ума. Затем рыдания переплелись со словами стихов:


Когда день начинает тускнеть,

Я зову его тщетно: приди!

Тень макомо[14]

Как тень прошедшего счастья,

Не согреет меня одну.


Перевод стихов С.Н. Гловюка


После того как женщина произнесла это, она воскликнула:

— Ах! Ты не знаешь не можешь знать, что ты наделал! Но завтра, если ты придешь к Акануме, ты увидишь, ты увидишь…

Сказав так и по-прежнему проливая слезы, она ушла.

Когда утром Сонйо проснулся, сон оставался таким живым в его сознании, что он сильно встревожился. Он вспомнил слова: «Но завтра, если ты придешь к Акануме, ты увидишь, ты увидишь…» Сильно взволнованный, юноша бросился к реке, чтобы скорее убедиться в том, что ночное видение было не более чем сном.

Когда он подбежал к воде, то увидел одинокую осидори, неподвижно застывшую на ее поверхности. В этот самый момент и птица заметила Сонйо. Вместо того чтобы укрыться в камыше, она поплыла прямо к нему, глядя ему в глаза странным пристальным взглядом. Подплыв к его ногам, осидори изогнула шею, разодрала клювом свою грудь и умерла на глазах окаменевшего человека.

А Сонйо обрил свою голову и с той поры стал монахом.


Убасакура Лет пятьсот назад в деревне Асамимура, что в округе Он-сенгори провинции Ийо, жил один добрый человек по имени Токубей. По всему выходило, что родился он под счастливой звездой. Упорным трудом ему удалось накопить много денег. По натуре же он был честным и справедливым. Так что не было ничего удивительного в том, что жители деревни выбрали его своим мураоса[15]. И лишь в одном ему отказали боги: дожив до сорока лет, Токубей так и не познал радость отцовства. В этой деревне находился знаменитый храм, называвшийся Сайхойи. Он был посвящен всесильному божеству Фудо-Мйо-О, Токубей вместе со своей женой каждый день посещали это священное место и возносили свои молитвы в надежде на то, что божество смилостивится над ними и они обретут радость и опору в своей дальнейшей жизни.

И вот, как это часто бывало в те времена, их мольбы были услышаны и в семье Токубея родилась дочь. Цуйу — такое она получила имя. Малышка росла очень быстро, и материнского молока скоро стало не хватать. Тогда для своей ненаглядной староста нанял кормилицу. Ее звали О-Содэ.

Когда же в возрасте пятнадцати лет О-Цуйу превратилась в веселую очаровательную девушку, глядя на которую радовался взгляд каждого жителя Асамимуры, к ней подкралась болезнь. Ее обследовал деревенский врач, затем был приглашен знаменитый врач из столицы провинции Ийо, — но оба они сходились на одном: О-Цуйу должна умереть.

Услышав об этом, ее кормилица О-Содэ, любившая девушку так же сильно, как ее любили родные отец и мать, пошла в храм Сайхойи. Там она обратилась со словами, горячими от ее слез, к всесильному Фудо-Сан. О чем она молилась, о чем просила Божество, вы скоро узнаете.

Прошел двадцать один день с тех пор, как врачи вынесли свой приговор. И не было в округе человека более печального, чем Токубей. А О-Содэ каждый день все это время приходила в храм Сайхойи и о чем-то все просила, просила Фудо-Сан.

Неожиданно О-Цуйу полностью выздоровела и стала еще краше. Токубей решил отпраздновать это счастливое событие богатым пиром, на который он позвал всех жителей деревни. Но тем же вечером после празднества кормилице О-Содэ вдруг стало плохо. Она лишилась чувств. Позвали врачей, и те сказали, что бедная женщина умирает. У постели О-Содэ собрались Токубей со своей женой и О-Цуйу. Опять горе и плач завладели домом старосты.

Постепенно сознание вернулось к бедной О-Содэ, и, глядя на окружающих ее, она прошептала:

— Вот и пришло время сказать вам то, о чем вы не знали. Мои молитвы были услышаны. Ведь я просила всесильного Фудо-Сан о том, чтобы он разрешил умереть мне вместо нашей О-Цуйу. И мне была оказана эта великая милость. Я счастлива и прошу вас не горевать о моей кончине.

В комнате воцарилось молчание после того как были произнесены эти слова. О-Содэ о чем-то задумалась, вздохнула и снова заговорила, теперь совсем еле слышно:

— За мной остался один долг. Там, в храме Сайхойи, я пообещала Фудо-Сан, что посажу сакуру[16] в саду около его священных стен. Я хотела, чтобы это дерево росло в знак моей благодарности и в память того, что здесь произошло. Но вы видите, я уже не в состоянии сделать это сама. Поэтому я прошу вас исполнить мой обет вместо меня. Дорогие мои друзья, прощайте и не забывайте, что для меня было счастьем умереть вместо О-Цуйу.

После похорон О-Содэ Токубей выбрал молодое вишневое дерево. Оно было самым красивым из всех росших в провинции Ийо. Всей семьей оно было посажено в прекрасном саду у стен храма Сайхойи. Деревце хорошо прижилось. А уже на следующий год, на шестнадцатый день второго месяца, в печальную годовщину смерти О-Содэ, оно вдруг расцвело самым чудесным образом. И так оно продолжало цвести подряд двести пятьдесят четыре года, расцветая каждый раз на шестнадцатый день второго месяца. Бело-розовые цветы этой сакуры были точь-в-точь как соски женской груди, переполненной молоком. И люди прозвали ее Убасакура, что означает: вишневое дерево кормилицы.


Тайна Очень давно в провинции Тамба жил богатый купец по имени Инамура Генсуке. У него была единственная дочь, которую звали О-Соно. Она росла очень красивой и такой умной, что отец стал подумывать над тем, как бы дать своей любимице образование получше того, которое мог ей предложить их простой деревенский учитель. Поэтому Инамура и поручил О-Соно заботам надежных сопровождающих и послал ее в Киото, где она должна была, находясь в хорошем обществе, приобрести манеры столичной дамы. Прошло несколько лет, и девушка вернулась домой. А еще через какое-го время ее выдали замуж за друга их семьи, тоже богатого купца, — Нагарайю. С ним О-Соно жила очень счастливо почти четыре года и родила единственного ребенка — мальчика. Однако у всех есть своя карма. Зимой молодая женщина простудилась, заболела и, несмотря на все усилия врачей, умерла.

Вечером после похорон О-Соно ее маленький сын сообщил собравшимся на поминки, что его мама вернулась и сейчас находится в верхней комнате дома, которая раньше была ее спальней. Что она улыбнулась ему, но ничего не сказала, поэтому он испугался и убежал. Нагарайя в сопровождении слуг тотчас поспешил в верхнее помещение и здесь при свете маленькой лампы, зажженной перед святынями, все действительно увидели фигуру умершей матери. Она как бы висела перед тонсу[17], в котором все еще находились ее одежды и украшения. Голова и плечи были видны вполне ясно, но вниз от талии фигура становилась все тоньше и постепенно исчезала. Это походило на неполное отражение, прозрачное, как тень на поверхности воды.

Люди были испуганы видением и торопясь и толкаясь покинули комнату. Собравшись внизу, все стали обсуждать увиденное. Тогда мать Нагарайи, мужа О-Соно, сказала:

— Женщины всегда так привязаны к своим платьям и безделушкам. Вероятно, и О-Соно не исключение. Может быть, она вернулась, чтобы еще раз на них посмотреть. Я слышала, что многие умершие поступают так до тех пор, пока их вещи не будут переданы в приходской храм. Давайте подарим их нашему храму, и тогда душа усопшей, возможно, найдет успокоение.

Все согласились, что необходимо поступить именно так, и как можно скорее. Поэтому на следующее утро все ящики были опустошены, а платья и украшения О-Соно перенесены в храм.

Но ночью она появилась опять, как и накануне остановившись перед тонсу. Следующей ночью произошло то же самое, как и следующей, и каждой ночью после следующей. Дом стал домом, где живет страх.

Свекрови О-Соно пришлось снова идти в храм. Там она рассказала обо всем случившемся его настоятелю, очень старому человеку, и попросила совета. Этот образованный глава священников по имени Дайген Ошё выслушал перепуганную женщину и сказал:

— В комнате, в самом тонсу или около него, должно находиться нечто, о чем беспокоится душа умершей О-Соно.

— Но мы полностью опустошили все ящики, — ответила старая женщина, — в тонсу ничего не осталось.

— Хорошо, — промолвил Дайген Ошё, — сегодня вечером я сам приду в ваш дом, поднимусь в ту комнату и посмотрю, что можно сделать для вас и для нее. Но ты должна отдать распоряжение, чтобы ни один человек из домашних не смел войти туда, пока я не позову.

После захода солнца старый священник постучался в дом Нагарайи. Его провели наверх, где он остался один, читая священные сутры[18]. Но ничего не произошло вплоть до Часа Крысы[19]. Когда же он наступил, перед тонсу бесшумно возникло очертание фигуры женщины. Ее лицо было очень печально, а взгляд прикован к тонсу.

Настоятель храма произнес священную формулу, предписанную в таких случаях, и обратился к фигуре, употребив ее каймиё[20]:

— Я пришел сюда с целью тебе помочь. Может быть, в этих ящиках тонсу находится некий предмет, насчет которого у тебя есть основания для беспокойства? Могу я попытаться найти его для тебя?

Тень, как показалось, сделала утвердительный знак легким движением головы, и священник, поднявшись, выдвинул верхний ящик. Он был пуст. Следующий. Тоже пуст. Таким же образом были выдвинуты третий и четвертый ящики, внимательно изучено пространство за ними и между ними, тщательно проверена вся внутренность предмета. Ничего. А колеблющаяся фигура все так же стояла с грустным лицом и глазами, прикованными к тонсу.

— Чего же она добивается? — подумал священник.

Вдруг его осенило, что можно спрятать что-либо плоское под листами тонкой рисовой бумаги, устилающей дно ящиков. Опять первый ящик — ничего. Второй и третий — ничего. Четвертый, самый нижний ящик. Здесь, в самом дальнем углу, под бумагой лежало письмо. Дайген Ошё вынул его и, показывая духу О-Соно, спросил:

— Не из-за этого ли ты так беспокоилась?

Призрак женщины повернулся к нему. Взгляд остановился на письме.

— Сжечь его по твоему желанию? — спросил священник. Фигура женщины склонилась перед ним.

— Оно будет сожжено в храме этим же утром, — пообещал священник, — и никто его не прочтет, кроме меня самого.

Призрак улыбнулся и исчез.

Уже занималась заря, когда Дайген Ошё спустился вниз. Семья, похоже, так и не ложилась спать этой ночью. Все с нетерпением ждали результатов.

— Вам нечего больше беспокоиться, — сказал им настоятель, — она больше не появится.

Письмо было уничтожено. Это было старое любовное послание, адресованное девушке еще во время ее пребывания в Киото.

Но только сам священник знал, что в нем было написано, и тайна умерла вместе с ним.


Муйина В старом Токио, близ дороги Акасаки, когда-то существовал обширный, слегка покатый пустырь, который назывался Киино Куницака, что означает Склон Провинции Кии, почему он так назывался, уже никто не помнит. С одной стороны пустыря можно было увидеть старинный ров: глубокий и очень широкий, с крутыми зелеными берегами, поднимающимися до самых садов, а с другой стороны, за дорогой, до сих пор возвышаются длинные и величественные стены императорского дворца. До того времени, когда изобрели уличные фонари эта местность была чрезвычайно темна и безлюдна. После захода солнца припозднившиеся пешеходы не рисковали пересекать Киино Куницака в одиночестве, предпочитая делать крюк в целый ри. И все это потому, что здесь, во мраке, имело обыкновение появляться Муйина.

Последним человеком, который видел это существо, был пожилой купец из квартала Киобаси. Он умер лет сто назад, но рассказал эту историю своему сыну, а тот своему, и таким образом она дожила до наших дней. Случилось же вот что.

Однажды ночью, в довольно поздний час, купец очень спешил домой и поэтому отважился пойти напрямик через пустырь. Когда примерно половина опасного пути осталась позади, он заметил женщину, припавшую к земле около рва. Она была абсолютно одна и, похоже, горько плакала. Купцу подумалось, что бедняжка собирается утопиться, и он остановился и после минутного колебания направился к воде с целью как-то успокоить несчастную. Она оказалась хрупкой, изящной и красиво одетой, а ее волосы были причесанны на манер молодой девушки из хорошей семьи.

О-Йочу[21]! — воскликнул он, приближаясь. — О-Йочу! Не надо так плакать! Скажите мне, что Вас беспокоит, и если существует пусть малая возможность Вам помочь, я помогу Вам. Я действительно буду рад что-нибудь сделать для Вас.

Он в самом деле хотел ей помочь, так как был очень добрым человеком.

Но женщина продолжала плакать, пряча от него лицо за длинным рукавом своего фурисодэ[22],

— О-Йочу, — сказал снова купец так кротко и ласково, как только умел, — пожалуйста, пожалуйста, выслушайте меня… Это совсем не подходящее место для дамы в такое время. Не плачьте, я умоляю Вас, скажите лучше, чем я могу помочь Вам.

Медленно она выпрямилась, все еще отвернувшись и продолжая страдать, всхлипывая и стеная, прикрывшись рукавом. Он слегка прикоснулся к ее плечу и снова произнес:

— О-Йочу! 0-Йочу, 0-Йочу… обратите ко мне лицо всего на один миг…

Тут женщина повернулась, опустила рукав, а ладонью медленно провела по лицу сверху вниз; и человек увидел, что у нее не было ни глаз, ни носа, ни рта…

Он вскрикнул и бросился прочь.

Пожилой купец все бежал и бежал вверх и вверх по Киино Куницака, и перед ним были пустота и мрак. А он не мог решиться ни остановиться, ни посмотреть назад. Наконец, показалась какая-то искорка, так далеко, что была похожа на неверный блеск светлячка, но она придала человеку силы, и он направился в ее сторону. Этот огонек оказался одиноким фонарем бродячего продавца собы[23], расположившегося со своим лотком и навесом возле обочины. Однако после случившегося любой свет и общество любого человека были хороши. Купец, задыхаясь, свалился мешком у ног продавца собы, крича:

— Ааа… аа„.ааа!

— Коре! Коре[24]! — грубым голосом воскликнул тот. — Эй ты, что с тобой случилось? Тебя кто-нибудь обидел? Ограбил?

— Нет, никто не грабил, не обижал, — прохрипел несчастный, — однако …аа! …ааа!

— Только попугали тебя, да? — спросил разносчик неприязненно. — Разбойники?

— Не разбойники, нет, — простонал купец. И добавил: — Я видел… я видел женщину, там у рва, и она показала мне… Аа! Я не в силах рассказать тебе, что она мне показала!

— Хе! А не было ли то, что она тебе показала, похожим на это? — воскликнул продавец собы и медленно провел ладонью по своему лицу сверху вниз, превращая его в нечто похожее на ужасное огромное лиловое яйцо,

И свет померк в глазах у купца.


Юкки-Онна В одной деревне в провинции Мусаси жили два дровосека: Мосаку и Минокичи. В то время Мосаку был уже старым человеком, а Минокичи, его подмастерье, был юношей восемнадцати лет от роду. Каждый день они вместе шли в лес, который находился примерно в полутора ри от их деревни. Как раз по середине пути протекала река — широкая и быстрая. Говорили, что в давние времена через нее был переброшен мост, но один особенно высокий паводок его снес, а все попытки построить новый не увенчались успехом. Когда весной вода поднималась, ничто не могло устоять перед ее бурным напором. Люди отказались от тщетных усилий и на месте старого моста устроили обыкновенную лодочную переправу.

Однажды очень холодным зимним вечером Мосаку и Минокичи, будучи на пути домой, были застигнуты сильной снежной бурей. С трудом они все же добрались до переправы, но тут обнаружили, что лодочник куда — то ушел, оставив лодку на другой стороне реки. Перебраться через нее вплавь нечего было и думать, поэтому дровосеки нашли себе убежище от непогоды в шалаше перевозчика, считая себя счастливыми уже потому, что вообще смогли найти хоть какое-то укрытие. В шалаше не было не только жаровни, но даже просто места, где развести огонь. Внутри на полу с трудом помещались всего две циновки. Окна не было, и свет проникал через наполовину оторванную дверь. Крестьяне, как смогли, привязали ее, закрыв вход, и легли отдыхать, накрывшись своими соломенными плащами. Поначалу холод не слишком донимал их, и они подумали, что вьюга скоро кончится. Старик заснул почти сразу, но Минокичи долго еще лежал бодрствуя, вслушиваясь в завывание ветра и нескончаемый шелест снега. Река шумела, а их шалаш качался и скрипел, как джонка в разыгравшемся море. Было похоже, что буря разошлась не на шутку. Воздух с каждой минутой становился все холоднее и холоднее. Он пробрался под плащ юноши, и тот начал дрожать. Но постепенно усталость взяла свое, и он тоже уснул.

Пробуждение было внезапным и неприятным. Снег хлестал в лицо молодого человека. Дверь шалаша была сорвана, и вдруг в снежных отблесках Минокичи увидел рядом с собой женщину во всем белом. Она, склонясь над Мосаку, дула ему в лицо, при этом ее дыхание было похоже на блестящий белый туман. Затем она повернулась к Минокичи и наклонилась над ним. От страха он попытался закричать, но не смог издать ни звука. А белая женщина все склонялась над ним: ниже и ниже, пока ее лицо почти не коснулось его собственного. И хотя глаза неожиданной гостьи приводили в ужас, Минокичи заметил, как она красива и грациозна. Некоторое время женщина в упор смотрела на него, потом улыбнулась и прошептала:

— Я собиралась поступить с тобой так же, как с тем стариком. Но мне не побороть чувство жалости к тебе: уж больно ты молод. К тому же ты симпатичный парень, Минокичи, поэтому я не причиню тебе вреда… сейчас. Но если когда-нибудь ты скажешь кому угодно, хоть своей матери, о том, что ты видел этой ночью, я узнаю об этом, приду и убью тебя. Запомни, что я тебе сказала!

С этими словами она отвернулась от него, выпрямилась и выскользнула в дверное отверстие. Тотчас юноша почувствовал, что снова может двигаться и владеть языком. Он закричал, вскочил и осмотрелся. Женщины в белом нигде не было видно. Лишь снег с силой врывался внутрь шалаша. Минокичи как мог снова привязал дверь негнущимися пальцами и подпер ее несколькими вязанками дров. Теперь ему стало казаться, что все увиденное было всего лишь сном, что он мог легко ошибиться, приняв блеск снега позади сорванной двери за фигуру прекрасной женщины, а саму дверь сломал сильный порыв ветра. Однако понять до конца, что это было: явь или сон, Минокичи не удавалось — слишком ярки были впечатления от странной встречи.

После этих раздумий он позвал Мосаку. Тот не ответил, и юноша испугался. В темноте он протянул руку в сторону товарища и дотронулся до его лица. Оно было холодным как лед.

К утру буря утихла, небо очистилось от туч, и на нем появился блеск зари. Вернулся лодочник и переплыл на другой берег. Зайдя в шалаш, он наткнулся на два тела: Минокичи лежал без чувств рядом с мертвым, окоченевшим Мосаку.

Юношу отнесли в деревню, где проворно оказали необходимую помощь. Вскоре он пришел в себя, но еще долго болел из-за того, что сильно простудился в ту ужасную ночь. Старого дровосека похоронили, и Минокичи очень горевал о его кончине. Но о женщине в белом им не было сказано ни слова.

Когда Минокичи поправился, он снова вернулся к своему занятию. Теперь уже один он ходил каждое утро в лес и затемно возвращался домой с вязанками дров. А на следующее утро его мать относила их на рынок и там продавала.

Прошел год. Наступила еще одна зима. Однажды вечером по пути домой Минокичи нагнал девушку, идущую по той же дороге. Юноша приветствовал ее, и она ответила голосом, радующим ухо, как пение весенней птицы. Девушка была высокая, стройная и очень хорошенькая. Минокичи пошел рядом с ней, и они разговорились. Он узнал, что ее зовут 0-Юки[25], что недавно она потеряла обоих родителей и теперь идет в Эдо. Там живут ее единственные родственники. Они очень бедны, у себя оставить жить не смогут, но обещали помочь найти место служанки в каком-нибудь богатом доме. Слушая ее, молодой человек почувствовал, что очарован этой странной девушкой» а чем больше он на нее смотрел, тем красивей она ему казалась. Поборов неловкость, он спросил, не обручена ли она с кем-нибудь. О-Юки засмеялась в ответ и сказала, что нет, она полностью свободна. Затем в свою очередь поинтересовалась, не женат ли Минокичи и не собирается ли жениться. Он отвечал, что тоже нет и этот вопрос даже не обсуждался с матерью, потому что он еще очень молод. Так они шли и молчали довольно долго, но, как гласит поговорка: «Когда есть желание, но нет слов, глаза могут сказать так же много, как и губы». Подойдя к деревне, Минокичи, чувствуя, что не хочет расставаться с девушкой, пригласил ее отдохнуть немного в их доме. После недолгого застенчивого колебания 0-Юки согласилась и пошла с ним. Мать юноши приветливо ее приняла и приготовила для всех теплую еду. Девушка вела себя так скромно и говорила со старой женщиной так ласково и обходительно, что мать Минокичи вскоре почувствовала к ней любовь и привязанность. Она даже уговорила О-Юки отложить путешествие в Эдо и погостить у них несколько дней. В результате всего этого, как вы сами, наверное, догадались, девушка так никогда и не попала в Эдо. Она осталась в доме Минокичи в качестве его жены.

О-Юки оказалась хорошей молодой хозяйкой и почтительной невесткой. И когда через пять лет к матери Минокичи пришла смерть, ее последними словами были слова благодарности к жене сына. Шли годы, и семья дровосека стала большой: О-Юки родила Минокичи десять детей — пять мальчиков и пять девочек. Как и у их матери, у них была очень светлая кожа, а своей красотой они вызывали зависть всех соседей. Надо сказать, что вообще жители деревни считали О-Юки человеком странным и удивительным, по своей природе отличным от всех остальных. Большинство крестьянских женщин старели очень рано, но она, даже несмотря на то, что стала матерью десятерых, выглядела такой же молодой и свежей, как в тот день, когда она впервые вошла в эту деревню. И все соглашались, что Минокичи сказочно повезло в жизни.

Однажды вечером, после того как дети были отправлены спать, О-Юки села за свое шитье. Муж долго смотрел на нее при свете бумажной лампы и наконец произнес:

— Глядя на тебя, вот так склонившуюся над работой, с лицом, едва различимым в этих слабых бликах, я вспоминаю один странный случай, который произошел со мной, когда мне было восемнадцать лет. Тогда я увидел существо, столь же прекрасное, как ты сейчас. В самом деле оно было очень похоже на тебя.

Не поднимая глаз от шитья, О-Юки попросила:

— Расскажи мне об этом. Что ты видел?

И Минскими рассказал ей о той давней ужасной ночи в шалаше перевозчика: о Белой Женщине, которая наклонялась над ним, улыбаясь и шепча, о тихой смерти бедного старого Мосаку,, . Помолчав немного, он продолжал:

— Во сне или наяву, но лишь единственный раз в жизни я видел женщину такую же красивую, как ты, моя жена. Конечно, тогда это было не человеческое создание, и я ее очень боялся. Очень! Ведь она была вся такая белая! До сих пор я не знаю, приснилось ли мне все это или действительно то была Снежная Женщина.

Раздался пронзительный женский крик. О-Юки отшвырнула шитье, вскочила и наклонилась над сидящим Мишжичи:

— То была я! Я! Я! — кричала она, — Это была О-Юки! И я предупреждала, что ты умрешь, если когда-нибудь скажешь хоть одно слово об этом!.. Но ради детей, спящих там, я не убью тебя. Так что теперь смотри за ними, очень хорошо смотри и заботься о них. И если у них появится причина быть тобой недовольными, я уничтожу тебя, как и было обещано!

Ее голос становился все выше и тоньше, превращаясь в стон и завывание зимнего ветра, а сама Юки-Онна[26] начала исчезать, становясь блестящим белым туманом. Он витками поднялся к деревянным брусьям, что поддерживали крышу, и вылетел через отверстие для дыма.

Больше ее никто не видел.


Рокуро-Куби Около пятисот лет назад на службе важного сановника Кикуйи из Киушу состоял самурай по имени Исогай Хейдацаёмон Такецура. Все его предки были воинами, и он унаследовал от них природную способность к военному искусству и сверхъестественную силу. Еще будучи мальчиком, Исогай превзошел своих учителей в умении владеть мечом, в стрельбе из лука и в обращении с копьем, доказав, что обладает всеми задатками непревзойденного бойца. Действительно, годы спустя, во время долгой войны Эйкио[27], он так отличился, что был удостоен самых высоких почестей. Но прошло время, знатный род Кикуйи пал, и самурай оказался без хозяина и приюта. Разумеется, Такецура легко мог получить службу у другого даймиё[28], но его сердце раз и навсегда принадлежало прежнему господину, а лично для себя он славы не искал. Поэтому он предпочел оставить суетный мир: остриг свои волосы и стал странствующим священником, приняв буддийское имя Квайриё. Однако под коромо[29] священника навсегда осталось биться сердце мужественного самурая. Как в прежние годы он смеялся над опасностями, так и теперь продолжал их презирать. В любую погоду и во все времена года, переходя из одного селения в другое, он восхвалял Закон и Справедливость Будды в таких местах, куда не рисковал забрести ни один другой служитель культа. Век же тот был веком насилия и беспорядков, и на больших дорогах одинокого путника подстерегали всякие неприятности, даже если он был священником.

Во время одного из своих продолжительных странствий Квайриё случилось посетить провинцию Кай. Какого вечером, когда он пробирался по горной дороге, темнота застала его в очень пустынном месте, за много ри от ближайшей деревни. Делать было нечего, и священник покорился необходимости провести эту ночь под звездами. Не раздумывая долго, он подыскал подходящее покрытое мягкой травой место, лег и собрался уснуть. Неудобства никогда не смущали его: твердые камни вполне могли служить ему ложем, а корень сосны, если поблизости не было ничего лучше, заменял самую прекрасную подушку. Железное тело Квайриё просто не замечало такие мелочи, как капли дождя, снег или мороз.

Едва бывший самурай закрыл глаза, как на дороге раздались чьи-то шаги. Приподнявшись на локте, он рассмотрел человека, несшего в руках топор, а за спиной несколько больших вязанок дров. Увидев лежащего Квайриё, дровосек остановился, некоторое время взирая на него, и, наконец, сказал тоном глубокого изумления:

— Человеком какой же породы Вы должны быть, добрый господин, если рискнули в одиночестве заночевать в таком месте, как это? Здесь обитают демоны, и очень много. Неужели Вы не боитесь, например, Волосатого Нечто?

— Мой друг, — весело ответил Квайриё, — я ведь всего-навсего странствующий священник или, как говорят люди, гость туч и ливней. Чем мне может быть опасно твое Волосатое Нечто? Ты, наверное, имеешь в виду Лисьего демона, Барсучьего демона или каких-нибудь иных созданий подобного рода? Что же до этого пустынного места, то оно мне нравится: оно вполне подходит для размышлений. Я привык спать на открытом воздухе и не особенно опасаться за свою жизнь.

— Все-таки, Вы в самом деле чрезвычайно храбрый человек, господин священник, — ответил дровосек. — Спать здесь!.. Это место имеет дурную славу. Очень дурную! «Даже смелому человеку нет необходимости понапрасну подвергать себя опасности», — так говорит пословица. Послушайте меня, добрый господин, — очень опасно оставаться здесь на ночь. И хотя мой дом всего лишь жалкая соломенная лачуга, разрешите мне пригласить Вас пойти туда вместе со мной. Правда, что касается пищи, то, я боюсь, мне будет нечего Вам предложить, зато там есть крыша, и под ней Вы сможете спать безо всякого риска.

Человек говорил чистосердечно, и Квайриё, которому понравился его добрый тон, принял скромное приглашение. Дровосек повел его по узкой незаметной тропинке, отходящей в сторону от главной дороги по направлению к черному лесу. Это был каменистый и опасный путь, иногда проложенный по краю пропасти. Порой твердая земля вовсе пропадала из-под ног и приходилось ползти по скопищу толстых, переплетенных между собой корней деревьев. А между скал проходы попадались столь узкие, что острые зубья камней задевали и рвали одежду. Но в конце концов Квайриё очутился на чистом ровном месте — на вершине холма. Над его головой светила полная луна, и в ее блеске священник увидел перед собой маленький домик из рисовой соломы, слабо освещенный изнутри. Оба человека прошли под навес с задней стороны дома. Здесь имелся небольшой бассейн, в который по бамбуковым трубам стекала вода из какого — то расположенного неподалеку источника. Путники вымыли в нем ноги. Около навеса был огород с овощами, далее живописные группы кедров и стеблей бамбука, а сквозь их листву пробивалось мерцание каскада воды, изливающейся откуда-то с величественной высоты и колеблющейся в лунном свете, как длинная белая одежда.

Вместе со своим провожатым Квайриё вошел в жилище, и его глаза заметили в полумраке четверых людей: трех мужчин и одну женщину. Они грели свои ладони у слабого огня, разведенного в ро[30] главного помещения. Увидев гостя, они встали, поклонились и приветствовали его самым почтительным образом. А священник удивился тому, что, несмотря на жизнь в таком уединенном месте и очевидную бедность, эти люди были знакомы с такими вежливыми формами разговора.

— Должно быть, — подумал он про себя, — эти пятеро были обучены кем-то, хорошо знакомым с правилами светского тона. Затем, обернувшись к аруйе[31], Квайриё сказал:

— По манере вашей речи и по очень вежливому приветствию, обращенному ко мне вашими домашними, я могу предположить, что вы не всегда были дровосеками. Полагаю, вы на самом деле когда-то принадлежали к более высокому сословию?

Улыбнувшись, хозяин ответил:

— Сэнсэй[32], Вы не ошибаетесь. Хотя теперь я живу так, как Вы сами это видите, когда-то я был действительно весьма важной особой. Моя история — это история разрушенной жизни, разрушенной только по моей собственной вине. Я состоял в свите одного даймиё, и мой ранг на этой службе не был незначительным. Но я слишком любил женщин и вино и под влиянием этих пагубных увлечений поступал очень дурно. Мое сладострастие привело к тому, что наш род пришел в упадок, оно послужило причиной смерти многих людей. Опасаясь грядущего возмездия, я стал беглецом из родных мест. Сейчас я часто молюсь, чтобы мне свыше была предоставлена возможность искупить грехи, которыми я был одержим, и восстановить род предков. Но я боюсь, что мне никогда не найти верного пути к этому. Тем не менее, я стараюсь умилостивить Того, от Кого зависит моя карма, искренним раскаянием и посильной помощью тем, кто также несчастлив.

Квайриё очень порадовался таким проявлениям добрых намерений и обратился к аруйе:

— Мой друг, мне приходилось наблюдать, как люди, которые совершили много глупостей в молодости, смогли в последующие годы вступить на путь добродетели и достойной жизни. В священных сутрах написано, что греховные заблуждения можно побороть хорошими делами и намерениями. Я не сомневаюсь, что у Вас доброе сердце, и надеюсь, что Вас ждет лучшая доля. Сегодня вечером я помолюсь за Ваше будущее и за то, чтобы Вы смогли найти в себе силы преодолеть последствия каких бы то ни было ошибок прошлого.

С этими заверениями Квайриё пожелал собравшимся доброй ночи, и хозяин проводил гостя в маленькую боковую комнатку, где его уже ждала постель. В доме стихло. Похоже, что уснули все, кроме священника, который еще долго читал священные сутры при свете бумажного фонаря. Наконец, он закончил и отодвинул соломенную циновку, закрывавшую окно маленькой спальни, чтобы бросить последний взгляд на уютную местность, лежащую перед домом.

Ночь была прекрасной. Ветер стих, и на небе не было ни облачка. Яркий свет луны проникал между темными резными листьями и мерцал на каплях росы в саду. Пение сверчков и звон насекомых создавали музыкальный гомон, а звуки невидимого каскада за домом подчеркивали глубину ночи.

Услышав шум воды, Квайриё почувствовал, что ему хочется пить, и вспомнил о бамбуковом акведуке. Он решил, что было бы неплохо туда сходить, постаравшись при этом не обеспокоить спящих обитателей хижины. Очень осторожно он раздвинул циновки, отделяющие его комнату от главного помещения, и при свете своего фонаря увидел пять лежащих тел. И у всех пятерых отсутствовала голова…

Какое-то время Квайриё стоял в остолбенении, думая, что совершено преступление. Но тут он заметил, что никаких следов крови нет, а безголовые шеи выглядят совершенно не так, как это бывает, когда их перерубят. Тогда он подумал:

— Либо это видение, сотворенное призраками, либо я завлечен в жилище Рокуро-Куби…

И еще он вспомнил; в книге Сесинки написано, что если кто-нибудь найдет тело Рокуро-Куби без головы и перенесет его в другое место, то голова никогда больше не сможет присоединиться к шее. Дальше там говорилось, что, когда голова вернется и обнаружит, что ее тело исчезло, она ударится три раза о землю, подскакивая, как мяч, и издавая вой в неуемном страхе, после чего сразу же умрет. Похоже, что это действительно настоящие Рокуро-Куби, — продолжал рассуждать про себя священник, — и это не сулит мне ничего хорошего. Поэтому будет не лишним точно последовать наставлениям той книги…

Он взял тело аруйи за ноги, просунул его в окно и вытолкал наружу. Потом подошел к задней двери и обнаружил, что она заперта изнутри. Очевидно, головы покинули дом, использовав отверстие для дыма в крыше, которое оставалось открытым. Отодвинув засов, Квайриё тихонько вышел в сад и направился в рощу, ступая по траве со всей возможной осторожностью. Наконец, он услышал голоса, раздающиеся из-за деревьев, и пошел в их направлении, прокрадываясь от тени к тени, пока не достиг подходящего укрытия. Взглянув из-за ствола, бывший самурай обнаружил головы — все пять, порхающие в воздухе и болтающие между собой. Одновременно они пожирали червей и насекомых, которых подбирали с земли или выискивали на ветках.

Вдруг голова аруйи замерла в воздухе и произнесла:

— Ах, как хорош тот человек, которого удалось заманить к нам сегодня вечером! Как огромно его тело! Когда мы его съедим, наши утробы насытятся. С моей стороны было очень глупо разговаривать с ним о грехах и спасении. Теперь он читает священные сутры за здравие моей души! Ха-ха-ха! Но это заставляет нас ждать. А подкрасться к нему во время молитвы очень трудно, да и вообще, нам нельзя его тронуть, пока священные слова изливаются из его уст. Однако время сейчас уже позднее, и, вероятно, он отправился спать.

Эй, кто-нибудь, слетайте — ка в дом и посмотрите, чем занимается этот парень.

Сразу же одна из голов — молодой женщины — оторвалась от земли и легко, как летучая мышь, запорхала по направлению к хижине. Через несколько минут она в спешке вернулась, крича осевшим голосом, полным тревоги:

— Этот странствующий священник исчез из дома! Его нет! Но это еще не самое худшее. Он взял тело нашего хозяина, и я не знаю, куда он его унес!

При этом сообщении голова аруйи, ясно видимая в лунном свете, приняла устрашающий вид: ее глаза чудовищно выкатились, волосы встали дыбом, а зубы оскалились. Затем вопль вырвался из ее рта. Роняя слезы от бессильного гнева, она воскликнула:

— Если мое тело передвинули, соединиться с ним уже невозможно! Я должен умереть! И это работа того подлого священника! Но я еще жив, и я до него доберусь! Я разорву его на куски! Я сожру его!

Голова взлетела повыше и заорала:

— Смотрите, вон он где! За тем толстым кедром, прячется за стволом. Видите его — жирного негодяя?!

И в тот же момент голова предводителя в сопровождении остальных четырех ринулась на Квайриё. Но могучий самурай уже вооружил себя выдернутым с корнем стволом молодого дерева. Как только они приблизились, человек начал их бить своей дубиной, нанося сокрушительные удары. Четыре демона в ужасе улетели. Но голова аруйи, хотя и получая мощный отпор, неутомимо продолжала снова и снова нападать на священника и, наконец, изловчившись, вцепилась своими зубами в левый рукав его коромо. Квайриё мгновенно ухватил ее другой рукой за волосы и несколько раз изо всех сил ударил о свое железное колено. Издав продолжительный стон, чудовище прекратило борьбу, но не выпустило своей добычи. Голова была мертва, но зубы все еще держали рукав, и всей огромной силы бывшего самурая не хватило на то, чтобы разжать ее челюсти.

С головой, так и оставшейся висеть на его рукаве, Квайриё вернулся в дом и здесь нашел остальных четырех избитых и окровавленных Рокуро-Куби, уже успевших соединиться со своими телами. Увидев его входящим через заднюю дверь, демоны в ужасе закричали:

— Священник! Священник!

Они ринулись через другой вход и убежали прямо в дикий лес.

Небо на востоке светлело, начиная новый день. Квайриё знал, что силы всякой нечисти ограничены часами темноты. Он посмотрел на голову, болтающуюся на его коромо, на ее лицо, покрытое кровью, глиной и грязью, и громко рассмеялся своей мысли:

— Вот уж необыкновенный мийаге[33] — останки злого демона! Квайриё собрал свои нехитрые пожитки и не торопясь начал спускаться с горы.

Так он и странствовал, пока не пришел в Суву, что в провинции Синано. Здесь, ничуть не смущаясь болтающейся на его локте головы, Квайриё вышел на главную улицу. Но женщины стали испуганно шарахаться и падать в обморок, заплакали дети, а вокруг собралась большая толпа. На весь этот крик и шум поспешила торитэ[34], схватила священника и отвела его в тюрьму. Там было выдвинуто предположение, что это голова убитого человека, который в последний момент перед смертью успел схватить зубами рукав злодея. Что же до Квайриё, то он только улыбался и ничего не отвечал на задаваемые вопросы. Ночь ему пришлось провести в заключении, а наутро его привели и поставили перед городскими судьями. Они приказали объяснить, как это он, священник, был схвачен с головой человека, висящей на его рукаве, и почему он осмелился так бесстыдно демонстрировать свое преступление перед всем народом.

В ответ на это Квайриё смеялся долго и громко, а затем сказал:

— Уважаемые, я не привязывал эту голову к своему рукаву — она привязалась к нему сама, и против моей воли. Я не совершал никакого преступления. Потому что это не голова человека. Это голова демона. Если я и послужил причиной его смерти, то сделал это вынужденно, просто предприняв необходимые действия, чтобы обеспечить собственную безопасность. И он принялся рассказывать им о своем приключении, покатываясь со смеху в том месте, где он описывал, как встретился с пятью летающими головами.

Но судьи не смеялись. Они рассудили, что совершено тяжкое преступление, а эти россказни просто оскорбляют их достоинство. Избегая дальнейших расспросов, высокий суд отдал распоряжение о немедленной казни преступника. К такому выводу пришли все, кроме одного судьи. Этот очень пожилой чиновник в течение всей процедуры не сделал ни одного замечания, но выслушав мнение своих коллег, поднялся и произнес:

— Давайте сначала обследуем внимательно саму голову, так как этого, я думаю, еще не было сделано. Если священник говорит правду, она должна подтвердить его невиновность. Принесите сюда этот предмет! Внесли голову, по-прежнему впившуюся зубами в рукав коромо, которое накануне было сорвано с плеч хозяина. Судья начал ее осматривать со всех сторон, тщательно изучая, и обнаружил на шее несколько странных красных полос. Указав на них, он призвал к вниманию своих коллег и предложил им убедиться, что торец шеи никоим образом не казался отрезанным каким-либо оружием. Напротив, плоскость разделения была ровной и гладкой, как та, что имеет лист, опавший с ветки, на своем черенке.

Затем он сказал:

— Я полностью уверен, что священник рассказал нам всю правду и ничего, кроме правды. Это голова Рокуро-Куби. В книге Нанхеи Буцуси написано, что подобные красные линии всегда обнаруживают на шее настоящих демонов. Вот они. Вы можете проверить, что это не краска. Стоит еще добавить, что подобные создания с очень давних времен обитают в горах провинции Кай.

— Но Вы, господин, — воскликнул он, поворачиваясь к Квайриё, — каким отважным сердцем Вы должны обладать! Определенно, в Вас столько мужества, что его хватило бы на нескольких священников, и, честно говоря, самурайским духом от Вас пахнет гораздо сильнее, чем духом смиренного служителя культа. Вероятно, когда-то Вы принадлежали к числу носителей мечей?

— Ваше предположение верно, господин, — ответил Квайриё. — Перед тем как стать священником, я долго следовал по дороге воинской доблести и в те дни научился никогда не бояться ни человека, ни демона. Тогда меня звали Исогай Хейдацаёмон Такецура из Киюши. Может быть, среди вас есть кто-нибудь, кто помнит это имя?

При упоминании этого славного имени шепот восхищения наполнил помещение суда. Его еще не забыли многие присутствующие. Мгновенно Квайриё из подсудимого превратился в друга этих людей. Все стремились выразить свое чувство с братской теплотой. С почетом они проводили его до резиденции даймиё, и тот приветствовал героя, а затем оставил у себя на несколько дней. Когда же бывший самурай собрался уходить, владетель этих мест сделал ему дорогой подарок.

Покидая Суву, Квайриё был счастлив настолько, насколько дозволяется быть счастливым священнику, странствующему в этом преходящем мире. Что же касается головы, то он взял ее с собой, в шутку повторяя, что это замечательное мийаге.

Если теперь и осталось, что рассказать, так это о том, что с ней сталось дальше.

Через день или два после своего ухода из Сувы Квайриё повстречался с разбойником, который остановил его в уединенном месте и велел раздеться. Ничуть не испугавшись, священник мигом скинул свой коромо и со смехом сунул его грабителю, который не сразу понял, что висело на рукаве. Казавшись таким бравым, разбойник ужаснулся, выронил одежду и отпрыгнул далеко назад. Затем, оправившись от испуга, воскликнул:

— Эй ты! Видел я таких священников! Похоже, ты человек похуже, чем я сам. Бывает, что и я убиваю людей, но мне и в голову не придет расхаживать с чьей-то головой, привязанной к моему рукаву. Так что, господин священник, полагаю, мы с Вами одного поля ягоды, и должен сказать, что восхищаюсь Вами. Неплохо, если бы это страшилище теперь послужило и мне. Я буду пугать им людей. Может, ты ее продашь? Возьми мою одежду вместо своего коромо, а за саму голову я дам пять золотых рё.

Квайриё ответил:

— Ну что ж, я дам тебе то, что ты просишь, но должен тебе сообщить, что это не голова человека. Это голова демона. Поэтому, если ты ее купишь, а потом будешь иметь какие-нибудь неприятности, вспомни, что я тебя предупреждал.

— Какого веселого священника я встретил! — воскликнул разбойник. — Ты прикончил человека, да еще и шутишь по этому поводу! Но теперь прославлюсь и я. Вот моя одежда, вот деньги. Давай сюда голову! Хватит шутить!

— Что ж, возьми, — сказал Квайриё. — Но я не шутил. Единственный веселый момент, если он действительно веселый, заключается в том, что ты довольно большой дурень, потому что платишь приличные деньги за голову демона.

И священник, громко смеясь, пошел своей дорогой.

А разбойник, получив то, что хотел, действительно какое-то время пугал людей на большой дороге. Но достигнув окрестностей Сувы, он узнал подлинную историю головы и понял, что тот священник не шутил, когда предупреждал о возможных последствиях. Опасаясь того, что дух Рокуро-Куби может досадить ему, грабитель решил отнести голову в то самое место, откуда она была взята, и там похоронить вместе с телом, С большим трудом он разыскал дорогу к затерянной в горах провинции Кай соломенной лачуге. Она оказалась пуста и заброшена. Вокруг поднялась высокая трава, в которой затерялись все следы обезглавленного тела. Ничего не найдя, разбойник решил похоронить здесь хотя бы одну только голову, что он и сделал, выкопав могилу в роще, позади хижины. Сверху он поставил большой камень и затем прочел молитву, в надежде, что дух демона теперь успокоится.

А этот камень, известный как «Могильный Камень Рокуро-Куби», можно разыскать и сегодня (по крайней мере, так утверждают сказители древних легенд).


Йу-Року-Сакура В Вакегори, одном из районов провинции Ийо, растет очень древнее и знаменитое вишневое дерево. Как у каждого замечательного существа, предмета или явления есть свое имя, так и у него оно тоже есть: Йу-Року-Сакура, что означает: «Вишневое дерево, цветущее на шестнадцатый день». Так оно названо потому, что расцветает каждый год именно в этот день первого месяца по старому лунному календарю. И только в этот день, несмотря на то, что он приходится на Пору Больших Холодов; другие вишневые деревья, согласно своей природе, ждут весны, не рискуя покрыться бело-розовым туманом раньше времени. Но Йу-Року-Сакура само выбирает свой срок потому, что это не обычное дерево. Чужая жизнь стала его жизнью. В нем душа человека. Он был самураем, и вишня росла у него в саду и цвела весной — в обычное время, положенное ей. Он играл под тем деревом еще ребенком и знал, что тут играли и его родители, и родители родителей, и их предки. Уже значительно более ста лет к цветущим ветвям из года в год весной привязывали яркие полоски цветной бумаги. На них иероглифы стихами возносили хвалу богам, пробуждающейся природе и весеннему солнцу. Сам он вырос, состарился и пережил всех своих детей. Единственное, что оставалось дорогим для него в этом мире, было вишневое дерево. И о ужас! Летом очередного года из цепи его долгих лет сакура начала засыхать и умерла.

От горя старый человек заболел и приготовился уйти туда, откуда нет возврата. Добрые соседи нашли для нега молодое и красивое вишневое дерево и посадили его в саду старика, надеясь таким образом его утешить. Он поблагодарил их и притворился, что очень рад этому. Но в действительности его сердце было наполнено болью, потому что он любил старое дерево так сильно, что ничем нельзя было возместить его утрату.

Но вот как — то раз к нему пришла счастливая мысль: он понял, каким путем может быть оживлено погибшее дерево. Это произошло на шестнадцатый день первой луны.

Один он вышел в сад, поклонился сухому стволу и сказал: — Умоляю тебя, снизойди до моей просьбы, начни расцветать снова. Я хочу умереть вместо тебя. Возьми мою жизнь.

Затем он расстелил под этим деревом белое покрывало, сел в ритуальную позу и исполнил харакири по обряду самураев[35].

Тело его умерло, а дух вселился в дерево, и оно расцвело в тот же самый час.

Оно продолжает расцветать каждый год, на шестнадцатый день первого лунного месяца, в сезон снегов.


История Аояги В эпоху Буммей[36] на службе у Хатакеямы Йосимунэ, владетеля Ното, находился на службе молодой самурай по имени Томотада. Родом он был из Эчизена, но еще в детстве его взяли пажом во дворец даймиё Ното. Здесь он постиг науки и воинское искусство под руководством самого высокородного господина. Будучи прилежным учеником, Томотада ни разу не дал повода для гнева или огорчения своим учителям. А его дружелюбный характер и красивая внешность в сочетании с обаятельным обхождением завоевали любовь и уважение товарищей-самураев.

Когда Томотаде было уже около двадцати лет, его послали с поручением к Хосокаве Мосомото — Великому Даймиё Киото, родственнику Хатакеямы Йосимунэ. Путешествие выпало на самый холодный период зимы. Земля лежала покрытая снегом такой глубины, что, несмотря на то, что под самураем был конь необыкновенной мощи, приходилось передвигаться очень медленно. Дорога, по которой он следовал, проходила через гористую местность. Поселения здесь находились далеко друг от друга и встречались нечасто. Первый день пути, хотя и выдался довольно трудным, прошел без неприятностей. Но на второй день, проскакав много часов без передышки, Томотада с досадой понял, что сможет добраться до предназначенного для ночлега постоялого двора не иначе, как поздней ночью. Его конь начал проявлять признаки утомления и перешел на шаг. Между тем, погода ухудшилась. Подул сильный ветер, надвинулись тучи и повалил снег. Начиналась буря. В этот решающий момент, к счастью для себя, самурай заметил на холме, слева от дороги, три чернеющих дерева, похожие на ивы. Он пригляделся: внизу виднелась соломенная кровля одинокого дома. Но проехать верхом в том направлении не удалось. Пришлось спешиться и вести уставшее животное под уздцы. Добравшись до жилища, Томотада громко постучал в плотно закрытые ворота. Их открыла старая женщина. Она увидела облепленного снегом путника и воскликнула с состраданием:

— Ах, какое несчастье! Молодой человек благородного происхождения и путешествует один, да еще в такую погоду! Удостойте чести войти, молодой господин, А Вашего коня мы отведем в сарай с той стороны дома. Там ему будет тепло, Вы не беспокойтесь.

Томотада поблагодарил и вошел в крестьянскую хижину. В главной комнате в очаге горели стволы бамбука. Около огня сидели и грелись очень пожилой мужчина и девушка. Увидев вошедшего, они встали, вежливо поклонились и пригласили его к огню. Женщина стала готовить пищу для путешественника, а мужчина принялся подогревать сакэ[37]. Время от времени они задавали молодому человеку бесхитростные вопросы о дороге, о постоялом дворе, где ему пришлось провести прошлую ночь, и тому подобном. Между тем, девушка скрылась за ширмами, отделяющими другую комнату. К своему большому удивлению, Томотада успел заметить, что она чрезвычайно хороша собой, несмотря на весьма поношенную одежду и на сбившиеся в беспорядке длинные волосы. Странно было встретить такую красавицу в заброшенном и нищем доме. Его размышления прервал голос старика:

— Благородный господин, следующее жилье очень далеко отсюда. Ветер со снегом усиливается, и дорогу совсем замело. Поэтому снова пускаться в путь сегодня не стоит. Это очень опасно — можно заблудиться в горах и замерзнуть. А эта лачуга, хоть она и не достойна Вашего присутствия, так как в ней нет привычных для Вас удобств, сможет предложить Вам кров и тепло. Оставайтесь у нас до следующего утра. Да и конь Ваш устал. Пусть он отдохнет хорошенько, а мы его накормим.

Томотада принял это радушное предложение, втайне радуясь возможности подольше полюбоваться на молодую особу.

Наконец старая женщина поставила перед ним незатейливую, но обильную еду, а из-за перегородки вышла девушка, чтобы поднести ему вина. Она успела привести себя в порядок: переодеться в грубую, но чистую одежду из домашней пряжи и искусно причесать и заколоть свои блестящие вьющиеся волосы. Когда девушка наклонилась, чтобы наполнить его чашку, Томотада застыл, изумленный необычной грациозностью ее движений. Такого изящества и красоты он не встречал даже среди придворных дам. Тем более было странно слышать извинения старика, который запричитал:

— Господин, наша дочь Аояги[38] родилась здесь, в горах, росла в полном одиночестве и поэтому ничего не знает о хороших манерах. Мы умоляем Вас простить ее бестолковость и невежество.

Самурай стал протестовать, говоря, что почитает за счастье принять еду и питье из рук такой милой девушки. А та, уловив его слова и заметив восхищенный взгляд, смущенно зарделась, став еще краше. После этого молодой человек уже не мог ни есть ни пить — он только смотрел на это прекрасное лицо и тонкую фигуру. Увидев, что Томотада не притрагивается к пище, мать девушки сказала:

— Добрый господин, хоть наша крестьянская пища, наверное, пришлась Вам не по вкусу, постарайтесь хоть немного выпить и поесть. Завтра Вам предстоит долгая тяжелая дорога, да и сегодня Вас почти заморозил этот ужасный пронизывающий ветер. Мы бы очень хотели, чтобы отдых в нашем доме пошел Вам на пользу.

Чтобы не огорчать стариков, самурай съел и выпил сколько мог. Аояги прислуживала ему, и ее очарование все больше захватывало молодого человека. Он заговорил с ней и обнаружил, что хочет слушать ее голос так же долго, как и смотреть на ее лицо.

— Может, она и вправду родилась в этих горах, — подумал Томотада, — но в таком случае ее родители должны были быть в свое время особами весьма высокого ранга, раз научили свою дочь речам и обхождению знатной девушки.

Видя смущение Аояги, он обратился к ней со стихами, в которых был вопрос, пробужденный в его сердце восторженной надеждой:


Почему тот цветок,

Что нашел я в снегу,

Не дает мне уйти?

Почему так зарделись его лепестки?

Не дано мне понять.


Перевод стихов С.Н. Гловюка


Девушка вновь зарумянилась, но ответила без единой секунды замешательства:


Если спрятать цвет зари,

Закрыв рукавом, —

Утро настанет. Как увидеть его,

Чем порадовать глаз?


Перевод стихов С.Н. Гловюка


Томотада с восторгом понял, что Аояги принимает его восхищение, но одновременно он был еще удивлен и тем, с каким искусством она сумела выразить свои чувства в стихах.

Теперь он был полностью убежден, что во всем этом мире ему не встретить девушки более прекрасной и остроумной, чем эта дочь простолюдинов. Голос в его сердце тоже, казалось, настойчиво призывал:

— Бери, бери скорее счастье, которое боги положили на твоем пути.

Короче говоря, молодой человек был околдован, околдован до такой степени, что безо всяких обиняков попросил стариков отдать их дочь за него замуж, сообщив заодно свое полное имя, происхождение и должность в свите властителя Ното.

С многочисленными возгласами благодарного изумления они ему поклонились. Потом, после заметного колебания, отец ответил:

— Высокородный господин! Вы — персона высокого положения и, вполне вероятно, достигнете еще большего. Высокая честь, которую Вы соблаговолили нам оказать, и глубина нашей благодарности не могут быть измерены и выражены словами. Но подумайте, наша девочка всего лишь глупая крестьянка низкого происхождения. Как может она, не будучи ни воспитанной, ни образованной, хоть каким-нибудь образом соответствовать жене благородного самурая? Это слишком неуместно для нее. Даже говорить об этом не стоит… Но если Вы находите, что она Вам по нраву, и снисходите до того, что не замечаете грубоватости ее крестьянских манер, мы будем очень рады отдать ее Вам как простую служанку. Просим лишь заботиться о ней, а в остальном поступайте согласно с Вашими высокими желаниями.

Под утро буря утихла и со стороны безоблачного востока потянулись первые ростки зари. Предстояла долгая дорога, и Томотада не мог более медлить. Но расстаться с девушкой было выше его сил. Поэтому, когда все приготовления к дальнейшему пути били закончены, он обратился к ее родителям:

— Пусть покажется неблагодарным просить еще больше, чем я уже получил, но все-таки еще раз я прошу отдать вашу дочь мне в жены. Слишком тяжело было бы для меня сейчас расстаться с ней. Если вы разрешите и если она пожелает отправиться вместе со мной, я заберу ее. Если вы согласитесь, я всегда буду нежно любить вас как своих родителей. А тем временем прошу принять этот небольшой знак признательности за ваше гостеприимство.

Сказав так, он положил перед хозяином мешочек с золотыми рё. Старый человек горячо поблагодарил самурая, но вернул подарок, так объяснив свой отказ:

— Добрый господин, это золото не может принести нам большой пользы, а Вам оно наверняка понадобится во время долгого и холодного пути. В нашей глуши нечего и негде покупать, поэтому нам никогда не потратить так много денег, даже если бы мы этого очень захотели… Что же касается девушки, то мы отдали ее бесплатно — она принадлежит Вам. Поэтому нет нужды спрашивать нашего позволения увезти ее. Аояги сама сказала нам утром, что надеется сопроводить Вас и оставаться вашей служанкой до тех пор, покуда Вы пожелаете терпеть ее присутствие. А на наш счет Вы не беспокойтесь. Мы будем очень счастливы знать, что наша дочь с Вами. Ведь здесь мы не можем обеспечить ее даже приличной одеждой, не говоря уже о приданом. Тем более что сами мы уже старики и не за горами то время, когда разлучимся с ней навсегда. Поэтому даже к лучшему, что Вы соизволите взять ее с собой сейчас.

Тщетно Томотада пытался убедить родителей Аояги принять хоть немного денег. Их это не интересовало. Зато их действительно беспокоила судьба дочери, и доверив ее богатому и обходительному молодому человеку, они, казалось, нашли в этом успокоение и счастье.

Итак, все было решено. Пора уходить. Старик позвал Аояги, и та вышла из дома одетая для дороги, с небольшим узелком в руках. Она поклонилась родителям, сказала прощальные слова, затем самурай поднял ее и посадил на своего могучего коня. Сам он тоже отдал остающимся одиноким старикам множество поклонов с выражением искренней благодарности.

— Благородный господин, — произнес отец, — это мы, а не Вы имеем основания для благодарности. Мы верим, что Вы будете добры к нашей Аояги, и больше не опасаемся за ее судьбу…

Томотада взял коня под уздцы и повел его к дороге.

Погода им благоприятствовала, и без дальнейших приключений они добрались до Киото. Но здесь их ожидала неприятность.

Дело в том, что самураю не дозволяется жениться без согласия его господина, а Томотада мог рассчитывать получить таковое не раньше, чем выполнит свое поручение и вернется. Но все это требовало времени. В таких обстоятельствах у него были основания опасаться, что красота Аояги привлечет чье-нибудь нескромное внимание. Поэтому молодой человек постарался понадежнее укрыть свою возлюбленную от любопытных глаз. И все-таки один из слуг Хосокавы заметил однажды Аояги, разгадал ее отношения с Томотадой и доложил обо всем своему даймиё. Хосокава Мосомото был в таком возрасте, когда еще увлекаются смазливыми личиками. Услыхав от слуги о необыкновенной красоте девушки, он отдал приказ привести ее во дворец, что и было выполнено бесцеремонно и незамедлительно.

Что мог поделать Томотада? Скромный посланник на службе у далекого господина, в данный момент полностью зависящий от благосклонности гораздо более могущественного даймиё, чьи желания обсуждать не дозволялось и который, к тому же, сам и являлся причиной его горя. Томотада корил себя за то, что действовал глупо, что сам накликал на себя несчастье. Ведь он знал, что вступил в тайную связь, а это осуждалось бусидо[39]. Осталась только одна отчаянная надежда, что Аояги сможет попытаться вырваться из заточения во дворце и убежать с ним. Куда? Об этом юный самурай не хотел думать.

И вот после долгих сомнений он решил отправить любимой девушке письмо. Такая попытка могла обойтись ему очень дорого, попади послание в руки даймиё. Посылать письмо, тем более любовное, для любого обитателя дворца считалось непростительным проступком. Но он пошел на риск и облек свои чувства в форму китайского стихотворения. Оно было написано всего двадцатью восемью иероглифами. Но этими двадцатью восемью знаками Томотада сумел выразить всю глубину своего горя и передать всю боль от своей потери.


Рядом, почти вплотную,

Следует рыцарь за драгоценно-сверкающей девой.

Слезы красавицы

Падают, иссушая сердце и увлажняя одежды.

Высокий господин

Влюбился в нее со страстью глубокой, как море.

Как я могу

Силы найти и, обняв одиночество, горе забыть?


Перевод стихов С.Н. Гловюка


Стихи были отосланы с верным человеком, а вечером этого же дня самураю передали приказ предстать перед очами великого властителя Хосокавы, Юноша понял, что его тайна раскрыта, письмо прочитано самим даймиё, и приготовился к суровейшей каре.

— Пусть он прикажет мне умереть, — подумал Томотада, — но мне и самому не хочется жить, раз нет со мной моей Аояги. Единственное, что я попытаюсь сделать, — убить Хосокаву. А там будь что будет, но девушка ему не достанется.

Он засунул свои мечи за пояс и поспешил во дворец. Когда его ввели в приемную залу, он увидел Великого Владетеля Киото — Хосокаву Мосомото, восседающего на дайсэ[40]. Вокруг стояли самураи высокого ранга в церемониальных головных уборах и одеждах. Они были неподвижны, как статуи, и Томотаде, приближавшемуся для поклонов, показалось, что зловещая тишина напоминает тяжелое затишье перед бурей. Но Хосокава неожиданно сошел со своего дайсэ и, взяв молодого человека под руку, начал повторять слова стихотворения:


— Рядом, почти вплотную…

Томотада, взглянув, увидел блеск слез в глазах даймиё. Прочитав стихотворение до конца, Мосомото сказал:

— Аояги рассказала мне все о себе и о том, как вы встретились. Когда же я прочитал это тайком посланное письмо, то понял, как велика ваша любовь друг к другу. И раз она так велика, то я, Даймиё Киото, беру на себя полномочия устроить вашу свадьбу вместо моего вассала и родственника, владетеля Ното. Церемония начнется немедленно. Гости уже собрались, и подарки приготовлены.

По его знаку фусумы, скрывающие другие помещения, отодвинулись в сторону, и Томотада увидел множество важных придворных, собравшихся для церемонии, и Аояги, ожидавшую его в наряде невесты.

Свадьба прошла весело. Молодые получили восхитительные подарки от самого даймиё, его родственников и от многих влиятельных особ. Казалось, их счастью не будет конца…

Прошло пять лет. Все это время Аояги и Томотада жили не расставаясь.

Однажды утром Аояги разговаривала с мужем о каких-то домашних делах. Но вдруг она громко вскрикнула от боли, побледнела и замолчала. Прошло несколько мгновений, и женщина нарушила тишину словами:

— Дорогой муж, извини меня за этот внезапный крик. Но боль была такой сильной и неожиданной… То, что случилось, — случилось. Ты должен запомнить, что наша любовь пройдет через много зависящих от кармы перевоплощений и возникнет вновь в будущем. И там мы снова будем мужем и женой. Очень скоро мое нынешнее существование окончится. Мы уже почти расстались, Я умоляю тебя, прочти поскорее для меня молитву Нембуцу. Я умираю,

— Что за ужасная фантазия! — воскликнул испуганно муж. — Тебе просто слегка нездоровится, моя единственная. Ляг, полежи немного. Отдохни, и боль пройдет.

— Нет! Нет! — ответила она. — Я умираю! Мне это не кажется. Я знаю! Мой дорогой, теперь ни к чему больше скрывать от тебя правду: я не человеческое существо. Душа дерева — моя душа, сердце дерева — мое сердце, жизненные соки ивы — моя жизнь. В этот роковой момент кто-то там, далеко, срубает мое дерево. Вот почему я умираю. Сейчас даже плакать — выше моих сил. Скорее, скорее прочти Нембуцу… Ах!

С криком боли Аояги отвернула свою милую головку и закрыла лицо рукавом. И почти в тот же момент все ее тело странным образом поникло и стало исчезать. Томотада вскочил, чтобы поддержать ее, но поддерживать было уже нечего. На полу, покрытом татами[41], лежали лишь пустые одежды прекрасного существа и украшения, которые Аояги носила в волосах. Тело перестало существовать…

Томотада обрил свою голову, принес буддийскую клятву и стал странствующим священником. Он пересек все провинции Империи и во всех святых местах возносил молитвы за душу несравненной Аояги.

В одном из своих паломничеств он достиг Эчизена. Здесь бывший самурай решил разыскать дом родителей своей возлюбленной. И он нашел это пустынное место среди холмов. Но дома не было. Не осталось ничего, что могло хотя бы служить приметой того, что здесь когда-то стояло жилище. Ничего, кроме пней от трех ив: двух старых деревьев и одного молодого. Их срубили задолго до его прихода сюда.

Рядом с пнями тех ивовых деревьев Томотада воздвиг памятную плиту из камня с различными святыми текстами. Над ней он прочел множество молитв во имя успокоения души Аояги и ее родителей.

Как просто срубить дерево.


Сон Акиносуке В Тойчи, что в провинции Ямато, жил гёши[42] по имени Мията Акиносуке. В его саду рос развесистый старый кедр, под которым он любил отдохнуть в знойные дни. Как — то раз, после полудня, Мията устроился под этим деревом с двумя своими друзьями — тоже гёши. Люди сидели лениво перебрасываясь словами, попивали вино и ожидали часа, когда жара начнет спадать. Неожиданно Мията почувствовал сильную сонливость. Побороть ее просто не хватало сил, и Мияте пришлось просить у своих друзей извинения за то, что он вздремнет в их присутствии. Он лег у самого ствола кедра, закрыл глаза и вскоре увидел сон.

Ему приснилось, что он лежит в саду на своем любимом месте. Вдруг какой-то шум привлек его внимание, и Мията встал, чтобы узнать, в чем дело. С ближнего холма спускалась процессия, похожая на свиту какого-нибудь даймиё. Ничего подобного по красоте и пышности Мияте видеть не приходилось ни разу в жизни. Его очень заинтересовало, что эти придворные могут делать вблизи его дома. Впереди процессии шло множество богато одетых людей. Следом молодые носильщики несли большой лакированный гошо-гуруму[43], обитый внутри блестящим голубым шелком. Свита подошла к дому гёши и остановилась. Из нее выступил роскошно одетый человек, — несомненно, очень важный сановник, приблизился к Акиносуке, низко ему поклонился, а затем произнес:

— Досточтимый господин, перед собой Вы видите керая[44] Кокуё Токоё[45]. Мой повелитель, Император вышеназванной страны, приказал мне приветствовать Вас от его августейшего имени и предоставить себя полностью в Ваше распоряжение. Также он приказал мне довести до Вашего сведения, что высочайше желает Вашего присутствия во дворце. Соблаговолите немедленно войти в этот достойный экипаж, который был послан специально за Вами,

Услышав такие слова, Акиносуке был просто ошеломлен и хотел было ответить подобающим образом. Но удивление лишило его речи, да и силы, казалось, ушли от него. Поэтому единственное, на что он остался способен, — это безмолвно последовать предложению керая. Он поднялся в экипаж. Керай разместился рядом. Затем он подал знак, и юноши, подняв гошо-гуруму за шелковые веревки, повернули на юг. Путешествие началось.

К удивлению Мияты, очень скоро их экипаж остановился перед гигантскими двухъярусными воротами, выполненными в китайском стиле. Ничего подобного так близко от дома Акиносуке припомнить не мог. Керай сошел с гошо-гуруму, сказав:

— Я пойду объявить о высокодостойном прибывшем.

И скрылся.

После короткого ожидания из ворот вышли два очень важных придворных в одеждах из пурпурного шелка, с высокими головными уборами, своей формой указывающими на очень высокий ранг. После самых вежливых приветствий они помогли Мияте выбраться из экипажа и повели его через огромные ворота и просторный сад к входу во дворец, фасад которого простирался на восток и на запад на сколько хватало взгляда. Войдя в исполинское здание, все трое проследовали в приемную залу удивительных размеров и сказочного убранства. Провожатые подвели Акиносуке к почетному месту, усадили на подушки, а сами почтительно устроились в отдалении. Появились девушки-служанки в парадных одеждах и принесли легкую еду и прохладительные напитки. Те двое, одетые в пурпурные одеяния, терпеливо ждали, пока Мията насытится, затем приблизились к нему, низко поклонились и обратились со следующими словами, говоря по очереди, согласно дворцовому этикету:

— Наша почетная обязанность заключается в том, чтобы дать Вам знать…

— …причину Вашего вызова сюда…

— Наш Господин и Император высочайше желает, чтобы Вы стали его зятем, ..

— …и это его желание и приказ — жениться сегодня же…

— …на Ее Высочестве Принцессе, его дочери…

— Мы сейчас приведем Вас в покои Его Величества, где Его Величество уже ожидает…

— Но сперва необходимо облечь Вас в одеяния, приличествующие этой высокой церемонии.

Последнюю фразу оба они произнесли одновременно.

Сказав так, придворные вместе последовали к нише в стене, в которой находился огромный тонсу, отделанный лаком и золотом. Они выдвинули ящики и вынули из них прекрасные одежды, пояса из драгоценных материй и небольшую камури[46]. Во все это они облачили Акиносуке, и тот принял вид, подобающий жениху столь высокой невесты. Затем его взяли под руки с двух сторон и повели в покои Императора. Кокуё Токоё замер на дайсэ, одетый в желтый шелк. Высокая черная камури на голове свидетельствовала о его императорском сане. Слева и справа от дайсэ сидели множество сановников в порядке соответствия их придворным званиям. Все они были прекрасны и неподвижны, как статуи Будды в храме, Мията вышел на середину и трижды простерся ниц перед Императором.

Его Величество ответил добрыми словами, а затем произнес:

— Тебе должны были сообщить о причине вызова в Наш Дворец. Мы решили, что ты станешь мужем Нашей дочери. Сейчас начнется твоя свадьба.

Как только Император закончил свою речь, послышались звуки веселой музыки и появилась длинная вереница прекраснейших придворных дам, которые проводили Акиносуке в зал, где ждала его невеста. Хотя это помещение было необъятных размеров, оно едва вместило множество гостей, удостоенных присутствовать на свадебной церемонии. Все склонились перед женихом, и он занял свое место на приготовленных подушках, напротив дочери Императора. Невеста казалась божественно прекрасной, а ее одежды походили на светлое легкое летнее небо. И началась свадьба с великим весельем и радостью.

Глубокой ночью молодых проводили в отведенные для них покои. Там их опять окружили знатные особы и вручили им подарки, которым не было числа.

Прошло несколько дней, прежде чем Акиносуке снова позвали в тронный зал. На этот раз его приняли с еще большим почетом, и Император удостоил своего зятя беседой. Он сказал:

— В юго-западной части Наших владений имеется остров, называемый Райсю. Мы назначаем тебя губернатором этого острова. Там ты найдешь подданных, верных и послушных, но их законы еще не приведены в полное соответствие с законами То-коё, и их обычаи еще не упорядочены как должно. Мы вменяем тебе в обязанность усовершенствовать их общественное устройство настолько, насколько это может быть возможным, и желаем, чтобы ты правил ими с добротой и мудростью. А теперь иди. Все приготовления, необходимые для твоего путешествия на Райсю, уже закончены.

Акиносуке и его молодая жена в этот же день отбыли из дворца Токоё, сопровождаемые на берег многочисленным эскортом знатных особ и придворных чиновников. В гавани они погрузились на приготовленный корабль императорской флотилии и с благоприятным ветром без каких-либо приключений достигли Райсю. Здесь их ожидал теплый прием жителей острова, собравшихся на берегу.

Мията постепенно начал входить в круг своих обязанностей и нашел, что вполне с ними справляется. В течение первых трех лет своего губернаторства он занимался в основном оформлением и введением новых законов. Ему помогали искусные советники и чиновники, и Акиносуке ни разу эта работа не показалась неприятной. Наконец, он с ней покончил, и после этого ему больше ничего не оставалось делать, кроме как исполнять требования дворцового этикета и посещать все религиозные церемонии согласно древним обычаям. Воздух в стране был таким животворным, а земля такой плодородной, что болезнь и нужда никогда не заглядывали в этот край. Подданные губернатора были послушны, исполнительны и работящи, и ни разу за все время ни один закон не был нарушен. Акиносуке правил на Райсю более двадцати лет, и в течение всего этого срока даже тень горя ни разу не омрачила его жизнь.

За это время у него родились и выросли дети: пять мальчиков и две девочки. Но на двадцать четвертом году жизни на острове его любимая жена — дочь императора — неожиданно умерла. Ее похоронили с высшими почестями на вершине прекрасного холма Ханриэке и поставили на могиле красивый памятник, высеченный из огромного камня.

После смерти жены Акиносуке почувствовал такие пустоту, горе и одиночество, что жизнь для него потеряла всякий смысл.

Прошли тягостные дни официального траура, и на Райсю прибыл сиша[47] из дворца Токоё. Он передал губернатору послание с высочайшими соболезнованиями, а после этого сказал:

— Вот слова, которые наш Высокий Господин, наш Император Токоё приказал мне передать лично Вам: «Теперь Мы посылаем тебя назад в твою страну и к твоим людям. Что касается семерых твоих детей, то они внуки и внучки Императора, который о них позаботится. Таким образом, ты можешь о них не беспокоиться».

Получив это распоряжение, Акиносуке покорно стал готовиться к своему отбытию. Он привел в порядок все свои дела, дал наставления советникам и чиновникам, попрощался с добрыми островитянами. Наконец настал день отплытия, и в сопровождении толпы людей бывший губернатор прибыл в порт, где взошел на специально для него присланный корабль. Судно не спеша развернулось и вышло в голубое море, распростертое под голубым небом. Вскоре очертания острова Райсю стали тоже голубыми, потом серыми и, наконец, вовсе исчезли…

…А Акиносуке неожиданно проснулся под кедром в своем собственном саду!..

Какой-то момент он был оглушен и поражен. Ведь он не был здесь более двадцати лет. Но тут он увидел своих двух приятелей, все также сидящих около него, весело болтающих и выпивающих. Мията дико уставился на них и громко воскликнул:

— Как странно!

— Акиносуке, должно быть, видел сон, — смеясь заметил один из друзей. — Что ты видел во сне, сосед? Что-нибудь странное? — спросил второй.

И Акиносуке пересказал им сон, который длился двадцать лет и три года в стране Токоё, на острове Райсю. Друзья же были поражены, потому что в действительности гёши спал не более нескольких минут.

Один из них сказал:

— В самом деле ты видел во сне странные вещи. Но пока ты дремал, мы тоже наблюдали нечто удивительное. Около твоего лица порхала маленькая желтая бабочка. Потом она села на землю рядом с тобой, со стороны дерева, и почти сразу же, как она села, из-под земли выскочил большой-большой муравей, схватил ее и потащил вниз, в свою нору. Но перед тем как ты проснулся, мы увидели, что та же самая бабочка вылезла из муравьиного гнезда и запорхала перед твоим лицом как и прежде. Но вдруг она неожиданно исчезла. Мы так и не заметили, куда она делась.

— Возможно, это была душа Акиносуке, — сказал другой гёши. — Мне кажется, я видел, как она влетела в его рот…

— Хорошо, — отозвался первый, — но даже если та бабочка была душой Мияты, этот факт все равно не объясняет его волшебного сна.

— Его могут объяснить муравьи, — возразил второй сосед. — Муравьи очень странные существа, возможно, даже демоны… Тем более что под этим старым кедром находится их гнездо.

— Давайте посмотрим! — воскликнул Акиносуке, сильно взволнованный этим предположением.

Он поднялся и поспешил за лопатами…

Земля вокруг кедра и между его корнями оказалась взрыхленной самым удивительным образом колонией муравьев. Когда верхний пласт почвы был снят, показались их крошечные постройки из соломы, глины и стеблей травы, отдаленно напоминающие улицы города. В центре одного строения, относительно более солидных размеров, чем остальные, люди обнаружили стаю этих изобретательных насекомых, окруживших тело очень крупного муравья с желтыми боками и длинной черной головой.

— О! Да это же император из моего сна! — закричал Акиносуке. — А эта большая постройка — дворец Токоё! Как необычно! В таком случае и Райсю должен лежать на юго-запад отсюда, налево от того толстого корня… Ну да, вот он! Как странно! Теперь я уверен, что отыщу холм Ханриэке и могилу принцессы.

Он копал и копал, переворачивая землю, и наконец увидел маленький холмик, на вершине которого лежал камешек, своей формой напоминающий буддийское надгробие. А под ним он обнаружил зарытое в глину мертвое тело муравьиной самки.

Друзья помолчали и осторожно засыпали муравьиные владения землей.


Рики-Бака Его имя было Рики[48], но народ прозвал парня Рики-Бака — Рики-Дурачок, потому что с рождения он находился в состоянии детства. По этой же причине все были добры к нему и не злились, даже если он, рискуя поджечь дом, клал горящую щепку на матерчатую сетку от мошкары и хлопал в ладоши от радости при виде занимающегося пламени.

В шестнадцать лет Рики-Бака был высоким сильным юношей, но по уму он навсегда оставался в счастливом возрасте примерно двух лет и продолжал играть только с самыми маленькими детьми. Дети постарше, от четырех до семи лет, не брали его в свою компанию, потому что он никак не мог научиться их играм и песням. Его любимой игрушкой была метла на длинной ручке, которую он использовал как деревянную лошадку. Часами он мог скакать на этой метле вверх и вниз по склону напротив своего дома, смеясь при этом заразительным звонким смехом.

Однажды вечером он расшумелся больше обыкновенного. Вышел сосед — его звали Сада — и попросил Рики поискать себе другое место для игр. Дурачок смиренно поклонился и затем пошел прочь, виновато волоча за собой свою длинную игрушку. Всегда послушный и абсолютно безвредный, если, конечно, ему не представлялся случай поиграть с огнем, он редко кому давал повод для жалоб. Его нити с жизнью, протекавшей на деревенской улице, едва ли были прочнее, чем у щенка или цыпленка, и когда в конце концов он исчез, никто из соседей этого не заметил, кроме того самого Сады. Правда, прошло несколько месяцев, когда что-то напомнило ему о Рики,

— Что случилось с Рики? — спросил он старого дровосека, который поставлял топливо всему кварталу, — Где он? Помнится, парень частенько помогал тебе нести вязанки с хворостом. Почему я его не вижу?

— Рики-Бака? — переспросил старик. — Ах! Рики мертв, бедняга! Да, он умер, наверное, год назад, как-то неожиданно.

Лекарь сказал, у него в голове была какая-то болезнь. От этого и умер…

Однако вскоре после этого случилась странная история, связанная с бедным Рики.

Дело в том, что, когда он умер, его мать написала китайскими иероглифами его имя — Рики-Бака — на его левой ладони. И в течение многих дней без устали читала молитвы. В них она просила богов позволить ему переродиться в более счастливое создание.

И вот месяца три спустя в достойнейшем доме Нанигаши-Самы, в Кёйимачи, родился мальчик. И о ужас! На ладони его левой руки можно было ясно прочитать написанное китайскими иероглифами — «Рики-Дурачок»! Это свидетельствовало только об одном: рождение младенца с такой надписью было вызвано чьей-то мольбой. А раз так, то родные начали наводить справки о том, кто бы это мог быть. Наконец продавец овощей сообщил им, что так звали одного простого парня, жившего в квартале Ушиэоме, который умер прошлой осенью. Тогда родители послали двух своих слуг на розыски матери Рики.

Скоро без особого труда ее нашли и рассказали, что случилось. Мать Рики была рада чрезвычайно. Еще бы — род Нанигаши на всю округу славился своим богатством и знатностью. Но слуги сказали, что вся семья Нанигаши очень расстроена и сердита из-за того, что на ладони мальчика написано «Бака».

— Где похоронен твой Рики? — спросили они.

— На кладбище Дзендеджи, — ответила она.

— Будь любезна дать нам немного земли с его могилы, — попросили слуги.

Мать Рики пошла с ними к храму Дзендеджи, показала им могилу, и они взяли несколько горстей земли и унесли с собой, завернув в фуросики[49] А бедной матери дали немного денег… десять сен[50]…

Вы, наверное, хотели бы узнать, для чего предназначалась земля с могилы?

Сами понимаете, как-то неподобает ребенку из знатной семьи вырасти с таким глупым словом на ладони. И не существует на свете другого способа уничтожить иероглифы, попавшие на тело подобным магическим путем, кроме как натереть кожу землей, взятой с могилы того, кто носил это имя в предыдущем рождении.

Это подействовало.

А вот как будет с головой?..


Акико За кладбищем при храме Сёцанийи, в пригороде столицы, когда-то стоял одинокий маленький домик, в котором жил старый человек по имени Такахама, По причине его спокойного дружелюбного характера все соседи любили старика, хотя и считали его слегка тронувшимся. Ибо от человека, который выполняет все буддийские церемониалы, ожидают, что он женится и даст продолжение своему роду. Но он жил здесь совершенно одиноко уже более двадцати лет. Ни одному человеку не удалось убедить Такахаму взять в свой дом жену. И никто ни разу не заметил, чтобы у него возникли любовные отношения с какой-либо особой.

Однажды летом Такахама почувствовал себя плохо и понял, что дорога его жизни подходит к концу. Он послал за своей единственной вдовой сестрой и за ее сыном — молодым человеком лет двадцати, к которому был очень привязан. Придя, они стали делать все возможное, чтобы хоть какого облегчить последние дни жизни старика.

Был знойный полдень. Вдова и ее сын находились у ложа умирающего. Такахама заснул. В этот момент в комнату влетела очень большая бабочка и уселась на подушку больного. Племянник отогнал ее веером, но она опять вернулась на то же место. Бабочку снова отогнали — она вернулась еще раз. Племянник рассердился и выгнал ее в сад, но она не хотела улетать, и юноша, размахивая веером, погнал прелестное насекомое через сад, в открытые ворота на кладбище около храма. А бабочка все порхала перед ним, как если бы не могла сама лететь дальше, и вела себя так странно, что молодой человек начал опасаться Ма[51], принявшего на время прекрасный воздушный образ. Он все гнал ее и гнал и не заметил, как оказался в глубине кладбища. Здесь в густой тени зарослей бабочка подлетела к одному могильному камню и бесследно исчезла. Как он ни пытался ее найти — все было безрезультатно. Тогда юноша обратил свое внимание на надгробие. На нем было имя: «Акико», выбитое вместе с неизвестным ему родовым именем, а последующая надпись осведомляла, что Акико умерла в возрасте восемнадцати лет. Местами в углубления иероглифов забрался пышный мох, и было похоже, что надгробие установили не менее двадцати лет назад. Но как ни странно, оно было хорошо ухожено: перед ним лежали свежие цветы, и сосуд для воды был наполнен совсем недавно.

По возвращении в дом молодого человека ждало известие: дядя скончался. Смерть подкралась к спящему незаметно, и мертвое лицо улыбалось. Племянник рассказал матери о том, где он был и что обнаружил на кладбище.

— Ах! — воскликнула она. — Это та самая Акико!

— Но кто она, эта Акико, мама?! — спросил он. Вдова ответила:

— Когда твой добрый дядя был молодым, он был обручен с очаровательной девушкой по имени Акико, соседской дочерью. Но она умерла от грудной болезни совсем незадолго до того дня, на который была назначена свадьба, и несостоявшийся муж тяжело горевал. После того как девушку похоронили, он дал зарок никогда больше не жениться и не смотреть на женщин. Затем дядя построил этот маленький домик вплотную к кладбищу для того, чтобы всегда быть недалеко от ее могилы. Все это случилось более двадцати лет назад. И каждый день из всех этих долгих лет, все равно — зимой или летом, твой дядя приходил на кладбище и молился на ее могиле. Сам он очень не любил, когда упоминали обо всем этом, и никогда никому ничего не рассказывал…

Но Акико, наконец, пришла за ним: белая большая бабочка была ее душой.

Раз я увидел, как опавший цветок вернулся на ветку. Но, увы! То лишь вспорхнула бабочка…


Муравьи В провинции Тайсю когда-то жил один очень бедный и набожный человек. В течение многих лет он свято исполнял все буддийские обряды и каждый день горячо молил всемогущих богов ниспослать ему удачу. Однажды утром, как раз во время молитвы, в его комнату вошла прекрасная женщина в одеждах желтого цвета. Она приблизилась к человеку и остановилась перед ним. Тот был чрезвычайно удивлен, увидев незнакомку, и спросил ее, почему она вошла без спроса, кто она и что ей здесь нужно. Вошедшая ответила:

— Я не женщина. Я одно из твоих божеств, которым ты так давно и горячо молишься. Я пришла к тебе, чтобы доказать: твоя вера не была напрасной. Знаешь ли ты язык муравьев?

Испуганный человек ответил:

— Прекраснейшая госпожа, я всего лишь крестьянин низкого происхождения. Мне не пришлось получить никакого образования, и не то, что язык муравьев, но даже речь высокородных ученых людей для меня совершенно непонятна.

На эти слова богиня улыбнулась и вынула из складок своей одежды маленькую коробочку. Она была покрыта лаком, украшена золотым орнаментом и походила на шкатулку для хранения благовоний. Высшее Существо открыло крышку, погрузило палец в содержимое и помазало уши человека чем-то похожим на помаду.

— Теперь, — сказала богиня, — выйди из дома и поищи муравьев. Когда же ты их найдешь, наклонись над ними, приблизь ухо и внимательно прислушайся к их разговору. Ты сможешь понять их речь, и то, что ты узнаешь, пойдет тебе на пользу. Только помни: ты не должен их пугать или беспокоить каким-нибудь иным образом.

После этих слов чудесное видение исчезло.

Человек же незамедлительно вышел из дома, чтобы найти указанных насекомых. Едва он переступил порог, как заметил двух муравьев на камне фундамента, поддерживающего деревянный столб, на который опиралась крыша его дома. Он склонился над ними, прислушался и поразился тому, что может не только слышать их разговор, но и понять, о чем они беседуют.

— Давай переползем в местечко потеплее, — предложил один из муравьев.

— Зачем? — спросил другой. — Чем тебе не нравится это место?

— Здесь слишком сыро и веет холодом снизу, — ответил первый. — Разве ты не знаешь, что под этим камнем зарыто большое сокровище и из-за этого солнечные лучи не согревают землю вокруг него?

Второй муравей согласно кивнул усиками, и они оба куда-то поползли. А крестьянин радостно помчался за лопатой.

Он принялся копать рядом со столбом и вскоре обнаружил шестнадцать больших горшков, наполненных золотыми монетами. Так он разбогател и до конца жизни удача не покидала его.

Но и после того памятного утра человек иногда наклонялся над муравьями, пытаясь разобрать их слова.

И напрасно. Волшебная сила открыла его уши для понимания их языка только на один-единственный день.

А мы все склоняемся над муравьиными гнездами…


Предание об О-Тэй Это случилось много-много лет назад. Жил тогда в городе Ниигата что в провинции Эгисэнь, один молодой человек по имени Нагао Чосэй. Отец его был очень известным врачевателем. По семейной традиции, это занятие, требующее долгого обучения, переходило от отца к сыну в течение многих поколений. Как-то раз, когда Нагао исполнилось десять лет, к ним в дом приехал погостить богатый друг отца со своими домочадцами, прислугой и телохранителями. Когда же через несколько дней прибывшие покинули гостеприимных хозяев, Нагао узнал, что он обручен с О-Тэй, шестилетней дочерью гостя. А еще он узнал, что обе семьи заключили договор, по которому свадьба должна состояться сразу же по окончании обучения Нагао. Однако лишь карма предопределяет судьбу человека. Ибо здоровье О-Тэй оказалось слабым и к пятнадцати годам болезнь легких привела ее на порог смерти. И вот настал день, когда послали за Нагао с тем, чтобы он успел сказать последнее «прости» своей невесте.

Войдя в дом, юноша почувствовал запах воскуряемых благовоний. Синий дым от них причудливо обвивался вокруг светлоко-ричневых брусьев каркаса помещений, ленивыми лентами проникал сквозь щели в циновках, закрывающих проходы между комнатами, переплетался, клубясь, за силуэтами молчаливо проходящих слуг. В комнате больной он опустился на колени около ее ложа. Послышался голос:

— Нагао-Сан, мой жених! Мы были обещаны друг другу еще со времени нашего детства. А в конце этого года мы должны были пожениться. И вот я должна умереть. Боги знают, что действительно для нас лучше. Подумай, если бы я смогла прожить еще несколько лет, то тем самым я бы только принесла беспокойство и горе окружающим. С моим слабым болезненным телом я бы не смогла быть тебе хорошей женой. Поэтому, я думаю, это было бы эгоизмом продолжать хотеть жить, пусть даже ради тебя. Сама я уже смирилась с тем, что скоро умру, но я хочу, чтобы и ты пообещал мне сейчас, что не будешь слишком горевать… когда я уйду. Да, я очень скоро уйду, но хочу тебя утешить тем, что, как мне кажется, мы встретимся снова.

— Конечно, мы встретимся снова, — эхом повторил Нагао, — и в той Совершенной Стране не будет боли расставаний.

— Нет, ты не прав, — мягко возразила О-Тэй, — я имею в виду вовсе не Совершенную Страну. Я почему — то уверена, что нам суждено встретиться снова здесь, в этом мире… Несмотря на то, что завтра меня похоронят…

Нагао ошеломленно смотрел на нее, не в силах собраться с мыслями. В ответ на свое удивление он увидел слабую улыбку на ее милом лице.

Своим тихим, прерывающимся, почти призрачным голосом

О-Тэй продолжала:

— Да, я имею в виду, что в этом мире, в этой настоящей твоей собственной жизни, Нагао-Сан… Если только ты действительно очень захочешь этого. И еще, для того чтобы это произошло, я должна снова родиться девочкой. Потом вырасти… Поэтому тебе придется ждать… Пятнадцать-шестнадцать лет… Это действительно долгий срок… Но, мой суженый, тебе ведь сейчас только девятнадцать…

Скорее для того, чтобы утешить девушку в последние минуты ее жизни, чем говоря искренне, Нагао ответил нежно:

— Ждать тебя, моя невеста, — это сладкий долг и счастливая обязанность. Ведь мы обещаны друг другу. И это обязательство действует на протяжении семи существований.

— Я вижу, ты сомневаешься? — спросила О-Тэй, вглядываясь в его лицо.

— Моя единственная, — ответил он, — если я и сомневаюсь, то только в том, что я смогу узнать тебя в другом обличий и под другим именем. Известна ли тебе какая-нибудь примета или знак, о которых ты можешь сообщить мне сейчас?

— Этого я не знаю, — ответила она. — Только боги и сам Будда могут ведать, как и где мы встретимся. Но я уверена, — очень, очень, очень уверена, что если ты не будешь против того, чтобы принять меня вновь, я смогу вернуться к тебе. Запомни эти мои слова: я смогу вернуться к…

Она вдруг умолкла. Ее глаза закрылись. О-Тэй была мертва.

Нагао искренне, нежно любил О-Тэй. Горе его не было притворным. Лучшие мастера каллиграфии по его заказу сделали поминальную табличку, на которой было начертано ее Цокумиё[52]. Этот поступок нарушал буддийские традиции, но Нагао поверил словам О-Тэй и не хотел привыкать к мысли, что потерял ее навсегда. Он поставил поминальную табличку в своем буцудане[53] и каждый день молился и воскурял благовония перед ней.

Нагао много думал о тех странных вещах, о которых ему поведала О-Тэй перед смертью. И в надежде, что это сбудется, а также для того, чтобы умилостивить дух усопшей, он написал торжественное обещание взять ее в жены, если она когда-нибудь вернется к нему на землю в ином женском обличий. Этот свиток он запечатал своей печатью и поместил в буцудане рядом с поминальной табличкой О-Тэй.

Шли годы. Постепенно родные Нагао начали требовать, чтобы тот взял себе жену. Ведь Нагао был единственным сыном в семье, насчитывающей несколько десятков поколений. Невозможно было допустить, чтобы эта длинная цепь прервалась. И через некоторое время Нагао уступил желаниям близких, взяв жену по выбору своего отца. Но и после свадьбы он продолжал посещать свою семейную гробницу и исполнять ритуал перед поминальной табличкой О-Тэй, Делая это, он всегда вспоминал свою невесту с нежностью и любовью. Но мало-помалу ее образ становился в его памяти все туманнее и наконец стал похож на сон, который так трудно вспоминается днем.

Нагао пришлось испытать много горя. Один за другим умерли его родители. Жена и единственный маленький сын были зарублены сумасшедшим самураем. Остался Нагао в этом мире один. Он покинул свой осиротевший дом и пустился в долгое далекое путешествие в надежде забыть свои печали.

Однажды во время своих странствий Нагао остановился на ночлег в маленькой горной деревушке Икао. Это место издревле славилось своими теплыми источниками, приносящими облегчение больным. А еще Икао было известно как селение, основанное богами, когда те собирались здесь, чтобы полюбоваться на окрестности. И действительно, вид отсюда на окружающую горы местность открывался прекрасный.

Хозяин постоялого двора, где Нагао снял комнату, сказал4 что сейчас придет девушка-служанка и принесет все необходимое. И вот она появилась, неся перед собой масляный светильник. От того, что увидел Нагао в неверных бликах этого света, его сердце забилось так, как оно никогда еще не билось в его груди. Так странно, так поразительно эта девушка напоминала ему О-Тэй, что Нагао вынужден был ущипнуть себя, чтобы поверить, что это не сон. То, как она ходила, принося еду и питье или наводя порядок в комнате гостя, каждый ее жест, поза, малейшее изменение выражения ее лица — все оживляло в нем спрятавшиеся было в туман забвения милые воспоминания о девушке, с которой он был обручен в молодости. Он заговорил с ней о чем-то, и она отвечала ему мягким чистым голосом, сладость которого разгоняла печали прежних лет.

Наконец, в совершенном волнении Нагао спросил:

— Старшая Сестра[54], ты так сильно напомнила мне одну женщину, которую я знал давным-давно, что я замер, когда ты впервые вошла в эту комнату. Однако прости меня, если я задам тебе вопрос: откуда ты родом и как тебя зовут?

И сразу же незабвенным голосом умершей О-Тэй девушка ответила:

— Меня зовут О-Тэй, а ты Нагао Чосэй, мой обещанный муж. Семнадцать лет назад я умерла в Ниигата. После моей смерти ты написал обещание жениться на мне, если я когда-нибудь встречусь с тобой в этом мире снова. И ты запечатал написанное своей печатью и положил его в буцудан, рядом с поминальной табличкой» на которой написано мое Цокумиё. И вот я вернулась.

Произнеся последние слова, девушка лишилась чувств.

Нагао женился на девушке из Икао. Их брак был счастлив. Но ни разу после первой их встречи она не могла вспомнить, что она говорила в тот вечер. Как не могла вспомнить и что-либо о своем предыдущем существовании. Это воспоминание о прошлом рождении волшебным образом вспыхнуло на один краткий миг, с тем чтобы померкнуть навсегда..


Сказание об Миминаси Хёйчи В узком проливе Симоносёки, что находится близ местности, которая называется Данноура, произошла самая последняя битва между Хейке, или по-другому, родом Тайра, и Дзенйи, известным как род Минамото. Это было более восьмисот лет назад. В результате долгого соперничества Хейке были почти полностью истреблены, а в последней битве при Данноура погибли также их женщины и дети и наследник их императора, которого теперь помнят под именем Антоку Теннё.

После случившегося здешний берег и омывающее его море приобрели дурную славу. Ибо в течение всех прошедших после сражения лет здесь видели призраков. Рыбакам стали попадаться странные крабы с рисунком на панцире, напоминающим человеческое лицо. И люди подумали, что это, должно быть, духи воинов Хейке приняли такое обличие. Другие странные вещи можно было видеть и слышать на том пустынном побережье. Темными безлунными ночами тысячи призрачных огоньков, покачиваясь, парили около берега, легко и бесшумно двигаясь над волнами. Ониби — огнями демона назвали их местные жители. Когда же поднимался ветер, то с моря доносились крики и шум, похожие на звуки боя.

В прежние годы духи Хейке были гораздо более беспокойными, нежели теперь. Тогда они могли вдруг появиться рядом с кораблем, плывущим в ночи, и уже более никто никогда не видел ни этот корабль, ни его матросов. И во все времена они коварно подстерегали беспечных пловцов, чтобы утащить их на дно.

Чтобы умилостивить гневных духов Хейке, в Симоносёки, — деревне на берегу пролива с таким же названием, был построен буддийский храм Амидайи. Совсем рядом с ним, на берегу, отвели место для кладбища, на котором поставили поминальные камни с высеченными на них именами утонувшего императора, его царственного отпрыска и его великих верных вассалов. Вокруг них регулярно проводились молебны, чтобы мертвые оставили в покое живых. И действительно, после постройки храма и кладбища духи Хейке стали беспокоить людей гораздо реже, чем раньше. Однако время от времени они появлялись вновь, устраивая разные проделки и как бы показывая, что истинного успокоения еще не нашли.

Несколько столетий назад здесь, в Симоносёки, жил слепой юноша по имени Хёйчи. Его умение петь под собственный аккомпанемент на биве[55] славилось на всю округу. Играть и петь он обучался с детства и скоро превзошел искусством своих учителей. Особый же почет и славу как исполнитель Хёйчи завоевал после того, как создал песенное сказание о борьбе Хейке и Дзенйи. Говорили, что, когда он пел о битве при Данноура, даже злые демоны не могли сдержать слез.

Хёйчи был очень беден и жил только тем, что ему подавали за его игру. Но однажды нашелся добрый человек, который ему помог. Священник Амидайи очень любил музыку и стихи и часто приглашал Хёйчи в храм, при котором жил. А вскоре, будучи чрезвычайно растроганным изумительным искусством юноши, предложил ему переселиться в Амидайи насовсем. Молодому человеку отвели отдельную комнату в той части храма, которая выходила в сад. В обмен на кров и пищу от него требовалось лишь иногда по вечерам, когда священник был свободен от своих обязанностей, услаждать его слух своим искусством.

В один из летних вечеров священник со всеми своими помощниками был позван в дом умершего прихожанина для исполнения буддийского обряда похорон. Хёйчи остался дома один. Вечер был душный, и слепой музыкант решил перед сном посидеть в прохладе на террасе перед своей комнатой. Здесь, то слушая шелест листвы сада, то скрашивая свое одиночество наигрыванием на биве, юноша ожидал возвращения священника. Миновала полночь, но его друг все не приходил. Хёйчи поднялся и пошел было к себе в комнату, но воздух в ней был еще жарким, и он опять вернулся на террасу. И тут он услышал шаги, приближающиеся со стороны задних ворот храма. Хёйчи напрягся — таких тяжелых шагов он не слышал никогда в жизни. Кто-то пересек сад, приблизился к террасе и остановился перед музыкантом. Этот кто-то не был его другом-священником. Низкий рокочущий голос назвал слепого музыканта по имени отрывисто и бесцеремонно, в той манере, в которой самураи обращаются к тем, кто ниже их по происхождению:

— Хёйчи!

Но Хёйчи был слишком удивлен и напуган, чтобы незамедлительно ответить, и голос позвал снова, уже тоном грубого приказа:

— Хёйчи!!

— Я здесь, — ответил юноша, испуганный угрозой в голосе. — Я слепой! Я не могу знать, кто меня зовет.

— Тебе нечего бояться! — воскликнул незнакомец. И уже более вежливо продолжал:

— Я стою около этого храма и прислан сюда с поручением. Мой высокородный господин, человек чрезвычайно знатный, остановился на отдых в этой деревне Симоносёки. С ним множество его благородных подданных. Он соизволил посетить то место, где произошла битва при Данноура, и сейчас отдыхает. Ему рассказали о твоей знаменитой песне об этом сражении, и теперь он хочет услышать ее исполнение. Все благородные собравшиеся тебя ожидают, поэтому бери свою биву и немедля иди со мной во дворец.

В те времена ослушаться приказа самурая было не очень-то просто. Поэтому Хёйчи надел свои дзори[56], взял биву и пошел с незнакомцем, который вел его ловко, но заставлял идти с неимоверной быстротой. Рука сопровождающего была тверда, как железо, а при его широких шагах раздавались лязг и звон полного самурайского облачения. Было похоже, что рядом с юношей шел дежурный придворный страж.

Первый испуг Хёйчи прошел, он даже начал думать о том, что ему повезло, ибо, если верить словам стражника-самурая, то юноше предстояло показать свое искусство перед персоной очень высокопоставленной.

— А вдруг тот господин, который желает услышать мое пение, — даймиё, да еще высшего ранга, — про себя размечтался слепой музыкант. Неожиданно самурай остановился, и Хёйчи, к его великому изумлению, показалось, что они достигли каких-то больших ворот. Это удивляло и настораживало, потому что, как юноша ни старался, он не мог вспомнить в своей деревне других ворот, кроме ворот храма Амидайи, где он жил сам.

— Каймон[57]! — крикнул самурай.

Послышался звук отодвигаемых засовов, затем скрип раскрывшихся ворот, и они оба проследовали внутрь. Судя по запахам и шуму листвы, это был сад. Хёйчи вместе с сопровождающим пересекли его и снова остановились перед каким-то входом.

— Эй, внутри! — позвал посланный. — Я привел Хёйчи!

Приблизились звуки торопящихся ног, послышался шипящий шелест раздвигаемых ширм и фусум[58] затем голоса разговаривающих женщин. По манере их выражений Хёйчи понял, что сейчас его введут в какой-то знатный дом, но все еще не мог догадаться, в какое же место его привели. Однако времени на раздумья он не получил. Маленькая, но крепкая женская рука подхватила юношу и, поддерживая, помогла подняться по нескольким каменным ступеням. Наверху ему приказали снять дзори, а затем все та же рука повела его вдоль бесконечных коридоров, обшитых полированным деревом, с круглыми колоннами на поворотах, по полу, устланному мягкими коврами и изумляющему своей шириной.

Наконец они достигли какого-то громадного помещения и вышли на его середину. Хёйчи показалось, что здесь собралось очень много людей — гораздо больше, чем жило во всей его деревне, ибо шелест шелка одеяний походил на ласковый шум морского прибоя. Все они говорили вполголоса, и их речь была речью придворных. Юношу усадили на дзабутоны[59], приготовленные специально для него, и ласково сказали, чтобы он чувствовал себя непринужденно. Заняв свое место, Хёйчи настроил инструмент. Затем голос женщины, который, по его предположению, должен был принадлежать рёйо[60], обратился к нему:

— Тебе дан высочайший приказ: спеть под музыку бивы все, что ты знаешь о Хейке.

Так как полное повествование о давно случившемся заняло бы много вечеров, Хёйчи отважился спросить:

— Высокородная госпожа, эту историю невозможно рассказать всю за один вечер. Может быть, благородные присутствующие желают услышать какую-нибудь одну часть?

Тот же женский голос ответил:

— Тогда спой нам про битву при Данноура, так как эта часть из всех частей самая печальная,

И Хёйчи возвысил свой голос и запел про сражение на горьком море, чудесно заставляя свою биву гудеть, как изгибаемые луком весла, и стонать, как мачты мчащихся кораблей, и свистеть, как летящие стрелы, и кричать, как кричат люди в бою. Он сумел передать тяжелую поступь воинов, и удары железа о шлемы, и плеск воды, принимающей сраженных в свои глубины.

Во время коротких пауз справа и слева от себя слепой музыкант мог слышать тихие восклицания:

— Какой великолепный исполнитель!

— Никогда в наших местах мы не слышали такой игры!

— Нет никого во всей Империи, кто мог бы сравниться с Хёйчи!

От этих слов новые силы и еще большее вдохновение пришли к юноше. Он запел и заиграл еще лучше. И шепот изумления рос вокруг него. Когда же он, наконец, дошел до места, где рассказывалось о горестной судьбе императорского наследника и беспомощных женщин и о том, как придворная кормилица Нийно-Яма совершила смертельный прыжок с маленьким наследником на руках, все слушатели разом испустили один долгий-долгий содрогающе-ужасный вопль страдания. После этого они запричитали и заплакали так горько и жалобно, что слепой музыкант сам испугался тех чувств, которые он исторг из сердец присутствующих. Продолжалось это долго. Потом постепенно звуки сетований и плач смолкли, и воцарилась глубокая тишина. Голос рёйо раздался в ней гулко и неожиданно:

— Мы слышали, что ты очень искусный игрок на этом инструменте — биве и не знаешь себе равных в пении, но мы не могли даже вообразить, что кто-либо вообще может иметь такой талант. Сегодня вечером ты всех нас поразил. И наш Господин высочайше повелел сообщить, что он намеревается достойно тебя наградить. В этой деревне мы останемся еще на семь дней, после чего предпримем обратное путешествие. Тебе приказано приходить сюда каждый вечер, вплоть до нашего отбытий, и услаждать нашего повелителя и нас своим искусством.

Таким образом, и завтра ты придешь сюда в это же время. Стражник, который привел тебя сегодня, придет за тобой… Но есть еще одна вещь, о которой мне ведено тебя предупредить. В течение всего времени, пока наш августейший Господин будет находиться в этой местности, ты не должен говорить никому ни слова о визитах сюда. Он путешествует инкогнито и не желает, чтобы это было раскрыто… А теперь ты можешь идти к себе в храм.

Хёйчи очень вежливо выразил свою благодарность за честь, которая была ему оказана, после чего знакомая женская рука проводила его до выхода из дворца. Здесь он был передан самураю, который довел юношу до храма, помог ему подняться на террасу и ушел, немногословно попрощавшись.

Когда утомленный музыкант добрался до своей постели, раздались первые робкие посвистывания птиц, приветствовавших занимающуюся зарю. Священник не заметил отсутствия своего юного друга, так как, вернувшись очень поздно, подумал, что тот спит. Сам же Хёйчи не нарушил данного обещания и ничего ему не рассказал о своем ночном приключении. За день молодой человек хорошо отдохнул, а в середине следующей ночи появился тот же самурай и повел его уже знакомым путем во дворец. Здесь Хёйчи опять пел и играл на биве и достиг еще большего успеха. И опять высокородные собравшиеся плакали, стенали и причитали.

Однако на этот раз его отсутствие было замечено. Утром после того, как Хёйчи вернулся в храм, его позвали к священнику, и тот сказал ему тоном ласкового упрека:

— Мы очень волновались за тебя, друг Хёйчи, Бродить где-то одному слепому в такой поздний час опасно. Почему ты ушел, ничего нам не сказав? Я приказал бы слуге тебя сопровождать. Где ты был?

Музыкант ответил уклончиво:

— Прости меня, мой добрый друг! Но мне было необходимо позаботиться об одном моем деле, и я не мог этого сделать в другое время.

Священник был больше удивлен, чем огорчен скрытностью Хёйчи. Он почувствовал в ней нечто неестественное и предположил, что могло случиться что-то недоброе. В местности, пользующейся такой дурной славой, слепой юноша легко мог оказаться жертвой колдовства или обмана какого-нибудь злого духа. Он больше не стал задавать вопросов, но по секрету от Хёйчи приказал своим слугам присмотреть за ним, а в том случае, если музыкант покинет храм после наступления темноты, тайно проследить, куда он направится.

Настала следующая ночь, и Хёйчи опять пошел во дворец, неся в руке биву. Это было замечено, и слуги с фонарями попытались его преследовать. Однако мрак был таким густым и лил такой сильный дождь, что люди потеряли юношу из виду еще до того, как сами выбрались на дорогу. Тем не менее, было очевидно, что Хёйчи шел чрезвычайно быстро. Обстоятельство загадочное, если учесть, что он был слеп, а дорога из-за дождя была скользкой и глина большими комьями липла к ногам. Слуги священника прошли по всей деревне, стучась в каждый дом и спрашивая о певце, но никто ничего не мог о нем сообщить. В конце концов, так и не найдя Хёйчи, все отправились назад, в храм, по дороге вдоль берега. И вдруг слуги остановились, пораженные звуками неистово наигрываемой мелодии и вдохновенного пения. Они доносились с кладбища. Люди стали приглядываться, но за исключением призрачных огоньков, которые всегда летали там темными ночами, все было черно в том направлении. Сперва самые храбрые, а за ними и остальные поспешили на кладбище, и вот какая картина предстала перед их взорами при свете тусклых фонарей: перед поминальным камнем Антоку Теннё сидел в полном одиночестве Хёйчи и невзирая на дождь исступленно играл и пел песню о битве при Данноура. А над ним, и вокруг него, и над всеми многочисленными поминальными камнями, как мерцающие свечи, горели ониби — огоньки мертвых. Кто мог подумать, что рядом с живым человеком может собраться такое количество духов умерших!

— Хёйчи-Сан! Хёйчи-Сан! — закричал слуга. — Ты околдован? Хёйчи-Сан!

Но слепой, казалось, их не слышал. Всё энергичнее он заставлял свою биву звенеть, греметь и бряцать. Всё более и более яростно он пел песню о великом сражении. Тогда они стали его трясти и кричать прямо в ухо:

— Хёйчи-Сан! Хёйчи-Сан! Сейчас же идем с нами домой! Певец вздрогнул и сказал им с укоризной:

— Как вы смеете прерывать меня таким образом перед этими высокородными собравшимися?! Это недопустимо!

В ответ на такие слова, несмотря на необычность происходящего, слуги не смогли удержаться от хохота. Будучи уверенными, что Хёйчи заколдовали и словами ему ничего не докажешь, они схватили его за бока, рывком подняли на ноги и, преодолевая его сопротивление, потащили домой, в храм. Здесь по приказу священника с еще не пришедшего в себя юноши стащили мокрую одежду, переодели в сухое, а затем заставили его выпить сакэ и поесть.

Утром настоятель храма сам пришел в комнату друга и потребовал у того полного объяснения своих странных поступков минувшей ночью. Хёйчи долго колебался. Но, наконец, видя, что его поведение не на шутку огорчило и встревожило доброго священника, он решил прекратить упорствовать в своем молчании и рассказал обо всем, что случилось, начиная с первого визита самурая.

Окончив повествование, Хёйчи замолчал, а священник все думал, качал головой, вздыхал и, наконец, произнес печально:

— Мой бедный, бедный друг, ты в страшной опасности. Как прискорбно, что ты не рассказал мне обо всем раньше! Твое изумительное искусство в музыке и пении действительно привело тебя на порог гибели. Знай же, что ты посещал не дворец, а проводил ночи на кладбище, среди могильников, и пел не перед императорским двором, а перед поминальным камнем Антоку Теннё, где тебя и нашли мои слуги под дождем минувшей ночью. Однажды подчинившись злым духам, ты отдал себя в их власть. Если ты послушаешься их снова, после всего, что уже случилось, они разорвут тебя на кусочки. Они уничтожат тебя рано или поздно в любом случае… Священник опять умолк, потом, словно что-то вспомнив, обратился к юноше:

— Сегодня ночью, к моему большому сожалению, я не смогу остаться с тобой: меня уже позвали исполнить еще одну службу. Но прежде чем мы все уйдем, я попробую тебя защитить от злых духов. Для этого на всем твоем теле необходимо написать слова священных буддийских текстов.

Перед заходом солнца священник и его помощники полностью раздели Хёйчи. Затем они взяли кисточки для каллиграфии и тушью стали писать на его теле тексты священной сутры Ха-нийа Син Къё — единственной, по мнению служителя Будды, способной отогнать этих злых духов. Иероглифы покрыли грудь и спину юноши, его голову, лицо, шею, руки и ноги. Даже на ладонях и стопах можно было прочесть защитные слова. Когда работа была исполнена, священник дал последние наставления:

— Сегодня вечером, сразу же после нашего ухода, ты должен выйти на террасу, сесть на свое обычное место и ждать. Тебя снова позовут. Но что бы потом ни происходило — не отвечай и не двигайся. Если ты хоть чуть-чуть пошевелишься или издашь малейший звук, тебя разорвут в клочки. Не вздумай впасть в панику и начать звать на помощь, потому что, запомни это, никакая помощь не сможет тебя спасти. Если ты не исполнишь все в точности, как я говорю, смертельная опасность не минует тебя, если исполнишь — она никогда больше не вернется.

После наступления сумерек священник и его помощники ушли, а Хёйчи вышел на террасу и сел там, согласно полученным наставлениям. Он положил биву рядом, на доски пола, а сам принял позу медитации[61], оставаясь абсолютно неподвижным и стараясь не кашлянуть или громко не вздохнуть. Потекли долгие минуты ожидания.

Наконец со стороны дороги он услышал приближающиеся тяжелые шаги. Они миновали задние ворота, пересекли сад, приблизились к террасе и затихли прямо перед ним.

— Хёйчи! — позвал знакомый низкий хриплый голос. Слепой музыкант затаил дыхание и застыл неподвижно,

— Хёйчи! — свирепо позвал голос снова. Затем еще раз, еще более дико и устращающе:

— Хёйчи!!!

Юноша оставался безмолвным, как камень. Голос пробормотал:

— Не отвечает… Что-то здесь не так… Посмотрим, где же тот парень…

Хёйчи услышал, как шаги проскрипели по песку двора и поднялись на террасу. Затем постепенно приблизились и остановились совсем рядом. Нависла мертвая тишина, в которой музыкант почувствовал, как удары сердца сотрясают все его тело. А грубый голос продолжал:

— Хм, вот его инструмент. Но от его хозяина я вижу только два уха… Вот почему он не отвечает: у него нет рта, чтобы говорить… От него вообще ничего не осталось, кроме этих ушей. Ну то ж, тогда я принесу своему господину то, что нашел. Ибо высочайшие приказы должны исполняться настолько, насколько то возможно…

И в тот же момент Хёйчи почувствовал, что его уши словно клещами сжали железные пальцы и рывком их оторвали. Несмотря на вспыхнувшую невыносимую боль, юноша не пошевелился и не издал ни звука. Бряцающий топот проследовал по террасе, спустился в сад, направился в сторону дороги и пропал. А слепой человек так и остался сидеть неподвижно, даже не отваживаясь поднять руки, хотя чувствовал, как две густые теплые струи текут по его бокам.

Перед восходом вернулся священник со своими людьми. Он сразу же поспешил на террасу, поднялся на нее и тут наступил на что-то липкое и густое. Закричав от ужаса, он опустил фонарь и увидел доски пола террасы. Они были покрыты кровью. Посередине же этой страшной лужи сидел Хёйчи в позе медитации и что-то темное сочилось из ран по бокам его головы.

— Мой бедный Хёйчи! — воскликнул священник. — Что это? Ты ранен?

При звуке голоса своего старшего друга слепой почувствовал себя в безопасности. Он со стоном вздохнул и сквозь слезы рассказал обо всем, что произошло здесь ночью.

— Бедный, бедный Хёйчи, — простонал настоятель, — это все из-за моей оплошности, моей роковой ошибки! Твое тело, как мне показалось, было испещрено священными текстами повсюду. Да, повсюду, но кроме твоих ушей! Я торопился и доверил эту часть работы своему помощнику. А потом не проверил, как он ее выполнил. Ну, да теперь ничем уж не поможешь! Остается только залечить поскорее твои раны… Утешься, мой друг! Зато теперь опасность миновала. Никогда тебя больше не потревожат подобные посетители.

Священник позвал хорошего лекаря, и Хёйчи скоро поправился. Слухи же об этом странном приключении разлетелись далеко и широко, и юноша приобрел еще большую известность. Послушать его песни стали приезжать знатные персоны даже из столицы. Одни из них восхищались его талантом, другие жалели его, и почти все одаривали слепого музыканта деньгами и подарками, так что вскоре он разбогател.

Правда, после всего того, что с ним приключилось, изменилась не только его голова. Изменилось и имя. Его стали называть Миминаси Хёйчи — Хёйчи Безухий.


Хёрай Голубое видение глубины, теряющейся в высоте, — море и небо, слившиеся в светящейся дымке Дня Весны в Час Утра.

Только небо и море — одна голубая безбрежность. Там, где рябь ловит серебряный свет, клочья пены кружатся в водовороте. Но чуть дальше — ни единого движения, ничего, кроме цвета: немного теплая голубизна воды, расширяющаяся для того» чтобы смешаться с голубизной неба. Горизонта нет — только расстояние, парящее в пространстве, бесконечная вогнутая поверхность, зияющая перед вами и грандиозно нависающая сверху, — цвет, углубляющийся с высотой. А далеко в середине этой необъятной голубизны висит неотчетливое, неясное видение дворцовых башен и высоких крыш, изгибающихся подобно молодому месяцу., — какая-то тень великолепной неведомой древности, освещенной солнечным светом, мягким, как память…

То, что я попытался сейчас описать, называется «какемоно» — японская роспись по шелку, украшавшая когда-то стены домов в Островной Империи. А изображение голубизны и нечто в ее глубине имеет название «синкирё», что означает мираж. Но очертания этого видения безошибочно узнаваемы. Это тускло мерцающие порталы, и лунообразные крыши Дворца Дракона, и все вокруг — все, возникшее двадцать два столетия назад. В древних книгах рассказано очень много об этом месте, называемом «Хёрай».

В Хёрае нет ни боли ни смерти, нет холодов зимы. Цветы здесь никогда не вянут, а плоды никогда не опадают, и если человек отведает этих плодов хоть бы однажды, он никогда больше не почувствует жажду и голод. В Хёрае растут невиданные растения: Соринси, Рикугё-Аой и Банконтё, исцеляющие все болезни, а также волшебная трава Йошинси, которая оживляет мертвых, потому что орошается чудесной водой, единственный глоток которой дарует вечную молодость.

Люди в Хёрае берут свой рис из очень маленьких мешочков, но рис в них никогда не кончается, как бы много его ни было съедено. Люди в Хёрае пьют свое вино из очень маленьких чашечек, но нет человека, который мог бы осушить такую чашечку, как бы много он ни выпил.

Все это и еще многое другое рассказывается в легендах времен древних династий. Ноте, кто сочинил эти волшебные сказания, едва ли видели Хёрай, пусть даже как мираж.

Потому что в действительности там нет невиданных плодов, навсегда насыщающих отведавшего их, как нет никакой волшебной травы, избавляющей от смерти, источника чудесной воды, мешочков с неиссякаемым рисом и чашечек с неосушаемым вином, И это неправда, что болезнь и смерть никогда не посещают Хёрай, так же, как неправда и то, что там никогда не бывает зимы.

Зима в Хёрае холодная: ледяные ветры пробирают до костей, и шапки снега собираются причудливыми фигурами на изогнутых, как молодой месяц, крышах Дворца Дракона.

И все-таки есть чудесные вещи в Хёрае, и наиболее волшебная из всех никогда не упоминается древними авторами. Я имею в виду атмосферу Хёрая. Ощущение исключительности этого места таково, что восход в Хёрае кажется светлее, чем любой другой восход: молочный свет, который никогда не ослепляет блеском, поразительно ясный, но очень мягкий. Эта атмосфера не нашего современного века — она чудовищно древна, так древна, что я чувствую разверзающуюся пропасть при одной лишь попытке подумать — как она древна; и это не обыкновенная смесь из кислорода и азота. Она вообще соткана не из воздуха, но из духа, — сущности тысяч и тысяч поколений душ, смешанных в одно целое, необъятное, прозрачное. Душ людей, чей образ мыслей никогда не походил на наш. Какой бы смертный ни вдохнул в себя этот божественный эфир, он возьмет в свою кровь этих вызывающих волнение духов, и они изменят чувства его, обострив понятие о Пространстве и Времени до такой степени, что он сможет видеть только так, как привыкли видеть они, чувствовать только так, как чувствовали они, и думать только так, как когда-то думали они.

Мягки, как сон, эти изменения чувств. Это и есть Хёрай.

Но не всё возможно объяснить проникновением в кровь этих древних духов. Заклинания мертвых — это забытое очарование исчезнувшего Идеала, магический ореол древних надежд, нашедших осуществление во многих сердцах, простой красоте бескорыстной жизни, в сладости любви…

Ныне над Хёраем дуют злые ветры Запада и загадочная атмосфера, увы, отступает перед их напором. Она сумела удержаться лишь пятнами и волнистыми лентами вроде тех длинных ярких полос облаков, которые пересекают ландшафты японских художников. Под этими пятнами волшебного тумана вы еще, может быть, сможете найти Хёрай, — но больше нигде…

Запомните, что Хёрай — это «синкирё» — Мираж, Видение Неосязаемого.

А Видение, раз пропав, никогда больше не появляется нигде, кроме картин, книг, снов…


…Упавший цветок не вернется на ветку.

Разбитое зеркало станет пустым навсегда.


Примечания


1 Яшийки — внутренний двор усадьбы


2 Тоби — иши — двойной камень. Более узкий камень укладывается на землю, а на него помещается более широкий, образуя нечто вроде ступеньки. Дорожки из тоби-иши встречаются в японских декоративных садах и в наше время


3 Карма — совокупность всех добрых и дурных дел, совершенных человеком в его предыдущих существованиях, определяющая его судьбу


4 До самого последнего времени во дворах некоторых японских храмов {особенно в провинции) можно было видеть груды старых бронзовых зеркал, пожертвованных для изготовления колоколов, статуй и т.п.


5 Шё-Чику-Бай — три приносящих удачу символа: сосны, бамбука и цветка сливы


6 Рё — старинная японская золотая монета


7 Секта Дзен — одна из буддийских сект, исповедующая отрешенность от мирских страстей.


8 Ри — мера расстояния, примерно 4 километра.


9 Ритуальная еда — по древнему обычаю, еда, необходимая душе умершего, пока она не переселится в другое тело.


10 Йикининки — демон-людоед.


11 Сегаки — особая буддийская молитва, которая читается для освобождения людей, принявших образ Гаки (злых демонов).


12 Го-ринг-иш — буквально «пять кругов, » или «пять зон». Надгробный памятник, состоящий из пяти частей разной формы, поставленных друг на друга. Символизирует пять элементов: эфир, воздух, огонь, воду, землю.


13 Осидори — утка-мандаринка.


14 Макомо — вид высокого тростника, из которого плетут корзины


15 Мураосо — староста в японской деревне.


16 Сакура — сорт японской вишни.


17 Тонсу — предмет меблировки, аналогичный нашему комоду.


18 Сутры — в буддийском каноне проповеди Будды, записанные его учениками


19 Час Крысы — первый час ночи, согласно древнему японскому исчислению. Он соответствовал времени между полуночью и двумя часами утра (один древнеяпонский час примерно равен двум современным).


20 Каймиё — имя согласно буддийской традиции, даваемое умершему взамен Цокумиё — его обычного имени


21 О-Йочу — буквально «достойная дама» — вежливая форма обращения к незнакомой молодой женщине.


22 Фурисодэ — фасон кимоно с длинными рукавами


23 Соба — лапша из гречневой муки.


24 Коре — приблизительно соответствует восклицанию: «Полегче!».


25 О-Юки — означает снег. Имя весьма распространенное до наших дней.


26 Юки-Онна — буквально «снежная женщина».


27 Эйкио — период Эйкио продолжался с 1429 по 1441 годы.


28 Даймиё — буквально «большое имя» — феодальный князь.


29 Коромо — верхняя одежда буддийского священника.


30 Ро — небольшая жаровня, вделанная в пол комнаты, наполняется горящим древесным углем.


31 Аруйя — хозяин, глава дома.


32 Сэнсэй — почтительное обращение к священнику, врачу, учителю и т.п.


33 Мийаге — подарок, обычно преподносимый друзьям или домашним по возвращении из путешествия. Как правило — местный сувенир.


34 Торитэ — стража, исполняющая обязанности полиции.


35 Существует поверье, что каждый, искренне желая, может отдать свою жизнь взамен жизни другого человека, создания или даже дерева, если это будет угодно богам. Это называется «Мига вари нитатсу» — акт замещения.


36 Эпоха Буммей — 1469-1486 гг.


37 Сакэ — рисовая водка.


38 Аояги — женское имя — означает «земная ива» и хотя встречается редко, но существует и в наше время.


39 Бусидо — моральный кодекс самурая.


40 Дайсэ — буквально: «великое сиденье», небольшое возвышение, предназначенное для сидения важных особ во время церемоний.


41 Татами — плетеный ковер на полу.


42 Гёши — привилегированный класс солдат-крестьян-свободных землевладельцев.


43 Гошу-гуруму — жесткий кузов, приспособленный для переноски носильщиками. Типа портшеза больших размеров. Предназначался в средневековой Японии для путешествия высокопоставленных лиц. (В то время в Японии практически отсутствовали дороги, пригодные для колесных экипажей.)


44 Керай — воин, вассал.


45 Кокуё Токоё — властитель волшебной страны.


46 Камури — головной убор японского аристократа, по значению соответствующий короне.


47 Сиша — императорский гонец


48 Рики — сила.


49 Фуросики — квадратный кусок ткани с рисунком или надписью, исполняющий роль сумки.


50 Сена — мелкая монета.


51 Ма-злой дух.


52 Цокумиё — прижизненное имя. На поминальных табличках полагается указывать «каймиё» — немое имя, или «хомиё» — законное имя, которым человека называют лишь после смерти.


53 Буцудан — буддийская семейная гробница.


54 Старшая сестра — обращение к незнакомым женщинам в средневековой Японии.


55 Бива — четырехструнный музыкальный инструмент, подобие лютни.


56 Дзори — сандалии, сплетенные из соломы или молодых побегов бамбука.


57 Каймон — просьба о разрешении войти р резиденцию своего господина.


58 Фусума — скользящая деревянная рама, оклеенная плотной бумагой или материей. Тип двери.


59 Дзабутон — подушка для сидения на полу.


60 Рёйо — старшая фрейлина при дворе японского феодала.


61 Поза медитации — свободная ритуальная поза для размышлений.

========