|
  Библиотека | Раритеты


Гартвич Татьяна Алтайский дневник 2009


анальгетиков привели к бронхиальной астме и аллергии на лекарственные препараты, от которых страдал мой детский организм шести лет. Почти все подвижные игры, такие как лапта, волейбол, штандер, догоняшки, бег в любой форме и уроки физкультуры в школе мне были "заказаны", как тогда говорили, иными словами - не доступны. Я много читала и, часто попадая в больницы, рано научилась учиться самостоятельно. Книги разожгли в моей душе неугасимый огонь любопытства ко всему на свете, а более всего к путешествиям натуралистов естествоиспытателей.


Видимо, подсознательная воля знает слабость конкретного человека, и природный инстинкт толкает на избавление от комплексов неполноценности. В моём случае это выразилось в неуёмном желании попутешествовать самой. Кто знает, может быть, толкая в путешествие, дальновидная жизненная сила таким образом укрепляла себя, спасала меня.


Первое путешествие осуществила всё в те же шесть лет, переломные для меня. Рано утром вышла из дома на улицу и пошла по ней до конца. В кармашке платья лежали два кусочка хлеба, политые подсолнечным маслом и густо посыпанные солью. Бог знает, почему я их не съела сразу, а припасла. Улица наша выходила на другую, та, в свою очередь, выводила на просёлочную дорогу, ведущую в пригородное село. Свернула с неё на пшеничное поле за васильками. Когда за мной сомкнулись колосья, и скрылась дорога, не испугалась, а двинулась вперёд. Идти по полю было трудно, но оно, к счастью, не было широким. Я очутилась на краю огромного оврага. Склоны его поросли цветами, были изрыты норами, по дну струился ручей. Небо было безоблачным, воздух благоухал. Спустилась в него и весь день шла, пока овраг не вывел меня на дорогу… к великому изумлению бабушки, которая оказалась в этом месте и в это время… случайно. Она возвращалась домой от подруги, жившей в селе в семи километрах от города, кстати, нам с ней оставалось пройти до дома ещё пять километров.


Дома был переполох, меня искали. Но, увидев меня с бабушкой, начали ругать не меня, а её.


Она меня не выдала. Бабушка любила природу, безбоязненно ходила одна за ягодами и грибами по чащобным подмосковным лесам, не возвращаясь домой, иногда по два-три дня.


Может быть, от неё я унаследовала безошибочное чутьё дороги. Никогда не плутала впоследствии в незнакомых местах, оказываясь без компаса и карт. Карт в те времена издавалось мало, они были военной тайной, а для туристов, на наиболее посещаемые районы, издавались весьма приблизительные туристские карты-схемы.


В детстве мне довелось много поездить. Пытаясь вылечить меня, родители отправляли меня в детские санатории и лесные школы в Крым, на Азовское море, Подмосковье. Так что я успела увидеть мир более широко, чем мои сверстники.


Природный инстинкт толкал меня на поступки, которые очень огорчали и раздражали моих родных. Я упорно предпочитала ходить босиком, как многие ребята. Мне же это категорически запрещали, так как опасались, что застужу ноги. Лезла купаться вместе с мальчишками в ледяную воду Цны, как только сходил лёд. В итоге прожила гораздо больше отпущенных мне врачами на жизнь пятнадцати лет. Более того, окрепла физически, приступы удушья сошли на нет. До сих пор помню, как съёживалось моё сердечко от криков мальчише на улице, дразнивших меня: «Танька, смотри, у тебя сейчас ноги переломятся!» Такая была нескладная и худая.


В студенческие годы развернула бурную деятельность в Рязанском политехническом техникуме, организовав с нуля туристскую секцию, и принимала активное участие в работе Рязанского городского клуба туристов. Боюсь, что меня «зашкалило» в обратную сторону. Я не пропускала ни одного выходного и праздничного дня без похода выходного дня в любую погоду, за исключением разве тех дней, когда заболевала, или нужно было отметиться родных. Таким образом, я исходила всю Мещеру, а летом выезжала с ребятами в Крым и на Кавказ. В тёплые дни, когда портилось настроение, брала палатку, спальник и уезжала в электричке на две-три остановки, чтобы переночевать в лесу, а утром вернуться на занятия.


Такой образ жизни смущал окружающих. В провинции вообще для жителей характерен консервативный моральный кодекс, никем не писанный, он всё же незримо существует и, хотя бы внешне, должен соблюдаться. Раннее взросление и поступление на работу является краеугольным камнем жизни. И хотя всякая работа хороша, но благородна работа в какомнибудь чистом и спокойном учреждении, а работа в торговле – презренна. Способность учёбе в техникуме или вузе отражает зрелость и чувство собственного достоинства. При этом учёба котируется в порядке убывания по следующей шкале: первенствуют все факультеты университета, на втором месте технические вузы и техникумы, а в них специализации по электронике и радиотехнике, затем следуют медицинские, юридические, педагогические, сельскохозяйственные, а уж потом все остальные специальности. Для «приличной девушки» способность к домашнему труду и экономность, женская специальность считаются основными ценностями. Девушка должна быть независима в выполнении домашних работ чуть ли не младенчества. К сожалению, на уроках труда меня учили вышивать крестиком, почему-то болгарским, и гладью. Но не учили чинить утюги, варить и солить, вообще делать запасы на зиму, различать травы и лекарства, ухаживать за детьми. Видимо считалось, что этом девушки сами обучаются в семьях. В семьях существует преувеличенный страх болезни и потери трудоспособности. И это понятно, т.к. общество наше бедно. Есть также некоторая подозрительность, смешанная с почтением, к иному образу жизни людей, пользующихся большим достатком, благодаря полученному образованию или воспитанию. Отношения между родителями и детьми становятся натянутыми, если дети перерастают родителей в образовании и теряют, как это часто случается, традиционное отношение к сложившемуся в семье быту. Приветствуется ранний безразводный брак с детьми. Отношение к церкви и попам скептическое, но в быту часто вспоминают Бога: «Бог накажет!», «Бог всё видит», «Побойтесь Бога». Всё это сочетается со склонностью верить в добрые и злые приметы, ведьм, дурной или завистливый глаз, исцеления целебными бабушкиными зельями и заговорами. Я, конечно, была продуктом этой среды.


И когда возвращалась с последней электрички с толпой ребят в брюках и с рюкзаком за плечами, а наши девушки в нарядных платьях стайкой с прогулок по улицам, осуждение моих моральных устоев выражали вахтёры в общежитии одним словом: «Шалава! С парнями по лесам таскается». И грозили: «Вот пойдёшь по рукам!» Меня это страшно задевало и обижало.


К слову сказать, в нашей туристической секции было всего две девчонки, включая меня, и в городском турклубе тоже две, опять же включая меня. Не знаю ничего чище отношений между нами и ребятами. Вообще отношения походников – это дружественная держава, дружелюбие, взаимовыручка и понимание. Были слишком юны, а потому не испорчены: читали стихи, пели песни, мечтали вслух. Отношения полов волновали, конечно, но это подразумевалось где-то в будущем, а обмануть святое дружество было бы кощунством.


Всё же надо сознаться, что у меня была четвёрка по поведению, лишившая меня заслуженной стипендии. Четвёрка эта была вопиющей несправедливостью со стороны администрации и принесла мне много неприятностей, т.к. от родителей её нужно было скрыть. Без стипендии я была поставлена на грань голода, ведь из дома мне помогали в расчёте на неё.


Четвёрка эта вызвала страшное перенапряжение моих физических сил, так как пришлось искать работу. Поскольку днём шли занятия, то работать я могла только ночами и по вечерам. Брали на временную работу студентов неохотно. Чем только не пришлось заниматься: заполняла таможенные декларации китайскими иероглифами, сколачивала ящики, упаковывала лампы.


Появилась эта четвёрка так: наша группа была послана осенью на уборку урожая в село.


Там меня на сельской дороге сбил самосвал. Травма была тяжёлой, меня ударом забросило на капот, а потом я пролетела метров десять вниз по бетонному откосу. Потеряла сознание, пронеслась по чёрному коридору, увидела сверху себя и склонившихся надо мной людей.


Привезли меня в фельдшерский пункт в село, рентгеновской установки в нём, конечно, нет, а в город меня везти в ночь некому, да и далеко. Убедившись, что руки–ноги не сломаны, фельдшер решил, что я отлежусь. Неделю меня мучила рвота. Лежала днём одна в сельском общежитии, некому было подать воды, так как все работали в поле. По вечерам из столовой девушки приносили еду, а чаще забывали. Через неделю сопровождающий нас руководитель, видя, что картошку я собирать не смогу, велел мне отправляться на попутках до станции железной дороги, ехать на электричке до Рязани, а оттуда поездом домой. Дома появилась в тот момент, когда все родные собрались убирать собственную картошку. Я заикнулась было, что кружится голова, что сбила машина, но меня перебили, что расскажу потом, сейча лишние руки очень кстати. И оказалась я на поле, там снова вернулась рвота, а меня ругали, что медленно очень работаю. Отлежаться не пришлось, нужна была помощь по дому: делались запасы на зиму. К началу занятий вернулась, и на первом же собрании узнала, что за то, что сбежала с картошки на неделю раньше – так доложил негодяй лаборант радиотехнического отделения, сопровождающий группу – меня лишают стипендии и снижают оценку за поведение. Попытки оправдаться ни к чему не привели, так как ещё и в общежитии жаловались на моё «аморальное» поведение.


Потому так длинно всё это излагаю, чтобы было понятно в дальнейшем, почему я та часто жалуюсь на головные боли.


После той травмы появились у меня сильные головные боли и некоторые способности предчувствовать события, видеть наперёд то, что должно произойти, во сне. От болей спасала природа. Большие нагрузки переносить стало тяжело, и я огородилась от ребят, предпочитала ходить в походы в одиночку или небольшой компанией. Больших спортивных успехов в туризме не достигла, остановившись на втором разряде. Забегая вперёд, скажу, что в Новосибирске на слёте туристов заняла второе место в городе по спортивному ориентированию, а бегали в то время одновременно со мной такие корифеи спорта, как Г.Касперович и Р.Падерина.


Неприятностей после той травмы у меня хватало. Несправедливость зацепила меня за живое, и я сопротивлялась административному режиму, как могла. Ко мне трудно было прицепиться – училась хорошо. Дома обшивала родных. Умела шить, вязать, готовить, чинила утюги и электропроводку, получала специальность. Но жить и работать хотела в совершенно новом месте. В то время много писали об Академгородке в Сибири. Я обложилась справочниками в библиотеке, прикинула, что Новосибирск стоит в середине страны, что от него тянутся и железные, и воздушные, и водные дороги, легко будет добираться до гор, лесов и рек. К тому же в городе шесть театров и шестнадцать вузов. Сибирский город по всем статьям мне подходил, осталось только добиться распределения в него. И это удалось. С таким вот багажом жизни, знаний и физическим состоянием, научившаяся учиться и открытая всему новому, я приехала в Сибирь и осталась здесь.


Опять забегая вперёд, расскажу, что головные боли не утихли, а нарастали. Через два года жизни в Сибири довелось по-настоящему обследоваться у невропатологов. Была найдена опухоль в мозге, очень неудобно для хирургов лежащая. Профессор Винтер сказала мне: «Деточка, с этим нужно жить. Оформляйте инвалидность и не слишком напрягайтесь» Для меня это был удар грома с ясного неба. Инвалид! Я же ничего не успела увидеть и сделать. Но поскольку у нас не принято медикам беспокоиться о больных, то никто не стал меня принуждать оформлять инвалидность.


Я подобрала себе режим работы и отдыха, включая путешествия на природу, потом что очень рано поняла, что природа целительна сама по себе. Мне удалось продержаться до 1985 года, когда в очередное ухудшение состояния встал вопрос об инвалидности. И опять я отказалась, удвоив свои усилия. Удалось совершить ещё несколько путешествий на Байкал, Камчатку, Алтай. Всё же инвалидность достала меня в 1993 году. Экономическая ситуация в стране ухудшилась, на выживание стало уходить больше сил, возникла угроза потери любимой работы в Новосибирском университете, которому отдано более двадцати лет жизни. Затяжной стресс и грипп уложили меня на обе лопатки. Головная боль, на которую я постоянно жаловалась, медиками относилась к шейному остеохондрозу, хотя ни разу мне не делали даже рентгеновских снимков. Усилиями друзей, мне сделали ЯМР томограмму. Опухоль, следствие той давней травмы, осталась на месте, да ещё выросла до неприличных размеров.


Невропатологи и хирурги недолго думали о том, как мне помочь. Дали первую группу отправили умирать домой.


На тот свет я не торопилась. Пришлось опять упираться и сопротивляться болезни, собрав на этот раз все свои силы. Народная медицина и природа снова пришли на помощь. и тяга к путешествиям осталась. Только в дальние края мне теперь не попасть. Но рядом находятся Алтайские горы. Как только удалось встать на ноги, отправилась с рюкзаком в дорогу.


Оказывается, и для инвалида жизнь туристская не кончается. Увидела в последние годы ещё новые для себя места чудесного горного края: Шавлинские, Кара-Кольские, Телецкое, Кучерлинские, Малиновое, Мультинские озера.


Во всех поездках вела дневники. Недавно во время уборки, вытирая пыль с книг, открыла наугад одну из своих тетрадок. Это было описание первой поездки на Алтай в 1969 году. Призадумалась: сколько же лет я знакомлюсь с Золотыми горами? И получилось, что вот уже тридцать лет хожу по горным тропам. Своего рода юбилей. Вытащила остальные тетрадки, перечитала. Менялось время, изменялась я и моё отношение к жизни, но память странички дневников сохранили впечатления тех лет.


Часть 1.


Первое знакомство с Алтаем.


Путешествие по Горному Алтаю в мае 1969 года.


30 апреля, г.Новосибирск.


Сегодня вечером впервые еду в Горный Алтай. Успела прочитать, что Алтай самый высокогорный район центра Евразийского континента. Его горная гряда хребтов протянулась субмеридианально на две тысячи километров и располагается на территории СССР, Монголии и Китая. По принадлежности тому или иному государству и особенностям устройства поверхности Алтай делится на три части – Русский или Советский, Монгольский и Гобийский.


Наиболее высокую часть всего Алтая и Сибири принято называть Горным Алтаем, а на географических картах пишут просто Алтай. И ещё Алтай – часть мирового водораздела, граница внутреннего бессточного Центрально-Азиатского бассейна и бассейна Северного Ледовитого океана.


Люблю читать дневники путешественников и географические книжки. Жаль, про Алтай почти ничего нет в библиотеках. И карт нет. Расспрашивала своих новых знакомых, что можно успеть увидеть за небольшой срок майских праздников. В большинстве своём народ знакомый в походы не ходит, а кто ходит, говорят, что в это время года на Алтай ехать рано, что за три дня можно добраться только до Кара-Кольских озёр и вернуться обратно. Кинулась искать информацию об этих озёрах. В Новосибирске почему-то совсем не продаётся туристская литература о Сибири. Сложилось впечатление, что её вообще нет. В Москве иногда попадались туристские карты-схемы для наиболее популярных маршрутов, но сибирские в их число не входили. Прочитала в специальном справочнике о районе озёр. Они примыкают к западном склону хребта Иолго, находятся на территории Чемальского административного района. истоков реки Чемал поднимается самая высокая точка хребта Иолго вершина Альбочан, высотой в 2615 метров, что тектоническое – Катунское поднятие – первый древний остов суши, заложенный в докембрии, и выведен на поверхность в более позднюю эпоху. Ну что ж, если представится возможность, посмотрим на этот древний остов.


Я с Сибирью ещё очень мало знакома. Сибирячка я недавняя, прожила здесь чуть боле года. Но приживаюсь очень трудно. Мне нравится этот край, нравятся люди, которые меня окружают. Для меня не так благополучно, как хотелось бы, складываются жизненные обстоятельства. Начиналась моя сибирская жизнь лучезарно. Сама выбрала себе место для жизни, попала на преддипломную практику в хороший отраслевой научно-исследовательский институт, в котором начались перемены к новой, более интересной жизни коллектива и молодёжи в особенности. Осваивалась новая технология в электронном приборостроении.


Директор, отстажировавшийся в США, вводил новый распорядок: обязательные часы библиотеки, изучение иностранного языка инженерно-техническим составом, спортивные игры в обеденный перерыв. Строил на территории спортзал, в одиннадцать часов дня все выходили на производственную гимнастику, в конце рабочей недели на два выходных дня коллектив вывозился в профилакторий за город, в обеденные же часы в конференц-зале демонстрировались документальные фильмы о природе. Мне всё нравилось, и я знала, что по распределению приеду сюда на работу. Во время практики я познакомилась со многими интересными людьми, в том числе с исследователями зоны Тунгусской катастрофы, и меня пригласили поучаствовать в работе экспедиции летом, после защиты.


Однако одно досадное обстоятельство омрачило начало моей жизни в Сибири. Весной прошлого года, написав черновой вариант дипломного проекта и выполнив все расчёты, я передала его на проверку своему научному руководителю, молодому и очень амбициозном товарищу Конькову В. В течение трёх недель нетерпеливо ждала, что же он скажет. Подходила пора защиты. Получала от своей учебной части одну за другой две телеграммы, что защиты будут идти в мае, и я срочно должна представить свой проект. На мой вопрос о дипломном проекте руководитель уклончиво отвечал, что ещё не прочитал текст. В начале мая наступи кошмарный день субботника. Он, конечно, всегда проходил по всей стране в апреле, приуроченный ко дню рождения Ленина, но в Сибири переносится на более поздние сроки, чтобы успел вытаять из-под снега накопившийся мусор, и можно было бы безбоязненно открывать запечатанные на зиму окна. Мне досталось выгребать на заднем дворе из куч и баков мусор и закидывать его в ящики, которые ребята загружали уже в кузова машин.


Ухватила кучу размокших листов с рукописным текстом, и мне показался знакомым и почерк, и текст. Велико было моё потрясение, когда я осознала, что это мой дипломный проект.




     Должно быть, я страшно кричала, потому что все сотрудники, побросав свои участки работы, собрались возле меня и по листочку выбирали из мусорной кучи, вывалив в неё уже заполненные ящики, мою несчастливую работу. Потом я с кучей измятых, мокрых и запачканных листов побежала в отдел. И, в помрачении от негодования, высказала руководителю всё, что я о нём думала в тот момент, не стесняясь в выражениях. Присутствующий при этой безобразной сцене начальник отдела попросил Конькова объясниться. Оказывается, мой научный руководитель собрался проверить проект сразу же, как получил его от меня.


Вышел с ним в коридор, что-то отвлекло его в этот момент, и он положил его на кожух вакуумного насоса. Вернувшись, на месте его не обнаружил. Скорее всего, раз он нашёлся в мусоре, уборщица смела его, как сор. Он полагал, что найдёт работу, но не смог её найти. Не знал, как мне сказать об этом, чтобы не уронить себя и поэтому просто тянул время.


Что пережила, восстанавливая проект, то моё. Читал работу завотделом, он же дал отзыв. Я еле успела прибыть на защиту, тоже из-за опоздания были неприятности. Но убило меня телеграфное послание научного руководителя, опередившее мой приезд домой, что у мен неуживчивый характер, что я дерзка с научным руководителем, поэтому не вписалась в коллектив и меня на работу в отдел взять не могут. Подписался он именем начальника отдела.


Оценку мне снизили за это с пятёрки на четвёрку, сопроводив нравоучением, что советский молодой специалист должен уметь ладить с людьми, ведь ему идти на производство и руководить.


Заниматься моим перераспределением никому не хотелось – лишняя работа, и когда я изъявила желание всё-таки ехать в Сибирь, возражений не последовало. Я надеялась, что недоразумение будет улажено. К тому же я страстно мечтала попасть в экспедицию на Тунгусску. Мечтала жить в Академгородке, в котором мне очень нравится. В Эвенкию я съездила, прошла по тропе Кулика, побывала в эпицентре, поработала в тайге. Вернувшись в августе в Новосибирск, пошла в свой НИИ. Предъявила свои документы, рассказала о телеграмме попросила открепительный талон. Кадровик связался с начальником отдела. И тут выяснилось, что отдел телеграмму не посылал, это была инициатива моего научного руководителя.


Я воспряла духом. Но всё-таки настояла, чтобы меня отпустили. Ещё не понимала, какие трудности ждут приезжего человека в городе, в котором страшный дефицит жилья, и у которого нет в нём родных. С лёгким сердцем я отправилась в Академгородок. В первом же институте, в который обратилась в поисках работы, меня взяли, но, по сложившейся практике, на временную работу.


Наступала осень, пора уборки урожая в колхозах. На уборку ежегодно «гоняют» тысяч горожан. Институт физики полупроводников и меня отправил на следующий же день после приказа о зачислении в подшефную деревню. Пробыла на морковке и картошке конец августа, сентябрь и часть октября. Вывезли меня из колхоза прямо в больницу, я страшно застудилась.


Жили горожане в период компании в чудовищных условиях. Поначалу в одной из деревень жили в клубе, во второй деревне нас разместили в строящемся гараже, в котором ещё не было торцовых стен, сквозняк гулял, а спала на полу на соломе. Колхозному начальству было наплевать на людей, присланных временно. Кормёжку в столовой обеспечили, крыша над головой есть – и ладно, лишь бы в поле выходили каждый день.


Прописка у меня сохранилась в общежитии Электровакуумного института, я схитрила не выписалась, как полагалось, но место моё в нём, конечно, было занято. Искала жильё, но в Академгородке с этим большие проблемы, слишком много молодых и таких как я, у которых быт не налажен. Днём работала в лаборатории, вечера проводила либо в библиотеке, либо немногих пока ещё знакомых, и у них же, по очереди. и ночевала. Порой оставалась на ночь в институте, спала одетая на лабораторном столе, укрывшись рабочими халатами, но меня скоро застукали, как я ни таилась. Срок временной работы кончился, шеф прозевал оформление на новый срок, до нового года опять было оформление временным, да ещё полумесячным перерывом. Под праздники шеф уехал, без него не решились что-либо изменить, на январь я опять оформлена была временно, а из-за этого не принимали заявление на место в общежитие. На месяц сняла место в однокомнатной квартире у старика дворника за помощь ему в работе. Опять спала на полу в углу за шкафом. Старик пил, и «помощь» переросла в работу за него на улице, в приготовление кормёжки для него, уборки, а я ведь работала ещё в лаборатории. За зиму совершенно выбилась из сил из-за постоянного напряжения, недосыпания и недоедания. Не очень-то наготовишь еды для регулярного питания у чужих людей!


Я сдалась. Поехала в город и попросилась обратно на свой почтовый ящик. Меня взяли в новый отдел. Посадили на информацию. Это то, с чем работать мне легче всего, так что самого начала справлялась неплохо. Работаю вот уже почти четыре месяца. Коллектив очен хороший, я в него вписалась. В первый же день дали место в комнате на двоих в новом женском общежитии. Оно, правда, в цокольном помещении: с одной стороны подвал, с другой в окна можно смотреть. Жизнь моя налаживается вроде. Ещё не совсем в этом уверена. Как ни странно, меня тяготит любовь. Мечтала, что это будет огромный праздник жизни, рядом, вместе, с человеком, на которого могу положиться, радость понимания, готовность разделить невзгоды. Получилось же всё мучительно трудно. Со своим избранником познакомилась в прошлом году перед экспедицией, он один из исследователей тунгусской проблемы, человек женатый. Он обаятелен и напорист. Я и не помышляла, что снизойдёт до меня, совсем молоденькой, но он говорит, что любит меня. Его глазам видела тайгу. Очарование им была безмерно. У меня в голове, конечно, белиберда из Джека Лондона. Мой избранник чем-то схож с его героями. Таёжник, ореол исследователя от него на версту тянется, о своей науке математике говорит взахлёб, пишет сам стихи и песни, поёт, играет на гитаре. Что женат, не скрывал. Перед экспедицией проходил в Академгородке семинар по соционике с выходом на берег Обского водохранилища. Все купались, хотя вода была ещё очень холодна. Я заплыла далеко, он поплыл за мной:


- Любишь плавать?


- Очень. У меня на родине вода существенно теплее, я из реки часами не вылезала.




      - А моя жена не любит плавать и вообще воду не любит.




      На берегу пристроился возле меня и не отходил весь вечер. Пели песни у костра, он гитарой возле меня. Обсуждали доклады, обменивались копиями текстов, и он мне первой протягивал листочки, хотя я о соционике только что услышала в первый раз. Возвращались по лесу, читали стихи. Я поэзию очень люблю, была в ударе, так что стихотворными строчками в словесной дуэли была на равных.




      Отгорала заря, когда на обратном пути проходили мимо триангуляционной вышки.


- Когда-нибудь лазила на вышку? Нет? Пойдём, - и потащил меня за руку, крикнув ребятам, - мы вас догоним! С вышки на закат посмотрим!


Он ловко преодолел первые метры без лестницы, которой не было, видимо, из-за таких же любителей лазать, как мы. Подтянул меня за руки. Дальше шли наверх, грубо сколоченные из плашек, ступеньки. Вид на лес, море был прекрасен. Солнце уже давно село, но небо ещё пылало.


- Высота леса здесь десять-четырнадцать метров, а на Тунгусске лиственницы, пережившие катастрофу, на фоне подлеска кажутся мастодонтами. Я на них залезаю, ищу следы ожога. Мне нравится, что он опять к месту вспоминает что-то, связанное с его исследовательской работой. Я не успеваю додумать эту мысль до конца, как он оттолкнулся от противоположных от меня перил площадки и стремительно шагнул, протянув руки. Обнимая и целуя, так же быстро говорил: - Не пытайся вырываться, я не дам тебе убежать. Ни сейчас, ни потом… Я такого светящегося лика и глаз, как у тебя, не встречал никогда и даже не надеялся увидеть. - Пустите, Володя, перестаньте, у Вас жена.


Бежать было некуда, да и не хотелось.


- Нет, теперь уже нет. Теперь всё равно: мне не убежать самому. Если можете, уходите.


Я шагнула в тёмный пролёт. Последующий его натиск был стремителен. Первое моё восприятие Сибири шло его глазами. Суточная, буквально, экскурсия по Новосибирску по всем местам, где он жил, знакомство с его семьёй, поездка в Тогучин, отъезд в экспедицию. Экскурсия в Томске во все его заповедные уголки, заходы к друзьям, которые недоумевали, почему он со мной. Потом последовали Красноярск с его закоулками, Кежма, ночлег на Ангаре, Ванавара, около ста километров тропы Кулика, таёжные дали. В Новосибирске пропада на несколько дней и снова появлялся, подкарауливая у входа в институт, в библиотеке, в столовой. Торопливый горячечный бред со стихами, одами во славу науки и Тунгусской проблемы, жалобы на жену, давление семьи.


У меня было море своих проблем, отсутствие своего угла, голод, сложности на работе – это всё проходило мимо его сознания. Какие там невзгоды пополам! Я пыталась понять и оправдать: разрыв с семьёй даётся сложно, хотя он уверяет, что отчуждение наступило задолго до моего появления. Друзья все знакомы с женой, учились в одном университете, ним вести меня нельзя. Друзья по экспедиции тоже недоумевают и осуждают, мы от них отрезаны. Для него это тяжелее, потому что он этим живёт много лет. Все связи порушились, все привязанности проверяются на прочность. Я в вакууме, потому что не успела обрасти связями, он – потому что порвал их сам. В самый тяжёлый для меня момент он опять исчез. Я заново устроилась на работу, стала успокаиваться, его присутствие меня не давило. А давление это было очень сильным, обаянию невозможно было сопротивляться, его напор и натис сокрушали и более сильные натуры.


Нельзя сказать, что я обделена вниманием молодых людей. Совсем наоборот! Их внимание даже кажется мне лишним. Сотрудники отдела ко мне очень хорошо относятся и, как старшие и умудрённые, пытаются устроить мою судьбу, но… без Володи. Милая женщина Галина Дмитриевна, познакомившаяся с ним, как и другие мои коллеги, в ГПНТБ, где он меня отлавливал, говорит мне:


- Таня, это конечно феерический и очень талантливый человек, но жить с такими людьми большое несчастье для женщин. Эти люди сами по себе. Это не семейный человек, он вечно будет гоняться за химерами. Вы для него слишком хороши. Не вздумайте выходить за него замуж! Посмотрите, сколько наших молодых инженеров положили на Вас глаз. Вы не останетесь в старых девах, уверяю Вас. Ухажёры у Вас есть.


Я и сама это знаю. Но, Боже мой, это действительно ухажёры и они мне совершенно не интересны. Один из отдела снабжения в комнате напротив нашего отдела, подвалил ко мне:


- Танечка, какая Вы миленькая! Приглашаю Вас поужинать со мной сегодня в ресторане.




      Поесть вкусно хочется, зарплаты пока катастрофически не хватает, слишком многого меня нет из обуви и одежды, да и в хозяйственном обиходе прорехи. В тот же ресторан пойти точно не в чем. Но я вспоминаю, как жила в комнате с девочками в старом общежитии, ка они по пятницам воодушевлялись: «Айдати в ресторан!» Соседка, толстенная девица четырьмя классами образования, работавшая посудомойкой в столовой институтского детского сада и удивлявшая меня тем, что съедала за один присест кастрюлю картошки двухсотграммовой пачкой масла, приводила за полночь из ресторана мужчин «продолжать гуляние». Почему-то это всегда были здоровые мужики либо моряки, либо военные. Среди ночи меня и мою подругу Наташу, тоже дипломницу, из Ивановского химикотехнологического института, вытаскивали из постелей в ночных рубашках и пытались нести на руках к столу. Мы отбивались, как могли. Даже пьяные мужики понимали, что мы не их «компании». В общежитии – квартире нас жило семь человек. Пятеро усаживались «гулять», мы пытались уснуть. Ругательство в свой адрес «интеллигентка проклятая» по поводу отказа идти в ресторан, разделить компанию я услышала именно там. И это визгливое «Девочки, айдати в ресторан!» при слове «ресторан» возникает у меня в душе и вызывает дрожь. Я передёргиваюсь:


- Извините, спасибо за приглашение, но я собралась идти вечером на лыжах.




     В течение трёх недель меня настырно зовут в ресторан, я нахожу всё новые предлоги для отказа. Это становится игрой и забавляет сотрудников. Наконец я решаюсь покончить этим делом и на очерёдное приглашение тихо говорю парню:


- Зачем Вы ставите меня в неловкое положение? У меня очень маленькая зарплата, я живу одна. У меня нет нарядной одежды для вечернего выхода. Пожалуйста, не делайте больше приглашений.




      Парень очень густо краснеет и так же тихо говорит:


- Извините. Я дурак. Давайте купим Вам одежду и решим этот вопрос.


Теперь уж я краснею: вот дурак!


- Я никогда не пойду с Вами никуда, хотя бы уж только потому, что Вы меня сейчас не поняли!


Продолжает ходить за мной, как привязанный. По случаю и без угощает женщин нашего отдела пирожными и конфетами. Где он их только достаёт! Другие мои «ухажёры» тоже развлекают меня по-своему, зовут пострелять в тир, на охоту, на дачу к родственникам. я терпеливо выслушиваю рассказы о ружьях, намёки о квартире, которую подарит дед, если мой собеседник женится.


И вот в очередной раз появился мой друг, сказал


- Едем на Алтай, Ты так хотела увидеть. А когда вернёмся, то подыщем квартиру будем жить вместе.




      - Ты разводишься?


- Я не могу без тебя. Послушай, Дёмин написал к майскому сбору….


Сегодня едем поездом до Бийска. Не знаю маршрута, что у нас есть из снаряжения.


Подготовилась, как обычно готовлюсь к недолгому походу. Вроде всё налаживается в моей жизни. Но меня мучит ощущение какой-то неправильности. Слишком стремительно разворачивались события. Этот год нашего знакомства столько вместил и радости, и разочарований, надежд и крушений, что мне совершенно необходимо остановиться и оглянуться на самоё себя.


Природа мне всегда помогала. Надо просто отдохнуть, я слишком устала и морально, и физически. Понимаю разумом, что такое положение вещей может разрешиться только через трудности. Но хотелось бы всё-таки сердечного тепла. И сомнений у меня много. Что-то не так, не так. Одно я точно знаю, Что в Сибири мне не хватает походов. Здесь очень холодн и нет возможности для длительных прогулок по лесу и, тем более, для воскресны походов с ночёвкой под открытым небом зимой. Но главное, не хватает дружества. походах люди открываются так, как никогда не бывает в городе. Чувствовало эт вначале интуитивно, потом убедилась на опыте своего общения с ребятами туристами, геологами, биологами. Надеюсь, мне повезёт, и найду таких людей в Новосибирске.


Недавно познакомилась с искусствоведом из Эрмитажа Лесницкой Марией Михайловной, приехавшей в Сибирь в командировку на Колыванские заводы. Показала е город, картины Рериха в Художественном музее, поговорили с ней о мечте увидет Памир. На прощание она пригласила в гости в Ленинград, подарила книгу Павла Лукницкого: «Путешествия по Памиру». Не удивилась, а обрадовалась, когда прочитала него характеристику всех путешествующих. Она, вкратце, звучит так. Если ты вышел маршрут, ты, как человек, путник, предоставлен самому себе. Все черты характера, вс физические способности твои приобретают огромное, непосредственное, известное все значение. Никаких условностей и прикрас: всё, как есть! Если ты мужественен, неутомим, спокоен, энергичен, честен и смел, ты будешь уважаем, ценим, любим. Если нет - лучш вернись обратно, пока не поздно. В долгом пути время тебя обнажит перед всеми, т никого не одурачишь и не обманешь. Все твои свойства выплывут наружу. Н красноречие, ни объём твоих знаний, ни степень культурности не возвысят тебя на твоими товарищами, не послужат тебе в оправдание, если ты нарушишь точный, простой, неумолимый закон путешественника.


Уже пора ехать на вокзал, договорились с Володей встретиться там. В сторону го Алтая из Новосибирска только раз в сутки ходит единственный местный пассажирски поезд «Томск – Бийск». Он проходящий, на него всегда много народа садится, а у на ещё нет билетов. Могу использовать для поездки праздничные дни Первомая и Победы, добавив к ним дни административного отпуска на промежуток между ними, которы мне любезно предоставил мой новый начальник.


1 мая. Бийск – Чемал.


Билеты вчера не удалось достать, но нас посадила в свой вагон одна из проводниц, которой мы заплатили – практика повсеместная. Спать, конечно, не пришлось. сожалению, поезд, идущий в Бийск, проходит большую часть местности ночью. Как н старалась вглядываться в окошко вагона, ничего не увидела. Утром мы уже были н вокзале в Бийске. Это старинный городок, но по привокзальной площади этого незаметно. Каменная застройка только в центре города, большая часть застроена деревянными домами частного сектора. Отстояв час в очереди на автовокзале, сели в автобу на город Горно-Алтайск. Железная дорога в Бийске кончается, дальше к горам и по ни можно ехать только на автобусах.


По мосту перебрались на другой берег Оби. Город стоит в месте слияния рек Би и Катуни, но стрелку мне увидеть не удалось. Дальше дорога шла на восток. Открыта местность между низовьями рек занята сплошными полями на протяжении окол тридцати пяти километров. Дорога хорошо ухожена, столбики видны издалека. Тольк вдали были видны и манили к себе первые горы. Вместе с поворотом Катуни на юг, повернула туда и дорога. Тракт приблизился к реке, спустился с плоских высот к устью речки Берёзовка, дальше следовал вдоль правого берега реки Катуни. Увидела, наконец, обе реки, что, сливаясь, дают начало великой Оби, на которой стоит наш Новосибирск. Раньше знала о них только по учебникам географии.


Катунь здесь спокойно течёт между откосами высоких террас, окаймлённых лугам и кустами. Холмы правого берега постепенно повышались. Ехали довольно быстро, и н удавалось сосредоточить своё внимание на чём-нибудь, впечатления быстро сменял одно другое.


Автобус останавливается в каждом селе. В него заходят и выходят нарядно одеты местные жители. Иногда проезжают всего одну остановку. Праздник сегодня, многи едут в гости к родным в соседние сёла. Наш шофёр строжится: ГАИ разрешает брат пассажиров только на сидячие места. Но каким-то образом народ просачивается салон, и в проходе всё время кто-нибудь стоит.


На сельсоветах и школах придорожных сёл вывешены красные флаги, над дверям магазинов висят транспаранты, хорошо читаемые из окон автобуса: «Май. Труд. Мир», «Слава КПСС!», просто «Да здравствует 1 Мая!». Много народа в пьяном виде вихляетс по улицам. В одном месте по обочине тракта шёл с красным флагом высокий старик орденами и медалями на пиджаке, за ним нестройной колонной мужчины и женщины – демонстрация в местном варианте. Играла гармонь, в толпе плясали, а вокруг сновал огромное количество ребятишек всех возрастов.


Плоские степные холмы остаются позади. Показываются первые высоты Алтая


Горы покрыты лесом. У села Майма мы сворачиваем влево с тракта вглубь первых гор, и въехали вскоре в большую котловину, в которой расположен город Горно-Алтайск. Эт бывшее село Улала, известное по знаменитым археологическим находкам. В довоенны годы оно было переименовано в город Ойрот-Тура, столицу автономной области, сейчас зовётся Горно-Алтайском. И сама область переименована из Ойротской в ГорноАлтайскую автономную область.


Маленькая площадка автовокзала ограничена, покрашенными в зелёный цвет похожими на балаганы, деревянными строениями с окошечками касс. Над окошкам прикреплены доски с перечнями направлений и расписанием движения автобусов. каждой тянулись длинные очереди. Мы быстро сориентировались и заняли место одной из них за группой спортивно одетой молодёжи с рюкзаками. Это свои, походно братство. Разговорились. Оказывается, едут на соревнования по скалолазанию под Чемал. Поскольку мы собрались на Кара-Кольские озёра, нам с ними по пути. Автобусы, сожалению, ходят редко, ждать придётся долго.


Ещё в поезде поинтересовалась у друга, что из снаряжения он взял с собой. него находится мой тент-палатка с марлевым пологом. Это хорошо для лета в Подмосковье, но совершенно не годится для начала мая в Сибири, да ещё в горах. Дру обещал взять у кого-то нормальную палатку, но, увы, говорит, что не успел. Так ж беспечно он одет только в свитер и лёгкую штормовку, куртки тёплой нет. Вмест спальника у него одеяло, продукты собрался купить по дороге. Я возмутилась.


- Не злись, это тебе не идёт. У тебя же есть пара банок тушёнки и сгущёнки. Картошку в любой деревне купим и крупу тоже. Спать будем в твоём спальнике, а укрываться одеялом. Сделаем нодью, навалим лапника, ещё жарко будет!


В том, что он многое умеет, да и топором работает прекрасно, я уже убедилась Эвенкии, в зоне Тунгусской катастрофы, в которой мы вместе работали в прошлом году. Там же, на Тунгуске, он преподал мне урок, которого не забыла. С продуктами экспедиции было плохо. К тому же, был неудачный сброс партии продуктов с самолёт в болото, когда пилот принял зелёную сплавину за лужайку. Ели то, что оставалось, именно горох, и изо дня в день. Когда очередной дежурный сварил его плохо, я попыталась от горошницы уклониться. Должно быть, я достаточно красноречиво скривилась, потому что он, рывком поставив меня на ноги, отчеканил, глядя мне в глаза:


- Ты будешь есть в тайге с улыбкой даже осиновую кору, не только горох. Эт твой долг. Чтобы товарищей не подвести, не подчёркивать, что они что-то не умеют, чтобы у них не портилось настроение, и они могли продолжать работу. И ты, кстати, тоже.


Вспоминаю это сейчас на площади в Горно-Алтайске. Всё же меня неприятно коробит беззаботность, с которой он перекладывает заботы на авось. Хорошо, что я насушила сухарей и взяла из Новосибирска булку хлеба. Выяснилось, что здесь, в городе, и наверняка в деревнях, магазины из-за праздников закрыты, продуктов купить н удастся. Пока Володя бегал и выяснял это, я здорово замёрзла. Весна идёт очень медленно. Снег с полей уже сошёл, но здесь, в лощинах, он ещё лежит. Сказывается бессонная ночь. Хочется и надо поесть, но столовые тоже закрыты. Хочется пить, и, даже, сильнее, чем есть. С трудом выпросила кружку воды у диспетчера автовокзала. Кто-то из местных жителей вынес на продажу беляши – сибирский вариант наших пончиков с мясом, и мы съели по паре.


Наконец, садимся в автобус. То, что у нас билеты с местом, ничего не значит. Н наших местах уже сидят женщины с детьми. Не сгонять же их. Пытаемся пристроитьс на рюкзаках в проходе. Голова у меня тяжелеет от усталости, но больше всего мен беспокоит, что плохо будет видно места, через которые проезжаем.


Возвращаемся опять через Майму на Чуйский тракт, легендарную дорогу, ведущую в Монголию. Автобус маленький и тесный, пассажиров в нём много больше, чем нужно, и я, к сожалению, дороги не вижу. Впереди всё время стоят те, кто напрашиваетс доехать до соседнего села. В проходе навалены рюкзаки скалолазов, на сиденья мамаши с детьми. Дорога идёт меж стены деревьев, которая лишь изредка отступает. Тогда показывается с одной стороны Катунь, с другой стороны к ней прижимается стен залесенных гор. В какой-то момент на очередной остановке слышу: «Манжерок». Спохватываюсь и спрашиваю молодую алтайку:


- Это тот Манжерок, где пороги? О котором в песне поётся? Это здесь проходи три года назад фестиваль советско-монгольской дружбы?


- Да, - она кивает головой, - только пороги отсюда не видны, они ниже. Дорог высоко проложена.


Молодые ребята пытаются, как и я, что-нибудь разглядеть в окошко, но тщётно. Только в Усть-Семе стало чуть свободнее. Вышли женщины с детьми, и я успела проскользнуть на сиденье. Хорошо вижу Катунь и мост через неё. Здесь Чуйский тракт уходит вправо на мост, а наш автобус продолжает своё движение по правому берегу. Выше моста долина Катуни делается живописнее, дорога уже, не автострада, а улучшенная грунтовка. Она идёт большей частью по нижней террасе.


Разговорились с молодой алтайкой. Она первая из встреченных мною местны жителей, аборигенов края. До сих пор нас окружали славянские, в основном, лица


Девушка учится в Горно-Алтайске на ветеринара, живёт в Еланде. Её задержала в город демонстрация, в которой училище принимало участие. В автобусе довольно шумно, молодёжь обсуждает предстоящие соревнования. Володя привычно читает лекцию, эт его обычная манера разговора – захватить инициативу и выложить собеседнику всё, чт он знает по теме. Поначалу меня очень восхищала эта его способность. Каждая наш встреча – лекция. Я была безумно рада новизне впечатлений, поражалась его эрудиции. Но это, всё же, немного гнетёт, когда игра идёт в одни ворота. Сейчас особенно видно, как пытается вставить хоть слово его собеседник-старик. Что-то они с Володей политике не поделили. Дед ссылается на газету «Правда». Володя его высмеивает, де обижается и чуть не плачет. Пытаюсь отвлечь Володю, тем более, девушка алтайк рассказывает интересные вещи.


Проехали сёла Чепеш, Узнезя. Девушка машет рукой на левый берег:


- Там село Амос! Здесь есть домик, в котором жил великий алтайский художни Чорос-Гуркин. Он знаменитый, его все знают. Лучше его у нас никого нет. При Сталин ему было плохо.


Я читала об известном живописце, но картин его никогда не видела. Интересн было бы посмотреть. Кажется, он учился в Академии, а потом вернулся в горы. Волод о нём ничего не слышал. Расспрашиваем девушку, что означают в переводе названи сёл и рек, мимо которых проезжаем. Оказывается Катунь – хозяйка, Эликманар – козлины переход, Кара-Коль – чёрное озеро, Алтын-Коль – золотое озеро. Она называла ещё, но не запомнила. Девушке сегодня нужно попасть в своё село, но автобус дальше Чемал не пойдёт. Если её не встретят, ей придётся идти пешком. В тринадцати километрах от её села есть на Катуни порог Телдекпень. Там река, в других местах достигающа ширины 150 – 200 метров, на протяжении полукилометра врезана в тёмные скал каналом шириной в среднем двадцать метров, а местами суживается выступами скал д семи метров. Советует приехать летом и посмотреть. Туристов там почти не бывает, они, в основном, приезжают на турбазу и ходят на Кара-Кольские озёра. М заинтересовались.


Проехали Эликманар. Мне почему-то совсем дурно. Лежат камнем в желудке холодные беляши. Выпить бы пару стаканов горячего чая! Не ужинала, не завтракала, съела сегодня только эти пирожки и выпила кружку холодной воды за сутки. Если отравилась, то только ими. Наконец, подъехали к Чемалу. Только успела спуститься из автобуса на землю, как началась рвота. Ужасно стыдно, что так расклеилась. Кружилас голова, и хотелось только одного – пить и пить горячий чай. Чуть полегчало, и я смогл оглядеться. Попутчики наши разошлись. Скалолазы спустились к реке, там уже стоя лагерь спортсменов, приехавших раньше. Собрались и мы там ночевать. Прикидываю, чт можно сделать, чтобы было теплей и удобней. Обещанную Володей нодью, костёр из двух брёвен, на берегу не разжечь, лапник ввиду деревни не наломаешь, да и в лагер слишком много народа. Ситуацию изменил дед, споривший с Володей о политике:


- Укачала девку дорога?!


- Кажется, беляшами отравилась. Поесть не удалось, столовая из-за праздника закрыта.


- А вы куда собрались-то?


- Хотим пройти на Кара-Кольские озёра. Как лучше к ним отсюда добираться?


- Пройти туда можно, да ведь в этом году снега много навалило. Снегоступ нужны. И одеты вы легко, не по нашим горам. Вы к егерю зайдите, он скажет, можн ли к озёрам сейчас подобраться. Вон тот его дом, - показывает дед на усадьбу. И, обращаясь к Володе, говорит, - Баба-то твоя приболела. Её бы на ночь в тепло, да травками попоить. Жена-то егеря знает, что дать. Мать ихняя травками хорошо народ лечит.


Благодарим деда за совет, идём к егерской усадьбе. Хозяева отнеслись к на приветливо. Егерь подтвердил:


- К озёрам ещё не пройти, они под снегом, да и тайга сырая. Туда лучше идт летом, а в межсезонье там пропадёшь.


- Скажите, а нельзя ли у вас переночевать? Где-нибудь в сарае или бане? – набравшись решимости, спрашиваю я.


- Да зачем в сарае?! В избе место есть. Вся холодная половина пустая. Мы там подтапливаем, чтобы не промёрзла. Там не жарко, конечно, но всё не на улице. Проходите…. Мать, гости к нам! Ставь чай!


Вскоре сидим вместе с хозяевами за столом. Течёт беседа о жизни в городе, туристах, которые наезжают в эти края летом, об охоте. Володя рассказал уже о Тунгусской тайге, проболтался и о том, что у меня после травмы часто болит голова, сегодня вот тоже я приболела. Мне это неприятно и чуть тревожно: кому понравитс привечать, неизвестно чем больного, человека и сидеть с ним за одним столом? Н хозяева по-прежнему дружелюбны. Задумываются, может ли кто полечить меня травами, перебирают знакомых.


- У нас, пожалуй, голову никто не лечит. По-женски что, это – да, лечат, надсаду, простуду пользуют. А голову – нет, не слышали. Может, мать кого знает. Она у нас Эликманаре живёт, травки знает. Падучую лечит, как её по науке, эпилепсию, что ли. Таких тяжёлых на ноги ставила…. Да вы к ней завтра съездите! Всё равно вам к озёра лучше подбираться по Караколу. По Эликманару вверх прогуляйтесь, сами всё посмотрите. Но за лесопилкой, дальше, снега ещё много, не советую идти.


В доме тепло. Осоловела от еды, у меня слипаются глаза, и боюсь уснуть. впервые нахожусь в таёжной деревне. Всё примечаю и стараюсь запомнить. К празднику, видимо, здесь готовятся основательно. Угощение сибирское. В тарелках – груды отварног мяса, пельмени и картошка плавают в сливочном масле, холодец, солёные огурцы, грузди, пироги с брусникой и квашеной капустой. Всё очень жирное и горячее. Волод ест с удовольствием. Он вообще всё делает с видимым удовольствием, что мне в нё очень нравится. Должно быть, всё вкусно, но в меня не лезет. Налегаю на чай и бурозелёную массу в пиале, которая выглядит неприятно, но замечательно пахнет свеже земляникой. Видя мой интерес, хозяйка поясняет:


- Энтим летом клубники много было, вёдрами таскали. Её через мясорубку вмест с травой прокрутила, да с сахаром вымешала. Так оно витаминнее. Ешьте, ещё подложу. Скоро опять её собирать.


- А с какой травой?


- Да со всякой, что с нею рвётся под руку, со стеблями и жопками. Со всем, чт в ведро попадает, не перебираем, крутим, как собралось.


Мужчины в честь знакомства и за праздник пьют самогон. Мне тоже наливают, н я отказываюсь. Хозяйка ставит на стол два гранённых толстостенных стаканчика-стопки, плещет в них самогон до половины, доливает до верха брусничный сок и подталкивает ко мне один:


- Подкрасим, теперь как красненькое. Выпей, девушка. Кишки продерёт, всю отрав как рукой снимет. И я с тобой выпью.


Ну, раз надо…. Зажмурившись, глотаю вонючую огненную жидкость. Потом мен укладывают под большое ватное одеяло, крытое лоскутками ткани с большим искусством. Сквозь сон слышу, как доспаривают о политике Володя с хозяином, причём, о горячится, а хозяин отвечает ему степенно и рассудительно. Чувствуется, что каждый из них остаётся, как говорят, при своём интересе.


2 мая


Утром на завтрак на столе те же яства, что и вчера, плюс молоко и блины. Еди неспешно. Чувствую себя прекрасно и, кажется, я одна в нетерпении, что будем делат дальше. Надо двигаться, чтобы больше увидеть. Хозяин спрашивает:


- Что надумали? Если в Эликманар, то надо пойти посмотреть, может, машин какая пойдёт.


Выходим на улицу, оставив рюкзаки в гостеприимном доме. Хозяин идёт с нами. Показывает окрестности, на ходу давая пояснения:


- Здесь у нас свой климат, хороший. Место тёплое, у нас даже арбузы вызревают. Ни у кого их нет, а у нас – пожалуйста, бабы сажают. Выше-то и ниже по Катуни зим суровые, снег глубокий, больше метра глубиной. А на нашем участке долины от Чемал до Эликманара он практически отсутствует. Ветра здесь такие. А в горах над нами влаг много, снега там обильные, долго не сходят.


Проходим с ним улицу насквозь. Задерживаемся посмотреть на скалолазов. Возл них много местной молодёжи, с интересом разглядывающей, прилипших к скалам обвешенных страховочным снаряжением, спортсменов.


- Вот имеют же интерес к такому времяпровождению! – удивляется егерь. – По мне, так лучше всего охота. Всё польза, чем часами на верёвке висеть. Но каждому – своё.


Выше села Чемал огромные ворота в скалах, где река бьётся и кипит в порогах, ним крутой спуск. Полюбовались картиной. На север, в прогалине большого сосновог бора, стоит санаторий для лёгочных больных. Оказывается, Чемал славится как интересное целебное место для туберкулёзников ещё с дореволюционных времён. Оглянувшись, видим, как несутся по воде два катамарана. Маленькие фигурки машут вёслами, временами совсем скрываясь в пене волн.


- Молодые, дуриком прут, вода-то большая. Ох, дурни, жизни не жалеют. Матер обмерли бы, если видели.


У одного из домов стоит ГАЗик с брезентовым верхом. Хозяин заходит в дом и, выйдя через несколько минут, говорит:


- Отвезёт вас в Эликманар. Ему в Сему надо, мать повезёт, и вас подбросит. Есл к моим старикам зайдёте, я гостинчик им передам. Скажите, что на 9 Мая подъеду.


Возвращаемся в дом. Хозяйка даёт нам для передачи шкалик самогонки, заткнутый газетной пробкой, и десять килограммов сахара в мешочке. Укладываем это всё рюкзак и опять идём на улицу. Солнце греет сегодня совсем по-летнему, небо ясное, горы вокруг сине-лиловые. Полное ощущение праздника на душе. Проходящие мим дети вдруг прокричали страшную весть:


- У сплавщиков человек упал в воду! Не подобрали, его отнесло, будут утопленника ловить!


- Как же, сыщут его здесь…. Поди, теперь дня через три ниже найдут. И чего воду лезут по такой поре без всякой необходимости? Тьфу, настроение испортили, царствие ему небесное! Теперь людям забота баграми шарить под каменьем. Нет н них креста! Тьфу! И вы тоже, - уже обращаясь к нам, - лучше у стариков моих поживите. К озёрам не ходите, рано ещё. Зазря намучаетесь, да и сгинуть в это время в тайг наверху запросто можно. Лёд и снег глубокий, скользко, опасно. Летом – совсем друго дело.


- Часто здесь тонут?


- Не сказал бы. Сплавляются каждый год. Это уж непременно видим, на глаза река. Года три назад парень у них так же вот потонул, а больше что-то не припомню.


- Им, наверное, помощь сейчас нужна. Надо подойти.


- Помощь-то с умом нужна. В реку – мастерам лезть, - он скептически оглядывает меня, - вам там делать нечего, только помехой будете. Езжайте, уж…. Беда с вами, приезжими. Ничего вы не знаете. Жизнь понапрасну за любопытство кладёте.


Прощаемся с гостеприимными хозяевами, садимся в машину и едем в Эликманар. Водитель высаживает нас у проулка, выходящего в боковую долину речки с одноимённым названием. Долина в устье узкая. Прошли к деревянному мосту, постояли н нём, глядя на быстро несущуюся воду. Созерцание скоротечно меняющихся пенны струй, бьющихся о камни, и шум горной реки вызывал головокружение. Перешли н правый берег и долго поднимались по улице, на которой часто оставался лишь оди ряд домов то с одной, то с другой стороны. На два ряда не хватало места: то гор поджимала берег к реке, то береговая скала сдвигала улицу к склонам. Вот и дом дед Анисима, с двумя соседскими далее, стоит на отшибе, прижавшись к реке. От противоположной стороны узкой улицы круто поднимается склон горы, а огород усадьб наклонно идёт к самой воде. Выположенная площадка только под домом и маленьки двориком.


Дед, высокий красивый старик, стоит с вилами в руках и, сощурившись, разглядывает нас. На лице его прямо-таки написано: кто такие будут гости незваные, попытк припомнить и неузнавание. Вопросов не задаёт, хотя мы уже спросили, здесь ли живёт дед Анисим. На наши голоса выходит из избы маленькая сухонькая старушка, бабушк Арина. Объясняемся, проходим в калитку, и на крылечке передаём гостинец от сына. Сахару старик радуется:


- Будет, чем пчёлок подкормить! Эй, мать, ты куда шкалик-то понесла?! – и, посмеиваясь, нам – Всю жизнь прячет! В такую дорогу собрались, а рано, рано. Только д Каракола дойдёте, а дальше снег. Лучше здесь, в долине, погуляйте.


- А нельзя ли у Вас дня три пожить? Мы мешать не будем, где-нибудь в бан поночуем и, если разрешите, костёр на берегу для готовки разожжем. Может, молоко картошку продадите, мы заплатим. По окрестностям походим, горы посмотрим. Отпуск нас на неделю.


- Почему в бане? – обижается дед. – Место в избе есть. Гостюйте. Чего надумали, огороде на костре готовить! Печь топится. Мать сготовит. А, если не понравится, сам возитесь, места на плите хватит. Гостюйте! Гостям завсегда рады. Ну, мать, принима гостей! Шкалик-то зазря спрятала! – и заговорщицки подмигивает. – У неё выпить-то поинтереснее чего есть, целую флягу сготовила!


Дальше, как в сказке, последовало радушное гостеприимство. Дед предложи наладить баню. Натаскали с Володей с реки воды и для бани, и для дома. Володя дедом остались её топить. Я начистила картошки в чугунок. Слазила в подполье, наложила из кадок в миски квашеной капусты, огурцов и помидоров, а бабушка Арин сверху держала керосиновый фонарь и говорила, где, что брать. Поставили мочёную бруснику, мёд в чашке и мёд в сотах. Я достала из рюкзака банку килек в томате и тушёнку. Рыбу открыли и поставили на стол, а тушёнку старушка забрала, сказав, чт прибережёт её для покоса, а мясо пока есть. И тут же, смутившись, спросила:


- Аль вы мясо баранье не едите?


Замахала руками: едим, убирайте тушёнку для дела. Кто-то позвал от калитки хозяйку. В доме мне больше делать было нечего, и я вышла вместе с ней на улицу


Здоровенный парень, увидев меня, перешёл на шёпот. Старушка у него что-то приняла наказала придти вечером. Подошедшему от бани деду велела разжечь плиту на летне кухне. Тот, было, запротестовал: печь в избе всё равно топить надо.


- Вонять в избе будет! И в бане варить нельзя.


Оказывается, бабушка взялась сварить лекарство. Парень ловил рыбу, неудачн напоролся на крючок, палец загноился. И вот теперь, спустя неделю после незначительного, как ему казалось, происшествия, руку разбарабанило, краснота пошла к локтю. Я ахаю, так и до гангрены недалеко! Парню срочно в больницу надо, какое тут самолечение. Но бабушка уверена, что её средство поможет. Разговор перешёл на народную медицину, лечение травами. Пожаловалась ей, что у меня, после того, как сбил машина на дороге, болит голова. Её сын в Чемале советовал к ней обратиться з помощью.


- После бани посмотрю тебя. Тебе удар-то убрали?


- В каком смысле? – теряюсь я.


- Врачи-то учёные этого не умеют. Заговорить удар нужно было у бабушки сразу, и водицы святой попить неделю, и голову ею мочить каждый день. Нынешние-то молодые в заговоры не верят, а старые люди только так лечились. Врачей-то не было, а людьми всякое случалось.


На летней кухне она ножом стругает в чугунок хозяйственное мыло, кладёт в нег же из кастрюли коровье масло, на мой взгляд, граммов двести, добавляет из жестянк кедровую живицу, отделяя тягучую струю с иголками и кусочками коры щепкой, и… кладёт стакан мёда. Ставит эту смесь на плиту летней печи. Довольно часто выходит помешать эту нестерпимо воняющую смесь.


Вечереет. Баня уже выстаивается. Бабушка Арина затопила печь и в избе. Спускаемся с Володей к реке. Стоим, смотрим на воду, на гору на противоположном берегу, закрывающую полнеба. Дед к нам спустился. Кивает на гору:


- Крестовая, да не эта, а за ней гора. С неё белки видны в хорошую погоду. Белугу видно.


Поправляю вопросительно:


- Белуху?


- Её, Белугу. Высокая гора! Я там не был. С фронта в Первую Мировую инвалидо вернулся. Люди другие возле неё бывали, говорят, снег на ней вечный лежит.


- Отец, надо идти искать корову! Телёнок беспокоится, – окликает бабушка Арина.


- Это зараза, а не корова! Гулёна, мать твою…. Опять ноги об гору ломать! Чег ты её не приучаешь? У других сами приходят.


- Ничего не сами, так же по горам за ними ходят. Траву свежую почуяли, вот и н идут, - и поясняет, - Они у нас сами на горе пасутся, пропитание себе добывают.


Нас отправляют в баню, а дед идёт искать корову. Отправляют на пару, и я заметно смущаюсь.


- Отродясь у нас вместе мужики с женщинами моются, а уж вы, как хотите, напутствуют хозяева.


Друг мой веселится. Берём полотенца и спускаемся к бане. Она топится по- чёрному. Предбанника нет. Раздеваемся в потёмках – свет еле проникает в крошечно оконце, но оглядеться можно. Очень тесно, в бане жара, скамьи горячие. Хотела быстр помыть голову, но Володя вдруг плещет из ковшика на каменку. Воздух взрываетс паром, меня обжигает. Чтобы не задохнуться, приседаю, потом становлюсь на колени ползу к двери. Она, почему-то, не открывается. Приникаю к дверной щели и жадн хватаю воздух, как рыба, выброшенная на лёд. Володя в жару что-то говорит о банях, по привычке не упуская возможности рассказать всё, что знает:


- Травяным отваром, квасом хорошо поддавать. Ты куда уползла, ха-ха, горе московское!


И на мою спину опускается раскалённый веник. Взвизгиваю и пытаюсь выбратьс за дверь, догадавшись, наконец, что дверь заперта на крючок. На меня опрокидываетс ковшик холодной воды, и я чуть прихожу в себя. Торопливо мою голову и мечтаю выбраться из этого пекла. Володя охаживает меня, мешая мыться, веником. Должн быть, укладываюсь с мытьём в рекордный срок. Выползла, спасаясь от очередной порции пара, на четвереньках на улицу, испачкав землёй руки. Торопливо, на мокрое тело, натянула одежду и позорно сбежала. Появилась в избе под вопрос бабушки Арины:


- Чего не идёшь мыться? Баня остынет. Потом я деда попарю, нога у него мозжит, второй-то нет, на фронте оставил.


- Я уже помылась!


- Когда успела? Ой, что-то у меня нелады со временем сегодня.


- Это я быстро мылась. Непривычно жарко, не выдерживаю. Второй раз в жизни бане сегодня была.


- А что, в городе, не моетесь? – пугается она.


- Каждый день под душем.


- Чудно! У нас баня хорошая. Попарься хорошенько, все косточки расправились бы, - и с любопытством, - У кого первый раз мылась, в каком месте?


- Прошлым летом были с Володей в экспедиции на севере, за Енисеем, в Тунгусской тайге. Там баня на базе.


И я вспоминаю свою первую баню. Перед общим сбором народ собрался н Пристани – заимка на берегу реки Хушмы. Истопили баню. Первыми в ней большо компанией мылись мужчины. Сидела у костра, слушала их стоны и крики, когда нырял в ледяную воду реки, текущей по вечной мерзлоте. С любопытством ждала свое очереди отмыться от репудина и пота. Готовился обед-ужин. Была голодна, ужасно хотелось есть. Продуктов в экспедиции очень мало. Ждали сброса их с самолёта. Последнюю неделю ходили в маршруты на прогорклой манной каше из старых запасов, приготовляемую на воде. Двигались много, воздух свежий, аппетит не пропадал, а увеличивался. Когда пошли в баню женщины, постаралась от них не отстать, копировала и поведение: сидела на полке, хлесталась прутьями, сбегала разок к реке окунуться, опят сидела. Баня была не особенно жаркой. После мытья пошла от бани к кострищу, он посередине между баней и избой. Почувствовала вдруг необыкновенную лёгкость. Сосн вокруг меня закружились. Ухватилась за ближайший ствол, переждала. Сделала ещ несколько шагов, и опять сосны закружились. Перед костром, естественно, деревьев н было, и я упала на землю, не дойдя двух шагов до бревна-скамьи. Очнулась от восхитительного запаха разогретой тушёнки, лёжа на нарах в избе. Откуда-то издалёк пробились голоса:


- Не надо нашатыря! Она голодная! Поднесите тушёнку ближе к носу, видите, действует!


Запах тушёнки лезет в ноздри, на лицо падает горячая капля. Открываю глаза, надо мной, обожжённая костром до синевы, раскрытая банка тушёнки. Кто-то чумазы пальцем отколупывает кусочек и кладёт мне на губы мясо. Желудок с шумом всхлипывает, народ смеётся:


- Подействовало! Напугала ты нас! Полежи немного, сейчас все соберутся, буде есть.


И Володин голос:


- Ешь сейчас, половина – твоя.


Помылись после Володи и дед Анисим с бабушкой Ариной. Приходил парень, которому к чудовищно распухшей больной руке тряпицей привязала бабушка сваренно зелье. Из полного чугунка ингредиентов получилась вязкая масса, похожая на кусо пластилина. Старушка скатала её в шарик диаметром в шесть сантиметров. От шарик она и отщипнула порцию, наказав парню явиться на рассвете перед зарёй. Он, было, засопротивлялся, что пахать надо землю под картошку, но смирился перед угрозо потерять не только руку, но и жизнь. Вечерняя порция привязана была перед божнице на закате солнца. Читалась молитва и, по-видимому, заговор, так как явственн расслышала: «Антонов огонь, изыдь!»


Дед разлил в гранёные стаканы медовуху. Сопротивляюсь величине порции. Бабушка одобрительно разливает полный стакан в две стопки, и мы пьём за знакомство. Едим вкуснейшую картошку со сковородки. Отваренную в чугунке, её переложили, залили сметаной и обжарили на огне до золотистой корочки. Огурцы здесь солят, почемуто, большие и толстые. Засунуть в рот и откусить кусочек невозможно, и поэтому и режут поперёк, кружками. Но огурцы плотные и очень вкусные. Спрашиваю, какой сорт сажают. Старушка колеблется с ответом:


- Да какой сорт, леший его знает. Старый русский…. Бабушка ещё с России ег несла, когда поселялись. Купить-то семян негде. Но хорошо родют, мясистые, крупные.


Меня чуть развезло от выпитого. Не люблю это делать, плохо переношу даж малюсенькие дозы алкоголя в один-два глотка. Сейчас любопытство пересилило, медовуху вижу первый раз, хотя слышала и читала о ней. Разговоры за столом идут об всём понемногу, но, особенно после лечения парня, больше о целительстве.


- Она меня, - дед кивает на бабушку Арину, - от туберкулёза травками излечила. Я Первой Мировой вернулся не жилец. Немец по окопам газ пускал. Отравил себе вес организм. Ну и в окопах слякоть, холод, зацепил я туберкулёз. Отправили меня домо помирать. Куда там лечиться, докторов никаких нет, кругом одна разруха. Домой, можно сказать, дополз. Арина моя корней подорожника накопала, да ими меня выпоила.


- Я, бывало, по четверти с водкой корней ему настаивала. Каждый день он п стопочке пил. Так лет пять прошло. Потом выкашлял всё, и легче ему стало. Нутряны медвежьим салом поила и натирала после бани. Сейчас, вот, ослаб от старости, та каждый день по стопочке золотого корня принимает. Ты, отец, нынче не пей, медовух выпил, хватит.


- Кого хватит, я ещё днём полечился.


Вечер скоротали за разговорами. Старики вспоминали прошедшую молодость. Ка водится, и о политике мужчины потолковали. Перед сном вышли с Володей во двор ахнули от восторга. Небо над ущельем- долиной чёрное-чёрное, только чуть выделяетс над вершинами гор, а на нём звёзды огромные переливаются, сияют и сверкают.


- Не жалеешь, что на озёра не выберемся?


- Жалею и не жалею, - отвечаю, - Здесь хорошо, но хотелось бы нагрузиться. Второ вечер объедаемся и пьянствуем.


- Завтра сбегаем на Крестовую гору, промнёмся. Пойдём налегке. Зато молочк попили. А ты боялась, что продуктов не хватит! Ещё съэкономим! Ах, молочко здес сладкое, пойду, попрошу ещё у бабки Арины.


3 мая. Эликманар – Крестовая гора – Эликманар.


Утром встали рано. Хозяйка подоила у крыльца корову, и та ринулась через дорогу в гору, как спринтер со старта. Дед захохотал:


- Спортсменка, зараза!


Смотреть на взбегающую в гору корову, было уморительно смешно и нам. Подошёл вчерашний парень.


- Как спалось, молодой человек, после бабушкиного лечения?


- Здорово, дед Анисим! Измаялся совсем, дёргает, спасу нет. Но краснота от локт к кисти спустилась. Пусть бабка посмотрит, что ещё делать. Ты, тётка Арина, пошепч ещё! Извёлся, работать надо, а я света не вижу.


Сматывается с руки тряпочка, старушка сдёргивает лепёшку, которая за ночь истончилась. В воздухе распространяется тяжёлый гнилостный запах, от лепёшки тянетс плотный толстый жгут гноя. Старушка подсекает его лепёшкой, стараясь намотать жгут на неё.


- Да брось ты к чёртовой матери эту дрянь!


- Её помыть и ещё использовать можно.


- Брось, бабка Арина, я тебе ещё мыла с живицей принесу, и всё, что надо.


Бабушка бросает лепёшку на землю и командует деду:


- Присыпь!


Старик аккуратно присыпает дрянь землёй, поддевает лопатой, выносит на улицу, сбрасывает. Копает ямку, сталкивает туда лепёшку и засыпает землёй и камнями. Поясняет:


- Скотина у нас. Не дай Бог, подцепит.


Парню приматывают, той же тряпицей, свежую лепёшку, и он уходит. Отправляемся и мы на гору. Спускаемся к мосту и долго обходим низом конец бокового отрога, стараясь высмотреть удобный проход для подъёма. Со стороны деревни склон слишко крутой, не подняться. Наконец, натыкаемся на чуть приметную тропу, по ней и стал подниматься. Утро сегодня холодное, но дорога быстро разогрела. Поднялись на отрог увидели внизу большой луг, наклонно поднимающийся почти до середины гор Крестовой, к кромке леса. Хорошо просматривалась её вершина над верхней границей тайги. Набранную высоту не хотелось терять, поэтому пошли по гребню, стараяс забирать вправо и не терять прогалину луга из вида. Тропа ушла влево, а мы полезл по горной тайге напрямую. Это оказалось нелёгким делом. Снег стаял, но земля был ещё промёрзшей, особенно под деревьями и в тени камней, а местами попадалис линзочки сплошного льда. Поняли, что, всё-таки, придётся спуститься на луг подниматься по нему. Так и сделали, пару раз неудачно выходя на скальные стенки, которые разумно обошли. Настроение было прекрасное. Далей не было видно, шли под деревьями, но заметн ощущался подъём. Воздух был лёгкий, невесомый, дышалось как-то со вкусом. Незаметно прошли три часа. В конце каждого часа останавливались минут на десять.


Спустились на верхнюю часть луга. Здесь земля уже прогревалась солнцем. Луг н был ровным местом, как виделось сверху. Высокие, местами ростом с нас, жёлтокоричневые будыли прошлогодних трав сильно затрудняли ходьбу. Под ними, у оснований, уже пробивались новые зеленые ростки. Некоторые будыли легко обламывались, цепляясь за одежду и шнурки вибрамов. Володя шёл в своих таёжных кирзовых сапогах, и ему было легче. Меня рифлёные подошвы держали на склоне, а он част оскальзывался. Другие будыли держались крепко, что тоже мешало, их приходилос либо обходить, либо отклонять. В лицо летели семена и труха. На этом лугу мы здорово упарились, поднимаясь прямо в лоб, не серпантином.


Остановились передохнуть. Куртку и штормовку давно обвязали вокруг бёдер, шл в свитерах. Захотелось снять и их. Смотрю, а по щеке и шее Володи ползут маленьки твёрдые букашки. Подняла руку, чтобы снять, а он вдруг заорал:
      - Стой, не шевелись, на тебе клещи! Боже мой, да их на тебе прорва!


- На тебе тоже. Давай сниму, - и я сбросила под ноги одну букашку.


- Ты с ума сошла! Их сжигать надо! Это же энцефалитные клещи. Ты что, о ни не слышала?! Это переносчики энцефалита. Болезнь страшная, поражает центральную нервную систему. Человек после их укуса инвалидом становится. Сейчас осмотримся. меня есть жестянка из под леденцов с коробкой спичек, будем жечь на крышке. Н земле нельзя, трава сухая, полыхнёт всё, не убежим. Ах, чёрт, место неудобное, долг ещё по лугу топать, их ещё столько нацепляем…. Будем друг друга осматривать кажды час.


Осмотрели друг друга и собрали с себя восемьдесят одного клеща. Спички почт кончились, когда сжигали последнего, а впереди ещё подъём и спуск обратно. Пошл вверх осторожней, уже не ломились напрямик. Прошли луг, вошли в лес. Прошли п нему до большой прогалины, на которой остановились перекусить. Утром бабушка Арин сунула мне пару кусков хлеба и круто сваренных яичек. Всё это, завёрнутое в газету, покоилось в моём кармане, мешая при ходьбе. Съели всё с большим удовольствием, мечтая, чтобы порции удвоились, выпили по глоточку воды из солдатской фляжки, которую всегда беру с собой в любой маршрут.


Солнце уже высоко, надо быстрей подниматься, чтобы спуститься до темноты


Опять полезли наверх. Лезли и лезли, цепляясь за всё, что попадалось под руку: камни, кусты, корни. Лес всё никак не кончался.


- Володя, надо забирать левее, мы к солнцу уклоняемся! По времени уже скор надо спускаться. Надо остановиться.


- Чёрт, ты права, кажется, слишком уклонились. Но ещё чуть пройдём, я чувствую, вершина близко!


- Какая вершина! Вершина голая, а мы ещё в тайге!


- Ещё полчасика вперёд пройдём, а, если не выйдем, повернём назад.


Забрали влево, и вскоре действительно лес поредел, деревья кончились, и м очутились на мшистом и каменистом взгорке. Казалось, что до вершины теперь добраться совсем просто. Опять полезли наверх напрямик и поднимались час. Всё, врем вышло, пора возвращаться. Солнце заметно склонилось к западу, вечереет, на часа шестнадцать часов тридцать минут. Опасаюсь уже спуска в темноте. Володя умоляет:


- Ну, ещё чуть-чуть! Мы лес на спуске пройдём часа за два с половиной, а пото по лугу к дороге можно и в темноте спуститься. Зря, что ли, весь день лезли?! – рвану вперёд бегом и, почти сразу, закричал, - Здесь тропа! Как бы раньше знать! Теперь е только не потерять. Сейчас дойдём!


Но и по тропе поднимались ещё час. Тропа вывела на узкий гребень. В одно месте на нём пришлось туго. С одной стороны, слева, вниз уходила почти отвесна стена цирка, забитого снегом, а справа – выход скал. Для ног оставалось места тольк под подошву ботинка. Здесь свистел ветер, и было по-настоящему страшно идти. Вот, наконец, и вершина. Совсем небольшая площадка, на которой стоит триангуляционны знак. Геодезисты сделали его изящным, ажурным. В центре аккуратный столбик бетона. Прижались к нему спинами, ветер наверху сильно давил, пытаясь сбросить нас вниз. М надели куртки, как только выбрались за границу тайги, за зоной леса сильно прихватывало холодом. Сейчас, казалось, ветер выдувал из нас последние остатки тепла. уже здорово утомилась сегодня, на обратную дорогу сил осталось мало.


Вид сверху потрясающий. Куда ни глянь, во все стороны волна за волной тянутс хребты. Ближайшие к нам выделяются рельефно. Следующие за ними как бы расплываются в густой дымке, а дальние совсем растворяются в легчайшей, как будт только намечены. На юге, далеко, отчётливо видна бело-зелёная снежная стена гор. Неужто Белуха?! Долго смотрим на неё. А на западе небо уже окрасилось в ярк оранжевый тон. Краски заката совершенно неописуемые. Постоять бы здесь ещё, н очень холодно. Поздний час, потихоньку из-за этого нарастает беспокойство: спускатьс нужно, и как можно быстрее.


Прямо с вершины вниз, в сторону реки Эликманар, уходит распадок. Мелькает мысль, что склоны у реки крутые и скалистые, могут быть непропуски. Но сверху, насколько видно, распадок безлесный. Можно быстро сбросить высоту. И, вроде, просматривается что-то, похожее на тропу. Ещё еле слышно журчит внизу вода. Нам уж давно хочется пить. Бросаем прощальный взгляд на окрест лежащие горные дали, и, н сговариваясь, спускаемся к распадку.


Поначалу легко сбегали, стараясь держаться сухого правого склона. Потом появился ручей, и пришлось замедлить темп, опасаясь поскользнуться на мокрых камнях. Тропа действительно была, терялась только на каменистых местах. Но распадок, хотя расширялся к низу, всё же, в верховьях, был очень узок. К тому же, он углублялся, становясь каньоном, а ручей становился всё мощнее. От границы леса он превратился речку. В лесу местами лежал на склонах под деревьями снег. Было сыро и холодно, несмотря на ходьбу. Быстро темнело, хотя небо между крутых склонов было ещё светлым. Тропу было видно почти до самого устья ручья. Темнота накрыла нас уже на берегу Эликманара.


Надо искать переправу. Село ниже по течению, значит, нам налево. Сгоряча пошл напрямик, по берегу. В потёмках то и дело поскальзывались на камнях. Наконец, сообразили поискать тропу на склоне. Нашли, но в лесу уже ничего не было видно. Решились перебрести реку, на той стороне хорошая тропа. Там низкая терраса, а на это стороне склоны обрываются в воду. Нарвавшись пару раз на скальные лбы, всё-так нашли удобный спуск к воде. Выбрали широкий перекат, где не должно быть глубоко. Володя снял сапоги, связал их моим носовым платком и повесил себе на шею Я тож разулась и связала шнурки вибрамов, сняла шерстяные носки, оставшись хлопчатобумажных. Взявшись за руки, осторожно ступили в воду.


Ох, и холодна же она была! Дух захватило, в висках застучало, озноб охвати тело. Держались стенкой. Напор воды мощный. Она волной огибала штанины на уровн колен, иногда прихватывая и бёдра. Дно в камнях, вода шумит, грохочет, шум закладывает уши. Где-то посередине ноги свело. Володя рычит:


- Двигайся, двигайся, а то собьёт! Ай, о камень долбанулся!


Казалось, вечность добирались до берега. Выбрались, похлопали по штанам, сгоня воду. Лязгая зубами, обулись.


- Надо пробежаться, быстрей согреемся. Давай бегом!


И помчался от меня, не оглядываясь. Какое там бежать! Двинуться бы с места, меня всё тело застыло. И устала сегодня сильно. Но двигаться надо, двигаться, двигаться…. Переставляю ноги всё живее и живее, не бегом, конечно. К счастью, деревн оказалась неожиданно близко. Ввалились в дом. Старики за нас уже волноваться начали.


Старушка, видя нас мокрых, ахает и гонит переодеваться.


Едим опять чудесную картошку с раскалённой сковороды, обжигая губы, закусываем вчерашними разносолами. И пьём, пьём чай с мёдом. Выпила, наверное, стакано шесть. Пытаюсь вслушиваться в разговоры стариков. Дед жаловался на прыткую корову, которую опять пришлось искать на горе. Сетовал на какое-то сено, которое, то ли купил, то ли продал. Корову не нашёл. Бабушка сокрушается, что молоко пропадёт, коров непременно надо отыскать, как бы совсем не отбилась от жилья, не сгинула в тайге.


Уснула сразу, как забралась под ватное лоскутное одеяло. Ночью несколько раз просыпалась от своих же стонов, ноги ныли, и опять засыпала.


4 мая. Эликманар.


На рассвете дед ушёл искать злополучную корову. У пришедшего на лечени парня рука пришла почти в норму. На второй лепёшке гноя было мало, краснота стянулась к ране. Бабуся, как вчера, обмыла рану чайной заваркой, наложила новую лепёшку и наказала придти на закате. Объявила, что к утру, дай Бог, всё у парня заживёт. Я поражена: какое эффективное у бабушки средство! Вот бы хирургам им пользоваться! Зря, зря отринули народную медицину.


К завтраку дед вернулся без коровы. Не стесняясь, материл её на все лады. Она него курва губошлёпая, гулящая, тупая алтайка, мать её так и вот этак, ещё так… - Пропадёт корова, разнесёт её, - причитает старушка.


- А и пусть пропадёт, - ярится дед. – В прошлом годе она у тебя два месяца п тайге гуляла. Думали, медведь задрал. А она взяла и пришла по осени, да телёнка, во какого справного, принесла, неизвестно, где нагуляла.


Вызываемся поискать корову. Безногому деду действительно трудно ходить п тайге. Обнадёживаем старушку, что втроём найдём обязательно. Бабушка, оказывается, вчера вечером вызвалась полечить роженицу, у которой «огневица», и младенца её. Эт в соседней деревне, за ней обещались приехать на телеге. Она опасается теперь з кормилицу корову, которую непременно надо подоить, но и людям обещала помощ целительскую. Не знает, на что решиться.


- Иди мать, спасай бабу и дитё. Татьяна, вон, подоит, если найдём. Это, уж, ка Бог даст. Да найдём и всё сделаем, не стони!


- Ни разу не доила и коров боюсь, - пугаюсь я.


- Чего там уметь! Погладишь сиськи, она, как баба, и растает. Сцедишь. Я е привяжу к ограде, - успокаивает меня и старушку дед.


- Он управляться с ними умеет, да эта корова хитрованка, мужчин не подпускает, - вздыхает старушка. – Баб подпускает, соседка, раз, доила мне, а мужчин, как на грех, н любит.


- Курва она, корова твоя, курва настоящая, вот что я тебе скажу! Ну её к лешему! Сдам её на мясо! На что нам с тобой корова? Муки такие принимать, возни с не столько, работы одной…. Чай забелить молока найдём.


- Глупость городишь. Мели, Емеля…. Как без коровы-то? Скотина кормилица, а ты – на мясо. – И мне, - Таня, подоишь корову-то? Она смирная у меня, только непутёвая п части удрать. Аль соседку позовите, коль дома будет. Обещала я людям, неудобн отказать. Выдои, сколько сможешь, а потом телёнка подпустите.


- Попробую, - отвечаю неуверенно, - не беспокойтесь, езжайте! Придумаем чтонибудь.


- Ей полезно поучиться! – посмеивается Володя, - Тоже баба, хоть и московская.


- Грубо и неумно, - злюсь я, - в каждом деле опыт нужен.


- Вот и набирайся опыта!


Усаживаем старушку на телегу, подаём ей узелок со снадобьями. Она уезжает, тоской оглядываясь на дом. Прямо от калитки на её глазах лезем вверх по склону искать в тайге хитрую корову. Ноги у меня после вчерашнего купания в ледяной воде, ка чужие, разогреваюсь нескоро. Идём с дедом Анисимом, можно сказать, на равных.


- Знаю, куда она могла умотать! Я вчера в лог не спускался. На той стороне она, зараза! Там солнышко в затишьи припекает, трава ранняя. Негде ей больше гулять.


Договариваемся, как будем прочёсывать склоны, где встретимся и расходимся. Время от времени аукаемся, чтобы не потерять друг друга. На горе сказочно хорошо. Н этой стороне склона горы много кустарника, который не встречался вчера. Догадалась, почему казались мне склоны окрестных гор лилово-розовыми. Оказывается, цветёт этот кустарник. Иногда у нас в Европе его продают перед праздником, называя багульником. Но багульник хорошо знаю, это что-то другое. На каменистых склонах его целые заросли. Присматриваюсь к цветочкам. Они ещё не все распустились. Слегка неправильные, напоминают вороночку маленькую с пятью лепестками. На одних куста цветочки фиолетово-розовые, на коротких пушистых ножках, на других - покрупнее, цветочки розовые или розово-лиловые. Вторые нежно пахнут. Кусты высокие, иногд выше меня, а у меня рост сто шестьдесят сантиметров. Листочки на них блестящие, гладкие, какие-то кожистые, сверху тёмно-зелёные, снизу бледно-зелёные. От этого кустарника у горы праздничный весенний вид. Вокруг всё бурое, трава у камней толькотолько пробивается, а эти своей зеленью радуют глаз. Спрашиваю у деда, когда сошлись, что за растение такое.


- Маральник. По-научному дандарон, что ли. В книжке егерской у меня написан про него, почитай. Ядовитый он. Он зимой листья-то не сбрасывает. Ариша моя и ревматизм лечит.


- Может быть, рододендрон?


- Вот-вот. Назовут, и не выговоришь…. По-нашему – маральник.


Корову отыскали там, где дед и предполагал её найти. Он еле идёт, нога у нег «мозжит». Останавливаемся часто. На корову накинули верёвку, но она упирается, тычется мордой под каждый камень. Кусты её по вымени задевают, она протяжно вздыхает, мычит. Дед костерит её, не переставая, и на горе, и в усадьбе, куда её, наконец, завели. Привязывает её вплотную к забору. Но она тянется к траве, что у забора уж немного подросла, натягивает верёвку, раскачивая забор.


- Ах, ты дрянь ненасытная! – кипит от ненависти дед, сильно припадая на ногу замахиваясь коротким костылём, но верёвку, всё-таки, чуть отпускает.


Корова успокаивается, но теперь волнуюсь я. Мне сейчас первый раз в жизн придётся доить корову. Дед вынес оцинкованное ведро-подойник, низенькую скамеечку. Я обмыла холодной водой руки и теперь согреваю их в карманах куртки. Деловито говорю:


- Вымя нужно обмыть тёплой водой.


Володя приносит с плиты тёплой воды, и я подступаю к корове. Она косит н меня глазом и отодвигается. Дед становится с другой стороны коровы, упирается в е бок и кричит:


- Стой, дура! Сейчас будет тебе облегчение.


Я, набравшись решимости, поглаживаю её одной рукой и похлопываю по боку. Корова дрожит. Дед нажимает на коровий бок. Володя с зажжённой сигаретой «Прима» ему помогает, пуская могучие клубы дыма корове в морду.


- Подожди, - спохватывается дед, - надобно, Таня, бабкин платок взять. Может, обознается корова.


Подвязываю узлом под подбородком клетчатый бабушкин платок. Решительн ставлю скамью, плещу на ладонь воду и провожу по вымени, опять плещу. Коров дрожит, но переступать задними ногами по кругу, вроде, перестала. Поглаживаю вымя, тяну, сжимаю сосок обеими ладонями. Корова стонет. Достаю из-за спины ведро, ставлю под корову. Давлю нежно, мне корову жалко. Наконец, закапало! Стараюсь изо всех сил, глажу вымя, дёргаю. Дело идёт на лад.


Панически боюсь коровьих ног, но она и не думает лягаться. Я веселею. Плато сползает мне на глаза, лоб вспотел. Уже полведра молока. Слышу, гудит кто-то. Коров дёргается. Хватаю из под ног ведро с молоком обеими руками, приподнимаюсь, н скамейка мешает мне отступить. Вижу краем глаза, как корова дёргает хвостом, на который налип и засох ком грязи, колючки репейника, дерьмо. Вижу, как взлетает из по хвоста шмель. В этот момент что-то ударяет меня, как молотком, в висок. В глаза темнеет. Опрокидываюсь со скамьи вбок, пытаясь удержать на вытянутых руках подойник, и падаю на землю, поливая себя молоком, а корова добавляет сверху струю мочи. Сознание отключилось.


Прихожу в себя, лёжа в луже. Дед хохочет, обхватив себя руками за бока и перегибаясь пополам. Володя держит ведро, в котором молока теперь на донышке, тоже гогочет. Их голоса доносятся до меня, как через вату. Тошнит, голова гудит, из глаз льются слёзы, мешаясь с дерьмом, которое навесил на меня коровий хвост-кувалда.


- Ох, неловкая ты, Татьяна! Одним словом, городская. Корова шмеля шуганула, ты чего его испугалась? Ну её к лешему, эту корову, пущай телёнок высосет, то-то ем радость. А нам на забелку хватит, и ладно.


Корова навесила мне здоровый фингал. Глаз совсем заплыл, и пол-лица налилос синевой. Голова болит до тошноты. Сижу в избе, пишу впечатления вчерашнего и сегодняшнего дня в дневник. Меня, как пострадавшую, мужчины оставили в покое. Дед Володей что-то переделывают в свинарнике. Заразу – я теперь тоже так зову корову – дед на гору не выпустил. Находился сегодня, на вечер у него сил не хватит. Погода вечеру испортилась. Небо затянуло хмарью, после обеда и вовсе посыпал реденьки снежок.


Уселись на кухне коротать время. Дед Анисим бережно достал из-за божниц старинную книгу с иссохшими страницами и положил передо мной. Листаю пособие дл егерей, своего рода дореволюционную инструкцию о том, как, в какие сроки и, чт именно, надо собирать на Алтае для царского двора, используемое тибетской медициной. Здесь и панты маралов с рецептами выварки и приготовлением снадобья, кабарожья струя, и тангутский ревень, медвежья желчь и нутряное сало, травы, каменное масло, кедровое и пихтовое масло и всякие другие, таинственные и необычны продукты.


- От прадедов книга досталась. Берегу. Сыну передам. Сейчас никому ничего н нужно. Редко когда из Москвы чего-нибудь попросят. Раньше, старики сказывают, подругому было. У нас здесь охоты хорошие были. Оно и сейчас, конечно, для знающег человека кое-что есть. Марал, косуля, медведь, соболь, рысь горностай. Из птиц: глухарь, тетерев, тундряная куропатка. Говорят, что и снежного барса видят. Но он не наш, не местный. Вы маралятину ели? Нет?


Он встаёт, выходит на улицу и заносит несколько полосок, тёмного до черноты высушенного до состояния резинового жгута, мяса. Оно терпкое на вкус. Очевидно из-з того, что сильно завяленное и прокопчённое дымом. И оно, скорее, сосётся, чем жуётся.


- По алтайскому рецепту приготовлено. Это они умеют. Хранится, сколько хочешь. Я, конечно, больше с пчёлками умею. Пришёл с фронта инвалидом. Куда деваться? Вот так на пасеке с пчёлками жизнь и прокрутился. Они тоже не простые, ох не простые.


Почаёвничали с мёдом без бабушки Арины. Дед налил себе из четверти, стояще под божницей на треугольном столе, стопочку желтоватой жидкости.


- Золотой корень для бодрости. Не желаете попробовать? Его помногу-то не пьют, сильно на сердце и сосуды действует, спать не будешь, - и наливает нам.


- Дедушка, а как он выглядит? Вы говорите, что он как женьшень. У женьшен форма человека по внешнему виду, а этот как определить?


- Он, милая, розово-золотой на срезе. И выглядит, как человеческая ладонь пальцами. Его ни с чем не спутаешь. Я вам сейчас его покажу.


Он приносит приятно пахнущий корень, покрытый золотистой шкуркой. На срез он действительно имеет нежный золотисто-розовый цвет.


- Возьмите корешок с собой!


- А как его использовать?


- Ариша моя настаивает десятую часть корня на водке. Другие так же делают. кого спирт, те на спирту делают. А для нас на водке лучше всего.


Дед после чая и рюмочки настойки раскраснелся.


- Ох, годы мои! Я, хоть и деревенский, но много чего повидал. Я у вас в город был, - хвастается он. – Тогда ещё назывался ваш город Новониколаевск. На Первую Мировую меня позвали, в город привезли. Жили там, в эшелоне, пока полк формировался


Дело молодое, гулевание нужно. По женщинам гулящим ходили каждый день, - о заливисто смеётся. – Прямо на вокзале брали любую.


- Там, что, публичный дом был? – спрашиваю его.


- Какое…. В трактире брали или с улицы.


- Не боялись заразу подцепить от уличных?


- Так знаешь, какая здоровая, а какая нет!


- У них билеты были? – заинтересованно спрашивает Володя.


- Где там! Сунешь ей под юбку в женское два пальца, вынешь и посмотришь. чистой видно, что чистая, а после грязной на пальцах пена. Поддашь ей хорошенько, чтобы нашего брата не портила, да тумаками гонишь её.


- И не стыдно тебе, кобель старый, перед молодыми людьми?! Жеребец чистый! Что о тебе городские люди подумают? Им это и слушать неприятно! Таня, - ахает она, - что это с тобой? Кто тебя так?


- Корова твоя любимая, кто ж ещё! Курва! – с наслаждением выговаривает дед. – Шмеля хвостом сгоняла, да девке в висок. Хорошо, что не пробила. У неё колтун тяжёлый на хвосте.


- Так выбить надо было! Корова таскает, ей тяжело и самой-то отбиться.


Она раздевается, подходит ко мне и охает.


- Свят, свят, свят…. Ах, окаянная! Ну, ничего, мы тебя сейчас полечим.


- Дедушка мне медяки давал.


- Медяки хорошо, да здесь голову нужно лечить, удар убирать. Не тошнит тебя?


- Есть немного.


- Иди-ка в горницу, пошепчу я вечером тебе. Беда…. Сейчас посмотрю. Отец, н пойму я, закат уже или не закат. Потемнело шибко быстро. Всю неделю вёдро было, вот я и сбилась. Зажигай свет!


И вправду уже вечер. День так быстро и незаметно прошёл. Старушка достал суровую нитку, обхватила ею мою голову, завязала узелок. Сложила пополам и опят приложила к голове, завязав уже два узелка. Получается, что измерила мою голову от центра лба до одного уха и до другого. То же самое проделала от середины шеи. Сравнила по размерам четвертинки ниток:


- У тебя, болезная моя, голова сильно стряхнута. Не поставили тебе её на мест вовремя. Я поставлю, но поздно мы это делаем. Такую голову надо кашкарой поить, у меня её нет. Надо тебе на юг ехать, дальше в горы. Там растёт трава эта. И местны лучше знают, как за такие головы браться. Табунщики там одни, головы бьют и сами, кони, бывает, озоруют. Там ищи нужного тебе человека. Лечи голову сейчас, а т замаешься с нею. Ишь, как перекосило. А мне не приходилось такие головы лечить. припадками приходится часто, с давлением, у кого кровь густая. Я тебе толком не помогу. Ушиб уберём, сейчас на него траву привяжем. Хорошая трава, синяки лечит. Э она тебя разукрасила! Голова не болит? Не тошнит тебя? – и уже прибинтовав мне какой-то пучок сена, вдруг спрашивает, - А это у тебя что? Никак клеща подцепила!


Все осматривают мою шею и волосы. У меня маленькая шишечка, я её ещё днё почувствовала под рукой. Старушка мажет шишку подсолнечным маслом и начинает водить ниткой по шее. Мне щекотно и я дёргаюсь.


- Не вертись, оборву клеща, останется половина в теле, гноиться будет. Его долг вытаскивать. Главное, зацепить ноги за нитку, да не давать уползти в тело, а подтягивать потихоньку наружу. Он от масла задыхается, тут его и вытащишь. Но это плохо, чт клеща зацепила. От них страшная болезнь иногда бывает. Не от всех, но бывает. Поберечься надо. Ты завтра езжай к фельдшеру в Усть-Сему. Сейчас на всякий случа уколы делают тому, кого клещ кусает.


- Да, гаммаглобулин противоэнцефалитный вводят, - подтверждает Володя. – Страдалица ты моя! Куда с таким фонарём по горам гулять? Да и в городе народ пугат будешь. Поедем завтра совсем. Погода испортилась. Остановимся, если наладится, Усть-Семе, поживём там денёк.


Решили так и поступить. Клеща вытянули и сожгли в печке. В ночь бабушка Арин перед иконой Богоматери трижды шепчет надо мной, обращаясь к Богородице:


- Заговори удар-вывих рабе Божией Татьяне. Станови на место голову суставы полусуставы! Во имя отца и сына и святого Духа. Аминь!


5 мая Эликманар – Усть-Сема - Манжерок Утром собираемся в дорогу, к чемальскому автобусу. Посмотрела на руку парня, которому бабушка Арина обещала, что к утру у него всё заживёт. Это чудо! Гноя нет, рана розовая, чистая, ещё влажная. Бабуся льёт на неё чайную заварку и даёт наказ:


- В землю сегодня ещё не лезь. Как подсохнет, тогда будешь робить. Тряпичк сегодня на руке держи, а завтра уже не надо. Иди с Богом!


Прощаемся со стариками. Зовут нас погостить на лето. Дед с надеждой говорит Володе:


- Хорошо бы ты на покос подгадал! Помог бы управиться.


Бабушка наказывает мне:


- Таня, ты уж постарайся насчёт кед. Для него самая удобная обувка на лето. Хромает мой дедушка. Не забудь, Таня! Негде их здесь взять.


Обещаю ещё и ещё раз выполнить все заказы. Обнимаемся, взваливаем на плеч рюкзаки, идём по улице вниз, к Катуни. Старики долго стоят у калитки и глядят на вслед. Вижу, как бабушкина рука всё кладёт и кладёт нам на спину крест благословения. Сегодня холодно и хмуро. Горы, как бы, потускнели. Исчезла чудная, нежнейшей, легчайшей голубизны, дымка. Но краски стали ярче, будто их проявили посильнее: скалы палево-лиловые, леса тёмно-зелёные, река буро-бирюзовая, с мутной одновременно прозрачной водой. Сколько же ила она тащит!


Несмотря на будний день, все места в автобусе заняты. Но нам ехать недолго, нас берут. Добрались до Усть-Семы, огляделись, расспросили, где фельдшера найти. Сел на крылечке фельдшерского пункта. Редкие прохожие останавливались возле нас давали противоречивые ответы:


- К ветеринару ушла, с коровой у неё что-то… - В район уехала….


Одна женщина, глядя на моё багрово-жёлтое от синяка лицо, спросила:


- Не уж-то убилась? Иль поломала что? Тогда в Майму надо, в район. Или, лучше, прямо в Горный, там врачи.


- Да нет, женщину клещ укусил. Хотели укол поставить.


- У ей, фельдшерицы нашей, ничего нет и не бывает, всё равно в район надо. Клещуков-то тут хватат.


Она так и произносит, сглатывая окончание глагола. Здесь многие так говорят. Женщина советует:


- Автобус чемальский ушёл только что, вы на попутку проситесь! А клещука выдерните. Рваните сильнее, и дело с концом. Наши все так делают. Кому суждено, и та заболеет.


Ждать нам надоело, и замёрзли, к тому же. Пошли по селу к чайной. Село лежит на узкой полосе земли, прижатой залесенным хребтом к Катуни. Тракт и улицы сел проложены по высокой террасе. Прямо напротив чайной, деревянной избы с высоким ступенями у крыльца, съезд на нижнюю террасу к мосту через реку. На левый бере реки через него уходит Чуйский тракт. По нему довольно часто в оба конца идут грузовые машины. Особенно внушительно выглядят колонны крытых фургонов «Союзтрансэкспорта». Одна мысль, что они недавно катили по дорогам чужой страны, накладывает на них ореол романтичности.


У меня сегодня день рождения. Не хочется отмечать его уколом, поиско фельдшеров на трассе. Физиономия моя побитая народ пугает.


- Рванули клеща, и дело с концом. Чему быть, того не миновать, - вздыхаю я. – Н все болеют, сам говоришь. Давай забудем?


- Ты цивилизованный человек, а относишься к делу так несерьёзно. Вакцину изобрели, чтобы не было страшных последствий Сопротивляется он чисто риторически, как-то вяло. Чувствуется, что ему совсем н хочется напрягаться. Так ничего не решив, заходим вместе с шоферами пообедать. Выбора блюд нет, в меню только жирные щи с бараниной и квашеной капустой и гуляш с перловкой. Порции огромные. Запиваем это всё жиденьким, чуть тёплым, чаем.


- Давай подарим тебе на День рождения Манжерокские пороги? Доедем на попутках, здесь близко, нас возьмут.


Тут же, в чайной, договариваемся с водителями. Поедем по отдельности, в каждую машину берут в кабину только по одному человеку. Подождём друг друга на обочинах, не разминемся. И вот уже катим по автостраде. Мой водитель не обошёл вниманием фингал.


- Крепко тебе поддали! Сдачи дала?


Рассказываю ему, как доила первый раз в жизни корову. Он хохочет:


- Вид у тебя… больно непритязательный. С горожанками всегда так. Я ведь са городской. Чем занимаешься в городе? Кстати, ты откуда?


Рассказываю о себе. У Манжерока он притормозил, высадил меня и постоял, поджидая машину с Володей. Она катила буквально следом, так что через нескольк минут мы были уже вместе. Мой водитель от оплаты отказался:


- Брось! Купи себе мороженого с лимонадом!


Здесь большую излучину Катуни тракт спрямляет, отдаляясь от реки. Манжеро стоит вдали от тракта, к нему нужно спуститься. Горы в этом месте поднимаются метро на пятьсот – семьсот над Катунью. На них щетинится редкий лес. В селе просимся н ночлег к местным жителям. В первом доме молодая алтайка, у ног которой копошилис маленькие дети, держала на руках ещё одного младенца и совала ему в рот сосо толщиной и размером в палец, отказала:


- Негде вас положить, семья большая.


- Какая грудь, - восхищается Володя, когда выходим на улицу, - вот такими должн быть груди у женщин в соответствии с целесообразностью, заложенной природой. Помнишь, у Ефремова об этом много написано? – и он разражается очередной лекцией, в данный момент – дифирамбами в честь Природы.


Всё это мне знакомо. Мы уже не раз Ефремова обсуждали, он у нас любимы писатель. Но Володя никак не может удержаться, похоже, ему доставляет удовольстви говорить вообще, на любую тему и, порой, безотносительно к моменту. Во втором дом нам тоже отказывают. Кажется, людей смущает моя побитая синюшная физиономия. Хоть на глаза никому не показывайся! Дают, всё же, совет пройти на базу. Туристов ещё нет, они приезжают летом. Там есть сторож, потому что наезжают иногда и зимо рыбаки и охотники из городского начальства. С ним можно договориться о ночлеге.


База стоит на высокой террасе из древних наносов Катуни, в стороне от села. Сторож, выйдя к нам, соглашается пустить нас на ночь:


- Что ж, поживите. Сейчас никого нет. Может, на Победу кто-нибудь нагрянет, сейчас никого.


Показывает в деревянном доме на две комнатки нашу. На его половине ест печь. Она топится, в помещении тепло. В нашей стоят две металлические кровати панцирными сетками и тумбочка. Сторож приносит из инструкторского домика ватны матрацы. Бросили рюкзаки, устроились и пошли к реке. Она бьётся на нескольких порогах, и даже в домике слышен её шум. Но погода перестала нам благоприятствовать


Очень холодно, сыплет снежок, не располагая к долгим прогулкам.


Незаметно подошли сумерки. Уже восемнадцать часов вечера. День пролете бесплодный, не принеся удовлетворения.


- Жаль, бутылочку не купили. Сейчас бы посидели, - и, обращаясь к сторожу, Володя говорит, - У Тани сегодня день рождения. Её клещ укусил. Искали фельдшера п сёлам, да неудачно. Что-то я растерялся. Вы, как, не против, с нами посидеть? Я в сел сбегаю. Там что-нибудь можно купить?


- Это можно. Только Вы уж не купите, магазин закрылся. – и суетливо предложил, заглядывая в глаза, - Может, я сбегаю? Я у продавщицы на дому возьму, меня знает.


Володя протянул ему три рубля Они вышли вдвоём на улицу. Слышу, как сторож переминается за дверью с ноги на ногу, камешки шуршат.


- Только ты, парень, бабу-то не бей. Неприятностей мне не надо. Морду лица т ей сильно испортил. А, видно, что по личику миленькая была….


- Это её корова хвостом звезданула, - смеётся Володя, - Первый раз доила, и, ка назло, шмель загудел, напугал.


- Вот оно как, - недоверчиво произносит сторож, и добавляет всё-таки, - Бабы наро нежный. Чуть что, так сразу к милиционеру бегут. Ну, я пошёл. Ты, всё-таки, аккуратне там с нею.


Володя, продолжая смеяться, заходит в домик и шутливо говорит:


- Слышала? Я вот тебя сейчас огрею поленом, чтобы не подставляла морду лиц кому не надо. Надо же, не верят, что случайно, а что избил – не сомневаются. Проз жизни, к сожалению.


Позже сидим за столом. Топится печка. Я сварила котелок пшёнки с тушёнкой, сторожа нашёлся шматок сала, пара солёных огурцов, огромная чесночина и мелкие, едкие луковицы. Не пью, не люблю алкоголь, а водку особенно. Володя выпил ст граммов, сторожу достаётся всё остальное, чем он очень доволен. Володя поёт мн романсы и сожалеет:


- Гитару бы сейчас, без гитары плохо поётся.


- А есть! В инструкторской висит какая-то на гвозде. Приезжие всегда играют и поют.


Принесена гитара. Володя запел песню Дёмина, нашего друга, написанную дл Тунгусской экспедиции, «Гимн космодранцев». Сторож слушал, но, видно, мало что понял. За гимном поём с Володей на пару «Сырая тяжесть сапога, роса на карабине. Кругом тайга, одна тайга, и мы посередине…». Поём: «Парни ушли в долину. Дымко туман клубится. Тянется тропка ниткой в серой осенней мгле…». На этой песне сторож оживляется и пытается подпеть. Потом, с сожалением, взмолился:


- Всегда незнакомые песни поют. Хорошие песни, ничего не скажу, но ты дава что-нибудь наше, деревенское.


И затянул: «Бывали дни весёлые…». Мы ему подпели. Спели и «Бродяга бежал Сахалина…», «Хазбулат удалой….», потом распевали уже и туристские, и народные песн вперемешку, пока не сломала нам настроение жена сторожа. Ей кто-то сказал, что муж приходил за водкой, и она нагрянула с проверкой. Увиденное ей не понравилось, особое подозрение вызвала я со своим синюшным лицом. Муж оправдывался, что приезжей женщины день рождения.


- Знаю я ваши дни рождения!


Протянули ей мой паспорт, пригласили попеть с нами, налили остаток водки. Недовольство её пошло на убыль, и она немного посидела с нами уже спокойно. Специально для неё Володя спел: «Сронила колечко…» и ещё несколько лирических песен. Когда она собралась уходить, ссылаясь на то, что утром рано вставать к корове, о любезно сказал:


- Вас проводить? Уже темно.


- Я тебе провожу! – мгновенно взъярился сторож и полез с кулаками.


- Деревня ты, деревня! – подбоченилась женщина. – Хоть раз городское обхождени увидать! – и засмеялась. – Сама дойду, я привычная. Спасибо, уважили, - поклонилась она, - не то, что наши деревенские мужики. Поёте душевно! Отрадно.


- Вы всё-таки проводите женщину, темно.


- Ещё чего!


Но встал и вышел за ней в темень и снегопад. Впрочем, он почти сразу вернулся, так что вряд ли прошёл с женой хотя бы десяток метров. Сжалось сердце: как груб нравы. Страшно то, что вряд ли люди эти осознают, что может быть всё иначе, чутко деликатно, с взаимным уважением. Володя тоже что-то распоясался. Стал рассказывать, как ухаживал за женщинами. Меня и раньше коробило, когда он, не стесняясь, делилс со мной подробностями своих связей. Жене он изменял. Но всё это он произносил та искренне, что получалось у него сплошное восхищение женским полом и выглядело… вроде бы невинно. То он летел в маленьком самолёте в грозу, а напротив сидел женщина с грязными ногами, но юбка у неё поднялась немного, обнажив кусочек бело незагорелой кожи, и он возбудился. То ещё что-нибудь в этом роде, тольк кончающееся ухаживанием и постелью. Он и в голову не берёт, что мне это неприятно. Получается это хвастовство у него как-то жизнерадостно. Жизнелюбием его пр рождении точно не обделили. А ведь и обо мне он сможет так же жизнерадостн трепаться! И я, впервые, пожалуй, без эмоций, задумываюсь, каким же он будет мужем


Догадываюсь, с тайным страхом на душе, что не очень лучезарная ждёт меня жизнь. Н такая, какой мечталось, это уж точно.


Компания наша расстроилась Больше не пелось, разговоры сошли на нет, и м пошли укладываться спать, хотя было ещё по городским меркам не поздно.


6 мая. Манжерок


Я затосковала. Не потому что погода плохая, не улучшается, мне и с такой погодой хорошо. Движения не хватает, вот в чём дело. Мало увидела. Лучший из дней, проведённых на Алтае, это подъём на Крестовую. Со стариками было интересно, и вообще всё хорошо.


- Володя, давай переберёмся в другое место! Ещё что-нибудь увидим новое!


- Не стоит. С твоим фингалом страшновато к кому-нибудь ещё на постой проситься. Мы уже близко к городу. Народ здесь в сёлах другой. Здесь, на базе, нас никто н видит, крыша над головой есть. За день твой синяк ещё разойдётся. Желтизна по края расплылась уже. В городе тебе надо появиться в приличном виде, лишних расспросов н будет.


И то правда, я совсем забыла про «морду лица»! Умылись, попили чая. Сторож, узнав, что остаёмся до завтрашнего утра, ушёл до обеда в село, наказав приглядеть з хозяйством. Долго гуляли по берегу, смотрели гальку. Она здесь неинтересная, монотонная. Лишь раз попался хорошо окатанный голыш с чередующимися равномерно зеленоватыми и жёлто-белыми полосами, шириной по три-пять миллиметров. Взяла его собой, так как подходил по форме и размером для того, чтобы сделать из него чашу.


По берегу полно плавника, замысловато скрученных корешков, вообще, рай дл умельцев, занимающихся деревянной пластикой. Мы варварски разожгли из них костерок в затишье между валунами, чтобы погреться. Постояли недолго на берегу Катуни знаменитых порогов, у которых русло реки стиснуто скалами обеих берегов, а сред русла возвышаются ещё скалистые острова и рифы, полузаливаемые водой. Река буквально кипит в этой теснине. Этот порог и называется Манжерокские ворота.


День сегодня пасмурный. Серость неба просветлённая, не было ни дождя, н снега. К обеду пошли в село, рассчитывая купить яичек в магазине и сварить, чтобы н зависеть с едой от печки, которую, по мнению сторожа, можно было топить только ночь. Не поняла, то ли дрова нужно экономить, хотя их навалом на берегу, то л опасаться начальства.


Яйца в магазине есть, по цене шестьдесят три копейки за десяток, лежат на решётах в ячейках, но их, почему-то не продают. Их, оказывается, магазин сам закупает населения в обмен на товары. Выпросить не удалось, хотя Володя, как всегда, живой лёгкий, зубоскалил с продавщицей, отпускал ей комплименты. Она расплывалась улыбке, но строжилась:


- Молодой человек, Вы со мной не шуткуйте! Я мужняя жена! Муж драчливый, поддаст – переломает. Зайдите по соседству, может, продадут. У них хорошо куры несутся. Стучимся в дом по соседству. Хозяин зовёт в избу.


- Вы отколь? У кого остановились?


- На берегу у базы.


- Рано вы приехали, холодно ещё.


- Не продадите штук шесть картошек? Сварим на обед. А, ещё лучше, варёную.


- Садитесь за стол, поешьте. У меня в чугунке горячая. Садитесь, садитесь, н стесняйтесь.


Он ставит на стол миску с картошкой, режет кружками в квашеную капусту солёный огурец, наливает в кружки холодного молока. Поели, поговорили о жизни в городе и деревне.


- Сколько мы Вам должны?


- О яичках мы договорились, а обедом я вас угостил, - обижается хозяин, - гостям в доме были.


Рассчитываемся за яички, которые хозяин уже сварил в ковшике на электроплитке. Кивает на неё с гордостью:


- Сын привёз из армии. В столице служил.


На улице мои глаза зорко ловят новые впечатления: дома у тракта добротные, срубленные из крупных брёвен. Торцы их не выступают за пределы стен, как в подмосковных сёлах, а срублены в «лапу». Окна у домов часто тройные. Не рамы тройные, а оконные переплёты сделаны из трёх частей, а рамы как раз одинарные. Говорю о этом Володе. Он тут же развивает тему о деревянном строительстве. С восхищение рассказывает, как выбирали лес старики. Рубили только в январе, пока сокодвижени минимальное, выдерживали срубы по году. Староверы ставили себе дома без единог гвоздя. О многом ещё рассказал мне Володя, и с гордостью заключил:


- Это Сибирь, Чего же ты хочешь! Здесь народ серьёзный.


Остаток дня коротали на базе за разговорами обо всём. Иногда пели под гитар экспедиционные песни и романсы. В какой-то момент он заорал:


- Ты как поёшь?! У тебя голос приятный и слух абсолютный, а ты шепчешь! Опирай голос на диафрагму! Не так! – в досаде на мою непонятливость, он вскакивает стучит кулаками мне по спине, выпрямляя позвоночник.


Сижу на краю железной кровати, с провисающей чуть ли не до пола панцирно сеткой. Сидеть прямо на ней невозможно, при всём желании не получится. Волод злится. Рывком поднимает меня на ноги:


- Пой стоя! Давай! Подпевай первым или вторым голосом: «Сронила колечко, сронила колечко…». Обопри голос, Обопри! Пусть он у тебя столбом до живота стоит. тебя научу петь.


Смеюсь, недоумеваю, злюсь, но он не отстаёт, пока я, с его точки зрения, н запела так, как надо. Петь действительно стало легче, голос зазвучал сильнее и лучше.


Под вечер хмарь рассеялась, раздвинулись облака. К ночи чудесные звёзд сверкали на ясном небе. Над миром стояла тишина, если не считать шума реки. Ег временами переставала замечать вовсе, воспринимая, как фон. Ещё, изредка, с верхне террасы доносился шум двигателей редких машин, и мелькали огоньками фары. Стояли на улице, любуясь небом, пока не замёрзли.


В комнате Володя рассказывал о своём детстве, о том, как учился читать по атласу облаков. До сих пор распознаёт и называет их не хуже метеорологов. Рассказывает по случаю и о серебристых облаках, которые изучают наши коллеги по экспедиции. И видят редко. Они находятся на высоте восьмидесяти километров над Землёй.


Перечисляет и характеризует словами нижележащие облака. Не выдерживает, хватает мой дневник со стола и пытается вырвать рывком листок:


- Дай нарисую! Объяснять дольше!


- Не дам драть, рассыплется тетрадь.


- В тетрадке нарисую! Всё равно одни красивости пишешь!


Я обижаюсь и недоумеваю: почему красивости? Он идёт на попятную. Лезет обниматься.


- Да шучу я! У меня сердце замирает, когда ты произносишь «пепельничка», «дайте, пожалуйста, ложечку», «ножик», «бабуся», «Володечка». Надо говорить, не сюсюкая: «дай ложку», «бабка Арина», «нож», «Вовка». Но у тебя это как-то мило получается, засасывает, хочется слушать. Знаю, что сопротивляться надо бабским штучкам, н не могу. Эх ты, нежность моя ясноглазая…. Догадывался, что может быть на свете така девчоночка, но не верил. Думал, только в книжках старинных о таких пишут.


Сторож весь вечер нам не мешал, мирно сопел под одеялом.


7 мая. Манжерок – Бийск – Новосибирск.


Утром сторож поднял нас чуть свет. Идём на берег попрощаться с рекой. Поднимаемся на верхнюю террасу к автобусной остановке. Автобуса ждать час, а утро холодное. Иней лежит на траве и кустах. Небо ясное, воздух прозрачный, только на рекой поднимается полоса тумана. Зябко. Подпрыгиваем на обочине, охлопываем себя, чтобы не замёрзнуть. Возле нас притормаживает огромный ЗИЛ. Шофёр окликает, высунувшись в дверцу с нашей стороны:


- Здорово, странники! Вам куда? - В Бийск, к поезду. Автобус на Горно-Алтайск ждём.


- Чего его ждать?! Лезьте в кабину, доставлю в лучшем виде, до самого Бийска. попутчиками веселее! Не люблю один ездить.


Устраиваем с помощью шофёра рюкзаки, садимся вдвоём справа от него. В кабине просторно. И восприятие дороги совсем иное, чем из автобуса. Вся она просматриваетс через лобовое стекло, лентой ложится под колёса. Так чудесно ехать по ней в этот ранний час! Водитель расспрашивает, где были и что видели. Балагурит по поводу моег подбитого глаза. Рассказываем ему о корове, старушке травнице, утонувшем воднике.


- Девка это была. Нашли её. Побилась о камни. Машина наша вывозила, ребят рассказывали, - и тормозит. – Дай на тебя посмотрю, на коровий удар. Ишь ты, вмазала, так вмазала, - и заливисто хохочет, рассматривая моё лицо.


Долго говорим о знахарях. Парень с убеждением в голосе говорит, что их мног по горам живёт, но таятся они. Власти гоняют за лечение. Узнают, что лечат, и сажают. Но местные их все знают и покрывают. Рассказываю, как лечила бабушка Арина парню гангренозную руку. Шофёр замечает со знанием дела:


- Дурак мужик. Надо было сразу на руку поссать, ничего бы и не было. Са сколько раз спасался, в дороге всякое бывает.


Видя идущие навстречу фургоны «Союзтрансэкспорта», завистливо замечает:


- Хорошую деньгу парни зашибают. Но к ним не попадёшь, блат нужен. Но и на неплохо. Здесь шофёр – король. По тракту тебе любая дверь открыта. Места здес красивые, хотя дороги – трудные. На перевал ползёшь, особенно в гололёд, и крестишься, Бога поминаешь. На Семинском бывали?


- На Алтае первый раз, - отвечаю ему. – Сибирячка недавняя, чуть больше года Новосибирске живу. Володя – коренной сибиряк.


- Вам бы сюда летом приехать надо, да в горы подальше. Это не горы ещё, - пренебрежительно кивает головой в сторону. – Горы там, позади. Снега летом на солнц белеют. Простор, долины в цветах. Приезжайте, посмотрите сами. Да в автобус н садитесь, на головах друг у друга сидеть, проситесь на машины. В Бийске у нефтебаз тормозите любую, ребята охотно вас подберут. С туристами хорошо дорогу коротать. Любопытные, черти, обо всём расспрашивают, спать не дают.


В одном месте он тормознул и повёл нас с дороги вниз.


- Напою вас из святого источника. Вода здесь хороша. На Алтае источников тысячи. А вода во всех разная. На выезде из Бийска есть ещё Шофёрский ключ, вода нём с серебром, что ли, люди сказывают. Но там народ всё время пасётся, а здесь никого.


Пить ледяную воду мне совсем не хочется, но парень так старается, так любезен, что отказываться неудобно. Делаю несколько глотков, пока не перехватывает горло.


Часа через четыре он высаживает нас в Бийске на дороге, рядом с трамвайно линией, идущей через сосновый бор. Долго добираемся до вокзала, покупаем на вече билеты на поезд. Сдаём наши рюкзаки в камеру хранения. Обедать идём в вокзальны ресторан. Подают большие тарелки с наваристым борщом, с огромным куском мяс каждому, и лангеты с картошкой фри, всё это по-домашнему вкусно. Компот из сухофруктов в меня уже не влезает, но в Володином желудке нашлось место на дв порции. Вышли из ресторана осоловевшие от еды так, что даже идти было трудно.


Решили, что жирок надо растрясать, и отправились смотреть город. Ничего особенного в городе на первый взгляд нет, большей частью деревянная застройка частног сектора. Тротуары на некоторых улочках тоже деревянные. Субботник перед празднико здесь явно проходил, но, всё же, много ещё на улицах вытаявшего из под снега мусора


Город довольно безликий. Заходили в магазины. Здесь свободно продаётся тушёнка банках, изготовленная местным мясокомбинатом, вожделённая мечта туристов. Посмотрели книжный магазин, в котором неожиданно для себя обнаружила туристскую карту-схему Горного Алтая и профсоюзный справочник туристских маршрутов и баз СССР. Не удержалась, конечно, купила.


Потом пошли к действующей церкви. Нам сказали, что здесь хороший церковны хор, в котором тайком подрабатывают студенты местного педагогического института


Зашли внутрь, двери были открыты, но для службы было уже поздно для утренней рано для вечерней.. Вышел батюшка, мы смутились. Он это видел и тактично сказал, положив на нас крест:


- Господи благослови рабов грешных твоих, - и, спросив наши имена, закончил, - Владимира и Татьяну.


Помолчали. Он посоветовал:


- Купите свечку и поставьте вон туда – он показал рукой, - во славу Божью з здравие ваших родных, а туда – за умерших.


Так мы и сделали, вспоминая каждый своё. От икон шло явственное тепло, как б пахнуло чем-то приятным. И я вспомнила бабушку из детства, и её голос: «Это Божь благодать». Какое-то удивительное чувство меня охватило, есть что-то в церкви, н поддающееся рациональному объяснению.


Зашли в Краеведческий музей. Он тоже здесь безликий. Обычные, как и в прочи музеях, что я осматривала, витрины о революционном периоде, первых пятилетках. Заинтересовала меня более всего экспозиция, посвящённая Виталию Бианки. Я и не подозревала, что он не только писатель, но и учёный. Совсем недавно выиграла в книжную лотерею прекрасно изданную, в суперобложке, его «Лесную газету» Этой весной меня полоса везения. Сколько раз покупала билетик книжной лотереи за двадцать копеек, столько раз выигрывала, причём максимальную сумму в десять рублей, на которую можно выбрать хорошие книги. Сочетание слов «охотник-натуралист» в отношени Бианки как-то прошло мимо моего сознания. Запоминала практические вещи, например, что нужно один раз в месяц лить в водоёмы со стоячей водой керосин, чтоб уничтожить почти полностью комариное потомство. Вспоминала Эвенкию и смеялась: эт сколько же керосина на болота нужно?! Мне жаль птиц и рыб, которые комарам питаются. Сама никогда не буду этого делать, но узнать об этом было интересно.


Вечером сели в поезд. Обратная дорога в Новосибирск опять разворачивалас ночью. Но меня это больше не огорчало. Одно место на географической карте наполнилось конкретным содержанием. Я чуть больше узнала Сибирь. Закрываю глаза и виж горные хребты, увиденные с Крестовой, далёкую Белуху, лилово-розовые от цветущи рододендронов горы, буйную Катунь. Помню ледяную воду Эликманара, увиденны людей, живущих в прекрасном краю. Я ещё вернусь на Алтай. Знаю теперь, что нужно готовить из снаряжения. Жаль, что ничего не продаётся в наших магазинах. Читаеш буржуйские книги о путешествиях и слюнки пускаешь, всё у них есть. Но ничего! Палатк свою самодельную дошью, спальник утеплю, куртка есть, ботинки пока держатся. Рюкза нужен «Абалаковский», мой «колобок» - прошлый век. Всё у меня будет, приживусь Сибири. Терпения и нетерпения у меня на Сибирь хватит.



Часть 2.


Погоня за кашкарой


Горный Алтай, 1969 год.


13 июля/ Новосибирск - Бийск


Сегодня едем с другом Володей в Горный Алтай. Меня в этом году совсем замучила голова. Болит без всякой причины, когда ей вздумается. Раньше болела, когда чуть дольше на солнце была с непокрытой головой, или волновалась, и тогда он начинала гореть и давить, температура поднимается высокая и ничем не сбивается, н свету не могу оставаться, нужна темнота. Звуки человеческого голоса доносятся, ка набат, и требуется тишина. Перестала спать. С памятью что-то случилось. Вроде, ничег не стараюсь запоминать, но наступает вечер, ложусь, а перед глазами всё, что видел днём, мельтешит. Лица встреченных случайно людей, которые не разглядывала, с которыми не знакомилась, а только бросила на них случайный взгляд, но, почему-то запомнила. Страница газеты, которую не читала, но память её зафиксировала с фотографической точностью, так, что могу читать. Но ночью нужно спать! На работе справлялась, хотя сама удивлялась, что в научной библиотеке могу просматривать, и тщательно, по сто пятьдесят патентных журналов за рабочий день. Сначала мне не верили, когд отчитывалась о проделанной работе. Трое опытных коллег проверили и подтвердили, что я ничего не упустила.


Пошла сдаваться к невропатологу. У меня, говорят, хондроз-невроз, получите душ Шарко и элениум. После этого душа из меня чуть душа не вылетела. Отправили мен на консультацию к психиатру. Я сопротивлялась, извечное российское недоверие к и науке, но меня устыдили, что я, человек цивилизованный, должна медицине доверять. и сказала: делайте, что хотите, только помогите, а то из-за этой головы временами жит не хочется. Меня завели в какую-то комнату и велели подождать, дескать, машин пойдёт, и меня подвезут. Я развесила уши: хорошо, что подвезут, отделаюсь от все консультаций одним махом. Три последних дня стояла уже жаркая погода, и я вышл из дома в летнем шелковом платье. Увы, Сибири я пока всё-таки не знаю. Как здесь, оказывается, часто бывает в июне, погода за час сменилась, задул северный ветер. Сейчас по улице можно идти, разве, только в пальто. Пусть подвозят, не замёрзну, п крайней мере.


Зашли двое мужчин в белых халатах. Позвали, посадили в «скорую» и привезли… в психиатрическую лечебницу на Владимировской. Там честно ответила на все вопросы. А у меня отобрали ручку, часы, заколки для волос, туфли-шпильки. Засунули в палату, где, вместо двери, нет одной стены вообще, а широкий проём, в нём две тётки н табуретках нас караулят, шестерых лежащих. С кровати не вставать, в туалет по конвоем, сам туалет на замке. На вопросы не отвечают, на все попытки объясниться, говорят:


- Успокойтесь, больная, не возбуждайте других!


- Не больная я, отведите меня к кому-нибудь, кто хоть что-нибудь здесь решает!


И панический ужас, что мне отсюда не выбраться никогда. Поэтому, когда услышала за окном зовущий Володин голос, мигом подбежала к решётке и заорала:
     - Забери меня отсюда, забери!


- Тебя полечат и выпустят!


- Дурак, у меня голова болит, но рассудка я не теряла! Если останусь, потеряю! Забери меня любой ценой!


Тётки переполошились, оттащили меня, насажав синяков, причём, больно щипал намеренно. Я вопила, чтобы меня отпустили, что я в полном рассудке, потом сообразила, какое впечатление произвожу, и успокоилась, даже рассмеялась. Через нескольк минут повели меня по коридору за закрытую дверь. Там, в маленьком коридорчике, ряд клубных кресел, на двери кабинета табличка: «Кафедра психиатрии Медицинског института». Втолкнули меня туда.


- Вы почему нарушаете режим?


- Я же не в тюрьме! Ко мне пришли. Подбежала к окну, чтобы сказать, что здесь.


- Вам свидания пока не положены. Вот переведут в палату, тогда, в отведённы часы, пожалуйста!


- Когда переведут?! Уже три дня прошло, а я ещё даже врача не видела. Н могу ничего кому-либо объяснить! Зачем обманным путём меня сюда приволокли? Сказали, что на консультацию к психиатру подвезут, а засунули за решётку. Кому мешала?


- Это для Вашего же блага. В сопроводительной написано, что у Вас попытк суицида. Человеческая жизнь драгоценна, а Вы, почему-то, жить не хотите.


-Что за бред?! С чего это взяли? – изумляюсь я в полном ошеломлении. – Да жизнь больше вас, всех вместе взятых, люблю! Меня машина сбила несколько лет назад, после этого стала часто прибаливать голова. Я к врачу, к невропатологу, пошла, чтоб помогли избавиться от болей. Зачем придумывать такие вещи? У Вас, что, психбольнице план горит?1 Пациентов не хватает?


- Давайте по порядку, расскажите, что беспокоит.


Объяснились. Володю с улицы зазвали, с ним говорили тоже. Выяснилось, чт мне после травмы ни разу не делали рентгенограммы черепа. Послали в сопровождени Володи срочно на рентген. На пятый день отпустили на работу, посоветовав амбулаторно подвитаминиться, поколоть кислород под лопатку и попить кислородный коктейль от гипоксии. На работе коллеги не смеялись, пожалели. И, когда после курса лечения врач посоветовал мне взять отпуск и поехать на Алтай поискать травников, а посетовала, что отпуск мне ещё не положен, дали больничный на две недели. Шеф мн сказал, что мне и так бы дали для поездки административный отпуск, но он н оплачивается, так что больничный лист лучше, всё пятьдесят процентов зарплаты получу, это лучше, чем ничего. И дополнительно выбил тридцать шесть рублей материально помощи от профкома. Больше всего меня беспокоит то, что будто у меня неоперабельная опухоль, что с ней жить долго, и нужно оформлять инвалидность.


Инвалидность – это через чур. Больше, надеюсь, я к врачам за помощью обращаться не стану, даже, если, умирать буду. Вспомнили с Володей нашу весеннюю поездку на Алтай, травницу бабушку Аришу из Эликманара. Она советовала от головно боли лечиться травой кашкарой, за которой надо ехать вглубь алтайских гор. На мен старушка произвела впечатление своими лекарскими способностями. Ей больше доверяю, чем докторам, слово «врачам» произносить не хочу, оно от «врачевать», эти н достойны такой чести. Вот и решилась на поездку по всем этим причинам, второй раз за этот год поеду в горы, которые успела полюбить.


14 июля. Бийск – Шебалино.


Садились вчера в поезд Томск – Бийск опять без билетов. Пора отпусков, поезд забиты пассажирами. Долго бегали вдоль состава, упрашивая проводников взять нас. Никто не соглашался, слишком много желающих уехать, много наблюдающих глаз. Возл каждого вагона Володя громогласно объявлял:
     -Жену надо везти лечиться, у неё голова болит постоянно, врачи посоветовал срочно везти, а билетов нет!


Он считает, что это сильный аргумент, а я думаю, что наоборот. И к чему объявлять, что я болею, на весь перрон? Не настолько я больна, чтобы кричать об этом н весь мир. Голос у него громкий, нормально он говорить не умеет. Много раз просил его не кричать, но он только посмеивается:
     -Меня Вера, бывшая жена, приучила. У них в семье громко разговаривают, деревне это нормально. Ты молчишь или шепчешь, приходится прислушиваться, и нужн на тебя смотреть, чтобы понять, о чём спрашиваешь. А из соседней комнаты тебя и н услышишь.


-Зачем орать из соседней комнаты? Если поговорить надо, то и подойти не помешает.


Я уже готова была сбежать куда-нибудь, когда проводница купейного вагон сказала вполголоса:
     -Чего орёшь, внимание всех привлекаешь? Будем отправляться, тогда быстр залезайте в третье купе, и, чтобы, молча, сидели! А сейчас отойдите и не мешайте.


Так и сделали. Но Володя совершенно невыносим. Не понимает, что проводниц незачем привлекать к себе излишнего внимания. Все знают, что проводники подрабатывают, пуская безбилетных пассажиров. Но сами проводники делают друг пере другом «лицо», что они ангелочки, и у них всё в порядке, чтобы лишний раз не делиться. А Володя пошёл «обаять» и качать права на чай и постель. Слышно, как смеётс и зубоскалит:
     - Я теперь полноправный пассажир, дорогу оплатил. Вы такая красавица, Ва сердиться не идёт!


Обижаться на него совершенно бесполезно, он не поймёт. Проводница эт осознаёт и спешит от него избавиться. На кой ляд ему постельное бельё так срочн понадобилось? Меня переворачивает от злости, когда я слышу в коридоре:
     - У меня жена больная, везу лечиться, уложить надо.


- Тебе не стыдно, Володя?! Я же не падаю с ног.


- Я же правду говорю, о тебе забочусь, - искренне удивляется он.


Ну, что ему в ответ скажешь?! Утром в Бийске он не захотел стоять в очеред на автобус. Мы не знаем, куда едем. Ясно, что вглубь гор, а, значит, как можно дальш по Чуйскому тракту. Помню совет водителя, что увозил нас с Манжерока в мае, чт нужно проситься на попутку у нефтебазы. Добираемся до неё долго. По дороге разругались. Настаивала купить пару буханок хлеба, а он уверял, что в сёлах всё есть. Я успела прочитать в «Справочнике туриста», что в высокогорные районы нужно везти сво продукты, потому что всё там привозное, и местных жителей нельзя обделять.


- Ерунда, - заявил он. В деревнях живут лучше. У них у всех свои огороды. Живут натуральным хозяйством. У тебя городские представления.


У нефтебазы долго стоим. Машины идут не так уж часто, как хотелось бы. Иногда притормаживают, но, услышав, что нам по тракту на юго-восток, отрицательно качают головой: не по пути. Но чаще проходят мимо. Стоит жара, всё на солнце нагрелось, даже трава. Мне напекло голову. В воздухе бензиновый чад от машин, шумно. научилась ставить невидимые барьеры между собой и окружающим миром. Многолетняя жизнь в общежитиях этому научила. Там всё время находишься на глазах у людей, и нет возможности уединиться иначе. Стараешься просто сосредоточиться на чём-нибуд одном. Например, на шуме дождя, на дневнике, шорохе веток, или поёшь про себ песню, возишься с чем-нибудь по хозяйству, или уходишь бродить по улицам. На улиц как раз легче уединиться, чужих людей не замечаешь. Сегодня это даётся трудно, потому что уходят силы на сопротивление жаре и чаду, а ночь в поезде – не полноценный отдых.


- Володя, может, лучше вернуться на автобус?


- На автобусе, разумеется, лучше. Но здесь можно сэкономить. Может, и вообщ плату за проезд не потребуют.


Денег у нас действительно мало, сто десять рублей на двоих на две недели


Зарплату младшего научного сотрудника Володя поделил с первой семьёй, а у мен остатки зарплаты и материальная помощь, я даже не в отпуске.


Сажают нас, когда я уже отчаялась, что мы уедем сегодня. Водители двух грузовиков, нагруженных каким-то оборудованием и трубами, притормозили одновременно. Приоткрыв дверцы, спросили, куда нам надо, выслушали путаный ответ, причём Волод опять ввернул, что везёт меня лечиться, и сказали, что идут в Чуйскую степь.


- Забирайтесь по одному, в дороге разберёмся.


Водитель машины, в которую села я, пожилой, степенный дядечка, предупредил:
     - Как скажу, пригибайся, чтобы тебя не видно было в кабине. Инспектора попадаются до Усть-Семы часто.


Неспешно расспрашивал меня, откуда родом, чем занимаюсь и куда, всё-таки, еду. И я неспешно отвечала, зачем мне нужно неизвестное пока место, где надеюс отыскать знахаря, который помог бы.


- Будем ночевать в шофёрском доме, поспрашиваю мужиков. Может, кто слышал, подскажут.


Разворачивается знакомая дорога. Сейчас она более живописна, чем ранне весной. Катунь сопровождает тракт. Он в прекрасном состоянии. Проехали большое селение в междуречии Катуни и Маймы. Здесь поворот на Горно-Алтайск, но нам туда н надо. Большую излучину у села Айского тракт спрямляет. Вообще Чуйский тракт разработан в прекрасную автостраду. Здесь он огибает котловину и гору по второй высокой террасе, и, далее, на протяжении почти двадцати километров, идёт вдоль реки, которая течёт почти по прямой от устья реки Семы с юга. Мы уже видели мост, весно проезжали мимо, но сейчас впервые его пересекаем. Здесь тракт переходит на левы берег.


Машины идут медленно, сильно нагружены. Слышно, как в кузове позванивает железо. Как только въехали в горы, стало легче дышать, но в кабине всё равно пахнет бензином. Солнце клонится к закату и бьёт через лобовое стекло прямо в глаза.


Сразу за мостом тракт резко поворачивает налево и довольно быстро уходит от Катуни. Проезжаем село Камлак. Оно хорошо просматривается внизу, дорога проложен выше. Едем по довольно просторной долине, ограниченной слева по ходу Семинским справа – Чергинским хребтами. Горы по-прежнему лесистые, но на этом участке лес дороге не подходит. До зоны леса тянутся каменистые лужки с как бы подстриженно травой. Они, как плотное зелёное одеяло, повторяют все складки рельефа, обнажая подчёркивая его. Сёла очень редки. Но по обочинам много пасётся скота. Впервые виж его в таком количестве: тучные коровы, козы, овцы, кони. Их полно на каждой круче


Должно быть, лужки кажутся стриженными, потому что по ним скот прошёлся, догадываюсь я. Увиденные картины представляются мне раем для животных, прям идиллия сельской жизни.


Перед въездом в село Чергу машины тормозят у речушки. Выходим размяться подышать свежим воздухом. Водители достают канистры и фляги и начинают набират воду.


- Семинский сожрёт, - поясняет один. Видя на моём лице вопрос, добавляет, - горный перевал. На две тысячи метров поднимается. Затяжной, - он ругается, - вода радиаторе закипает, приходится доливать. Здесь вода чистая, а дальше по тракту муть гор тащит.


Садимся опять в машину, но едем недолго. Мой водитель тормозит у какого-т дома:
     - Тётка Груша, - окликает он, - эй, тётка Груша! Ты дома?


Опять вылезаем. Улица узкая. Почти у каждого дома свиньи в пыли нежатся. не сразу и разглядела, что свиньи. Они здесь не розовые, а пятнистые чёрно-серые, огромные по размерам. Вышла хозяйка. Володя с шофёром спустили из кузова мешок комбикормом, оттащили его куда-то в усадьбу. Обрадованная хозяйка засуетилась:
     - Может, молочка холодного попьёте? Или квасу? Жара стоит. Я ведро на холод держу. А то ночуйте, в избе прохладно. Я окна газетами закрыла.


- Квасу попьём. Я тебе ещё наволочку сахара привёз, Мария насыпала. Ты опростай, наказывала наволочку-то вернуть.


- Спасибо! Скоро кислица пойдёт, прямо кстати.


В крошечной кухне пятерым нам тесно. Шофера пьют квас, Володя попроси молочка. Мы сегодня с ним целый день ничего не ели. Но молоко я пить опасаюсь, почему-то не переношу, от него расстраивается кишечник. Голова от жары, чада и тряск дороги дурная. От мысли о еде меня слегка подташнивает. Выпить бы сладкого чаю, н как-то неудобно просить. Спрашиваю у хозяйки, есть ли в селе травники-знахари. Шофё ей поясняет:
     - У женщины голова болит, машина её сбила. Специально в горы едут, чтоб полечил кто. Если знаешь, кого у вас или в соседних сёлах, подскажи.


Хозяйка напряжённо вспоминает вслух:
     - Баба Нюра у нас младенцев от испуга отливает, ну, ещё по мелочам, кому из баб поможет, чирей сведёт. Так всё больше теперь народ к врачам в район ездит. П старинке мало кто лечится, молодёжь-то бабкам не верит… Вот деду Василию, - оживляется она, - когда жеребец ему копытом голову пробил, кто-то помогал. Его сначала город повезли, а уж потом, когда выписался из больницы, сильно мучился человек. Ег к кому-то в Онгудайский район возили, вроде ему полегчало, полегчало после гор. Д спросить-то не спросишь теперь, куда ездил. Ослабел он, хозяйство порушилось, до они продали. Сын их к себе в Берёзовку перевёз. Да и соседи не знают, а то бы говорили. Нет, не слыхала я.


- А траву кашкару знаете? Говорят, что помогает при головных болях.


- Как она выглядит? Глянуть бы на листочки. Такое название не слышала, но, может, у нас её по-другому кличут, не по научному.


- Я не знаю, тётя Груша. Только разговор о ней был, сказали, высоко в гора растёт.


- Это тогда дальше по тракту надо. Поспрошайте тех, кто скот на белки гоняют. На белках-то травы разные.


- А что такое белки?


Оказывается, алтайские жители называют все вершины, на которых летом долг залёживается зимний и рано выпадает осенний снег, «белками». Так называют они вечно снеговые цепи гор, которые принято обозначать «альпами», и альпийские луга, н которые и угоняют скот на лето из долин. Пояснив всё это, мой шофёр встаёт подъитоживает:
     - Значит, Вам надо в Онгудай. Там порасспрашиваете. Пробежимся ещё немного, пока светло, и встанем на ночлег. До Шебалино засветло добежим, а на перевал полезем на рассвете. Машин будет меньше, мешать не будем никому.


Уезжаем из Черги. В складках гор уже лежат густые тени. А долина, по которо едем, заполнена жёлто-синей дымкой. Стало заметно прохладней, и теперь тепло кабины приятно. Уже в сумерках заехали в село, подкатили к какому-то строению. Неб над головой было ещё светлым, но солнце опустилось ниже за горы, и теперь наш сторона долины была уже тёмной, хотя верхушки гор противоположной ещё освещены


Остро пахло пылью и навозом, со всех сторон неслось мычанье. Плотной стеной п улице шло стадо, от которого жители отделяли по одной-две корове и загоняли в дворы.


Шофёр моей машины мне нравится. Он человек несуетный, степенный. Мы с ни всю дорогу проговорили, а покойно было на душе, будто помолчали душевно. Расспросил меня, чем занимаемся на работе я и Володя, о зарплатах, семье. Он быва в Москве и Рязани, где живёт его родня по матери. Второй же шофёр – балагур. О молодой и шумный. Похоже, они с Володей сошлись характерами, потому что и сейча беспрерывно что-то говорят, не слушая друг друга.


Умылись во дворе. В большой комнате стояли в ряд, застелённые матрацами, железные кровати. Тётушка принесла нам закопчённый чайник с кипятком – нехитры сервис придорожной шофёрской гостиницы. Показала нам свободные кровати, и сказал мне:
     - Если мужики ещё подъедут, ты уж место уступи. Им, непоспамши, по гора ездить нельзя, убьются. Не положено. Дорога дальняя, опасная, уснёт кто за рулём, д и рухнет в пропасть.


Я обещаю. Выкладываем на стол продукты. Мне тётя Груша дала, закутанные газеты, отваренные мелкие картофелины и пару прошлогодних солёных огурцов – нынешние ещё не пошли, с наказом, накормить мужчин. Достаю банку тушенки из рюкзака, хлеб. Шофера достают отварное мясо, сало, перья зелёного лука с белыми невызревшими луковицами, соль, початую пачку кускового сахара. Мою банку тушёнки шофё суёт мне обратно:
     - Забери, неизвестно, где будете, ещё пригодится. Этого хватит, - кивает на стол, - завтра в столовой в Онгудае пообедаем. А в горах у чабанов мясо есть. Они завсегда угощают, и продадут, если надо.


15 июля..Шебалино – Онгудай – Ело.


Утром встаём очень рано. Солнца ещё не видно, но чувствуется, что оно уж всходит за хребтом. Линии хребта очень чётко прорисовываются на розоватом небе. Воздух свежайший и прохладный. Умываемся и наскоро пьём со всеми шоферами чай. Мне достаётся всего с полкружки, так как поднялись все одновременно, и кипятка чайнике всем не хватает. Тётушка дежурная суетится и оправдывается:
     - Сейчас кастрюля у меня поспеет, немного подождите. Народа по трассе прорв ездить стала, не то, что раньше. Все с грузами в горы, железо везут, кормозаправки. Жизнь кипит. Ныне всю ночь без остановки тяжёлые машины шли. Всю ночь подскакивала, думала, подъедут на постой. Из Монголии-то, которые, бегут, те с обеда одна з другой, и все мимо. А уж в горы, какие, те – наши.


Дорога медленно втягивается в горы. Быстро мелькающие за окнами кабин пейзажи один другого краше. Верчу головой, стараясь больше запомнить. Шофёр сегодня словоохотлив.


- Чуйский тракт, девонька, здесь дорога жизни. Одна здесь хорошая дорога дл машин. Все остальные дороги к нему сходятся. Был это старинный торговый путь в Северо-Западную Монголию. По нему издавна возили туда русские товары и вывозил шерсть, кожи, масло. Старики сказывают, дорога эта была вьючная, трудная. К начал века купцы её улучшили так, что уже не вьюками, а на двухколёсных таратайках груз возили. Эту, для машин, уже в наше время наладили. Красота здесь! Из шоферов от этой дороги никто оторваться не может. Я сам пробовал сбежать, да вернулся: в други местах скучно.


На серпантине этой нелёгкой горной трассы впереди нас просматриваются машины. Лесостепные участки кончились. К дороге вплотную подступает лес, или, правильнее сказать, горная тайга. Она темнохвойная. Мелькают узнаваемые берёза, ель, пихты, кедры. Очень разнообразная растительность в этих местах. Травяной покро буйный, множество цветочков мелькает, но узнаю на ходу лишь тысячелистник, пижму, герань. Полазить бы здесь, но нельзя этот раз, времени у нас мало и цель другая, не поход собрались.


Машина надсадно воет, взбираясь вверх. Вот уже обгоняем одну, прижавшуюся обочине. Из радиатора валит пар, перегрелась.


- Скоро и мы тормознём, поостынем немного, - он кивает из окна на горы, - Семинский хребет берём. Но здесь про него не говорят. Скажут шофера или алтайски жители «Семинский», значит – перевал, не иначе. У него на Алтае особое место сред всех перевалов. Он рубежный, Северный Алтай от Центрального отделяет. За ним совсе другие горы будут. И на трассе «Бийск – Ташанта» он первый. Горы по Чуйскому тракту, считай, только за ним начинаются. Сложное для водителей место.


Догоняем ещё три стоящих одна за другой военные машины. Под брезентовы выгоревшим тентом запылённые лица солдат. Видно, что уставшие и невыспавшиеся, должно быть, ехали всю ночь. Мы их обогнать тоже не можем. Наша машина пристраивается впереди, а вторая – за военными. Выходим на обочину подышать. Собственно, дышать в этом месте нечем, пыль столбом, в воздухе чад. Пыль плотной корко прикрывает и буйные травы, на уходящих вверх и вниз, откосах горы. Солдатики тож выпрыгивают из кузовов машин и лезут вверх, в тайгу, под окрики шоферов, чтобы н стояли на дороге. Я рванулась за ними, но Володя, посмеиваясь, удержал меня за руку:
     - Не лезь, пускай мужчины облегчатся!


Я смутилась. Шофёр неодобрительно на него посмотрел и, примиряюще, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
     - Армия к границе подтягивается. Даманский стронул… Сколько там молоды полегло, никто не знает. Китайцев много слишком, будь они не ладны.


Долго ползём вверх в ряду машин, из которого то одна, то другая выруливают на обочину остывать. Наконец, выползаем наверх. Я ожидала увидеть что-нибудь особенное, но вершина водораздела плоская. Открывается широкая панорама с мягки рельефом и кедровым массивом, причём кедровая тайга на перевале так разрежена, чт напоминает парк. Проглядываются усеченные вершины сопок. Здесь настолько раздвигается горизонт, что создаётся впечатление открытой степи. Но это лишь впечатление, высота и отдалённые контуры гор с грубыми зазубренными линиями и заснеженные вершины напоминают о себе.


На перевале стоит дом дорожного мастера. Возле него кучи щебёнки и песка. Наш шофёр идёт туда и возвращается с хозяином. Лезет в кузов и, выпутав из промасленных и пропылённых фуфаек, ящик с водкой, бережно опускает ему на руки. Водка уносится в дом под шумные одобрительные выкрики шоферов.


- Заказывал, - кивает на дом шофёр. – Парня из армии ждут, гулять будут. Заказ выполняю. Иначе нельзя. Ты поможешь, тебе помогут. В степь, на Чую, везу бабам халаты и тетрадки школьные. Обещал привезти. Осенью они мне мясо приготовят, мне н зиму хватит. У тётки Груши свиньи мои жирок набирают, да два барашка. В город негде держать, а зимний запас нужен. Я давно работаю, меня все знают, и я многи знаю. – И подошедшему вновь дорожному мастеру, - Забери свои рубашки и кофту жене. Мария моя купила, что твоя заказывала.


- Она спозаранку за коровой пошла. Что-то долго нет её. Я тебе по осени шишк наберу, шишка на кедре нынче богатая будет. Когда со степи пойдёшь обратно?


Отходим с Володей, чтобы не мешать переговорам. Подходим к высокой стеле, которой толпятся солдаты. У тракта на перевале поставлен памятник, посвящённы двухсотпятидесятилетию добровольного вхождения Горного Алтая в состав России. Два половиной столетия назад «зенгорцы», они же нынешние алтайцы, ойроты, урянхайцы, спасаясь от цинских войск, ушли под защиту русских крепостей и приняли подданств России.


Молоденький лейтенант поясняет солдатам:
     - Перевал этот - важный стратегический пункт. Здесь, где стоим, его преодолевал скифы и орды хана Батыя. Алтайцы сейчас мирно живут.


- Как же, мирно, - прерывает его один из шоферов, тоже слушающий рассказ, - Здесь в каждом урочище, да по любой речке, все порознь, друг с другом не знаются, того и гляди, горло перегрызут сами себе. Они ведь все разные, алтайцы. Среди ни алтай-кижи, теленгиты, челканцы, шорцы, кумандинцы, просто теле и ещё с десято наций наберётся. Иных всего по сотне, но всяк на своём месте, с соседями не дружат.


- Да ну! – удивляются в толпе. – А, вроде, все на одно лицо.


Шофера зовут нас к машинам. Начинается спуск. Водитель рассказывает в кабин шофёрские страсти. Кивает в окно: там такой-то их шофёр с серпантина вниз кувыркнулся, а здесь – другой. Рассказывает и про перевал, что от северного до южног подножия - девятнадцать километров, из общей длины перевала на подъём по северному склону приходится восемь километров, а по южному – одиннадцать. Северны склон заметно круче и короче южного, это я заметила и сама.


- А что это за тряпочки навязаны на деревьях на перевале?


- Это у них религия такая, у алтайцев. Они, хоть и крестились по-нашему, но вс равно сохраняют древний обычай. Культ гор, что ли. На всех видных местах у них эт тряпочки висят. Я и сам вешаю, кто его знает, вдруг ихние боги когда помогут, - неожиданно добавляет он. – В Бога веруете?


Я медлю, затрудняясь с ответом .


- Меня в младенчестве крестили, и, яко бы, тайком от отца, он у нас коммунист, его наказали бы за церковь. Бабушки обе верующие, в церковь ходили. Одна, мамин мать, уже умерла. Вторая и сейчас ходит. Меня с собой брали, я причащалась. Не знаю, что сказать про себя. Церквей сейчас нет. Молиться… Не молюсь, чтобы каждый день каждый час. Но Бога поминаю и часто призываю на помощь, хотя, наверное, нужн считать меня атеисткой. Хотелось бы, если он есть, то пусть изредка проявлял бы себя. Несколько раз было что-то необъяснимое со мной. Что-то есть, вернее, кто-то есть, но, может быть, это какие-нибудь силы природы. Знаете, мне несколько лет перед начало купального сезона, я с запада, у нас речки тёплые, и мы всё лето в воде проводим, снится высокий седой старик с белой бородой и в длинной белой рубахе. Он огромный, до неба вырастал на глазах, как бы из облаков и в облака уходил. Ко мне посо протягивал и отталкивал меня им: «»Не ходи на воду!», или что-то вроде: «Бойс воды!», чтобы я воды опасалась. И я несколько раз тонула. Спасалась каким-то чудом


Один раз бежала по дну на четвереньках, пока хватало воздуха, потом выныривала, хватала воздух и опять бежала, так до берега и добралась. Ещё раз чья-то рука сверх меня выдернула и бросила на берег, поддав хорошенько так, что из меня вся вода, которой нахваталась, вылилась.


- Бог есть, - убеждённо сказал шофёр, - хоть наука и говорит, что нет. Я в таки переделках бывал, что только Бог меня спасал, больше некому.


Думаю про себя, что миллионы людей уже воспитаны в безбожии. Бабушки мн о Боге говорили, но понять их трудно было. По радио, в школе и, вообще кругом, то дело говорили, что религия – это опиум для народа. Так что, я с детских лет ничего н знаю ни о Боге, ни о церкви, ни о необходимости исповедания своих грехов, ни возможности приобщиться тела и крови Господа нашего Иисуса Христа, о чём бабушк мне твердила. Родители у меня крещёные, но неверующие. Хотя религиозного уровн бытия в семье не существует, по настоянию бабушек ко всем религиозным празднико пекутся пироги, на вербное воскресенье вербочки в вазы ставятся, к пасхе пекут кулич и делают пасху, пряники-жаворонков к Благовещенью стряпают, яблоки до яблочног Спаса детям есть запрещали. Конечно, никто из детей этого запрета не соблюдал. Ка удержаться, если два ранних сорта, «папировка» да «китайское золотое наливное», раньше Спаса поспевают! А за ними вслед «коричное», как раз к празднику.


Хочется хоть чего-нибудь знать о религии. Когда листаю альбомы репродукци картин старых европейских художников, всегда досадую, что не понимаю религиозны сюжетов. О чём-то художники пытались зрителям сказать, но это что-то мимо моег сознания проходит. Я чувствую себя в такие минуты обделённой. На Западе, должн быть, любой школьник знает, о чём речь идёт, или, точнее, о чём художник картин писал.


Машина, между тем, скатилась в долину реки Урсул. Долина довольно широкая, с лугами и перелесками. Удивляет меня, что редки пашни и редки посёлки. У дорог изредка появляются алтайцы верхом на конях, много ребятишек, тоже едущих, по двоетрое, на одном коне. Насколько разглядела, сёдел под ними нет. В Онгудае подъехал к большой столовой. Пообедали вместе с водителями, и попрощались с ними. Он торопятся в горы, чтобы засветло одолеть больше дороги. Платы с нас не взяли. Даж неудобно перед ними. Но это здорово, ведь с финансами у нас напряжёнка.


Походили по Онгудаю, и явно пугали прохожих расспросами о травниках и знахарях. Володя меня стал раздражать своей напористостью. Заладил, как попугай, пр больную жену, будто нарочно юродствует, сопровождая рассказ смешками и представля меня на обозрение. Знаю, что он искренен, но получается у него, словно специальн слезу вышибает. Мне это неприятно очень. Прошу его уняться и не мешать мн разговаривать с людьми. Бессмысленно расспрашивать молодых женщин и девушек, он с готовностью его выслушивают, но ничего не знают. Кстати, как начинаешь расспрашивать кого-нибудь, выбрав одинокого прохожего, тут же появляются откуда-то зеваки. Много наслушалась советов ехать к врачам в город, так что можно сказать: население в глубинке, на границе государства, в науку верит.


День клонится к вечеру, скоро уже о ночлеге придётся беспокоиться, но никако информации о целителях не получили. Онгудай – большой населённый пункт, райцентр, очень грязный. На улицах огромные колеи от машин, берег реки страшно загажен, повсюду коровий и лошадиный помёт. Людно для палаточного лагеря, а уходить далек от жилья нельзя, в чистом поле некого будет расспрашивать. Всё же нам повезло. Вдру один старик, когда мы кого-то расспрашивали, подошёл, помолчал, а потом, ни на ког не глядя, сказал:
     - В Ело вам надо. В Ело знающая бабка живёт,- и тут же ушёл.


Я за ним вдогонку кинулась, чтобы расспросить, но он шёл, ничего не говоря не останавливаясь. Стали расспрашивать других, где это Ело находится. У столовой взял свои рюкзаки, их там любезно пристроила буфетчица, достали карту-схему. Увы, местечко с таким названием на ней не обозначено. Буфетчица спросила, что нам удалось узнать. Сказали ей, что, вроде бы, в Ело живёт какая-то бабушка.


- Конечно, вам в Ело надо, - заявила она.


- В Ело, в Ело, - закивали головами другие работники столовой, - там хороша бабушка. Все туда ездят.


- Что же вы раньше молчали?! Мы столько времени потеряли зря. Уже совсе вечер, как теперь добираться?!


- Да что вылезать-то, может, другие люди лучше скажут. Посоветуешь не то будешь виноватой.


И опять все согласно закивали головами. Столовую уже закрывают. Выходим н улицу гурьбой. У входа резко тормозит машина с прицепом. Выскочивший из кабин водитель слёзно просит:
     - Бабоньки, продайте курево, поиздержался!


- Закрылись мы, завтра купишь.


- Да мне с рассвета лес возить. Еду вот в ночь, чтобы времени не терять, в .., - он называет место, названия которого я не разобрала.


- Возьми вот пассажиров до Ело! Их двое, тощие, как-нибудь в кабине поместятся. Машин мало туда проходит, чего им здесь ночевать? Подожди, сейчас откроем.


Шофёр получает своё курево, а мы оказываемся в кабине. Опять Володя рассказывает мою историю. Машина катит назад по дороге, по которой ехали сюда, п Чуйскому тракту. Проехали большие сёла Туехта и Теньга. Здесь тракт ушёл на север, мы покатили по долине Урсула. К дороге выбегали длинные скалистые отроги Семинских белков и, как бы, разбивали долину на отдельные участки различной длины. Впереди просматривались горы Теректинского хребта с небольшими острыми вершинами. Их ещё освещало солнце, а дорога уже уходила в сумерки. Правый борт долины, обращённый к северу, лесистый, а левый, наш, больше степной. В открытое окно кабин тянуло запахом трав, а, когда машина притормаживала на изрядно избитой дороге, кабину врывались клубы пыли.


Ещё в Онгудае наш водитель поставил на карте точку, где, по его мнению, должно находиться село Ело, а сейчас вдруг засомневался, точно ли он её поставил. меня тревога: куда несёмся в ночь?


- Мимо не проскочим, - успокаивает он, - даже, если и совсем темно будет. Припозднился я, надо было пораньше, посажу теперь аккумулятор.


Темнеет в горах почему-то очень быстро. Сумерки недолгие. Кажется, только чт солнце за хребет ушло, по времени – впереди ещё целый вечер, а темнота падает сразу. Совсем затемно шофёр тормозит посреди дороги.


- Приехали. Вы идите к сельсовету, там ночуйте. Проситься к кому-нибудь поздновато. Здесь народ с солнцем ложится и с солнцем встаёт.


- Куда идти-то? Ничего не видно. Дорога к селу есть?


- Вы на ней стоите! Вниз спускайтесь. Ладно, провожу вас, только давайте быстро!


Идём, спотыкаясь о камни. Слышно, как шумит впереди река, и смутно угадываются дома. Это из-за света фар мы ослепли. Шофёр подводит нас к строению, открывает дверь.


- Дежурный должен быть. А, если отошёл, то всё равно располагайтесь. Утро оглядитесь. До свидания, я пошёл, мне чуть дальше проехать надо.


Благодарим его и прощаемся. Темно в доме, ничего не видно. Достаю наощуп из рюкзака свечку, зажигаю её. Оглядываемся: к окну прислонён большой стол, покрытый дерматином, у стены – ряд табуреток.


- Ложись, Таня, на стол, а я на табуретках пристроюсь.


Ворочаюсь на столе осторожно, не проломить бы ненароком. Володя на табуретках тоже осторожен, они под ним раздвигаются. Как ни странно, засыпаем мгновенно.


16 июля. Ело.


Пробуждаюсь ото сна под чей-то голос:
     - Тише вы! Видите, люди отдыхают!


- Чьи будут?


- Бог знает! Приезжие какие-то. Видно ночью подъехали.


Подскакиваю с извинениями. Володя тоже пробудился. Объясняем, что действительно ночью не решились кого-либо беспокоить просьбами о ночлеге.


- А дежурный-то что? Или спал без задних ног?! Всё на свете проспит, прости, Господи…


- Никого не было, не у кого спросить.


- Да я отошёл корову выгнать, как раз машина на тракте заурчала. Вернулся, они уже здесь, - раздаётся с улицы виноватый голос.


Ночной сторож врёт невпопад. Все это понимают и посмеиваются.


- По каким делам к нам прибыли? Вижу, что городские. Из области или выше? – спрашивает бригадир.


Путаясь и поминутно извиняясь, длинно объясняю, что ищем травников и знахарей. У бригадира заметно потускнело лицо.


- Таких у нас нет. У нас народ сознательный. Врачи в районе есть.


- Её машина сбила, - вмешивается Володя и кивает на меня, - врачи её хорош смотрели. Они ничего сделать не могут. Посоветовали ехать сюда, поискать народны целителей, чтобы травами полечили. Они сами трав не знают, но больные им говорили, что у кого-то в горах лечились, им помогло. Народной медицине тысячи лет, официальной всего сотня. Не всё врачи успели изучить проверить. У неё, - кивок на меня, - Алтай – последняя надежда. Ей даже больничный лист на время поисков дали. На очень надо сыскать человека, знающего травы, а особенно одну, кашкара называется. Мы уже говорили с травниками в Эликманаре, у вас где-то она растёт. Может, кт покажет, где она растёт, как выглядит и как ею пользоваться?


- Кашкара? – народ переглядывается, - Нет, не знаем!


- А не та ли это, от которой кони в логу засыпают? И у самих голова дурна делается?


- Да та вроде багульник!


- Какой же багульник! Я из России, багульник знаю!


- На маральник похожая, только низкая, и цветики у неё другие, светленькие. листьями похожая.


Несколько минут бурно обсуждаются качества неведомой нам травы, причём, обсуждению присоединяются и вновь подошедшие. Все понимают, кроме нас, о чё идёт речь, но никто не рискует утверждать, что речь идёт именно о кашкаре. Я достаю из рюкзака новенькую книжку Крылова «Травы жизни и их искатели». Буквально накануне отъезда зашла в книжный магазин, и в удачный момент: книгу, только что изданную новосибирским издательством, выложили на прилавок. Схватила пять экземпляров, рассчитывая на родных и знакомых – хороший подарок, но мне продали только два. Какие-то дурацкие правила торговли запрещают продавать в одни руки больше, чтоб не спекулировали. Сама ещё не успела с книгой толком познакомиться, лишь полистала, да кое-что прочитала. Книга хорошо иллюстрирована цветными и чёрно-белым рисунками. Протягиваю её бригадиру:
     - Посмотрите, может, узнаете. Она по-научному может иначе называться. Кашкара – название народное? Вот, марьин корень – название народное, а по науке – пио уклоняющийся.


Появление книжки произвело эффект. Как я поняла, для присутствующих эт было официальное слово науки о законности расспросов о травах. Книга пошла по рукам, над страницами склонились несколько голов, а, кому не хватало места из-за тесноты, пытались разглядеть картинки сверху, над плечами склонившихся. Кто-то прочитал:
     - Баранец. Плаун ядовитый.., растёт в тёмных хвойных лесах на Алтае…


- Гляди-ка, у нас растёт.


- В народной медицине применяют… как сильное противоалкогольное средство.


- На опохмелку, что ли?


- Не перебивай! Давай дальше


- …люди, страдающие тяжелым хроническим алкоголизмом, после лечения плауном получали стойкое отвращение к алкоголю. Методика разработана профессором…


- Ишь ты… Я и нюхать её не буду, забодай её… отвращение… Уж и выпить н захоти!


- Кончай базар, работать надо! – спохватывается бригадир. – Кто-нибудь! Проводит людей к бабке Наталье!


- К бабке Наталье, к ней надо, - загомонила толпа.


Идём в сопровождении двух молоденьких алтаек к дому бабки Натальи. Девчушки щебечут меж собой на своём языке, к нам же обращаются по-русски:
     


- Когда фельдшерские пункты открывали по сёлам, нам сказали, что пока не над в Ело фельдшера, у нас бабка Наталья есть! Когда помрёт, тогда и нам направят.


Девчушки покричали в закрытую дверь:


- Бабка Наталья! Гостей принимай! Бригадир послал!


Выглянула старушка. Встретила нас настороженно. У меня сердце сжалось от сострадания при виде неё: маленький рост, согнутая под прямым углом к земле спина, горб, вывернутая вбок шея, на маленьком личике очень ясные и живые глаза. Девчушк убежали. И лишь когда рассеялось недоразумение, что не бригадир послал, а мы сам её искали, когда – в который раз! – повторили мою историю, дали ей в руку книгу, недавно нам так помогшую, нас пригласили в дом. Старушка с жадностью ухватил книгу и начала её листать. Вторая женщина её устыдила:
     - Люди с дороги, им умыться надо, да почаёвничать! Им дня три у нас жить, насмотришься ещё! – И нам, - Её хлебом не корми, дай про травы почитать. Хотела медицинском учиться, да судьба не дала. В тридцатых годах её томский профессор собой звал, на рабфак хотел устроить, чтобы потом в мединститут к себе взять. Она з цветочком для него на кручу полезла, да со скалы сорвалась, спину себе сломала. лечение тогда какое было? Никакого. Ей бы отлежаться, может, и срослось бы правильно. Но залёживаться не давали. Подняли на работу быстро, вот горб на ушибленном месте и стал расти, да клонить Наташу к земле. Она слишком умная была, вот Бо и не дал ей гонор проявить. Она бы далеко пошла по учёной части. Она и сейчас вс про травки собирает, о чём старые люди говорят, да китаец-лекарь.


Накрыли в тесной комнатке стол. Был он, скажу так, бедноват: заваренный травами чай, хлеб, жиденькая похлёбка со щавелем, картошкой и пшеном, приправленна горстью нарезанного зелёного лукового пера. Пока мы пили и ели, бабушка Наталья вс листала мою книгу, время от времени радостно комментируя:
     - Эта у нас растёт, эту я знаю, но у нас её нет. А это что за чудная травка, н слышала о такой… Эту у нас по-другому кличут. Чего картинок цветных мало?! Краск пожалели. По чёрному не разберу что-то…


После чая сижу на брёвнышке во дворе. Впереди передо мной гора, закрывающая полнеба. И с боков, и позади тоже горы, горы от края и до края, речка студёная внизу шумит. Дом у тётушек травниц на несколько хозяев, во двор выходят несколько дверей. И, похоже, хозяйства у женщин нет, или оно совсем небольшое, сарайчик крохотный


Бабушка Наталья подходит ко мне, с верёвочкой в руках. Ох, не поворачиваетс у меня язык называть её «бабушкой», такие молодые и озорные у неё глаза да физическое увечье скрывают истинный возраст. Вот вторую, здоровую, все тётей окликают, они, кажется, ровесницы. Буду и я Наталью тётушкой звать, решаю про себя.


- Давай, милая, голову твою посмотрим, а потом травки подберём.


Как и бабушка Арина, в селе Эликманар, у которой мы были весной, тётушк Наталья обвязывает мне голову, делает на верёвочке метки, складывает ещё и ещё раз верёвочку, вяжет узелки и говорит мне вполне профессиональным языком:
     - Была у тебя травма мозга. Удар пришёлся по голове справа, пострадала лева часть. Как у тебя со зрением?


- Плохо. У меня с рождения астигматизм, неправильное врождённое построени глаза, так врачи говорили. Видела всё с хроматическими аберрациями, такой цветно ореол у всех предметов, у всего. Когда пошла в школу, в первый класс, на уроках рисования всё с ореолом рисовала, но мне объяснили, что этого делать не надо. И, вправду, все рисовали силуэты, и я научилась. После травмы у меня цветное зрени пропало на некоторое время. Один глаз видел всё в жёлтом цвете, а второй – в сером. Потом потихоньку стали проявляться цветные кусочки, как в калейдоскопе. Есть така детская игрушка, в ней разноцветные стёклышки меж зеркал крутятся. Вот и у мен среди серого и жёлтого стали проявляться цветные кусочки, а потом я снова всё в цвет стала видеть. А ореол у предметов и вокруг людей теперь только время от времен проявляется. Когда я сижу одна, где-нибудь в тишине и покое, на природе особенно.


- Душа у тебя отшиблась, а потом вернулась, - убеждённо говорит тётушка Наталья.


И вдруг начинает легонько постукивать мне под основание черепа, одновременн толкая мою голову меж своих ладоней, как мячик. Я забеспокоилась:
     - Не надо, голова у меня на тряску всегда болью реагирует. Тошнота начинается


Дорогу теперь плохо переношу.


- Надо так. Но мы сейчас сильно её трясти не будем, посмотрим только. Вечером потрясём, как следует. Помогает при сотрясении хорошо. Меня один добрый человек научил. Он китайский монгол, и по-ихнему так сотрясения лечат.


- Так он китаец или монгол? – спрашивает Володя.


- К нашим алтайцам приходил. У нас старики есть, которые раньше далеко кочевали. Очень далеко, просто туда не попадёшь, знать дорогу надо. Из Китая к на несколько семей ещё до революции подкочёвывали, знают друг друга и разговор понимают. Но про него слух шёл, что из дальнего Китая он, с гор высоких. По ихнему, он – врач, они там по - особому много лет учатся, то ли в пустыни, то ли в пещерах какихто. Травы хорошо знал, я ему наши тоже показывала. Вот он в благодарность мен научил.


- Чудно с ним. Языка нашего не знает, а в голове будто разговор, всё понимаешь, хоть он и мяукает по-китайски только, а понимаешь по-русски. Наталья всем учится, как профессор какой. Лошадь с кручи упала, хребет сломала и сдохла. Так Наталья раньше бригадира на место прибежала. Пока он акт составлял, чтобы кобылу п всем правилам списать, она ей голову отрезала, раскромсала, да мозги посмотрела, чт в них как приключилось.


- Мне охота была посмотреть, мочи не было удержаться. Мозги, они как устроены? Они ведь в черепушке в жидкости плавают. А между черепом и позвоночнико есть дырочка, по которой эта жидкость из мозга в позвоночник течёт, и наоборот. Когд ударишься, позвонок чуть сдвигается и ход жидкости перекрывает. Потрясёшь, он н место встанет, и ходы соединяются, боль и уйдёт. Мозги не должны кости касаться, кругом должна быть вода.


Я ошеломлена, восхищаюсь про себя и огорчаюсь одновременно: вот кому непременно надо было учиться! Какой из неё врач-исследователь бы получился!


- Тебе, Таня, надо босиком ходить. Хоть понемногу каждый день, привыкай. Резинки эти, - она тычет рукой в кеды на моих ногах, - тебя и от земли, и от неба отрывают, нет силе природной ходу. У земли и у неба великая сила.


- Наталья наша, как услышит, что кто-то в других местах кого вылечил какойнибудь травой или ещё как, тут же шоферов просит ей привезти и траву, и рецепт. Е привозят, уважат, а она и рада-радёшенька. Ну, я пошла, нарядят меня сейчас на работу. Вы уж тут без меня обходитесь.


- Нам говорили, что в ваших краях головную боль кашкарой лечат . Вы знает такую траву?


- Знаю. Только не трава это, а кусты. А кто ею лечит? Она сильно дурная, голов дурит. Я не знаю, как с нею управляться. Как лечат-то ею?


- Мы не знаем. Сами думали у Вас расспросить.


- Её редко используют. Когда у кого давление такое, что вот-вот удар хватит, тогда дают испить кашкару. Но на раз дают, она почки сильно портит. Другие травы есть, так же лечат, но не вредят. А не сходить ли нам в горы? Втроём-то справимся дорогой. Одной-то мне тяжело. Мужчина котомку нам понесёт. Травы посмотрим, соберём что.


- Конечно, - радостно вскрикиваю я, здорово!


- Мы и сами хотели вокруг погулять.


Выходим втроём к дороге, пересекаем её и неспешно продвигаемся по лугу. Травы на этом склоне долины невысокие. На лугу много камней, местами попадаютс проплешины со щебёнкой. Но сколько их! Разнообразие просто потрясает. Узнаю тольк тысячелистник, да редко встречающийся клевер. Больше на лугу злаковых, с узкими длинными листочками и колосками. Разновидностей их много Наталья срывает одну з другой, показывает мне, даёт подержать и понюхать, рассмотреть. Называет растение п имени и, тут же, говорит о целебных свойствах каждой травки.


- Вот эта, с тёмной головкой – кровохлёбка, ею кровь останавливают, - наклоняетс и опять, - цветочек аленький – гвоздика, тоже кровь останавливает, но у женщин, когд кровит сильно. Вот эта – бурак, - она показывает на пушистое, с мелкими золотистым цветочками, растение, - от укуса бешеным зверем. Только он от бешенства помогает. Понюхай, он мёдом пахнет. А это душмянка – при грудных болезнях. Ею ещё мужико опаивают, когда сильно охочие до женского тела, а баба беременная, ей с ним нельз быть. А вот эта, с розовыми цветочками и бордовым нутром, с шершавыми листочками – сифилисная картошка. Заразную болезнь её клубеньками лечат. А вот эта – женская, чтобы плод скинуть. У неё всегда пять стеблей на поверхности, метёлки синие издал видны. Во время войны бабы за ней ходили. Мужики на фронте, а жизнь своё требует. Как нагуляют, так её пьют. Но не всем помогает, а только тем, у кого матка слабая. это синий колос – зубовник. Когда зубы болят, пожевать свежий надо, а зимой сухую настоять и полоскать зубы


Называет новые и новые травы. Я запоминаю, аж голова гудит. Идём в направлении Теректинского хребта. Посреди долины возвышаются на ровном месте две отдельно стоящие куполообразные безлесные горки. Одна чуть повыше и больше другой, обе поросли буйной травой. Тётушка Наталья кивает на них:
     - У алтайцев горки эти почитаются. В определённые дни они сюда праздноват что-то приходят. Но ходят мужчины на одну, мужскую, а женщины – на другую, женскую. На чужие не лезут, строго разделяют.


- Сбегаем, посмотрим, что у них там, капище какое-нибудь! – и Володя срываетс с места.


- Стой! Зачем людей зря обижать?! Мы чужой обычай уважаем. Никто из русски туда не ходит, и алтайцы зазря туда не поднимаются. Зачем смуту сеять?


- Интересно посмотреть, что у них там есть. Я быстро. Никого вокруг нет, никто не узнает.


- Говорю, зазря не лезь! Все всё видят и знают, глаз много. Обидятся на русских, а мы с ними мирно живём. Пойдём вот сюда, в распадок.


И опять она называет и называет травы. В распадке более влажно, появляетс кустарник. Изловчившись, она углядывает среди прочих зелёных одну буровато-сизую ягоду, срывает и протягивает мне.


- Ешь! Жимолость это, вкусная ягода. На варенье берём её.


Я остерегаюсь.


- А это не волчья ягода? У нас она ядовитой считается.


- Жимолость это, а волчьей ягоды тут нет. Ешь, не опасайся. Ей ещё рано, концу месяца и в августе пойдёт. Эти случайно на солнце созрели. Ягода хороша от высокого давления, от малярии, от водянки.


Опускается на колени у камней, поддевает ножом что-то вроде кочанчика с мясистыми листьями и суёт себе в рот. Причмокивает, явно наслаждаясь.


- Заячья капуста. Посмотрите вокруг, да поешьте. Листьями её раны заживляют, ожоги, бородавки сводят. Её и так есть можно, вкусная она.


- Да, в детстве мы её ели, - подтверждает Володя и набивает рот. Он с нам явно притомился. Сил у него много, и он носится кругами вокруг, как гончий пёс. Поднялся выше по склону и кричит во всё горло:
     - Э-ге-гей!


- Он тебе кто?


- Замуж позвал.


- А чем в жизни занимается?


- Учёный. Математик, в академическом институте работает.


- Суетной он. Беспокойство у него в душе. В машине, бывает, тормоза ломаются, вот и у него душа ломаная, - задумчиво роняет тётушка Наталья. Опять ползём с не вверх, чуть ли ни на коленях.


- С пятью лепесточками голубенькие цветочки – костоломка по-нашему, герань понаучному. При дизентерии хороша, распаренными листьями мозоли сводить можно, н сломанные кости, чтобы лучше срастались, прикладывают. А вот эта – володушка, желчегонная, при головокружениях её пьют, от змеиных укусов спасает. Медвежья трава, да не эта, а вот, с крупными тройными листьями, с мелкими белыми цветочками кисти. Она от рака желудка, от зоба. А эту не трогай руками! Запомни её хорошенько, у её цветков грязно-фиолетовый цвет всегда, неприятный. Ею скот травится, если случайно в сено попадёт. Борец это, страшно ядовитая трава, по науке будет аконит.


На каменистой незадернованной осыпи и на выступающих скалах растёт что-то крупными кожистыми листьями, одновременно на одном растении тёмно-зелёными краснеющими, у основания розеток засохшие, от буро-коричневых до чёрных. Видя мой ним интерес, тётушка Наталья торжественно объявляет:
     - Бадан. Зовут ещё монгольский или чагирский чай. Сильно хорош! От ста болезней. Он по горам до самых снегов всюду растёт на скалах. Зимой под снегом зелёным зимует, ничего ему не делается. Помогает при женских болезнях, кровотечениях, белях. Отвар корня и листьев пьют при головных и желудочных болях, сыпят порошо на язвы и раны. Отваришь две ложки корня на стакан воды и даёшь полоскать, когд от больных зубов десну вздует. А старыми чёрными листьями чай завариваем. Зелёным нельзя, отравишься. Таня, ты внизу на россыпи посмотри, должен быть там колючий кустарник. Барбарисов куст это. Ягоды у него кислые, их от малярии пьют и от давления чаем, а кора с ветками даёт краску желтую, тряпки им красим. А кожи в коричневы цвет красим ольшаником. Пристала я что-то. Давай будем спускаться.


Ещё бы не пристать! Она идёт, уткнувшись буквально носом в землю, спина горбом её прижимает. Я тоже устала, хотя здорова и молода. Только вот солнце печёт немилосердно. Я в майке и бриджах, руки и ноги на солнце у меня прихватило. Н голове платок, от солнца он не спасает, а под ним душно, волосы взмокли, шея вспотела. На руках и ногах полно порезов, зелёных и коричневых пятен от трав. Цветочна пыльца каким-то образом за шиворот насыпалась. В травах полно насекомых, воздух аж звенит от их голосов. Самая сейчас жара. Обгорю сегодня, придётся сметану просить, чтобы от ожогов намазаться. С утра-то прохладно было, я и не подумала, что так печ будет. У тётки Натальи на ногах мужские носки и детские мальчуковые полуботинки н шнурках, широкая чёрная сатиновая юбка и чёрная, в мелкий белый горошек, ситцева кофта с длинными рукавами. Вот ей сейчас жарко!


Спускаемся вниз, но, вместо того, чтобы идти напрямую к селу, Наталья сворачивает ещё в какой-то распадок. Долго поднимаемся по нему, пока не утыкаемся в заросли лопухов. Конечно же, тётушка опять называла мне травки, но я, несмотря на свою хорошую память, уже перестала воспринимать. У лопухов она всплеснула руками:
     - Перерос! Ревень перерос!


Отломила черешок, очистила его от верхней зелёной жёсткой шкурки, разломил пополам, протянув мне кусок:
     - Ешь! Он вкусный, - и засунула себе в рот остаток.


Володя, не дожидаясь, когда его угостят, сам выломал несколько стеблей, почистил и тоже захрумкал. Скривился, отбросил один, чуть пожевал и отбросил второй, третий стебли. И вдруг ломанулся в самую чащу


- Почто ломаете и бросаете зря? – сердится Наталья.


- Да жёсткие, сейчас молодые поищу, здесь его полно, можно выбрать.


В воздух взлетают большие листья, мелькают розовые черешки и разлетаются в все стороны.


- Не пакостничай! Не для тебя одного наросло! Таня, собери, что он надёргал, заквасим в зиму. Зима долгая, всё подберёт. Возьмём немножко на варенье и пироги.


Снимаю с головы платок, делаю себе панаму из листьев и лезу в заросли. Нагружённые вязанками черешков, перевязанных верёвочками из карманов Натальи, выползаем на луг. Забираю у неё чёрную дерматиновую сумку, в которой лежат травы


Она здорово оттягивает руки, а сменить нельзя, в другой руке у меня ревень, и н спине котомка с верёвками вместо ремней. Володя далеко впереди, нас не дожидается, скорыми шагами удаляется к селу. Жаль, помощь его нужна. Я бы тоже быстрей шла п этому солнцепёку, но травница идёт, еле переставляя ноги и тяжело опираясь на посох. Часто останавливается, передыхая.


Как хорошо вокруг! Какое буйное разнотравье, какой простор! И тётушка Наталь выражает свои чувства схожим образом:
     - Как хорошо вокруг! Просторно. День погожий сегодня. Ты, Таня, купи сегодн конфеток в магазине. Есть у меня одна задумка, сведу тебя завтра на белки. Врод расходилась я. Одна бы не пошла, а с вами схожу. Корня золотого накопаем. Конфетокто в гостинец надо. И, хорошо бы, макарон килограмма два, в магазине есть, завезл намедни. На белках заночуем в юрташке, будет хозяевам подарок. А вот, смотри, трав пуповник, на грыжу её кладут. А это…


В селе нас поджидает на брёвнышке Володя, Он уже успел выкупаться в речке, теперь гонит купаться меня.


- Не ходи, Таня! Ты теперь разгорячённая, вода у нас коварная, холодная. Охолонь немного. В таз воды плесни, да умойся и ноги помой. О-хо-хо, я тоже так сделаю.


- С тобой, как с мимозой!


- Не понуждай, женщина она! И с головой её опасно из жары в холод переходить.


Бросаюсь налить воды для неё, ей нужнее, у неё сил меньше, чем у меня


Усаживаю её на табуретку, держу перед ней таз с водой, пока она умывается, пото опускаю его на землю. Снимаю с неё обувь и носки, обмываю ноги. Видно, как сильн она устала. Провожаю её в дом. Дверь распахнута настежь, в проёме висит марлевы полог от мух, чтобы не залетали с улицы вовнутрь.


Деньги все у Володи. Прошу его сделать покупки по заказу тётушки Натальи. О громко удивляется:
     - Ты чего это шиковать надумала?! Без конфет можно обойтись, у нас рафина есть!


Объясняю, что завтра идём на белки, конфеты в гостинец, а не для меня. О уходит, наказав:
     - Обедом в этом доме будут кормить?! Я аппетит нагулял. Ты займись, да пошустрее крутись!


Наскоро умываюсь, оставляя ноги на потом. Тут же соображаю, что как тольк разуюсь, на чистый пол посыпятся с ног травинки и труха. Обмыла и ноги. Кожа у мен горит.


- Тётушка Наташа, можно найти с полстакана простокваши или сметаны? Обгорел я на солнце, как бы кожа не облезла.


- Иди сюда, ко мне поближе становись.


Она лежит. Подхожу к ней. Поднимает руку, проводит по моим ногам и что-т шепчет.


- Наклонись!


Проводит над моим лицом и плечами рукой и опять шепчет, не разобрать.


- Всё хорошо будет, не беспокойся. Обгорать не будешь. На обед суп щавелевы доедим. Можно кашу сварить. Сходи к соседке, через дверь, возьми у неё молоко, скажи, что для меня. Заодно и поужинаем. Скоро солнце сядет, буду тебя лечить. Да ревень почистим и порежем.


Приношу от соседки полулитровую банку молока, ставлю на стол. На керосинк греется чай. Беру дощечку, таз, начинаю чистить и резать на кусочки толстые ревневы черешки, как мне показала Наташа. Скоро и она ко мне присоединяется, отдыхала недолго. Володя приносит в газетном кульке макароны и в кулёчке ириски «Забава».


- Взял полкило.


- Мало, надо бы побольше, там, говорят, детей много.


- Детям вредно есть сладости! Баловство одно. Это ты в городе шикуешь. Обе готов? О, молоко! Я его, пожалуй, выпью перед обедом, - и, не дожидаясь ответа, один присест заглатывает молоко.


- С чего ты взял, что я шикую в городе?!


У меня от обиды слёзы подступают к горлу, и я не сразу соображаю, что о выдул молоко. Ужасно стыдно перед тётей Наташей за его бесцеремонность. Даже н спросил, можно ли. А он отдувается блаженно:
     - Вкусное на Алтае молоко! Я бы ещё выпил! Ты шоколад любишь, я знаю. Ты н нём выросла, ты говорила. Конечно, шикуешь.


- Володя, на молоке кашу собирались варить!


- Вот те на! Придётся на воде варить, я молоко уже выпил. Предупреждать над было. Бабка Наталья, молоко ещё есть? Где ж его пить, как не в деревне, - простодушн оправдывается он.


- Корову не держу, не могу управиться, сено косить нужно, а какой из меня косец? Для забелки у людей беру. Соседка даёт, мне много и не надо.


- Это которая? Пойду, поухаживаю, может, обломится ещё.


- Торопыга! Он всегда такой?


- Да. Он всё быстро и с удовольствием делает, этого у него не отнять. Тороплив достаю и открываю банку тушёнки.


- Мы пшёнку сварим и зальём тушёнкой с луком. Сейчас из чайника отолью, чтобы побыстрей сварить. А чайник долью.


- Ишь, как твой обхаживает!


Слышно, как смеётся Володя, нахваливая соседкино молоко. Приносит полную литровую банку.


- Ну вот, добытчик с молоком, а обеда нет! Я проголодался, как волк, - и опят смеётся. – Отопью ещё немного, чтобы обеда дождаться.


Только дорезали ревень, как появилась вторая тётушка. Увидела ревень и расцвела в улыбке.


- Пирогов настряпаю! Сейчас тесто заведу.


За стол садимся, когда солнце ушло за хребет. Много пьём чаю. Меня Наташ останавливает:
     - Ты обожди пока, воды много не пей. Вот голову потрясу, тогда уж напьёшься.


Меня усаживает на низенькую скамеечку во дворе и, скептически оглядев, говорит:
     - Не годится. Колени под грудь поднялись, а нужно, чтобы прямо. А на табуретке – мне неудобно. Давай-ка фуфайку подложим, будет в самый раз.


Опять постукивает меня по голове кругом, по окружности, от основания черепа, над одним ухом, по лбу, над вторым ухом, и так – несколько раз. Потом тихонько толкает голову туда-сюда. Движения её всё убыстряются. Голова моя не болтается, а част подрагивает, скорее, даже, вибрирует. Ощущение такое, будто её зажали между дву дрожащих тёплых стен – бабушкиных ладоней. Процедура продолжается минут пятнадцать. Ровное тепло идёт по позвоночнику и разливается по всему телу. В глазах – синефиолетовое облако, ничего другого я не вижу, хотя и пытаюсь держать открытым глаза.


- Выпей!


Подношу к губам кружку с травяным отваром. Пью с жадностью, вкус приятный. Не могу угадать, какая трава заварена.


- Что за трава?


- Здесь много трав, двадцать. Одну пить нельзя. Одна возбуждает, другая успокаивает, третья кровь чистит, четвёртая желчь гонит, пятая – мочу, шестая сердце поддерживает, и другие своё дело делают. Одну траву только на припарку использоват можно. А китайский-то монгол и вовсе по двести трав использует за раз. Вот ещё из одной кружки выпей.


Пью второй отвар. Этот чуть сладковат и дурманит мне голову.


- Прогуляемся по берегу на сон грядущий? – доносится откуда-то издалека Володин голос.


- Она уже спит. Это глаза у неё открыты, а она спит. Уложить её надо. Отведи е осторожно. Она спит, но пойдёт сама. Следы удара убираю, чтобы падучая её никогд не била. Сильный удар был, раз спит. Таня, вставай, иди в избу и ложись. Я тебе плеч и ноги обмыла, иди.


- Вот те раз! А она очнётся?


Больше ничего не помню.


17 июля. Ело – перевал Томичин.


Утром просыпаюсь свежая и полная сил. С испугом смотрю на свои руки – на ни шоколадный загар, которого у меня никогда не было. Я белокожая, на солнце быстр обгораю, но не загораю. К концу лета у меня становится тёмно-розовой кожа, и всё, никаких следов прошедшего пляжного сезона.


- Это я тебя вчера намазала, чтобы кожа не облупилась. Очень ты беленькая нежная. Сейчас смоешь. Надень сегодня рубашку с длинными рукавами. Ничего тебе н солнце не будет, заговорила тебя. Так, на всякий случай, солнце у нас сильное. М высоко поднимемся, там оно ещё сильней. Иди, умойся, да садись, буду тебе голов лечить. Как раз солнце всходит.


На траве сильная роса. Это хорошо, отмечаю, будет хорошая погода. Пейзаж н просто замечательный, а изумительный. Над Урсулом лежит лентой туман. Верхушк горы осветилась солнцем, но долина ещё в тени. В складках гор лежат густые тени. Воздух свеж и лёгок. Кажется, будто лёгкие горы в воздухе висят и нарисованы размывами туши, как на китайских картинах.


Усаживаюсь, как вчера. Тётушка Наталья ощупывает и опять обмеряет мне голов верёвочкой. Снова постукивание и мелкая тряска. Догадываюсь, что губы целительниц шепчут какой-то заговор, еле слышно доносится: «Пресвятая Дева Мария…». Она трижд брызгает на меня отваром, даёт выпить несколько глотков из одной кружки, пото велит выпить весь отвар из другой. Поднимает, поворачивает меня несколько раз кругом, останавливая лицом к солнцу. Напоследок мочу голову, лицо, шею и груд отваром из первой кружки и остаток выплёскиваю на угол дома.


- Тетя Наталья, чем Вы меня сейчас поили? Вкус не такой, как вчера.


- А тебе незачем знать. Вот будешь травы учить, тогда скажу. У тебя, девка, способности к обучению есть, смотри, не продешеви жизнь, хоть ты и выучилась н диплом, железо твоё с электричеством неживое, тебе на земле надо быть. Я книжк твою полистала, ведь, почти все травки знаю, - чуть хвастливо говорит она, - больше знаю, чем в книжке описано. Некоторые у нас здесь не растут, но я о них наслышана, другие у нас есть, а в книжке их нет. Книжка хорошая, - одобряет она.


На пороге появляется Володя и потягивается:
     - Сладко спал! Что спозаранку расшумелись?


- Тебе надо научиться голову править Татьяне. Уедете, в городе некому будет эт делать.


- Научите!


- Я тоже хочу научиться это делать, тётя Наташа!


- Я ему сейчас потрясу, а потом ты ему потрясёшь, а он – тебе. И сравните, ка кто делает. Научитесь, только я Володю сейчас посмотрю. А ты, Володя, тоже голово ударялся. На тебе след двух ушибов.


- Наверное, с дерева слетал. Я, вообще-то, старый таёжник.


- Родился в тайге? Нет, ты городской.


- Работать приходилось в экспедициях на Тунгуске. Слыхали про Тунгусский метеорит? Вот там, считай, каждое лето работаю. И Татьяна со мной прошлое лето та работала.


И он начинает рассказывать о Тунгуске. Тётушка Наталья его изредка прерывает:
     - Вот так будешь Танину голову держать, как я держу твою. И по кругу пойдёшь, на полусолнце в одну, а потом и в другую стороны. Таня, потряси теперь ему сама, ты говори, что не так, пусть она поправляется, где ошибётся.


- Да, вроде, одинаково у вас получается.


- А теперь меняйтесь!


Володя трясёт голову совсем не так, как тётя Наташа. Он её качает, и вмест вибраций у него получаются лёгкие тумаки.


- Ну, хватит на сегодня. Нам в дорогу, как бы ни навредить учёбой этой. Давайт завтракать, да собираться. Поди, росу пообсушило уже.


Пьём чай с пирогами из ревеня. Вкусно, но я боюсь теста, поэтому не увлекаюсь. И я положила бы больше сахара в начинку. Пирожки жарили в подсолнечном масле сковородке на керосинке. Укладываем рюкзаки. Я засовываю в свой фуфайку тетк Натальи. Она собирает котомку. Это мешок, к которому за углы привязаны верёвки. Е его нести неудобно из-за своего увечья, мешок повисает у неё на шее, а угол он затыкает за пояс юбки. Проходим по селу по течению реки, переходим по мосту н другую сторону реки. Вверх по широкому логу ведёт чуть приметная колея, но идём м по ней недолго. Наталья останавливается и всматривается в гребень горы.


- Нам вон на то седло надо, на гору. За хребтом есть дорога. От села-то до не кругаля давать, а мы напрямую полезем. Где-то тропа есть, надо поискать, она на седл и выводит.


Сворачиваем с колеи, которая никуда не ведёт, по этой луговой дороге вывозят из лога сено, и вступаем в травы. Луг здесь вовсе не такой, как на той стороне долины


Здесь гора крута, поросла лесом, и луг тянется под самую опушку по довольно крутом склону. Влаги здесь больше, сторона теневая. Солнце не так палит, травы высокие, чут ли не в рост человека. И опять тётушка Наталья учит меня:
     - Вот борец. Я его вчера тебе показывала. Вот эта, рядом с ним, высокая с синими кистями, живокость. По названию видно, что кости при переломах заживляет хорошо. А вот эта – чемерица. Ядовитая она. Её отваром блох и вшей выводят. Вот эта, сыром месте, медвежья пучка, её корни при плохом животе и желудке употребляют.


Хотя солнце и поднялось, здесь тень от горы, роса обильная. У нас мгновенн вымокли ноги. У Наташи вымокли юбка и кофта. Рост у неё маленький, да и согнут спина под прямым углом к земле. Мне её жаль, такой золотой человек, а столько мучений переносит. Останавливаемся. Она отжимает подол и подтыкает его за пояс. Дышим тяжело, в траве очень душно от влаги, ароматов и пыльцы. А Володя лезет п лугу, как лось, и всё ему нипочём. Время от времени оглядываюсь назад. Всё больше больше открываются с высоты горные дали. Красота кругом неописуемая и невыразима словами.


Добрались, наконец, до деревьев. Володя побегал по сторонам, тропы не углядел, где-то мы её прозевали. Старушка сокрушается, что не помнит пути, давно не ходила на альпийские луга, к снегам. Полезли опять напрямую. Это очень непросто. Мног по склону скальных выходов, выположенных мест почти нет, всю дорогу крутяк. Пыхтим, как паровозы. В иных местах на четвереньках карабкалась, хватаясь за кусты, корни, камни, чтобы удержаться на склоне. Вижу, что котомка у травницы цепляется за кажды куст и камень. Окликаю её:
     - Давайте мне Вашу котомку, я её к рюкзаку своему подвяжу.


Она сопротивляется:
     - Тебе и так тяжело, а она у меня лёгкая, мешает только. Да я уж привыкл обходиться.


Володя наши переговоры услышал, спустился к нам и отобрал у неё котомку. она, неугомонная, как отдышалась, так опять мне про травы:
     -Это, Таня, брусничник. Ты его, поди, знаешь., - слышны её вдох – выдох, вдох – выдох, - вода с ягод, которой их заливают, слабительная, очень хороша от запоров. Листья в чае бодрят, чай мочегонный, а сама ягода понос закрепляет. Вот такие разны у всех частей свойства.


К полудню выбираемся, наконец, наверх. Деревьев здесь почти нет, каменисты площадки затянуты мхом, среди которого выделяются чёрные и зелёные ягоды на коротеньких ползучих кустиках.


- Водяника, - шепчет, переводя дух, Наталья.


- Шикша, - одновременно с ней кричит Володя. – Надо же, перезимовала и н подсохла, - он отправляет в рот горсть ягод, - тьфу, безвкусная. А новая ещё не созрела.


- Она, а по-нашему – водяника. Хорошее средство от сибирской язвы, от головны болей при параличе


- Надо же, не знал, что она целебная. Её со сгущённым молоком ел, вкуснятина.


Отсюда, сверху, хорошо просматривается распадок с ручьём. Распадок расширяется вверху и переходит в луговину. Начинаем спускаться.


- Стойте! – вдруг кричит тётушка Наталья.


Она опускается на колени, отбросив клюку. Достаёт из кармана, привязанный з рукоятку к верёвочке, кривой, полумесяцем, в кожаных ножнах, нож, и всаживает его землю. Несколько круговых движений вокруг какой-то травки с невзрачными жёлтозелёными цветами, и в руках её оказывается корешок. Она лихорадочно его чистит от земли и сора, отхватывает на весу кусочек и жуёт.


- Как я мечтала до него добраться! Пожую сейчас, и силы прибудет. Золото корень!


Мы с интересом смотрим ей в руки. Поднимаю, отброшенную ею, зелень. Листочки кажутся мне знакомыми, но знаю, что не видела никогда, как растёт золото корень, родиола розовая. У него очень специфический, незабываемый аромат. Наталь отрезает нам по кусочку, приговаривая:
     - За один раз можно съедать не больше, - она отмеривает по своей руке первую фалангу указательного пальца, - вот этого. Уж как он силы восстанавливает! – она смеётся. – Сейчас побегу, как молодая коза.


Не знаю, корень ли помог, или передохнули, но дальше я иду бодрая и весёлая. Идём довольно долго и неожиданно, поднявшись на очередной взгорок, видим юрту н краю лога. Тропа по распадку хорошо натоптана, или, лучше сказать, наезжена конями.


- Вьючная, - поясняет тётушка Наталья, кивая на тропу.


От юрты несутся, заливаясь лаем, две беспородные собаки. Множество дете всех возрастов, мал-мала меньше, сбиваются в кучку. Кто-то ныряет внутрь, и вскоре н пороге появляется алтайка в плюшевом чёрном жакете. Она отзывает собак, что-то говорит мальцу, тот ловко забирается на коня и куда-то скачет. Приветливо нам машет, чтобы подходили и не боялись, а Наталье говорит:
     - Бабка Наталья гостей ведёт, хорошо. Моя рад будет, давно гость не ходил. Месяц назад муку привезли, лапша и сахар. Больше гость не ходил, нет. Здоровье как, бабка Наталья? Свои ноги ходят, вижу. Новости какие? Будем чай пить, мясо есть, рассказывать будешь. Начальство городское привела?


- Это гости мои, травами интересуются. Женщину лечу, а он её сопровождает. Вот, привела показать травы на белках, пособираем что и корня накопаем. В урочищ вашем можно?


- Бери! Полно корня. Я ближе к осени копать буду. Орех есть. Тебе наберу. Когд спустимся, приходи.


Я в изумлении смотрю на детей и пытаюсь их сосчитать. У меня получаетс полтора десятка. Володя своего восхищения не скрывает:
     - Все Ваши?!


- Мои.


- Ну, Вы героиня!


- Три раза. Три медаль дали, руку жали, грамота бумажка есть к восьмое марта. Лучше бы премия была! – она смеётся.


Ребятишки, как по заказу, выстраиваются в линейку. На старших надеты сини тренировочные хлопчатобумажные штаны, а у младших штанов нет, сверкают голым попками. На ногах у всех кирзовые сапоги, даже у самого маленького. И на всех стёганные ватные фуфайки, на голое тело надеты. Я понимаю, что уж совсем неприличн рассматриваю детей. Поясняю, покривив душой:
     - Какие маленькие фуфаечки, никогда таких в продаже не видела!


- И не увидишь! – смеётся алтайка. – Шьёт у нас одна в деревне.


Тётушка Наталья поясняет :
     - Что надо людям, не продают. Женщина одна их шьёт. Председатель сквоз пальцы смотрит, понимает, что народу надо. Когда скотникам шьёт, трудодни ей ставит, а уж бабам и детишкам так шьёт. Материю только достать надо, материи нет. Но е шофера привозят.


Алтайка, соглашаясь, кивает головой:
     - Так, так.


- Наши хорошо живут. Считай, у каждой женщины есть плюшевая жакетка штапельное платье. А работу в чём робить? Мужчинам иногда готовые фабричные ватники завезут, а ребятишек одеть не во что.


- Хорошо шьёт, - опять кивает головой алтайка. – Заходите, отдохните с дороги.


Заходим в алтайскую юрту. Она деревянная, в основании многоугольной площади, вверху сходит на конус, с дверью, но окон нет. Их заменяет отверстие в крыше дл выхода дыма от костра, разводимого на полу. По периметру у стен уложены жерд настилом на чурки, из жердей же. Кроме этих импровизированных низких нар, застелённых шкурами, из обстановки только сундуки и посуда. Алтайка подаёт нам своеобразный по вкусу чай в пиалах. В первый момент, когда я увидела в заварке плавающий жир, меня чуть не вырвало. Но я удержалась. Усмирила желудок и глотнула


Оказалось, довольно вкусный, немного солоноватый, припахивающий жжёным ячменём, напиток. Это необычный чай. Приготавливается он на густой заварке с толканом – толчёным и обжаренным ячменём, жиром и топлёным молоком, немного подсаливается. Необычно и очень сытно.


Пока мы пьём чай, хозяйка, опустившись на колени и присев на пятки, ловк замешивает и раскатывает на доске тесто, режет его на квадраты, которые, в свою очередь, разрезает по диагонали на неровные треугольнички. Что-то говорит ребёнку, тот выбегает из юрты и довольно скоро возвращается с пучком маленьких луковичек коротким зелёным пером. Лук грязный, и мать что-то сердито выговаривает ребёнку. Тот опять выбегает и заносит пучок, с которого капает на пол вода. Лук не стал чище, н теперь его кладут на доску и подвигают к нам, троим, на только что расстеленную перед нами, на земле, клеёнку.


Подъехал на коне к юрте хозяин, худощавый невысокий алтаец. Радостно приветствует Наталью, а нас спрашивает:
     - Из газеты? Из района?


Наталья его успокаивает:
     - Свои, свои. Гости мои, из Новосибирска. Учёные, травами интересуются.


Он простодушно расплывается в улыбке и что-то говорит по-алтайски старши детям. Те срываются с места и затаскивают в юрту барана, уже освежёванного, но ещ тёплого. Девочки с хозяйкой споро пилят его на куски и бросают мясо в котёл, стоящи на тагане посреди жарких углей. Скворчит жир, в воздухе расплывается запах мяса. Хозяин теперь преисполнен достоинства. Ждал беды, должно быть, а мы оказались н страшными гостями из начальства, а обыкновенными людьми. Прикрикнул на жену. Т достала чистые пиалы и поварёшкой налила в них кислого молока с резким запахо алкоголя. Хозяин протянул первую пиалу Володе, вторую Наталье, третью мне, четвёртую взял сам:
     - Гулять будем. Гость – хорошо, много гостей – совсем хорошо. Новости принесли, хорошо. Пейте айран.


Тихо говорю тётке Наталье:
     - Мне с молока плохо будет, кишечник расстроится, я его не переношу. Как мн хозяина не обидеть?


- Это их молочная водка. С неё ничего не будет. – И объясняет алтайцу, - Женщина городская, молока не видит, что такое айран не знает. Боится, что от молок живот разболится.


- Ты полечишь! – он смеётся. – Хороший айран, лучше самогонки, нет, не бойся.


Я уже выдула чай с жиром из большой пиалы. Теперь в такой же, трёхсотграммовой, подали кислое забродившее молоко. Хотя бы чашку поменьше дали, эту не осилю.


- Пригуби, не обижай хозяев, - говорит мне Наталья.


Володя выпил свою чашу до дна, довольно крякнул. Делаю несколько глотков я. Почти сразу наступило лёгкое опьянение. Тётка Наталья тянется к своей котомке мне говорит:
     - Доставай гостинец! Отдать пора.


Я и так удивлялась уже, кому несём конфеты и макароны. Достала из рюкзак кульки и передала ей. Она тоже достала из котомки и передала торжественно хозяин пачку трубочного табака и две пачки индийского чая. Вот молодец, мне стыдно, что недогадливая такая. Хозяин принял табак, поцокал языком, выразив своё восхищение. Чай подал жене. Здоровый кулёк с макаронами тоже пошёл ей в руки, она рассиялас улыбкой. Когда открыл кулёчек с ирисками, что-то сказал детям, и они оживлённо заёрзали, засверкали глазёнками. Конфеты были переданы матери, и она, улыбаясь, раздала детям по одной. Малыши быстро развернули бумажки, тут же сунули конфеты рты и протянули ручонки, но она, закрыв кулёчек, убрала его в сундук.


Неспешно идёт беседа о деревенских новостях, пока готовится мясо. Называютс имена людей, которых мы не знаем. Отключаю внимание от разговора и с любопытством разглядываю юрту, детишек, работу хозяйки, ухаживающей за костром. Дет молчаливы, лишь изредка разговаривают шёпотом меж собой и посмеиваются. Это, очевидно, в мой адрес, когда я откусила лучок, и у меня слёзы полились из глаз, тако он оказался едкий и жгучий. Изредка хозяин спохватывался и пытался подлить айран наши с тётушкой Натальей пиалы, а мы отказывались, прикрывая их руками. Приходилось ему угощать одного Володю, и тот здорово опьянел, что выразилось громкой речи и критике правительства. Похоже, все мужчины любят потолковать о политике. Володю и без опьянения всегда на эти опасные темы заносит, и я опасаюсь, чт он невзначай обидит хозяина. Но тот доволен, что серьёзно беседует о жизни, видно, как он радуется нежданному отдыху, возможности «почесать язык», покрасоваться свои благополучием.


- На верх – одни дураки! Постановили, что только одну корову с телёнком имет должен. Я – хозяин! Как с одной коровой пятнадцать детей прокормить?! Мо полномочный две разрешил иметь, детишек много. Две мало! С весны муку и лапшу, соль один раз привезли, а я пять месяцев с семьёй кочевать! Чем кормить? – и смеётся, - Моя не дурак, умный. Я больше держать, своих в колхозном гурте прятал. Пожалуйста, приезжай, считай, если охота! Охота у них нет, моя хорошо живёт, семья не голодный. Начальство уважать, любить моя не может. Станут считать – откочую в Китай.


- В Монголию? – уточняет Володя.


- Зачем Монголия? Там как у нас, считают. Китай не считать, могу скот держать, сколько надо.


Алтайка что-то гневно ему говорит, и тётка Наташа вмешивается.


- Не говори глупостей! Везде хорошо, где нас нет. У тебя в деревне дом, дети школу ходят. Заболеет кто из твоих, в больницу отвезут. Крыша над головой есть семьи, чего ещё тебе надо?


- Так, так, - кивает ей жена.


- Скотина надо много. Ходи, куда хочу. Хозяин, когда скотина много и своя. Сколько надо, сам решаю.


Мясо из котла выложено на большое блюдо. Жирный бульон с кусочками тест разлили в лёгкие алюминиевые миски. Мясо едим вчетвером, дети и жена сидят.


- У тебя скотина без присмотра? – спрашивает тётка Наташа захмелевшего хозяина.


Алтаец что-то говорит жене. Та ставит миски с бульоном перед двумя старшим детьми. Остальные оживляются, но отец прикрикивает, и детвора замолкает. Рук старших тянутся к мясу на блюде. Если мы с Володей берём мясо ложкой, то остальны вполне обходятся пальцами. Жир стекает у мальчонки по руке за запястье, под рукав

     Он подносит испачканную руку к губам и, высунув язык, ловко собирает им жир от локтя к ладони. Чувствуется, что это привычная процедура, проделывается она самозабвенно и совершенно автоматически.


Двое старших быстро поели и ушли из юрты. Слышно было, как сели на коней куда-то поскакали. Мы с тётушкой Натальей наелись. Мне хватило одного кусочк вкуснейшего мяса, таявшего во рту. Выудила из миски треугольничек теста, пыталас отхлебнуть огненного жирного бульона, но поняла, что не осилю. Володя с хозяино налегали на мясо. В какой-то момент была подана незаметная команда, и детвора навалилась на мясо, припивая его бульоном из мисок через край. Даже самый маленьки держал в руке кость и, обжигаясь и перекладывая её из ручонки в ручонку, но н выпускал из рук, дёснами отдирал от неё мясо. Хозяйка подкладывала на блюдо новы куски и наливала бульон в миски. Наевшись, ребятишки один за другим покидали юрту


Остались с взрослыми старшие девочки и малыши до четырёх лет.


Сидеть на жердях, подогнув под себя ноги, очень неудобно. Приноравливалас сесть боком, вытягивала ноги, но получалось при этом, что вытягиваю их к столу, чт мне казалось неприличным. Тёте Наташе хозяйка давно кинула подушку, и та прикорнула, разомлев в тепле и сытости. Хозяин и Володя лежали возле блюда с мясом н боках, оперев головы каждый на одну руку, согнутую в локте, а во второй держа п кости. Живописная, дикая картина кочевничьего довольства. Меня замутило, закрутило животе, и я, достав для приличия из рюкзака тетрадку дневника, заспешила на воздух.


Оглянувшись, уборной возле юрты не увидела. Оставила тетрадь на бревне пошла вниз по тропе к деревьям. Детвора потянулась за мной. Их любопытство было н к чему, я помахала им рукой и попросила за мной не ходить. Не тут-то было! Они не думали отставать. Пришлось отходить далеко и всё-таки сесть под куст на их глазах, под смешки и шушуканье. Меня разглядывали в упор. Я поздно сообразила, что карманах нет ни клочка газеты, заволновалась, беспомощно оглядываясь. Девочка аккуратно надёргала пучок травы и деликатно мне протянула, и я воспользовалась травой, как первобытный человек.


Позже сидела на брёвнышке у юрты и записывала свои впечатления в дневник. моих ног, сторожа мои движения, лежали собаки. Чуть в стороне паслись кони. Ребятишки раскачивались на верёвочных качелях, устроенных между двух кедровых стволов, и раздавали друг другу тумаки за право качаться первыми. Младшие трогали мен за волосы, похоже, их сильно интересовали мои кудри блондинки. Не вытерпел мальчик постарше, подошёл и с серьёзным видом дунул мне в волосы. Все замерл перед лицом его неслыханной смелости, я улыбнулась, волосы взметнулись и коснулис его руки. Он пошевелил их, и что-то в изумлении сказал. Я не поняла и развела руки стороны. Дети о чём-то посовещались и убежали в тайгу, но вскоре возвратились, оди торжественно держал в руках птичье пёрышко, которое и протянул мне. Подёргали мен за волосы и показали на пёрышко. Я поняла, что мальчик сравнил мои волосы с лёгки пёрышком, и погладила его по голове. Он замер, румянец проступил через тёмную кожу, дети засмеялись, а он побежал в лес, только теперь смутившись.


Под закат вылезли из юрты Володя и хозяин. Оба нетвёрдо стояли на ногах всё о чём-то говорили. Не стесняясь меня, хозяин облегчился у ближайшего ствола. Володя, оглянувшись на меня и вокруг, всё-таки зашёл за ствол и сделал то же самое, повернувшись спиной к детворе и юрте. Алтаец запрыгнул на коня, жена вынесла ем плащ на меху, и он ускакал. Жена с удовлетворением смотрела ему вслед, а потом, повернувшись ко мне и, вышедшей из юрты, Наталье, сказала:
     - Хорошо отдохнул! Спокойный будет. Другим новости повёз, расскажет, тож хорошо.


Чуть позже тётя трясла мне голову, пока не скрылись для меня окрестности фиолетовом тумане. Алтайка держала в руках кружку с травяным отваром, внимательн следила за её движениями, заглядывая из-за плечей ей в руки и мне в лицо, без тен насмешки и со спокойным вдумчивым любопытством. Ребятишки, было, сгрудилис возле нас, но она прикрикнула, и они встали к нам спинами, впрочем, пытались всётаки посмотреть, украдкой выворачивая шеи. С алтайкой стояли и смотрели во вс глаза, так же вдумчиво, две дочки постарше. Хозяйка приговаривала:
     - Так, так, так. Хорошо лечишь, бабка Наталья. Может, и я научилась.


Спать легли на жерди. Мгновенно провалилась в сон, но ночью несколько раз просыпалась. Было неудобно лежать на жердях, и прихватывало живот. Встать не решилась, так как слышала, как грызутся из-за чего-то собаки. Угли в очаге посредин юрты чуть светились, подёрнутые пеплом. Один раз видела, как руки хозяйки подбросили в него полешко и поправили одеяло на спинах ребятишек, спавших все вместе.


18 июля. Ело.


Утром хозяйка бросила лапшу во вчерашний мясной бульон. Ребятишки сладк спали на нарах, прикрытые лоскутными ватными одеялами. Тётушка Наталья поманил меня из юрты. Вышли, умылись, полив друг другу на руки. Повернув меня к солнцу, она опять правила мне голову, а алтайка внимательно смотрела. Положив её руки мн на голову, тётя Наташа накрыла её руки своими ладонями.


- Так, так, спасибо, что учишь. Дождь будет. Оставайся, бабка Наталья, переждёшь.


Небо было совершенно ясным, даже полос тумана не было над распадком. Лиш вдали, над Теректинским хребтом, начиналась и по кругу тянулась над горами к юговостоку полоска тёмных облаков. Совершенно ничего не указывало на дождь. Солнц палило так, что хотелось спрятаться от него в тень юрты. При всём этом было ещ довольно прохладно.


В юрте, когда алтайка накладывала мне в миску лапши, я просила её положит мне поменьше и не заливать бульоном, уж очень жирная пища. Она засмеялась:
     - Ешь! Худая кобыла плохо! – и подвинула ко мне лук. – С луком ешь, живот н заболит. Чай городской заварить, или наш будешь? – и опять засмеялась. – К нашем привыкать надо!


- Давайте городской, извините меня, Ваш и вправду непривычный.


- Сладкое не надо! Худой ты, ешь жирное больше, будешь круглая, мужик любить будет! Ребятишек много будет.


Её собственные, старшие, проснулись и смотрели из под одеял, как мы едим, младшие ещё сладко посапывали, им наши разговоры не мешали. Лишь когда м вышли из юрты и направились собирать травы, там началась весёлая возня, и загремел миски.


Шли по лугу вдоль ручья. Травы были сухими, росы сегодня не было. И опят тётушка Наталья наклонялась к земле, срывала травинки и говорила мне:
     - Это, Таня, горечавка, синий зверобой. Сильно хорошая трава при упадке сил. Только под белками и растёт… А это фиалка… А это мытник, скот им обмывают, когд блохи мучают, а это корень наш, золотой корень. Будем копать. Ты побегай, круго посмотри, есть ли ещё. Нет, так дальше пойдём.


Расходимся с Володей в разные стороны. Тётушка Наталья выкапывает свой корень без нас. Володя далеко уже отбежал, вижу, что склонился над землёй.


- Нашёл? – кричу.


Он не отвечает. Возвращаюсь к старушке, помогаю ей подняться.


- Надо к ручью спуститься. Корень любит над холодной водой расти. Ему мох песком, да холодная вода нужны.


Подойдя к быстрому потоку, она встала на колени и подползла к берегу. Опустила под цветок руку, дёрнула, и в её руках оказался мощный корень в золотисто шкурке.


- Добрый корень! Сейчас обмою.


Она опустила руку с корнем, но не дотянулась. Совершенно неожиданно дл меня, в воздухе мелькнуло тело старушки, и она очутилась в воде, но на ногах.


- Господи, тётя Наташа, давайте руки, я Вас вытащу. Ушиблись? Сейчас спущусь воду, пройду по-над берегом, а Вы мне сверху говорите, что дёргать. Сейчас тольк отожмём юбку и носки, да туфли подсушить надо. Я сейчас Вам свои носки дам, чтоб не застудились.


- Увечье тело не красит, прости, Господи, что ропщу. Уж как я, Таня, из-за тел своего настрадалась. Душой бы всё сделала по уму, а тело мешает, - и полились из е глаз слёзы.


- Душа у Вас золотая, она тело красит, а не наоборот. Жаль, что судьба та распорядилась, но у Вас достойная жизнь.


- Мне ведь тоже мужа хотелось и деток, да не дал Бог.


Постояли с ней на берегу. Я отжала ей юбку. Она её снимать не хотела – мужчина увидит! Но Володя не просматривался на склоне, и она успокоилась. Потом долго лазила по склону, стараясь не сорваться в воду, и выколупывала руками те корни, на которые она указывала. Я замёрзла, испачкалась, пока она не сказала удовлетворённо, что, пожалуй, нам хватит пятнадцати корней. Я их обмыла в воде, и они засверкали. Солнце жарило, и на берегу я согрелась.


- Что-то мужчины нашего не видать долго. Покричи ему. Домой собираться надо. К ночи спустимся. Хожу плохо, вот беда на старости лет. Спина ноет, дождь чует.


В этот момент что-то громыхнуло, и покатилось по горам эхо. Мы с Наташе увлеклись и смотрели больше под ноги. Над нами-то солнце и небо чистое, а позад туча чёрная нависла, расцвечивается молниями. Её за отрогами хребта нам не был видно. Заторопились с ней наверх, к тропе. Далековато мы по ручью успели спуститься.


- Я, тётя Наташа, тоже чувствую смену погоды. У меня голову непогода зажимает и кости ноют. Но в грозу я чувствую себя прекрасно, меня она, почему-то, бодрит. Своим знакомым в городе я погоду предсказываю, меня за это Барометровой прозвали. Приборчик такой есть, погоду предсказывает.


- Слабое у тебя здоровье, ты уж поберегись смолоду. Ушибленные кости будут всю жизнь болеть, намаешься с ними. Семью заводи надёжную.


С трудом вышли на луг, всё-таки устали. Неподалёку увидели Володю и пошли нему. Он сидел над большой кучей золотого корня и энергично очищал от гряз очередной корешок. Позади него высилась кучка пониже, с зеленью. Похоже, он выдёргивал растения целиком и, не утруждая себя чисткой на месте, носил сюда корни ботвой. Он с ума сошёл, мелькает у меня в голове мысль, зачем ему столько? Какая-т жадность ненасытная, я этого в нём прежде не замечала. Он, как мне казалось, всегд был готов рубашку с себя снять и нуждающемуся отдать. Что же он на природе та распоясался?! Эта гора корней и в рюкзак не влезет.


- Ой, парень, чё ты наделал! Чё наделал…- сокрушается тётя Наталья. – Чё нажадничал?! Напластал сколько, да молоденьких сгубил без числа? У старых-то корне сила большая, а у молодых какая сила? Им бы расти, да мощи набираться, - в глазах е осуждение.


- Ну не знал! Чего же Вы не подсказали?


- Володя, ты же не смотрел и не спрашивал, сбежал от нас сразу, прерываю его, и к горлу у меня подкатывают слёзы.


- Чё наделал, паря, чё наделал… Всё урочище выпластал. Ничего на развод н оставил. Как я людям в глаза смотреть буду?! Куда тебе одному столько? Рос бы корень для всех, а теперь пустыня будет.


- Он везде здесь растёт. Не в этом месте, так в другом найдёте. А в городе ег негде взять!


- Да зачем тебе столько?! – у меня слёзы полились.


- Ну вот, глаза на мокром месте! Для тебя старался. Высушим, сдадим в аптеку, дорогу оправдаем.


- Не возьмут корень в аптеку, в «Фармокопею» не входит.


- Возьмут! А не возьмут, так знакомым раздадим. Будет подарок с гор. Вот распричитались! Я хотел, как лучше! Копать, так копать, а не чикаться! Я же не знал.


- Как людям в глаза смотреть буду?! Скажут, бабка Наталья саранчой по белка прошлась. Ой, нехорошо, нехорошо, парень, поступил. Собирай всё быстрей, сейча дождь нагрянет. Уйти от грозы надо с ровного места, молния в нас шибанёт.


Уйти далеко не удалось, не успели. Укрылись в лесу у тропы, чуть поодаль от обгоревшего, одиноко стоящего над ручьём, кедра.


- Молоньёй прибило. Завсегда в него бьют. Нехорошее место, грозу притягивает. Нам бы подальше отойти, да теперь не успеем.


И не успела она проговорить это, как ослепительная вспышка ударила по глазам, я от неожиданности присела, обхватив их ладонями. Уши оглохли, а волосы поднялис вверх, и, казалось, кровь в теле закипела. Когда открыла глаза, то сначала даже н поняла, что горит расщеплённый надвое ствол обгоревшего кедра, который мы тольк что рассматривали. И опять мы, как зачарованные, на него смотрели. В глазах ещ стояла вспышка света, но, всё же, я видела, что ствол расщепился, и чёрные лесин горят. Со всех сторон неслось эхо грома, и стеной шёл ливень.


- Свят, свят, свят, живы остались, - крестилась тётка Наташа, - говорили, что нехорошее место.


- Силища какая! – восторгался Володя, - Вот это мощь!


Мне хотелось подойти ближе и хорошенько всё рассмотреть, но гроза вовсю громыхала, шёл ливень, будто из огромного ведра выплеснули воду. Вскоре сквозь ветв кедра, под которым мы укрылись, закапали капли, и мы засуетились, выбирая место, где лило меньше. Оглянулась на горящее дерево, а оно уже без пламени, над ни облачко пара.


Гроза и стена ливня ушли так же внезапно, как и надвинулись. Но остался реденький дождик, и теперь мы пережидали его, хотя и вымокли уже до нитки. В этот момент снизу донеслась заунывная песня. По распадку кто-то поднимался по тропе. Песня удивительно хорошо ложилась на шелест дождя, удаляющиеся раскаты грома, шум несущейся по камням воды ручья. Вскоре показался и сам алтаец на коне.


- О чём он поёт, тётя Наташа? Здорово у него получается!


Она, не прислушиваясь, сразу сказала:
     - Поёт обо всём, что видит. Поёт, что едет под дождём, гроза кругом, а он едет домой. Они всегда поют о том, что видят их глаза.


Алтаец тем временем проехал в нескольких шагах от нас. Глаза его были закрыты, лицо мокрое. Он нас, казалось, не заметил, но конь его фыркнул, поравнявшис с нами, и седок чуть повернул голову, не открывая глаз, продолжая петь и н остановившись, чтобы поприветствовать нас.


- Дитя природы, - прокомментировал Володя.


- Настроение у человека, - сказала тётушка Наталья. – Придётся нам к юрташк возвратиться. Тропу расквасило дождём, пусть всё сольётся. Чаю напьёмся, да пойдём Богом домой. Спускаться – не подниматься. Дойдём к вечеру.


Тронулись вскоре, вслед за алтайцем, и мы. Тропа не была особенно раскисшей, её хорошо держали камни. Но травы и кусты сбрасывали обильную влагу. Когд подходили к юрте, уже сияло солнце, и луг искрился мириадами радуг в каждой капле. Трава парила нежной дымкой, воздух пах озоном.


В юрте сидели все её обитатели. Нашлось место и нам, у костра, чтобы обсушились. Хозяйка, не спрашивая, налила Володе айрана, а нам с тётей Натальей – жирного солёного чая с лепёшками. Начались расспросы о том, где застала нас гроза, успели собрать ли корни и травы. Рассказали, как ударила молния рядом с нами в кедр, и, видимо, досталось дереву не в первый раз.


- Не в первый, так. Это дерево молнии любят, каждую грозу в него попадают.


- А корня по незнанию мужчина без меры взял, уж не обессудьте. Я с девушко отошла в другую сторону, а в ём силы много, он и начал стараться, брал всё подря по незнанию, и молодой, и старый корень. Ему невдомёк, что к чему, - извиняетс Наталья.


- Московские все такие, - смеётся хозяйка.


- Я не московский, я коренной сибиряк! В Новосибирске живу. Это она у на москвичка! – обиженно сопротивляется Володя.


Хозяйка, обходя зачем-то вокруг костра, погладила меня мимоходом по волосам. Тут же двое младших подползли ко мне, двухлетний вцепился в волосы покрепче, четырёхлетний погладил меня так же, как мать, и что-то сказал. Алтайцы засмеялись. улыбкой, мать объяснила:
     - Говорит, что беленькая ты, нежная и вкусно пахнешь, правду другие дети говорили. Когда вырастет, женится на тебе, беленькая ему понравилась.


- Ах ты жених мой ненаглядный! – и я притянула ребятишек к себе.


Жених стал вырываться из под руки, а маленький доверчиво устроился у мен на коленях и вскоре заснул. Чуть позже, попрощавшись с гостеприимной семьёй, м отправились в обратную дорогу. Подъём с плато на гору недолгий. Володя всё так ж прытко нёсся вперёд, хотя рюкзак у него теперь тяжеленный, набит корнями под завязку. И у нас с тётей Натальей груз большой, травы только чуть подсохли, досушиват их придётся уже в деревне. Я постаралась положить к себе в рюкзак как можно больше, но всё равно котомка горбунье мешает. Выбрались наверх, к седлу, довольно быстро по тропе, потом потеряли её, обходя скалы. Володя меня удивил:
     - Вы что-то плетётесь, замучаешься поджидать. Побегу я в своём темпе, а в спускайтесь, как можете, не спешите. Не заблудитесь! Сваливайте вниз к тропе и реке, плутать негде, - и рванул вниз.


Конечно, рюкзак у него тяжёлый, но, всё же, неприятно, что убежал.


- Таня, а он тебя сломает! Ты мягкая, а он сам по себе, только с собой считается. По жизни с таким не пройдёшь. Детки у вас есть?


- Нет, тётя Наташа, мы только собираемся пожениться.


- Ой, Таня, думай хорошо, не торопись. В этом деле ошибиться легко, а расплачиваться всей жизнью придётся. Уж очень легко мужчина твой о женщинах рассуждает


Достоинства мужского в нём нет, легковесный молодой человек в отношении женщин. себе на уме.


Спускаться совершенно неожиданно оказалось гораздо тяжелей. И дело даже н в том, что тётушка Наталья спускалась в основном задом наперёд. Это она проделывал ловко. Под седлом склоны были круты, и не на что было опираться. Щебёнка и мо после дождя влажные, ноги скользили по ним, поэтому и двигались медленно. Изредк попадались прогалины, тогда поверх деревьев просматривались дали, но чаще идт приходилось под пологом деревьев. Тётушка Наталья и здесь не упускала возможност показать мне травы и мхи.


Совсем неожиданно мелькнула внизу лента реки, и мы поняли, что взяли мног правее и спускаемся не на луг, а прямо на берег. Тётушка Наталья забеспокоилась, чт попадём на скалы, бараньи лбы, которыми гора обрывается к Урсулу. Взяли резко влево, но чуть погодя опять увидели реку. Взяли ещё левее, и опять вышли к реке.


- Тётя Наталья, Вы посидите, отдохните, а я поищу спуск поудобнее.


- Нельзя, Таня, расходиться. Потеряемся в тайге. Деревня-то вот, так и кажется, что перед нами. Это её сверху видно. А как зайдёшь в яму, за камнями скроется, останется одна тайга. И аукаться будем, а не услышим друг друга, место такое. Нельз нам расходиться.


- Тогда давайте Вашу руку, будем спускаться, и друг друга поддерживать. Справимся. Уж совсем на скалы не полезем, вернёмся, в случае чего, опять вверх.


Судьба нас вначале хранила. Спустились к воде удачно. Вот только пройти переправе берегом было очень трудно, скалы, да и довольно далеко. Прямо пере нами был перекат. Сквозь чистые студёные воды просматривались камни на дне, а о т валуны, что торчали над поверхностью, струи разбивались, неопрятно разбрасыва клочья пены.


- Как думаешь, не собьёт нас здесь вода? У неё силища! Дождь недолгий был, земля сухая, а то вода ревела бы сейчас и грязная шла. После дождей вода прибывает, и не подступишься. Давай посидим, охолонем малость, да и полезем. Ты меня тольк поддержи. За руки возьмёмся, да вместе сразу пойдём. По одиночке собьёт, н выстоим.


- У туристов это называется переправа «стенкой». Рекомендуется ещё всем держаться за палку, длинную жердину, руками.


- Был бы с нами сейчас мужчина… Не обижайся, но я с твоим Володей никуд больше не пойду. Такой бросит в тайге, такому ничего не стоит бросить человека тайге, нас, вот, оба раза оставил. Страшно. Тайга… она Человека уважает.


- Что Вы, тётя Наташа! За ним такое не водилось в тайге, люди бы подметили


Он, скорее всего, думал, что здесь дорога недальняя, с горы всё видно.


- Ага, только ничего он не думает. Старуху инвалида и девчонку молодую н горе оставил. В наших горах зверя таёжного много. Да мало ли что случиться может? Ногу подвернёшь на камнях, упадёшь, да разобьёшься, лихой ли человек дорогу заступит. Вон он идёт берегом энтим. Но и то хорошо, что догадался навстречу пойти. Глянь, он нас видит?


- Видит, - и я машу рукой.


Боже мой, как тяжело слышать со стороны и осознавать, что человек, с которы хочешь связать судьбу, имеет задатки предателя. Уже не только звоночки, а канонад свидетельств. И опять некстати вспомнился эпизод из экспедиции на Тунгуску. Вспомнилась его спина в таёжной прогалине, удаляющаяся от меня, и мои, ставши ватными, ноги, после его крика: «Медведь! Беги!». И его настоящее бегство. Я шла з ним, не могла бежать. Он не сразу остановился. Когда я дошла до него, сказал: «Показалось, наверное. Их тут много с Ангары, при строительстве Братской ГЭС с насиженных мест согнали. На этой Макикте вечно что-нибудь кажется!» Но убегал понастоящему! Лёгкость, с которой предал, и не раз, жену, детей, потом меня, и снова н может принять решения. У меня никогда не было своего уютного дома. Так мечтается, так хочется дома, надёжности, умного сильного мужчину рядом, чтобы вместе идти п жизни. Вот он, умный, блистательный, поющий песни, в жёны позвал, балагур, … предатель.


Нашли недлинную валежину, ухватились за неё руками и полезли в воду. Я этог ужаса не забуду никогда. Вода ледяная перехватила дыхание, ноги свело. Неглубоко, воды в ямах всего по пояс, но мощь и скорость потока были так велики, чт удерживаться на ногах было очень нелегко. На ногах держалась я из последних сил, бедная согбенная Наталья вынуждена была смотреть в воду, спина ей не позволял выпрямиться. И лёгкая она очень, худенькая, рост невелик. Голова закружилась, и е сбило с ног. Она за валежину, слава Богу, цепко держалась, а я с котомкой и рюкзако держала валежину и Наталью. Она на камнях и подняться не могла, руки заняты. Так тащила её к берегу, обезумевшая от страха, что не удержу, погублю человека и себя.


А Володя, помахав нам, уселся на берегу, нас поджидает метрах в четырёхстах. Нет, чтобы подойти и помочь. Орёт что-то типа «левее», «правее», за гулом воды и н разобрать слов вообще. Не помню, как из воды выбрались. Сидим, отплёвываемся, согреваемся. У меня кровь из носа, Наталья бледная, почти белая. Отжимаю на не одежду, вода из рюкзака сама выливается, подмочила я травы, пока Наташу удерживала. Смотрю на взволнованную реку, её нестройные волны, даже какую-то неопрятност реки, клочья пены: где был мой рассудок, когда в воду полезла? Практически не приходилось до этого переправляться через горные реки, но теоретически я знала о опасности таких переправ. Этого опыта мне хватит, чтобы никогда не делать больш ошибок. Перевод названия реки Урсул – бешеный, река своё имя оправдывает.


Встаём, ковыляем к селу. Доходим до Володи.


- Что вы копаетесь?! Зачем сюда спускались? Какую-нибудь травку новую нашли? Вы как мокрые курицы! Что здесь-то окупывались, надо ближе к дому. Или высушитьс хотите по дороге? Давай рюкзак, помогу. Хорошо тут у Вас! Я голодный, как волк


Думал, мясо неделю перевариваться будет, а оно мгновенно пролетело. Шевелитесь, уж темнеет, надо корни перебрать.


Он говорит и говорит, не обращая внимания на то, что мы молчим. Мы с Натальей плетёмся за ним, он опять впереди, но говорит, прыгает, кричит:
     - Э – ге – гей! Хорошо-то как!


Ощущаю почти физически, как что-то порвалось между нами сегодня. Ноги застыли, еле двигаются, кажется, что им сейчас не удержать сорок восемь килограммо моего тела. Наташа спотыкается о камень, падает и плачет. Утешаю её, растираю ноги, поглаживаю спину.


- Девонька, погибель от нас сегодня ушла. Отходили мои ноженьки, видать, последний раз на гору ходила. Обезножила совсем, силы слабые стали. А за него замуж не ходи. Не моё, конечно, дело, в чужое встревать. Это не твой мужчина. Он всем чужой. Балабол, прости Господи.


- Мне стыдно за нас, тётя Наташа. Простите меня!


- Ещё будет тебе по жизни всякое, и счастье будет, и детки хорошие у тебя будут. А за него не ходи, не надо.


Доковыляли до дома. Тётя Наталья усадила меня на лечение, не слушала выкриков Володи, что ужин нужен. Достала из котомки мясо, ей его, оказывается, алтайк положила, поделила пополам.


- На, снеси соседке за молоко, пусть свеженину своим сготовит.


Потрясла мне голову на поздний закат, а потом застонала. Ноги у неё тоже н согрелись. Со второй тётушкой нагрели кастрюлю воды на керосинке, налили в таз напарили ей ноги. В той же воде и я ноги обмыла. Отвар трав пила сама, когда он уже спала.


19 июля. Ело.


Утром не хочется вставать. Тело какое-то тупое. Но нужно торопиться, сегодн председатель отпустил тётушку соседку, чтобы сходила с нами в какой-то дальний ло за кашкарой. Бабка Наталья с нами не идёт. Дорога туда дальняя, таёжная, ей не дойти.


Завтракаем жиденькой мясной похлёбкой с пресными лепёшками, которые напекла соседка своим и нас угостила. Володино балагурство принесло плоды: ему персонально достаётся пол-литра молока. Когда он его допил, спохватился, что не остави полстакана Наталье на забелку чая, как она просила. Сокрушается по этому поводу недолго, идёт к соседям просить, но молока уже нет.


После правки-лечения выходим из дома. Переходим по мосту на другую сторон и поворачиваем направо. Тропа долго идёт вдоль берега. Здесь траву либо косили, либ скот на ней пасли, она будто пострижена, как городской газон. По какому-то распадк резко сворачиваем в лес, Долго, часа два, лазаем по горной тайге. Тётушка заметн волнуется:
     - Должон тут быть, лог этот. С Наташей ходила. Наши здесь, когда охотятся, долго не задерживаются. Кони засыпают, голова дурная делается. Можно и не проснуться. Наташа-то лучше знает место. Она, хоть и горбунья, а лучше многих тайгу знает.


Ещё час обходим склоны. Здесь чащобник, обычно такой на болотах, а здес кедрач, но кривой какой-то. Наконец, попадаем в заросли кустарника с дурманящи запахом. Тётушка обрадовано кричит:
     - Не знаю, кашкара ли это, но Наталья о нём говорила.


Под ногами сплошной ковёр горного вечнозелёного кустарника с блестящим гладкими листьями. Они кожистые, если развернуть лист, то видно, что форма эллиптическая. Сверху листья тёмно-зелёные, а снизу более бледные. Высота небольшая, полметра. В воздухе чуть заметный лёгкий аромат какого-то эфирного масла, очень напоминающий мне запах багульника. Спрашиваю:
     - А не багульник ли это?


- Нет, багульник похож, но другой, грубее. Давайте быстрее пластать, нельзя нём долго быть.


Я сильно устала в чаще, под пологом леса. Здесь ни ветерка, ни прогалин, дышать тяжко. Без привычки по тайге ходить немного жутковато, хотя я люблю лес, подмосковные леса чем-то на тайгу похожи. Сумрачно здесь, но почему-то в голов звучит: «Вересковая пустошь». Вспоминаю наши леса, заросли можжевельника. Здесь вс не так, страна не та. Нет радости от леса, величие тайги подавляет. Осознаю, что вря ли найду отсюда дорогу, потеряла ориентиры, пока вверх-вниз, вверх-вниз тайгу прочёсывали. Начинаю рвать траву, но это не трава, а кустарник. Нужны ножницы или нож


У бабки Натальи нож всегда на поясе висит, а у соседки нет, у меня нет, только Володи перочинный складной. Долго бьёмся с кашкарой, набираем вязанку и бросаемс прочь с этого места. Голова действительно у меня дурная, но не могу с уверенностью сказать, что от кашкары. День в разгаре, жара, утром пила отвар, голову трясли, д вчерашние переживания ещё не осели, высота большая, от этого может голова быт дурной.


Скатываемся с хребта неожиданно быстро, но потом долго идём по открытом месту, и я ещё и перегреваюсь. Со спутниками разговоров почти нет. Идём каждый своём темпе: Володя далеко впереди, мы с тётушкой метрах в сорока друг от друга


Здесь полно паутов, мух и прочей летающей живности, воздух звенит.


Бабушка Наталья ждёт нас с нетерпением и, едва завидев, кричит издали:
     - Нашли?


- Нашли! Сейчас покажем.


- Слава Богу, испереживалась вся. Надо бы самой туда, да вот ноги подводят.


Умываемся, и, пока греется чай, показываем свои находки. Она одобряет, трав верно взяли. Показываю ей синий цветок, сорвала у дороги.


- Что за цветок? Он здесь, как сорняк, повсюду.


- Синяк это, краска по-нашему. Тряпицы в красный цвет им алтайки красят. Дл пчёлок хороша, а скоту вредная, да он сам её стороной обходит, чует.


После чая идём на почту узнавать, можно ли отослать корень и травы. Можно, и даже машина почтовая завтра с гор пойдёт на Онгудай. Спрашиваю, можно ли на не уехать.


- Не положено по закону. Но вы с шофёром поговорите, да на дороге его обождите, чтобы народ не видел, разговоров лишних не было.


- Какая Вы правильная, хочется с Вами коммунизм строить, - ёрничает Володя галантно целует почтовой работнице руку в чернильных пятнах, - спасибо большое з доверие. Мы ничего не слышали.


- Вас, культурных, не поймёшь, насмешничаете или как.


- Спасибо большое, - вмешиваюсь я. – Уезжать надо, отпуск заканчивается, вот разведываем, как это сделать.


- Знаем все, что Наталья лечит. Получилось у неё?!


- Она умная женщина, очень знающая. Поживём, увидим.


- Она у нас всех лечит. Несите вашу траву, ящики есть, только забивайте сами.


Вышла на крыльцо. С него красивый вид на реку. Остановилась и вдруг поняла, что к физической усталости, лёгкой нехватке кислорода, чувственному восприятию пейзажа, воздуха с запахами трав, снегов, звуков горного ветра и быстро бегущей живо воды прибавилось ощущение утраты. На пригорке у почты играют алтайские дети. Част из них верхом на конях, часть спешилась. Подошла к ним, интересно было посмотреть, во что играют. Оказывается, бросают кости. Хотелось забраться на коня, не сидел верхом никогда. Спросила, можно ли. Ребята оживились.


- Бери коня!


А я не знаю, с какой стороны к нему подойти. Дети смеются. Потом подвел коня к крыльцу, помогли на него взгромоздиться. Господи, как они на них ездят?! Живая махина вдруг двинулась от крыльца вниз к реке. Я закачалась, поехала по голо спине вперёд. Ухватиться мне удалось только за гриву. Животина морду в воду сунул и с шумом воду в себя тянет. Лежу на ней, плотно вжимаясь в колючую спину, повиснув головой вниз. Сквозь шум воды слышу хохот, чей-то окрик и свист. Коняга развернулся, забравшись по пузо в воду, встряхнулся. Не знаю, хотел он меня сбросить специально или нет, но удержалась я на нём чудом, буквально в последнюю секунду он двинулся на берег, и мне удалось выпрямиться. Увы, совсем ненадолго. Коняга поднимался вверх, а я съезжала по спине вниз. Теперь я держалась одной рукой за гриву, другой ухватила хвост. Коню это не понравилось, и он протестующее заржал и подпрыгнул. Держалась из последних сил, ожидая своего падения под копыта, но раздалс чей-то укоризненный голос с гневными нотками, взрослый алтаец, улыбаясь глазами, похлопал коня по морде, и тот, будто что-то поняв, медленно пошёл к крыльцу. Изогнувшись, я держалась теперь обеими руками за хвост, то есть ехала задом наперёд


Двое мужчин стянули меня с коня, у меня руки не разжимались. Вокруг ниоткуда собралась толпа, и все в ней смеялись. Нашли развлечение в чужом страхе…


- Почто неосёдланного взяла? Выдрала коню хвост, унизила его. Он умный, терпел, понял, что не умеешь, не сбросил. Он умный, и ты ума наберись, глупая городска женщина. Зачем в трусах ходишь? Будешь теперь драный шкура иметь.


- Это шорты, спортивная одежда такая, а не трусы, - оправдываюсь я. - В брюка жарко, а в шортах в самый раз. Не думала на коне ездить, первый раз в жизни села, попробовать.


- Будешь ездить, понравился конь?


- О, нет! Не знаю, как Вы на нём удерживаетесь, ноги на раскоряку, шкура колючая, держаться не за что. Снимаю шляпу перед Вами.


- Зачем шляпа?


В этот момент конь заржал, громко, заливисто заржал. Честное слово, кон смеялся! Он ещё и пробежался перед почтой по кругу. Детвора смеялась во всё горло, а взрослые держались за животы, о чём-то говоря друг другу на своём языке.


- Милая моя, развлекаешь народ?!


- Да нет, просто села первый раз на коня, а им смешно, что не умею ездить.


- А мне можно попробовать?


- Конь серчал, не даст сидеть, - и что-то сказал коню алтаец.


Коняга рванул с места, и, отбежав подальше, стал щипать траву на берегу, тихи и смирный. Пошли с Володей домой. Остаток вечера прошёл у меня за готовкой ужин и дневником, Володя пошёл с соседским мальчиком на рыбалку, но скоро возвратился, ничего не поймав, терпения не хватило. Мальчик пришёл чуть позже, принёс Наталь хариусов. Нам их попробовать не удалось, успели съесть лапшу с тушёнкой. Потом мн трясли голову, пила травяной отвар. Володя спел несколько песен из своего тунгусског репертуара под гитару молодой алтайки, которая пришла нас проведать, а я подпевала. Бабушка Наталья к гостье отнеслась ревниво, и, как только Володя распелся, прогнал её, сказав, что всем завтра рано вставать. Долго переговаривались в темноте «за жизнь», вчетвером вспоминая эпизоды из своей жизни, причём Володя и я пересказывал эпизоды из своей таёжной жизни, тётушка – о своей поездке в город Горно-Алтайск, Наталья – о своих пациентах. Так устроена человеческая психика, что рассказывают люд в первую очередь о том, что их поразило.


20 июля. Ело – Бийск – Эликманар.


Раннее утро. Чувствуется, что день будет солнечным. Выхожу во двор, где мен уже ждёт тётушка Наталья. Будет последний сеанс «правки головы», так называет процедуру целительница. Летят к восходящему Солнцу слова её молитв, качается и стучитс о её ладони моя головушка. Впитываю в себя картину рассветного села, уплывающи облачком туман с Урсула, запах трав, ещё влажных от обильной росы. Не хочетс торопиться, но надо. Мы не знаем, когда подойдёт машина, ждать придётся у почты


Обнимаемся на прощание с тётушками. Протягиваю Наталье книгу Крылова «Трав жизни и их искатели» и небольшие деньги за кров и пищу. Она растрогана, прижимает книгу к груди, и я из-за её согбенной спины книги больше не вижу.


- Тебе, поди, самой надо. Я почти все, записанные, знаю. Спасибо, храни теб Господь. Травы запомнила? Тебе их выучить надо, ты способная к учению, можешь сам научиться лечить. А ты, мужчина, остепеняйся, да береги жену. Мягкая она, не ломай е душу.


- Я берегу, - он залпом допивает молоко, - сюда вот привёз, к Вам. Ох, хорошо тут у вас, ещё бы пожил.


Идём с ним к дороге. Успеваю оглянуться. Село раскинуло свои дома, как крылья. И вправду, орёл, очень точное название: Ело – Орёл. По дороге в тучах пыли уж идёт почтовый фургон. Тормозим его на повороте в село. После недолгих переговоро водитель соглашается взять нас, но только до Онгудая, и высадит на въезде в райцентр. Поджидаем его на дороге, пока забирает почту. К сожалению, кабина занята, на сажают в фургон. В нём очень душно, неудобно, не за что держаться. Не темно, сквоз щели пробивается свет. Не увидим окрестности, вот что плохо. Но придётся терпеть, хорошо, что вообще смогли уехать.


Описать дорогу до Онгудая не могу. Пристроились на наших посылках, но, н первой же ухабине, с них свалились. Сели на какую-то промасленную фуфайку, упёрлис спинами друг к другу, и всю дорогу отпихивали посылки ногами, держась за рюкзаки. Кошмар закончился у той же столовой, от которой мы уезжали. Нас высадили прямо крыльца. Персонал нас запомнил. Женщины подходили по очереди, расспрашивали, удивлялись, хотели услышать подробности. Любопытство пересилило здравый смысл трудовую дисциплину. Накрыли стол, и персонал сел чаёвничать, так здесь называют процесс чаепития. Я рассказывала, как мне трясли голову, собирали травы, ходили н белки и попали в грозу. Женщины ахали, бурно комментировали, вспоминали своё


Дружно вышли нас провожать, сговорив двух водителей взять нас в кабины свои бензовозов.


Ехали мы порознь, договорившись пересечься на Семинском, где все водител останавливают машины, давая остыть перегревающимся на подъёме моторам. Первую остановку сделали на перевале Чике-Таман. Очень долго забирались на него по серпантину, шутливо называемому «тёщиным языком». Шофёр матерился, называл ег Чертовым перевалом, но, конечно, перевод названия другой, буду его искать. На этот раз мне попался молодой и разбитной водитель, весь в наколках. Попытался распустит руки, но, получив отпор, угомонился и принялся хвастаться, как он хорошо работал н Колымской трассе, заработал кучу денег, купил дом под Бийском и теперь ищет себ жену. Из-за него была в напряжении всю дорогу, до Чике-Тамана.


На перевале стоит красивая беседка, от неё открывается чудесный вид на окрестные горы. Я с радостью кинулась к Володе, его водитель тоже здесь передыхал. Рассказываю ему о том, что боюсь ехать со своим шофёром, а он смеётся:
     - Ты заметная, терпи, они здесь все такие!


Его шофёр зыркнул глазом и кивнул мне на свою машину:
     - Забирайтесь вдвоём. На Семинском посмотрим, что к чему, - и моему, - Со мно поедет, жена его.


Опять тянулся тракт, но машина катилась вниз быстрее. Даже подъём на Семинский показался недолгим. Втроём в кабине под горным солнцем в июльский ден жарко. Меня замутило от бензинового чада. На перевале мы вышли. Сегодня здес менее многолюдно, чем неделю назад, нет солдат. Опять ощущение сумрачного простора на все четыре стороны. Всё вокруг залито солнцем, но над самим перевало стоит облако. Наши машины ушли вниз без нас. Мы пошли пешком по обочине, рассматривая травы. Но далеко уйти не пришлось, буйно разросшееся разнотравье мешало. Буквально продирались сквозь травы, да мешали ещё и скалистые выступы, которы приходилось обходить. Не планировали здесь ночевать, поэтому глубоко в тайгу заходить не стали. Я расстроилась, что не узнала многие травы, но и радовалась тоже, узнавая те, что мне показывала Наталья. Увидела кашкару, оказывается, и здесь растёт.


Двойственные чувства вызвали у меня встречи с алтайскими травницами, вспомнила я и свою бабушку, она тоже травами пользовалась и травников знала. одной стороны все признают, что лечение травами, фитотерапия, корнями уходит в тысячелетнюю народную медицину, то есть более древняя, чем медицина официальная


Двойственное положение: в стране, я знаю, есть научные учреждения в Академии наук, которые ведут исследования лекарственных растений, причём не только тех, что у на произрастают, но и тех, что используются в восточной медицине. А с другой стороны, это никак не сказывается на практике для населения. В Государственную фармакопею СССР входит сто пятьдесят видов трав, а в аптеках продаётся не больше десятка, да то, если аптека хорошая. Даже те, что под ногами растут – крапива, подорожник, одуванчик, спорыш, мать-мачеха – и тех нет. Ни одна аптека не приготовит сбора п рецепту врача, да и врачей таких нет, их просто не готовят. Если кто и порекомендует из врачей, то сам сбор не получить, не продаются травы. Впрочем, «лекарственны травы» - это слишком буквально понимается. Подразумеваются ещё и различные част растений: плоды, семена, цветы, почки, листья, кора, клубни, корневища, корни, луковицы и т.д.


У нас так оголтело целителей травят, мракобесами их называют, а они знахари, то есть знающие, берегущие память народную. Люди лечились, лечатся и, надеюсь, будут лечиться травами. Взять бы эту сферу под государственный контроль, заложить основы. Здесь, например, женщинам негде работать. Построили бы фармацевтическую фабрику или пункты приёма трав устроили, обучили женщин собирать сырьё правильно, да наладили бы выпуск коробочек со сборами. Всем было бы хорошо. Обсуждаем Володей на ходу эту тему. Несмотря на исторически сложившиеся и искусственн созданные препятствия, траволечение продолжается.


Видела статьи, осуждающие траволечение, что это антинаучное направление, чт политическая ошибка его пропагандировать. Врачебное сообщество прекрасно понимает пользу, некоторые рискуют даже дать рекомендации, но вслух о травах – ни-ни. Пок будем замалчивать и скрывать знания, люди будут рисковать отравиться, занимаяс самолечением, либо, принимая травы тайком, замаскировать болячку и поздно обратиться к врачу. Противна эта двойственность. Врём, врём постоянно в обществе. Говори одно, а думаем другое, делаем третье. Знания спасать надо, пока старики живы. Трав и действуют мягче, чем синтетические препараты, их годами принимать можно, и вес природный витаминный комплекс они содержат, и организм чистят. Надо мне учитьс умению составлять сборы. Жаль, что я электронщик, а не врач или биолог.


Рюкзаки наши набиты травами, а у меня ещё и гербарий в газетах, для себ собрала, чтобы с ботаниками определить, с какой травой имею дело. Идти с таки увесистым грузом тяжело. Спускаемся к чадному тракту распаренные, в колючках репьях, опасаясь долгого ожидания попутки, но нам сегодня везёт. Нас быстро подбирает первая проходящая машина, самосвал. Шофёр с большим интересом слушает наш разговор о травах. Тут же и сам рассказывает несколько историй о своей крёстной, о её, почему-то, называет «лёлей», которая лучшая повитуха, чем акушерка в роддоме, травы знает и лечит не только родню. Но на мою просьбу, дать её координаты, отвечает отказом:
     - Ага, её милиция загребёт, да и отправит в лагеря. Запрещённое это дело, н его к лешему, чего беду кликать?


Высаживает нас в Усть-Семе, дальше ехать с пассажирами опасается из-за инспекторов автоинспекции, которые до этой деревни добираются. Но нам дальше и н надо, нам теперь чуть назад вернуться, но по этому, правому, берегу Катуни. У нас ест время, мы проголодались и решили перекусить, а уж потом добираться до Эликманара. Мечтаем подняться к Кара-Кольским озёрам. Через полтора часа будет автобус д Чемала. Но столовая оказалась закрытой. Постучали, попросили хлеба, но, увы, хлеб нет, сегодня не завезли, вчерашний закончился, они закрылись уже сегодня насовсем.


Нашли магазинчик. Он с почти пустыми прилавками, снабжение на Алтае ужасно просто, всё в дефиците, и нет даже самых необходимых вещей. Но стоит ящик яйцами, и я обрадовалась: возьмём десяток и сварим в котелке. Продавщица тычет пальцем в бумажку на стене. Читаю: «Меняем трусы на яйца». Володя за моим плечо гогочет:
     - Давайте наоборот! Я Вам трусы, а Вы мне яйца!


Продавщица его зубоскальство принимает благосклонно, но отказывается продат яички наотрез:
     - Из заготконторы был человек, я ему по счёту их сдала. Сегодня тару привезёт заберёт, жду вот. Вы сходите к соседям, у них кур много, может, продадут.


Выходим на улицу и расходимся в разные стороны. В первом доме мне стари отказывает, и он, почему-то, очень недоброжелателен:
     -Иди, иди отседа! Яйки, млеко… Саранча городская, шалава в штанах! Вали!


Должно быть, ему не нравятся брюки на женщинах. Иду во второй дом. На ла собак выходит молодая алтайка.


- Не продадите ли яичек и молока? Мы с Ело добираемся в Эликманар, проголодались, а столовая закрыта.


- Проходите в дом, спрошу свекровь.


Машу Володе, чтобы подошёл. В избе маленькие дети и старуха за занавеской печи. Объясняю, что хотим есть, просим продать.


- Садитесь да поешьте. Собери на стол!


Усаживаемся, обмыв руки в бочке. Рассказываю, что сосед обругал ни за что.


- Это он тебя за тунеядку принял! По городам их насобирали, да к нам на перевоспитание привезли. Шалавы, ничё делать не умеют, куда их девать?! Вот и шляются, шоферов под заборами ублажают, да наши парни к ним повадились бегать. Но вечо поют душевно, заслушаешься. Вы кто такие будете?


Рассказываем о себе, о травах. Старуха и молодка удовлетворённо кивают. Н столе появляются солёные огурцы и грибы, ставится миска с большим варениками рыбой, уже развалившиеся. Оказывается, хозяин поймал тайменя, рыбу пустили в дело, чтобы не пропала. На керосинке поджарили яичницу из двух яиц, а из подполья достали банку с молоком. Мы деликатно наваливаемся на еду. Раскричался ребёнок, молодая женщина садится его кормить. Не стесняясь, достаёт и обнажает грудь с огромным, с большой палец руки, соском. Младенцу, честное слово, он великоват!


- Вот это да! – восхищённо ахает Володя. – Мадонна с младенцем! Только в деревнях и увидишь настоящую женскую грудь. Скольких кормили?


- Третий это, - смущается женщина и поворачивается к бестактному боком. – Да о сейчас наестся и заснёт, по делу кричит.


Благодарим гостеприимных хозяев. Я спрашиваю, сколько должны, но Володя, н дав хозяйке ответить, радостно балагурит:
     - Какой гостеприимный народ на Алтае! Угостили, напоили, накормили. Здес только и сохранились обычаи предков. В городе никто не приведёт с улицы голодных, всё покупное.


Хозяйка в растерянности молчит. Протягиваю ей три рубля рублями, она аккуратно вытаскивает одну банкноту, отодвигая мою руку с двумя оставшимися. Выходи на улицу, стоим, прикидывая, что делать. Неожиданно подкатывает автолавка и сворачивает на Чемальский тракт. Машина останавливается, водитель идёт к столовой, а я нему.


- Не подбросите до Эликманара двоих?


- Вы к кому туда?


- К Анисиму Кистькину и жене его Арине.


- Знаю. Сейчас хлеба возьму и поедем. Поможете мне муку сгрузить.


- Хлеба нет, не завозили сегодня. Мы тоже хотели купить.


Он идёт к рабочему входу, обходя столовую, и вскоре возвращается с трем буханками хлеба в авоське.


- Одной вам хватит на сегодня? Две я себе взял, мать не пекла сегодня, жарко.


Володя смеётся вначале, а потом лицо его становится жёстким.:
     - Вот так, по своим, и растаскиваем страну. Пропасть между городом и деревней. На пороге государственного учреждения стояли, за свои заработанные деньги просил хлеба. И что же?!


Володя сел на своего любимого конька. Шофёра он завёл, как говорится, с полуоборота. Есть в нём это свойство доводить и себя, и других до истерии разговорам о политике. Сидела в кабине, неудобно зажатая между ними, и слушала вполуха, хотя, почему в половину, сразу в оба уха, как мужчины ругают правительство, погоду, дорожников, снабженцев и, зачем-то севооборот. У какого-то магазинчика выгрузили мешк с мукой, я из кабины не выходила. Разболелась голова. Весь день в пути, в бензиново чаду, перепад высот, но я крепилась. Выше моста долина Катуни живописна. Дорог уже, не автострада, но улучшенная грунтовка, идёт по правому берегу большей частью по нижней террасе, по лугам и перелескам, через редкие селения и небольшие аил алтайцев. По сторонам на обоих склонах лесистые горы и глубокие боковые долины.


В Эликманар попали уже в сумерках. Перешли мостик через реку, второй, выш того, что на автостраде, и вот он дом деда Анисима и бабушки Арины на пригорке, котором мы жили весной этого года. Нас признали. Володя с порога спросил:
     - Баня будет?


- Топи, если нужна.


Начались хлопоты и расспросы. Достаю из своего рюкзака подарки, которы везла из Новосибирска и провезла по всему Алтаю: полукеды деду, он о них мечта весной, и платочек бабушке. Подробно рассказываю, как ездили за кашкарой в Ело, рассказываю о каждой травке, корне. Бабушка Арина ведёт меня на летнюю кухню показывает чертополох.


- Варить буду сегодня лекарство для мальчонки одного. Падучей страдает.


- Вы лечите эпилепсию?!


- Лечу. Леченье трудное. Вот беру траву, зелёную часть, и столько же беру воды. На медленном огне выпариваю до половины. А потом на закат болящий умывает лиц и пьёт остаток. Укладываю его спать. Тут обязательно нужна тишина, чтобы никт спящего не тревожил, а то не очнётся, душа не вернётся. Спит у меня каждый посвоему. Кто сутки, кто три дня, а кто, было раз, напугалась я, семнадцать дён челове спал. Потом сами просыпаются и о падучей и не вспоминают. Уходит за раз. Родн только мешает, всё хотят на спящего посмотреть. А что глядеть? Глаза у иных открыты, но не шевелятся, не видят.


- Можно мне посмотреть и попробовать на вкус?


- Смотри. А у тебя падучая? Или в роду у кого?


- Нет, бабушка Арина. Я говорила, что после травмы голова болит. Мучаюсь. Н постоянно, а приступы боли, хоть на стену лезь. Меня сейчас Наталья в Ело полечила. Надеюсь, легче будет.


Я окупываюсь в бане быстро. Для меня слишком жарко я даже на четвереньках двери ползла, у пола прохладнее. А Володя с дедом хлестались берёзовыми вениками, а потом ещё пили бражку. Дед спросил о наших планах и, узнав, что ничего особого н планируем, предложил ему помочь с сенокосом. Едет на покос завтра с сыном снохой.


- Конечно, поможем! Девки будут?


- Там не забалуешь, работа встанет. Ты, Владимир, не поделишься корнем?


- Да у вас его здесь полно, а в городе взять негде.


Я готова была провалиться сквозь землю от стыда. Что это на него нашло?! Сидит за столом, ест мёд, пьёт бражку, и пожадничал.


- Конечно, дед Анисим, поделимся. Он шутит.


- Спасибо Татьяна. Я сам-то к белкам уже не поднимаюсь.


- Я не шучу, здесь его легче достать.


- Поделимся, поделимся, не жадничай.


- Мужчина хозяйственный, обстоятельный. Не неволь его. Что к гостю привязался? Привезут тебе, - вмешивается бабушка Арина.


Выхожу во двор, прохожу по тропе, мимо бани, к реке. Усаживаюсь у воды реву. Вода льётся, с камня на камень прыгает, и слёзы у меня капают. Слышу голо бабушки позади:
     - Иди к избе, нельзя у воды после бани, студёная она. И ложиться надо, завтр рано вставать. Траву сейчас солью, да тоже лягу.


- Вы уже варите? Я так хотела посмотреть!


- Уже сварила, сейчас снимаю. Чё смотреть? Упарилась вполовину, значит готова.


Процеживаем с ней отвар. Он тёмно-коричневого цвета. Нужный для больног объём отливается в банку, остаётся с полкружки, то есть около двухсот пятидесят граммов. Она даёт мне обмыть лицо, плеснув в ладони, а остальное я выпиваю в пят глотков.


- Я тебе в сарае постелила. Будешь там спать, никто тебя не потревожит. Н покос тебе нельзя, с солнцем нашим шутки плохи. Твой пусть едет, ему всё нипочём. ты спи, сколько спаться будет.


Последнее, что слышала, это голос Володи:
     - Вот те на! Она уже спит, засоня! Что на себя одну постелила?


21 июля. Эликманар.


Утром просыпаюсь от голосов. Балагурит Володя, требует парного молока. Собираются с дедом на покос. Хочу подняться, но не могу пошевелиться. Стремительн разворачивается в сознании вихрь, образуется коридор, в который меня затягивает, и не успеваю проснуться окончательно. Второй раз проснулась и увидела бабушку Арину кучкой куриных яиц в переднике. Хотела встать, но мышцы и голова тупые, не слушались. Бабушкин голос, очень громкий и отчётливый:
     - Спи, спи. Наши с покоса ещё не приехали.


С этой минуты я отчётливо слышу все звуки: хруст выпалываемых с грядок сорняков, кур, реку, голоса людей. Лежала с открытыми глазами, разглядывала сарай. открытую дверь тянуло зноем, но в сарае было прохладно. Множество различимых запахов: сухой прохладной земли, влажной травы, нагретой земли, старого дерева, бутыл с керосином, кисловатый запах старой подушки, сосновой смолы, цветов и других.


Окончательно привело меня в сознание чувство голода. Думалось очень медленно, время будто растянулось. Я поднялась и вышла во двор. Солнце клонилось западу, но было ещё высоко. Дверь в дом была прикрыта на щепку. Бабушку Арину увидела на дороге, она поднималась от моста, должно быть ходила в деревню. Он явно была рада тому, что я на ногах. Попили с ней чаю с мёдом. Старушка включил радио. Новость: пока мы гуляли по горам, американцы высадились на Луну. Сообщени было коротким. Хотелось больше подробностей, но наши дикторы были сдержанны. Както неправильно, нечестно это. Когда говорим о наших, эфир захлёбывается от восторгов, а это ведь тоже достижение землян. Сегодня я воспринимаю всё, и природу, и людей, как-то очень обострённо, ярче, отчетливее, выражение напрашивалось: как новенькая.


Народ возвратился с покоса около семи часов. Володя сильно загорел, даже обгорело чуть брюшко, а лицо почернело. Бросился ко мне:
     - Ну что, роднуля? Как впечатление? Мне дед Анисим сказал, что чертополо пила, и будешь теперь спать две недели. Я заволновался, ведь на работу выходить. Хозяева опять завтра на покос едут, а мы с тобой махнём вверх по реке, что в изб киснуть! Наработался я сегодня, хорошего понемножку надо.


- Володя, американцы на Луне высадились. Шестнадцатого взлетели, сутки н орбите были, а потом полетели к Луне. Такое событие шампанским отмечать надо, н где его возьмёшь! На «Аполлоне – 11» летели.


- Да ну! Вот это новость! Дед Анисим, праздник сегодня. Надо бы выпить сегодня медовухи за науку, земляне на Луне.


- Господи, спаси и помилуй! До Луны добрались. Наши или те?


- Американцы. Наши герб СССР на Луну закинули, а они – с надписью «От землян». Подробностей не сообщают. Послушать бы, что видят, сказали, что три дня н орбите были, а потом высадились, - говорю я.


Бабушка Арина несёт бутыль, так называемую четверть, с самогоном. Народ выпивает по стопке и расходится. Сыну со снохой ещё предстоит обихаживать скотину, доить, готовиться к завтрашнему дню. Обмакиваю язык в самогонке, она жуть как воняет. Володя опрокидывает мою стопочку в себя. Бабушка уносит четверть и приносит маленький шкалик-четвертинку настойки с кедровым орехом, наливает мне и себе п полстопки:
     - Это лечебное, помоги, Господи! А на Луне они жить будут? Не приведи, Господи! Наши-то почто не полетели?


- Дорого это, космос осваивать. Говорят, что приборами дешевле. Жаль, что н наши. А жить там ещё негде, они вернутся на Землю.


- Свят, свят, свят, оборони, Господи. Что делается на белом свете!


Спать ложимся рано, вместе со стариками. Я в сон провалилась сразу.


22 июля. Ело – лагерь на острове


Утром дед Анисим пытался заманить Володю на покос. Вчера он деду хорош помог. Но сегодня, слышу, как Володя отбивается: времени нет, сегодня мы уходим. Встаём сразу после отъезда косцов. Бабушка Арина кормит нас завтраком: молоко, чай травами, картошка с огурцами. Они здесь вырастают огромные, толстые, но плотные, ядрёные. Рассматривает Володю, у которого кожа на лице страдает, как говорят, рябой.


- Ты его чистотелом умывай полгода каждый день, очистится лицо.


- Я не знаю, как он выглядит.


Она замирает в раздумье, а потом лицо её светлеет:
     - Да знаешь, известная трава. Он, однако, у меня возле уборной растёт. Та земля жирная, прошлый год там видела. Пойдём смотреть.


Выходим и рассматриваем большой куст с жёлтыми цветочками и мягкими листьями, который действительно растёт на этом месте. Она срывает лист, перегибает его, и на изломе появляются жёлтые капли, похожие на йод. И я запоминаю навсегда чистотел, и чертополох, и эту усадьбу. Обнимаемся на прощание.


- Может, и увидимся ещё, даст Бог, приезжайте!


Оставляю на столе под полотенцем хорошие жирные корни родиолы розовой, золотого корня. Накидываем рюкзаки, идём вверх по реке дорогой вдоль берега. Ид сегодня тяжело. То ли выпитые вчера две столовые ложки самогона, то ли после чертополоха не оклемалась, на ходу сплю. День чудесный, дорога просёлочная почти накатана, от речки веет прохладой. Небо сегодня густо-синее, а ветер несёт запахи цветов, хвои и снега. К дороге подступают залесенные склоны. Довольно часто попадаютс сырые места, дорогу пересекают нитки ручьёв. Дождей не было здесь давно, земл пыльная и пересохшая, русла ручьёв, в основном, пустые. Из тайги зверьё не выглядывает, а то дед Анисим застращал, описывая обилие в долине: маралы, косули, медведи, соболя, рыси, горностаи. Стеной стоит дикая нехоженая тайга, местами деревья подходят к самой воде.


Долина живописная, дорога нескучная. Иногда лес отступает, и выходишь на луговины, сплошь покрытые буйной цветущей июльской травой. Цветочный аромат достигает в таких местах необыкновенной силы, кажется, что опрокинули на землю флако дорогого парфюма. Я рассматривала цветочки, но так и не поняла, какой так нежн пахнет. Под Ело запахи цветов другие, сильнее чувствуется степной, сенный запах. Здес влаги больше, цветы другие.


Сделали несколько ходок. Прошли пасеку, на которой никого не было, хот видно, что есть хозяйство, люди здесь живут. Дорога упёрлась в скалу и закончилась. Надо перебредать реку, а у меня после Урсула страх. Смотрю на противоположны берег. Гора Крестовая осталась позади, а к берегу бараньим лбом выходит её отрожек


Дно каменистое, берег тоже в довольно крупной гальке, мелкую, должно быть, унесл большой водой. Володя протягивает мне руку и тащит в воду. Мы разутые, вибрамы руках. Босым ногам больно на камнях, но всю боль тут же поглощает холод и усили удержаться на ногах. Совсем недавно зарекалась лезть в горные реки, но Эликмана оказался здесь вполне перебродимым


. Перешли, обулись, идём дальше. Вскоре дорога опять подводит к воде, снов брод. Переходим снова на правый берег. Примерно через ходку тропа вновь переходит на ту сторону, под большую, тёмную от кедрача, гору. С неё ползут тучи. Чуть прошл дальше, и опять брод, потом ещё брод. Он выводит на островок с крутым бережком


Дорога идёт через него, но второе русло оказалось сухим. Над нами тучи, накрапывает дождь. Близится вечер. Островок выположен, ровный лужок будто пострижен. По сухом руслу заросли уже поспевшей смородины. На самой высокой части растут два кедра, под которыми мы вначале укрываемся, а потом ставим палатку, так как дождь н унимается.


Палатка наша – брезентовый тент, без дна и входа. Вместо него я пришил марлевый полог. Комары за него не залетают, дышится легко, но от ветра она не спасает. Сегодня мы, наконец, остались одни, нет опасений кого-то ненароком обидет словом или делом. Люди на Алтае чисты, простодушны, очень чутки к словам, и совершенно не знают городских реалий. Делимся впечатлениями о поездке, встречах, обнимаемся без посторонних глаз и ушей, впервые за отпуск.


22 июля. Лагерь на берегу Эликманара


Проснулась от того, что кто-то шумно выдохнул мне в лицо, тент колышется, дёргаются растяжки. Поднимаю голову и вижу две коровьих морды у входа. Марля и не помеха, просунули головы сквозь неё и доедают буханки хлеба. Мы продукты занесли в палатку и оставили в ногах у входа. Третья морда торчит в окошке у изголовья. Со всех сторон слышен хруст поедаемой травы, звон ботал, шумные вдохи-выдохи. Понятно, на берег вышло стадо. Начинаем выпихивать животин из палатки. Хлещу п мордам свитером. Справились с трудом, животные вокруг нас неповоротливы, огромн и совсем не хотят уходить. Почему-то у здешних коров рога не отогнуты назад, как коров на рязанщине, а, острые и тонкие, нацелены вперёд. Пастуха не видно вовсе. Эт вообще характерная алтайская особенность, стада ходят сами по себе. Отогнали коров нашего пригорка в низину, потратив на это час.


Хлеб спасти не удалось. Эти, упитанные на вольной траве, заразы сожрали заодно и макароны, даже сахар полизали, замочив его слюной. Я пригорюнилась: продукты исчезли. Прошлись по мокрым кустам вдоль второго русла, собрали смородину, подавили её в кружках вместе с остатками сахара. Дождя нет, но всё с утра ещ влажное. Впрочем, солнце здесь палящее, как из-за горы поднялось, так мгновенно вс высушило. Пошли к реке, окупнуться от мусора, налипшего к мокрой коже. Я радуюс тишине, которая вовсе и не тишина, так как шумят река, лес, Володя поёт в полны голос от избытка чувств. Поднимает меня на руки и кружит по поляне:
     - Ты птица! Нет, рыба!


Несёт меня к реке и уговаривает лечь в воду и ухватиться за камень руками, чтобы не унесло:
     -Не чикайся, чего себя ладошкой поливать?! Окунайся сразу!


Он это ловко проделывает сам, и принимается заталкивать меня в воду. Визжу, вырываюсь, бегу на бугор погреться и обсушиться. Он мчится за мной, нагоняет, уворачиваюсь и… наступаю на змею. Её бросок, и на моей ноге два укуса. Подпрыгиваю, чтобы отбежать, Володя не даёт, он змеи не увидел.


- Змея, Володя, осторожно! Меня укусила. Что делать?!


- Да, брось. Не паникуй, тебе показалось!


Мы замерли. Змея на пригорке не одна, их несколько шевелятся, охоты сосчитат не возникает. Та, что меня укусила, быстро протискивается в трещину в земле. Волод принимается прыгать на месте:
     - Они шума боятся! Стой! Точно укусила? Сейчас посмотрю.


Становится на четвереньки, разглядывает ногу и вдруг прикладывается к ранк губами. Отсасывает и сплёвывает, снова отсасывает. Пытаюсь вырвать ногу и воплю:
     - Зачем двоим пропадать?!


- Не пропадём, я знаю, так делают. Подождём, посмотрим. Дальше пока н пойдём. Но на пасеку сходить придётся, продуктов подкупить, может, продадут чтонибудь. Налегке быстро добежим, палатку снимать не будем.


Вот за эту быстроту реакций он мне и приглянулся. Полощет рот речной водицей, будто от змеиного яда можно так спастись. Губы у него после покоса шершавые, это опасно, теоретически я это знаю. С опаской гляжу на все щели в земле. Сидим н солнце, отойдя подальше от змеиного бугра. Со мной за час ничего не случилось. На горой начинают появляться и сгущаться облака, и очень быстро тяжелеют, брюхатятс чернотой. Решаем идти на пасеку до дождя.


Бродим Эликманар. Отошли за ближайший мысок, а за ним земля сухая, трав сухая. Чудеса, граница дождя недалеко от нас прошла. Идём быстрым шагом, почт бежим. На пасеке есть люди. Продуктов для продажи у них нет, но делятся с нам картошкой, угощают сотовым мёдом с чаем, дают полбуханки хлеба. Рассказываем, гд стоим, что дождь шёл весь вечер и ночью.


- А, так вы в Гнилом углу остановились, там всегда дождь. Туда скот ходит, всегда трава есть, она там мягкая. А здесь дождей всё лето нет. На неделе той прошёл, так все теперь на покосе. Поздний у нас нынче покос. А под горой всегда льёт, микроклимат там. Здесь так бывает.


Идём обратно. Что ж, придётся отказаться от похода на озёра. Без продукто идти нет смысла, хотя, конечно, можно идти три дня на голоде, но зачем? Мы не задавались целью их увидеть, а кашкару собрали, голову мою полечили. Поживём эт ночь на острове, а завтра пойдём тем берегом обратно. Сегодня, когда смородину собирали, видели наверху тропу. Завернули за мысок, а над бродом уже дождичек виден


Действительно микроклимат.


После бродов и под дождём немного замёрзли. Забрались в палатку, согрева друг друга. Неожиданно заснули. Просыпались и снова засыпали под равномерный шу дождя. Провели этот вечер буквально наедине друг с другом.


23 июля. Лагерь на острове – лагерь на лугу.


Разбуженное лаской тело способно сегодня свершать чудеса. Хочется немедленного движения, но приходится ждать, пока солнце обсушит кусты. Передвигаемся с оглядкой на каждую трещину в земле. Специально заглядываем в каждую, и действительно видим змей в щелях берегового откоса. Должно быть, выползают на буго греться на солнце, когда земля чуть обветривается. После чая со смородиновым листо и ломтём хлеба снимаем лагерь, укладываемся и поднимаемся на крутой левый берег.


После недолгих поисков находим тропу. Это действительно тропа в полно смысле слова. Идёт по густому подлеску, поднимается вверх, обходя прижимы. Чувствуется, что по ней относительно часто ходят, но не каждый день. Мы идём с наслаждением, которое даёт желательная физическая нагрузка. Временами останавливаемся, когда бросает друг к другу любовь, или хочется вместе полюбоваться пейзажем, ил собрать горсть малины или смородины. Довольно далеко отсюда до жилья, и ягода изобилии, никем не собираемая. Солнце печёт, а позади, над Гнилым углом, змеино островом, опять собираются облака. Через несколько ходок вышли на роскошный луг. конце его добротная обустроенная туристская стоянка, какой она должна быть. Ест кострище, обнесённое ошкуренными брёвнышками – скамьями, места под палатки, тен под деревьями, вода в ручье и прекрасный вид. Останавливаемся здесь надолго, чтоб приготовить обед – ужин.


Не успели расслабиться, как показалась на тропе большая, человек тридцать – сорок, группа детей с инструкторами. Оказывается, организованная группа из Бийска, турбазы. Здесь у них плановая стоянка, посему она так и оборудована. Поначалу на вежливо попросили освободить место, но я, смеясь, подняла обе руки вверх:
     -Сдаюсь! Дайте доварить, ребята, мы вам не помешаем. От голода скоро свалимся, у нас коровы еду сожрали.


Следует взаимный обмен любезностями. Володя берёт в руки чью-то гитару начинает петь. Это он умеет, как умеет очаровывать. Через пятнадцать минут мы уж лучшие друзья юных туристов. Девочки гроздьями висят на Володе. Нам предлагают остаться с группой на ночлег, идти завтра с ними к деревне, где у моста их будет ждать автобус, на котором и мы доедем с ними до Бийска. И, даже, сможем переночевать на турбазе бесплатно, потому что часть детей из Бийска, и наверняка кого-т сразу же по приезду родители заберут домой. Это для нас очень хороший вариант и плане экономии, и в плане времени. Я, к тому же, давно мечтала посмотреть горо Бийск, старинный русский город, форпост России перед Средней Азией, Монголией Китаем.


Время у костра и за разговорами проходит незаметно. Володя в ударе и блистает красноречием. Народ, затаив дыхание, слушает рассказ о тунгусской проблеме, нашей Комплексной самодеятельной экспедиции, ежегодно работающей в зоне катастрофы с 1959 года, в просторечии именуемой нами КСЭ, о нашей с ним работе в ней. Нас спрашивают, как давно занимаемся туризмом, где ходили. Узнав, что сейчас возвращаемся с гор, где искали травы, инструктор спрашивает меня, не могу ли я показат какие-нибудь детям. Поднимаемся, идём на луг.


Здесь такое буйное разнотравье, что можно ходить часами, и всё равно будут попадаться новые и новые травы. Удивилась, как много запомнила после общения тётушкой Натальей и бабушкой Ариной. Теперь я блистаю. Когда показываю валериану, не выдерживает инструктор:
     - Всю жизнь мечтал её увидеть! Столько раз приходилось капать нервным дамочкам, каюсь, котам давал и однажды бабкиной козе одно место помазал, но потех получилась со слезами. Сколько раз мимо этой травки ходил, можно сказать, топта ногами, а не знал. И что мы такие нелюбопытные по жизни… Ребята, вас нам сам Бо послал. О таком завершении маршрута и мечтать не мог. Не могли бы вы задержатьс и провести семинар с нашими инструкторами? Путёвочники всегда спрашивают, что з цветы, как называются, какая птица полетела. Хочется ответить, а не знаем, нас вед этому не учили. Ё-моё! Двух исследователей Тунгусского метеорита встретить, и где! Н маршруте, у себя под носом, мне не поверят. Нет, ребята, вы должны с нами ехать! Ребята, попросим наших гостей остаться?


Детвора ликует:
     - Да!


- Скажем нашим учёным друзьям «спасибо». На счёт три-четыре, начали: тричетыре!


- Спасибо! – и захлопали.


Ну, это уж слишком. Три девочки просят составить гербарий лекарственных растений для школы.


- А в чём сушить найдётся? Нужны газеты или журналы, зажать растения плотно.


- Журналы и книга, её не жалко.


Брожу с ними ещё полчаса. Собрали самые известные, такие, как тысячелистник, пижма, валериана, володушка, пустырник, штук двадцать, больше им и не надо.


Вечером устраиваем большой костёр, всё-таки последняя ночь в горах. Возраст детей располагает к немедленному увлечению чем-то, здесь шести – восьмиклассники, есть даже трое девятиклассников, похоже, друзья. Спрашивают нас о космических кораблях: не попались ли нам на Тунгусске? Вот так прямо был задан вопрос! Спрашивают и об Академгородке, о вузах, в которые надо поступать, чтобы попасть на Тунгуск и в космос, высказывают опасения, что всё откроют в науке и во Вселенной, н дождавшись их. Чистота, наивность и отсутствие элементарных знаний о жизни мен поражают. Счастливое незнание того, что делается в стране, ожидание светлого будущего – это они имеют сейчас. С группой вместе с инструктором есть ещё и воспитатель, молодая учительница. Вопрошает с милой улыбкой:
     - Давайте устроим диспут! Например, пусть каждый ответит, что такое счастье?


- Ну, началось воспитание, - слышу шёпот за спиной.


- Счастье – это общаться с тем, с кем хочешь общаться! – это девятиклассник.


Володя спасает положение, переводя внимание на себя:
     - У нас в Академгородке электронной вычислительной машине был задан этот вопрос и о том, какой будет мода к концу нашего тысячелетия.


- И?


- Пусть Таня ответит, мода – это по её части!


-Машина проанализировала складывающиеся тенденции в моде и выдала прогноз: к концу тысячелетия будут носить очень короткие юбки, шорты, майки на лямках. Модницы оголят живот, будет виден пупок.


Компания дружно хохочет. Читаем ребятам стихи, я – Рождественского, Фонякова, Вознесенского, Володя – свои, наших друзей по экспедиции Дёмина и Черникова, Карпунина. Поём песни ещё часа три, с энтузиазмом учим юную компанию кричать в славу науки: «Только физики соль, остальные все – ноль, а филолог и химик – дубины!»


Уже давно ночь. Небо светлое, всё в звёздах Млечного пути. Прохладно, погас костёр – кончились заготовленные с вечера дрова. Часть ребят уже спит, инструктор гонит в палатки и остальных, завтра рано вставать. Стою в ночи, слушаю ветер, деревья, реку, травы. Что-то поднимается внутри меня, и весь оркестр звуков природы принимаетс мною, как благословение на жизнь.


В палатке пытаюсь согреться. Хочется горячего чаю и есть. В этот момент приподнимается марлевый полог у входа и голос инструктора:
     - Танечка, Вы не спите? Дайте Ваши руки, я кое-что вам дам!


Подползаю к входу, протягиваю ладони, и мне насыпают в них конфеты, карамель, пачку печенья и два брикетика сублимированного какао с сахаром. Разглядывае и ощупываем дар. Володя давится смешком и громко говорит, в расчёте, что его услышат:
     - Жизнь устроена справедливо, и красивая женщина никогда не ложится спат голодной!


Делим еду и хрустим, наслаждаясь сладостью и сытостью, потом мирно засыпаем.


23 июля. Лагерь-2 – Эликманар – Бийск.


Утром долго ждём, пока соберётся и подтянется на тропу молодой народ.


До деревни идти недолго, ходки две, а с ребятами – три. Мне идти неудобно, обеих сторон меня конвоируют вчерашние девочки. Я, как бабушка Наталья под Ело, т и дело наклоняюсь, срываю травку и объясняю, от чего её используют в народно медицине. Понятное дело, что трав я знаю много меньше, чем их попадается на наше пути, но девочки не разочаровываются. Володя на ходу объясняет мальчишкам, чт берут с собой в тайгу. Воспитатель идёт впереди, инструктор группу замыкает, не дава отстать засоням. На привале наши рюкзаки по очереди поднимают, чуть ли не все из отряда, проверяют, какой груз несём. Вчера я тайком выделила девочкам по золотом корню. Похоже, тайна таковой быть перестала. Женская часть отряда ведёт себ нарочито многозначительно: знаем, но не проболтаемся, так это называется. Конечно, девчонки похвастались и показали корень всем.


К деревне выходим ещё в относительной прохладе. Водитель автобуса молодец, ждал нас не на трассе, а значительно ближе. Устать не успели, сил полно. Опять всю дорогу пели. Жадно смотрела на дорогу, стараясь запомнить как можно больше. Ребят дурачились, галдёж был тот ещё, и у меня разболелась голова. Не люблю находиться больших коллективах, много сил уходит на то, чтобы абстрагироваться. Немножк беспокоилась о предстоящем ночлеге. Хорошо, если инструктор устроит нас на турбазе, А если нет? То ли пытаться уехать сразу, то ли осмотреть всё-таки Бийск, давно мечтаю посмотреть действующий храм и краеведческий музей.


На турбазу под мостом заехали много позже обеда, но группу ждали. Нас завели в большую палатку на фундаменте, с полом и четырьмя кроватями с панцирным сетками. Здесь были ещё девочки, но появление Володи их не смутило, Они уже сегодня уезжают вечерним поездом в Барнаул, нас будет двое до утра. Завтра новый заезд, и могут кого-нибудь поселить. Палатки не закрываются, турбаза никак не охраняется, толпы оживлённые, накаченные энергией Алтая, с песнями, прощальными и приветственными воплями, туда-сюда кочуют по территории, звуки игры с волейбольно площадки, визг девчонок с пляжа, которых мальчишки тащат в воду, жара, гарь города – всё слилось в один утомительный миг ощущения утраты.


Зову Володю окупнуться с дороги в реке, отсюда, после слияния Катуни с Бией, это уже наша Обь. Он не идёт, флиртует с какой-то девушкой. После купания прилегл в ожидании обеда в палатке. Зашёл наш инструктор, официально пригласил нас н большой прощальный костёр-банкет инструкторов по случаю окончания заезда. Протягивает мне несколько талончиков на обед и ужин. Это кстати. Пошла искать Володю, н он исчез. Обошла всю территорию, его не обнаружила. Пообедала без него.


Володя появился вечером. Спрашиваю, где был, а он отвечает, что играл в волейбол. С недоумением смотрю на него: от палатки площадка просматривается более, чем хорошо. Он поправляется:
     - Ездил за билетами на вокзал.


- И как? – спрашиваю с испугом, потому что дала деньги на билеты девочкам, которые поехали туда же.


- Нет билетов. Может, будут завтра перед приходом поезда.


- Каким приходом, здесь ведь тупик?


Заходят девочки и отдают мне купленные для нас билеты.


- Да заснул я, в чужой палатке заснул. Разговаривали, я прилёг и вырубился.


- Бывает, чего стесняешься признаться? Я волновалась. Вот талоны на еду, скор будет ужин.


- Да меня накормили.


Есть вещи, которые ранят в любом случае. Откровенность и сокровенность сливаются друг с другом, и рождается любовь. И это то, что изливается изнутри человека не может быть навязано со стороны. Откровенность открывает что-то ранее неведомое, то, что раньше было скрыто. Для меня открылся в этом путешествии новый человек, проявились качества, которых я не замечала, ослеплённая встречей с Сибирью. Она был для меня землёй надежд, встреч с интересными людьми, ожиданием любви, семьи. Сбылась интересная работа по созданию бортовой аппаратуры для искусственны спутников Земли, сбылась встреча с исследователями Тунгусской катастрофы, ест ощущение причастности к большому делу. Появился человек, с которым не скучала н одной минуты. С ним которым прошла таёжной тропой Кулика, увидела Алтай впервые


Он говорит мне, что любовь есть нравственное влечение тел друг к другу, и тут ж даёт понимание того, что безнравственность для него норма.


Вечер проводим не вместе: я в беседах с инструкторами об Алтае, его сакральной значимости, что притягивает людей со всей страны, а Володя – с песнями в круг девушек, их, почему-то, на турбазе много больше, чем ребят. Рассказы инструкторо полны мистики, воспоминаниями о встречах в таёжной глуши с медведями, с шаманами, исчезновении людей на ровном месте, на глазах у людей, случаями из своей походно жизни. Расспрашивали и меня о травах, моих маршрутах. Пригласили к себе на работ на следующий сезон. Мои вторые спортивные разряды по туризму и спортивном ориентированию позволяют принять меня в инструктора.


Спать укладываемся на ощупь, электричество на турбазе в целях экономии н ночь отключают. Сооружение напоминает резонатор, корпус гитары. При всяком движении на кровати гремит панцирная сетка, скрипят доски плохо уложенного пола, начинает ходуном ходить большая четырёхместная палатка. Но решение так обустроит базу правильное, можно больше принять народа в летний сезон. Рассматриваю баз теперь с точки зрения будущего её работника. Понимаю, что это вряд ли сбудется, вед я не брошу свою основную работу в научно-исследовательском институте, а оформлят меня только на один-два заезда вряд ли кто будет, сталкивалась уже с этой проблемо в Рязанском городском клубе туристов. Но приглашение приятно.


24 июля. Бийск


Утром один из инструкторов приносит талончики на завтрак и обед. Протягивает и банку сгущёнки:
     - Это вам на дорогу к чаю. Если хотите, оставайтесь. Сходим куда-нибудь.


- Спасибо большое за всё, за приглашение, но нет, на работу выходить уже надо, отпуск закончился.


Чуть позже, на ступеньках столовой, второй инструктор протягивает мне книжк и, смущаясь, говорит:
     - Это Вам от меня лично, на память об Алтае.


Читаю на обложке: «В краю легенд». Книга подписана: «С любовью о любимо крае любящему его человеку после незабвенной встречи на Каракольской тропе».


- Это об Алтае. Один мой знакомый журналист написал. Он тоже Алтай любит.


Я растрогана:
     - Спасибо большое!


После завтрака купаемся в Оби, а потом едем в Краеведческий музей. Я обожаю музеи, после них отчётливей видишь лицо края. В Рязани заходила в музей кажды день, это давало мне ощущение времени и своих корней. Вот и здесь, в Бийске, внов испытала это ощущение, оно возникло после прочтения истории острога, крепости купеческого города, которому около трёхсот лет. Самыми южными русскими укреплёнными пунктами в Западной Сибири были Томский и Кузнецкий остроги. Южне лежала неведомая «Телеутская землица», то есть земли одного из алтайских племён. Существует предположение, что у слияния Бии и Катуни было языческое святилище, н карте Сибири восемнадцатого века отмечено местоположение здесь знаменитой святын «Золотая баба», в адаптированном топониме современной русской Вихоревки боле древнее алтайское название «Би-Хайра» - «святое устье реки». Русский острог в это месте стал бы символом победы пришельцев-христиан над местными духами. Бикатунский острожец был поставлен, но через год снесён телеутами. Вновь поставле через восемь лет, поодаль, и эта крепость укреплялась и существовала до середин века. Потом её перестроили и ещё более укрепили, чтобы охранять сереброплавильны заводы от набегов и разорений, это было в период длительной войны между Джунгарским ханством и Китайской империей, военными действиями в непосредственно близости от российских границ. От этого времени осталась в музее пушка, за которую подержалась. Четвёртую крепость отстраивали на два километра ниже по Бии. Она, ряду других русских крепостей оборонительной пограничной линии от Усть-Каменогорск до Кузнецка, защищала горные заводы, сёла и города края со стороны южной границы.


Были в музее и материалы по Чуйскому тракту. Его прокладывали на средств бийских купцов, все расходы по содержанию переправ и паромов лежали на бийски жителях. Интересными для меня были экспозиции отдела истории: руническое письмо, шаманский костюм и бубен, металлические вериги, которые носили каторжники д старообрядцы, чтобы не сходить с пути истинного, граммофон и прочие вещи купцов, множество китайских чайников, ваз и посуды. Не уверена, что это мистика: взялас обеими руками сразу за бубен и костюм, меня так тряхнуло, что я взмокла, а я никогд не потею. В голове закрутился вихрь, как после питья отвара чертополоха. Не знаю, переутомилась ли, но точно не привиделось, так как пришлось вытирать испарин обеими руками, как водой умылась.


В отделе природы поразили чучела древних животных: шерстистого носорога, пещерного медведя, бизона и множество других чучел. Выставлены ещё минералы бабочки. Музей носит имя писателя и натуралиста Бианки В.В., который здесь работал, есть уголок, ему посвящённый. Стояла здесь долго, пока Володя меня не оттащил. Мо детство украшено его книгами о животном мире, а «Лесную газету» с удовольствие перечитываю до сих пор.


После музея погуляли по центру города. Город сам небольшой, типично провинциальный. Жизнь в нём кипит лишь в районе вокзала и автовокзала, а так он почт пустынен. Улочки заросли спорышом, лебедой и крапивой, на буграх полынь. Прошли Успенскому храму. Говорят, что его открыли вновь сразу после войны. Он белый, синими куполами, со стройной колокольней, оставляет впечатление какой-то сурово правильности, хотя архитектура русская, а в ней, по моим наблюдениям, есть сказочны элементы убранства, но здесь они совсем не видны. Не знаю, был ли именно этот хра центром Алтайской духовной миссии, призванной крестить алтайцев, или нет. Спросит было некого. Храм был прикрыт, но не закрыт. Я заглянула во внутрь и окликнула, ест ли кто. Вышел на мой зов батюшка, бросил на меня взгляд и сразу же сказал, чт служба сегодня уже закончилась, в брюках заходить в храм не принято. Я извинилась, сказала, что мы на Алтае в путешествии, что понимаю, как неприлично выгляжу, н вдруг больше не представится возможности побывать в городе ещё раз, а хотелось б посмотреть, как выглядит действующий храм и его убранство изнутри.


- Так вы из Новосибирского Академгородка? Хотелось мне его посмотреть. Даст Бог, увижу. Есть ли тебе кого помянуть, дитя моё?


- Есть. Бабушки мои ходили в Храм.


- Тогда пройди и поставь свечу. Нюра, принеси свечи и косынку, покажи девушке, как поставить поминальную свечу. Крещёная сама?


- Да!


- Господи, благослови рабу Божию, как звать, имя твоё?


- Татьяна и Владимир.


- Не знаю, крещён ли?!


- Рабу Божию Татьяну. Аминь.


Прошла внутрь, повязав чужую косынку . Женщина помогла мне поставить свеч к алтарю, к иконе Богоматери и на поминальный алтарь, спросив имя, кого поминаю из усопших, а я вдруг вспомнила и дедов, которых никогда не видела, моряков российского флота, и бабушку. Спросила:
     - А не родных можно?


- Крещёных христиан можно всех.


И я поставила первый раз свечу за упокой души поэтов Пушкина Александра Лермонтова Юрия.


- Ну ты даёшь! – сказал Володя по выходе из храма. На тебя даже священник клюют! – и он потянулся меня обнять ещё в ограде.


- Перестань, нельзя так себя в храме вести.


- Радость моя, не могу удержаться!


Ну что с ним сделаешь?!


Обед на турбазе мы, конечно, прозевали. Инструкторов знакомых не нашли, отдали талоны вновь прибывшим, накинули рюкзаки и попрощались с гостеприимны местом. Прямиком отправились на вокзал. С рюкзаками зашли в ресторан и заказал себе обед. Это был пир для животов с огромными тарелками вкусного борща с хорошим куском мяса и жарким по-домашнему. В меня пища не лезла, я лишь с удовольствием съела салат из огурцов и помидоров, почему-то очень дорогой, поэтому взял одну порцию, для меня. Володя благополучно прикончил и свою, и мою порции борщ и картошки. Пили компот, почему-то из сухофруктов, хотя поспели смородина и малин в садах. Но в Сибири всё чуть-чуть не так, как надо, никак не могу к этому привыкнуть.


Толкались среди пассажиров, забираясь в вагон. У нас было одно нижнее и одн верхнее места. Но пассажиры занимали места, как успевали занять. Я со своей деликатностью столько напропускала народа, что мне не хватило места вообще. В наше купе разве что на головах не стояли. Две огромных семьи с кучей детей ехали д Барнаула. Галдели, убеждая проводницу, что они нас не стеснят, скоро выйдут и всё таком роде. Та подозрительно быстро сдалась и сбежала, сказав напоследок:
     - Вы согласились, молодые ещё, потерпите. Отпускное время, билетов мало.


Логика её рассуждений мне непонятна, но мотивы – заработать – ясны. Полезла Володе на вторую полку, как-то мы там уместились вдвоём. Дышать было совершенн нечем, пахло «беломором», горшком, потными телами, гарью. Поезд останавливался каждого столба, в вагон втискивались всё новые и новые толпы. Люди стояли в проходах, стоял гул разговоров. Вся эта картина напоминала теплушки из фильмов о войн и революции. Горы, горы, чистые горы, где вы остались? Подумалось вдруг: «Грядёт голод и мор». Не мор и голод, Грядёт через несколько часов город. Надо держаться, терпеть и изо всех сил держаться.


Часть 3. Эталон красоты Путешествие на Шавлинские озёра в июле-августе 1995 года. Горный Алтай. Северо -Чуйские Альпы. 22июля. Новосибирск.


Невероятно, но завтра, кажется, я еду в горы. Говорю «кажется», потому что сама ещё не верю, не осознала до конца, что это возможно. Я прожила два, очен трудных психологически и физически для меня, года. После давней черепно-мозгово травмы носила в голове опухоль, образно говоря, бомбу замедленного действия. Жила ней долго, вела себя, как обычный человек: училась, работала, рожала детей, совершал путешествия по разным краям. Конечно, приходилось мириться с некоторыми неудобствами в виде головной боли. О том, что опухоль есть, знала с юности, но с свойственной юности беспечностью загнала это знание так глубоко внутрь, что забыла о её существовании, так не хотелось признать, что инвалид. Как ни странно, это удалось


Заключение о результатах обследования не было выдано мне на руки, тогда это н было принято, и в моей медицинской карточке о диагнозе не осталось и следа.


Трагедия разразилась два года назад. Видимо, причиной неожиданного рост опухоли стал стресс, в котором пребывала не только я, но и всё российское общество целом. Крах так называемой «перестройки», пробуксовка экономических реформ привел к тому, что подавляющая часть населения страны оказалось за гранью ужасающе нищеты. Рост цен опережал рост заработной платы, которая, к тому же, месяцами даже годами не выплачивалась. В первую очередь это отразилось на работниках наук и образования, на которые у правительства не находилось денег. К тому времени больше четверти века проработала в Университете, Мне, как и многим други сотрудникам, выплачивалась «теневая» зарплата. Руководя общеуниверситетски подразделением, я числилась в рядах хозрасчётного научно-исследовательского сектора. В новых экономических условиях это стало накладно, и нас, «подснежников», руководство сектором стало потихоньку выживать, распихивая на мизерные ставки штатног расписания или просто сокращая. Нависла угроза потери работы. Положение осложнялось ещё и тем, что у мужа, также сотрудника университета, тоже задерживали зарплату.


Никогда не забуду голодный день, когда в доме не было ни продуктов, ни копейки денег. Пытаясь хоть чем-то накормить детей и мужа, я выколупала из морозильника холодильника кусочек сала, которым смазывала сковороду и противни пр выпечке, а из угла пустого кухонного стола достала пакетик с несколькими ложкам желтого порошка, завалявшегося там, бог весть как, и показавшегося мне яичным. Развела его водой и начала делать омлет. Моя семья буквально стояла у меня за плечами, дыша мне в спину. Младшая дочь дала совет:
     -Мама, закрой крышкой, чтобы пышней был!


Я послушалась. В ту же секунду шапка пены приподняла крышку, и содержимо вылилось на плиту. Жёлтый порошок оказался сухим молоком. Тяжкий вздох за спино сжал моё сердце. Обернувшись, увидела слёзы на глазах мужа. Сгорбившись, он ушёл кухни. За ним так же, молча, ушли в комнату и дети. Не колеблясь, я оделась и пошл за милостыней. У друзей, я знала это, ни у кого не было денег, но, может быть, поделятся какими-нибудь продуктовыми запасами. Подруга вынесла мне пачку маргарина, банку тушенки и пакет с рисом. Её семья тоже сидела без денег, но как начальник экспедиционной партии она только что получила довольствие на отряд, уезжающи завтра в поле. Благородство её поступка навсегда сохранится в моей памяти.


Состоянье здоровья резко ухудшилось. Я перестала держаться на ногах, не могл есть, почти ослепла за считанные дни, наложился грипп с высокой температурой в течение шестнадцати дней. Томограмма показала наличие большой опухоли. Онколог дали мне первую группу инвалидности, нейрохирурги не делали операций в подобны случаях. Меня смотрели профессора Иерусалимский, Окладников, Оглезнев и другие, услышала, как моим родным сказали:
     -Надежды нет. Она проживёт недели три, ну, может быть, месяц, вряд л больше. Готовьтесь.


Как же так?! Неужели конец моей жизни приходит, так беспощадно и мучительно? Я не должна сдаваться! Я ведь ещё не сопротивлялась по-настоящему. Я н паникёр, медицинской помощью не избалована. Нужна информация о том, как из тако болезни выкарабкиваются люди. Пока что-то вижу и могу прочитать самостоятельно, нужно искать. Жаль, что книжек по этому вопросу издают мало, я вообще ни одной н видела. Хорошо ещё, что время от времени появлялась возможность тайко отксерокопировать статьи и газетные заметки о необычных способах лечения и непознанных возможностях человека. Почему-то у нас в стране запрещено делать копии. Мало того, что защищаешься от воды, воздуха, микробов и вирусов, не свойственны человеку, так приходится защищаться от бессмысленной потери энергии от идеологии. Кому помешает копия уже опубликованной статьи?


Сейчас смешно вспоминать о толчке, приведшем меня к сопротивлению официальной медицине. Привезли меня из нейрохирургии домой, а меня рвота замучила. Попросила свозить меня к гастроэнтерологу в первую академическую поликлинику.


-Что же Вы хотите?! Это следствие Вашего основного заболевания. Ну… сдайт кал на яйца глист.


Было это в пятницу. За выходные дни я, решившись побороться за себя, поголодала, начала чистку кишечника, поделала необходимые процедуры. В понедельни нужно что-то на анализ везти, а у меня вместо кала пол-литровая банка камней. Делат нечего, положила в тёмного стекла флакончик камни, и муж увёз их в лабораторию поликлиники. Вечером привозит результат анализа, а на бумажке написано: «Цвет кал коричневый, сформирован колбаской». Почему я должна верить медикам, если для ни зелёные камушки превращаются в колбаску?


Два года читала и пробовала на себе всё: голод, урину, герболайф, заговоры, травы, биоэнергетические сеансы у экстрасенсов. Только в больницу не ходила. И вот месяц назад томограмма показала, что опухоли нет, вместо неё пустое место, не заросшее тканью, что незаконно с точки зрения физиологии, феномен. Сняли первую группу инвалидности, по диагнозу «феномен» дали вторую. Встала на ноги, почти исчезли головные боли. Я инвалид, вот откуда мои сомнения и страхи. Страхи…. Вдру тело не выдержит, сдастся? Не повредит ли солнечная радиация, очень высокая в горах? И выбранный маршрут в очень пустынный уголок земли – Северо-Чуйские Альпы – н слишком ли тяжёл для меня в моём нынешнем состоянии и в сорок семь возрастны лет?


Я так долго хотела увидеть ещё раз Алтай, Целых три мучительных года! Утешаю себя тем, что если будет слишком тяжело, остановлюсь на какой-нибудь горной речке, буду нежиться на солнышке, глазеть на горы и гулять по тайге. Хотя, конечно, хочетс чуть-чуть поупираться под нагрузкой, чтобы войти в норму. Мне так не хватает полноценной физической нагрузки, которую даёт ходьба под рюкзаком по горам.


Что сегодня имею в активе? Я на ногах, бодра духом и телом. Устала, конечно. Но кто не устанет после переработки двух вёдер ягоды, принесённой с дачи! Сейча готовлю очень поздний ужин вместо того, чтобы лечь спать. Узнав, что еду на Алтай, последним автобусом из города едут мои друзья писатель Николай Курочкин и ег жена журналистка Лена Олейник, чтобы попрощаться. Догадываюсь, что будут меня отговаривать. Они привыкли бдеть по ночам и думают, что у всех такой режим. Придётс ночь перед поездкой не спать, не удалось их отговорить от ночного свидания.


В активе у меня ещё надёжный спутник по путешествию, испытанный друг Саш Потапов. Это он выдёргивал меня из больницы, возил к колдунье-знахарке на друго конец города. Учил со мной тексты заговоров, добывал литературу на оздоровительны темы. Заставлял делать чистки и зарядки. Терпеливо ждал, когда закончат со мной возиться экстрасенсы, медики - профессионалы, кстати, врачи новой формации, не испугавшиеся гонений, а пытающиеся понять связи человека с космосом и проложить новы целительные пути для медицины. Знаю, что Саня тоже беспокоится. Он намеревалс отвезти меня в Усть-Коксинский район в знакомую семью староверов и этим ограничиться на первый раз. Я воспротивилась, там всё знакомо, хочется увидеть новы места. Как всю жизнь мечтала побывать на Камчатке, и мечта исполнилась, так ж мечтала увидеть Шавлинские озёра.


В годы юности, когда только начинал издаваться журнал «Турист», в одном из первых номеров прочитала в рубрике редких маршрутов о путешествии Делоне н Шавлинские озёра. Были они названы в статье эталоном красоты Алтая. С тех пор н даёт мне покоя мысль увидеть воочию этот эталон красоты. Смутно помню, что маршрут был назван тяжёлым, для его прохождения Делоне потребовались проводник кони. Но ведь столько лет прошло с тех пор! Может быть, проложена туда уже торна туристская тропа. Мои ожидания были оправданы. Прошедшей зимой в один из вечеро Экологического клуба Новосибирского университета студент Максим Березовски показывал слайды похода в этот район. Он уверяет, что сложностей на маршруте нет. Интереснее всего пройти за озеро, нужно только взять с собой ледоруб и верёвки. Мн не обязательно идти на перевал, лишь бы сами озёра увидеть, я скромно мечтаю. память запала картина, увиденная на слайде: три ослепительных снежных вершины – Сказка, Мечта и Красавица, как любовно назвал их студент, отражаются в бирюзово воде.


23 июля. Новосибирск - Бийск


Сегодня точно уезжаем. Саня принёс билеты на новый поезд Новосибирск – Бийск. Забрал у меня тяжёлое снаряжение, чтобы упаковать в свой рюкзак палатку, котелки, топор. В течение двух месяцев я потихоньку закупала консервы, крупы, сгущёнку, сухари – весь основной жизненный запас. В нынешние времена это не так просто, так ка нет денег, самой денежной массы. Список, необходимого для путешествия, мы с Сане ещё зимой составляли. Он закупал ту часть, которую можно приобрести лишь н городском рынке: финики, изюм, орешки, рыбные консервы, сыр, сахар, шоколад в НЗ – неприкосновенный запас.


Всё-таки я везучая. С утра удалось, наконец, получить денежки на почте, перерассчитанную пенсию. Сказочно повезло, кто-то сдал перевод в моём присутствии, и мн выплатили, когда предъявила извещение. Пенсии задерживают, так как на их выплат нет денег, по этой же причине задерживают оплату переводов, за ними месяцам ходят. После обеда проводила ночевавших у меня гостей и кинулась собирать рюкзак


Долго укладывала вещи, стараясь ничего не забыть и взять только самое нужное. О получился тяжёленным, с трудом двигаю с места. Старшая дочь бегает, мешая, вокру меня и кричит, чтобы быстрее разобрала его и отбросила ещё что-нибудь. Увы, лишнег у меня нет.


Я точно везучая. Неожиданно дали горячую воду, которой не было всё лето

     Удалось помыться, хотя она ещё ржавая от труб. Купаюсь дважды в день в Обском водохранилище, Обском море, как мы его называем. До него от подъезда моего дома тр минуты ходьбы. Оно неделю назад «зацвело». Трудно было отмывать тело от зелёны крохотных водорослей, поливая себя водой из кружки. Но купаться не прекращала, выходя на пляж рано утром, когда солнце ещё не жаркое, и поздним вечером, когд оно садилось. Хожу по берегу босиком, стараясь шагать по мокрой кромке песка, прошу у воды и земли силы. Что-то разладилось в моём физическом теле. Временам накатывают внешне беспричинные подъёмы температуры тела до сорока градусов, когд буквально сгораю. Говорят, что это шутки моего гипоталамуса. Купание эти неприятны моменты существенно сократили.


Сижу благостная в нетерпении, когда можно будет выйти из дома. Путешестви начнётся, как только отправлюсь на железнодорожную станцию «Сеятель». Саня подойдёт туда же, он живёт со станцией рядом, и ему нет смысла заезжать за мной. Пришё раньше с работы муж, чтобы отвезти меня. Я этого не ожидала, мне приятно. Приподнял рюкзак:
     - Ого! Чем ты его набила? До вагона его тебе донесу, если не упаду. Но т упадёшь под ним в вагоне!


- Не язви, - успокаиваю его, здесь часть того, что к Сане переложится. В вагон разберёмся.


Его утешаю, а сама страшусь. Ладно, ввяжусь в драку, а там посмотрим. Главное, начинается новое путешествие. Я выжила, выстрадала его. Торопиться не будем. Ни Сане, ни мне на работу выходить не надо, никто нас ждать не будет. Я давно отказалась от походов на время. Лишь бы Саня не торопился, а я справлюсь. Надеюсь, у него хватит здравого смысла не устраивать гонок. Он и сам устал за год. Пытается заработат больше денег, чтобы хватало на жизнь, оплату жилья, помощь матери и маленьки радости в виде книг и отпуска в горах.


На станцию приехали минут за сорок до прибытия поезда. Устраиваемся н скамье у вокзала. Одновременно с нами на эту же скамью садится Алексей Николаевич Дмитриев, знакомый профессор-геофизик. Приветствуем друг друга.


- Куда Вы собрались с рюкзаком?


- В горы, на Алтай.


- Прекрасное место! А я вот только жену провожаю, едет отдохнуть к родным Горно-Алтайск. Меня дела в городе держат. Прекрасное место! Горный Алтай – уникальный геолого-геофизический объект. Я ведь им много лет занимаюсь. Со многим необычными вещами приходилось там встречаться.


- Мне тоже довелось кое-что увидеть.


- Что и где? Делитесь, не стесняйтесь! Я Вам поверю. Смущаетесь, ведь угадал?


- Есть немного. Видела в сентябре и даже сфотографировала свечение над Белухой, что-то вроде мощного северного сияния, но правильной геометрической формы. Цветной радужный многоугольник распадался на лепестки перья жарптицы и опять замыкался в кольцо.


- Снимок получился?


- Хорошо получился. И не один.


- Так что же не принесли показать?! Как приедете, приходите. А ещё что видели?


- Вчетвером попали на перевале на высоте три тысячи метров в розовое свечение, белый кварц под ногами тоже розовым был. Набила рюкзак камушками, а когд вниз спустилась, кварц через три дня побелел. Ребята-физики взяли у меня образц посмотреть на остаточные явления, термолюминесценцию и прочие вещи. Тогда же, из свечения, видела отдельно стоящую, вернее, парящую, дальнюю розовую, как Канченджанга на картинах Рериха, горную страну. А под Уймоном случайно попали осенью на тёплый квадрат земли, когда вокруг иней лежал. Разувшись, чтобы просушить промокшую после брода обувь, на него ступили греться. Но долго стоять не решились. Было ощущение вибраций, будто стоишь на полу над работающим внизу заводски цехом, хотя звуков никаких не было слышно. Какая-то сила давила из земли в ладони, пытаясь приподнять и отправить в полёт.


- Это там случается. Я и сам однажды чуть не полетел. Притомился, присел передохнуть. Состояние эйфории, а ноги не держат. Планшет опускаю на землю рядом, он парит, не желает на земле лежать. Горный Алтай – необычайно мощной энергонасыщенности территория. Я ведь много лет со своими ребятами занимался изучение участков, над которыми наблюдатели видят шары, полосы, свечения, кольца, дуги, гантели и прочие штуки, я их называю самосветящимися природными образованиями. Никакой мистики, вполне природное явление. Участки эти характеризуются особым режимом геофизических полей, свидетельствующих о наличии электрогенерации и взаимны перетоков между верхними и нижними полупространствами, попросту говоря между литосферой и атмосферой. Любопытные вещи обнаружились… Участки с максимально встречаемостью самосветящихся образований соответствуют зонам минимального количества землетрясений крупных. Этот рост свидетельствует о двух режимах сброса тектонофизических напряжений, то есть собственно землетрясений: сейсмическом и электромагнитном. Одновременно активные геофизические поля обнаруживают прямую связ с процессами на Солнце.


- Алексей Николаевич, я как-то на Вашей лекции присутствовала, Вы говорил тогда о мощной энергонасыщенности территории Алтая и связывали её с возможно активностью мантийного плюма Монголо-Тибетского региона.


- Можно предположить.


- Я тогда не осмелилась спросить, что такое мантийный плюм, к стыду своему, не знаю.


- Почему не осмелились?


- Мне казалось, что аудитория более подготовлена, чем я, и мой вопрос детский.


- Отучитесь от этой привычки не осмеливаться. Задавайте вопросы всегда. Та вот, горы – они как айсберги в океане. Над землёй возвышается небольшая часть, а остальное скрыто в земле. Тяжестью своей они давят на мантию, а она, как известно, жидком состоянии. Где-то более густая, вязкая, где-то жиже, где-то гуще. И горны массив тяжестью своей её продавливает, вытесняя, по краям она вспучивается. Сжати выталкивает через пустоты и трещины земной коры газы и аэрозоли, гелий, водород, н Теректинском хребте ртуть. Наблюдающиеся свечения – свидетельство молекулярног избыточного заряда в атмосфере. Примеси глубинного генеза ведут к перераспределению ионов, при этом наличие металла в примесях приводит к диссоциации, превосходящую ионизацию «чистой воды» на четырнадцать-пятнадцать порядков! Это лавинно ионообразование вполне может образовать самосветящиеся объекты воздуха. Уникальны по характеру грозовые разряды шторовые, объёмные, чёточные связаны с физикохимическим состоянием атмосферного ионоколичества. Вот Вам ответ на Ваш «детский» вопрос.


Если бы Вы его задали, я рассказал о том, что сжатие горных пород, резкое, пр испытаниях бомб и прочих техногенных взрывов производит подобное действие. Техногенное воздействие на планету так велико в последнее время, что планета содрогается. Заметили, наверное, что природные катастрофы участились? Цунами, тайфуны, землетрясения, наводнения, засухи? Всё это следствие изменения геоэкологической обстановки. Давно пора рассматривать природный и техногенный режим планеты в целом, учитывать факты общепланетарных преобразований, которые развернулись в связи изменением энергетического состояния Солнечной системы. Нарастают энергоёмки процессы на Солнце, растёт мощность процессов в период солнечной активности и н других планетах. Вы ведь слышали о событиях на Юпитере в июле прошлого года?


- Да. И Ваши сообщения о результатах наблюдения тоже. Интересно.


- Ещё бы не интересно! Хороший был момент, в кои веки раз из-за тревог деньги на исследовательские нужды выделили. Я, ведь, сколько бьюсь, пользуюсь каждой возможностью, в любой аудитории пытаюсь идеи о космоземных связях протолкнуть. Удалось пробить в Университете курс глобалистики для студентов. Во все колокол бить надо! Климат планеты меняется! Подготовиться загодя к тому, что нас ждёт. М ведь уже многое знаем, можем прогнозировать. Вот смотрите, наиболее существенны фактом климатического преобразования Земли является переполюсовка магнитного пол нашей планеты, - с подозрением посмотрел на меня, - надеюсь, Вы понимаете, что это н географические полюса. Так вот, истинный магнитный полюс на северном полушари движется со скоростью шестнадцать километров в год при фоновом движении тричетыре сантиметра в год! А южный полюс движется со скоростью девять километров год. Эти скорости более, чем в пятьсот тысяч раз превосходят обычный дрей магнитных полюсов. Все климатические и биосферные перестройки, связанные переполюсовкой или инверсией знака геомагнитного поля уже развернулись по все Земле.


Ничего удивительного в том, что появились новые погодные условия. Следует ждать ветровалов, потеплений, изменения влагооборота, наводнений и подтоплений, колебаний давления – вплоть до ураганных, это когда происходит кратковременны скачок. Всё это – признаки глубокого климатического преобразования. И нас с Вами, сибиряков, они не минуют. По уже имеющимся моделям климатических изменений ю Западной Сибири ожидает климат современного Китая, субтропики. Сроки наступлени оказались неожиданно близкими – середина наступающего двадцать первого века. Интересное время для жизни! Следует ожидать изменений в животном и растительно разнообразии. Ну, и кроме того, в связи с электромагнитной насыщенностью крупны геологических структур, что в Горном Алтае есть, нарастает количество необычных явлений и светящихся образований в виде надхребетовых сияний, рассеянной и видимо плазмы. Никакой мистики, как кое-кто об этом говорит. Ещё вот недавно обнародова факт существования озоновых дыр на эффективных высотах над Сибирью. Идут процесс нарастания концентрации приземного озона. Вы, наверное, уже читали об этом?


- Да.


- Хорошая наука геофизика! Позволяет широко смотреть на вещи. А Горный Алта для науки золотое дно, - он смеётся, - для представителей любой из её областей. Высок чувствительность территории Горного Алтая к воздействиям со стороны космоса солнца. Здесь в непрерывной связи, тесной связи с сейсмическими процессами, находятс процессы разломообразования. Разломы, как основной вид геологической неоднородности, способствуют процессам вертикального энерго- и массоперегонов в литосфере, порождая аномалии геофизических полей. С этими зонами разлома связан распределения биологически активных участков комфорта и дискомфорта. Уже однозначно выявлено, что центры видового разнообразия в растительном мире сопряжены областями тектонофизических напряжённых состояний. Результаты исследований биолого очень хорошо накладываются на наши результаты.


- А что это за области? Я заметила, что в одних местах настроение какое-т благостное, а в других тяжко находиться. Конечно, читала о геопатогенных зонах. спрашиваю не о сетках, а о том, что вообще характеризует эти области тектонофизических напряженных состояний, что за этим стоит, чем отличается Алтай от прочих мест?


- Алёша, ты увлекаешься! Это не семинар! – окликает Алексея Николаевича жена.


Она и подошедший Саня стоят за нашими спинами.


- У Татьяны Алексеевны ёмкий вопрос, надо отвечать, раз есть интерес. Это знакопеременные магнитные аномалии и полосовые магнитные поля. Зоны глубинно электрогенерации в процессах вертикального энергоперетока различного порядка. Зон интенсивной энергонагруженности. Высокий радиационный фон в районах урановой ториевой минерализации. Сгущение сети активных разломов различного порядка. Зон интенсивной сейсмонагруженности. Вот Вам перечень процессов. Он не исчерпывает вс разнообразие биоэффективных явлений в геолого-геофизической среде. Многи биосферные события контролируются космическими воздействиями. Вы знакомы с Живо Этикой Рерихов, я читал Ваши материалы в «Университетской жизни», значит, понимаете, о чём идёт речь. Необходимо, наряду с земными процессами, учитывать космически факторы воздействия на биосферу и климат. Давайте перечислять!


- Солнечная активность.


- Да, влияние солнечной активности на геолого-геофизическую среду и биосферу, планетофизические воздействия в пределах Солнечной системы, вариабельность потоко космических лучей. Этот перечень состояний и воздействий может служить основой дл изучения быстропротекающих процессов, и энергоёмких в том числе, как на общепланетарном, так и на региональном уровнях. А конкретно про Горный Алтай… . У нег своя сейсмоспецифика. Немного мы уже о нём поговорили. Здесь имели место землетрясения в семь-десять баллов. Гелиочувствительность Алтая, как геоэнергетическа коррекция. Наличие густой сети субмеридианальных и субширотных разломов, высока изрезанность границ знакопеременных магнитных аномалий, наличие очагов глубинно электрогенерации и электропроводности. Вы в какой район идёте?


- Северо-Чуйские Альпы, идём на Шавлинские озёра, - отвечает ему Саня.


- Вот это именно такое место. Разлом. Низкая электропроводность на глубин шестнадцать километров, это мы выявили. Интересное место. Будьте там повнимательнее. Нужно ещё добавить к тому, что я перечислил, резкое выделение грозобойных зо и наличие сгущений встречаемости природных самосветящихся образований, как приземной атмосфере, так и в верхней – всё это даёт характеристику напряжённой тектонофизической территории. Это приводит к появлению необычных состояний и явлений. И территория Горного Алтая является наиболее насыщенной по количеству встречаемы природных светящихся образований по региону Западной Сибири. Я не голословен. Вс это подтверждается научно. Только не желающий видеть и слышать может всё эт отрицать. Особая гелиочувствительность Горного Алтая начала выявляться по мер расширения и углубления исследований по космо-земным взаимосвязям. Полученные с спутников и зондов и из наземных обсерваторий данные выявили основополагающую роль взаимосвязей в функционировании биосферы и климатообразования земной коры. Вы удовлетворены ответом?


- Спасибо. Всё время слышу разговоры об особой энергетике Алтая, но содержание мне было непонятно. Я для себя относила к этому чистую и хорошо структурированную воду тающих ледников и снегов, чистый воздух с фитонцидами хвои кедров, лиственниц, разнотравья альпийских лугов. Попадала на Алтай с разными компаниями


Дважды – с участниками международной конференции «Алтай – Гималаи». Много встречалось на алтайских тропах разного народа: рериховцы, экстрасенсы, колдуны и маги, в всяком случае, они себя так называли. Из разговоров многое в памяти осело. В алтайском высокогорье с людьми действительно происходят совершенно удивительны вещи Кое-чему я сама свидетель.


- Интересно, что говорят об Алтае! Люблю слушать.


- Одни говорят, что под воздействием высоких вибраций этой энергетическо зоны у людей начинают открываться сердечные чакры. В горах начинаешь любить вес мир. Другие говорят, что в районе горы Белухи находятся входы в другие измерени реальности, зоны высших энергий. Третьи считают, что здесь находится вход в легендарную Шамбалу. Будто вход этот постоянно перемещается и что сам вход – это текуча энергетическая структура, которая находится в непрерывном движении вокруг алтайски гор. Говорят, что иногда вход вовсе исчезает, а затем проявляется вновь, что иногда о перемещается за пределы зоны гор Алтая – вглубь Сибири, Монголию Китай. Слышала, что эта текучая энергетическая структура обладает возможностью сжатия и наоборот, расширяется настолько, что накрывает большие районы гор. Читала, что всё то, чт происходит в тонких мирах – других реальностях, также происходит и внутри нас, чт разные уровни реальности или другие измерения – то же, что и разные уровни нашег собственного сознания. Вход в Шамбалу находится внутри человека и он тож представляет собой текучую энергетическую структуру, которая находится в Горном Алтае и вход перемещается по разным уровням нашей собственной внутренней реальности…. Говорят, что в этих горах сходятся и соединяются многие энергетические поток Земли и сильные космические энергии. И даже то, что здесь проходят множество космических трасс к другим планетам нашей системы и, что все люди, попадающие в зон Горного Алтая подвергаются свыше специальному отбору. И ещё много чего говорится…


- Интересно, что такие вещи в разговорах присутствуют. Я – учёный. Нам с Вам дана указка, Живая Этика. Всё на Земле кричит о космо-земных связях. Надо набират фактический материал, анализировать, сопоставлять, чтобы выявить, в чём конкретн проявляется связь космоса и человека. Я, повторяю, учёный. Мне нужны факты. Он есть. Здесь, на Алтае, участились случаи выхода астрального тела, спонтанные выходы. Мне недавно один местный мужик пожаловался. Он сидел на брёвнышке, на гор смотрел, а жена попросила его сходить за водой. Идти ему не хотелось, а надо. О взял вёдра и пошёл к реке. На полпути оглянулся и оторопел: увидел самого себя, сидящим по-прежнему на бревне. Испугался, поспешил вернуться и уже в физическом тел пошёл по воду. Такие случаи не редки.


Объявили о подходе нашего поезда, и мы торопливо распрощались. В последнюю минуту он сказал:
     - На этой неделе в районе, в котором Вы будете, должно проявиться влияни хвоста магнитосферы Юпитера на Западную Сибирь и на озёра в частности. Возможн магнитные аномалии. Понаблюдайте и, по возможности, опишите.


Воодушевлённая его напутствием, я побежала за мужем, который, кряхтя, тащи мой рюкзак к месту предполагаемой остановки вагона. Поезд стоит на станции «Сеятель» всего две минуты, и мы даже не успели толком проститься. Я поднялась на ступеньку вагона и приняла рюкзак, который сразу же перекрыл тамбур. За мной поднялс Саня, с ещё большим. За ним спешно пытались подняться другие пассажиры. Поез тронулся, и, загороженная вещами и телами, я даже не помахала в ответ рукой, лиш прокричала: «Спасибо!».


Устроились в чистеньком вагоне на не очень удобных местах в хвосте, у вход в туалет, я – на боковом нижнем месте, а Саня на второй верхней полке, примыкающе к нему. Начались хождения пассажиров в заведение, обещающие беспокойную ночь. Н мы едем, это главное! Хорошо, что в последние часы остались в кассе билеты для нас. Путешествие началось.


Попили чаю, обсудили то, что рассказал профессор Дмитриев на перроне, улеглись спать. У меня ещё нет на душе того покоя, что лечит меня в дороге и, особенно, в горах, но, надеюсь, что он придёт. Лежала, стараясь прогнать прочь сомнения


Заснуть не удавалось, мешали попутчики, то и дело, хлопая дверью у меня над головой. Получается у меня третья полубессонная ночь. Первую я провела у плиты, проварива варенье и прокручивая смородину с сахаром для зимних запасов, вторую провела гостями, и вот третья, в поезде.


24 июля. Бийск – Горно-Алтайск – Онгудай – берег реки Чуя


Поспать так и не удалось, хотя очень хотелось. В Барнауле подсела в ваго группа ребятишек. Это были детки богатых родителей, отправивших своих чад в горны лагерь, а по нынешним временам это удовольствие весьма дорогое. Вырвавшись из-по родительской опёки на свободу, они праздновали её диким ором, разговорами полный голос и безудержным поеданием дорожных запасов. Гремели бутылки с пепсиколой, неслась ругань из-за шоколада, хрустела фольга. Детки совершенно не считались теми, кто мирно спал. Увещевания не помогали. Просьб утихомириться, не скакать сред ночи с полки на полку и дать людям отдохнуть они не воспринимали. Всем скопо искали два часа коробку с зубочистками и жвачкой, выворачивая содержимо полиэтиленовых пакетов на столы и постели. Я не выдержала, вытащила из рюкзак свои зубочистки и отдала им. Слушала разговоры десяти - двенадцатилетних детей:
     - Ты не понимаешь, мерседес лучше джипа! Мерс – классная машина, а джи хорошая вещь, но всего лишь внедорожник.


- Шеф нажрался, и моя мать сама села за руль и развезла гостей, хотя тож пьяная была. Её не останавливают, потому что баба.


- Я с компьютера брата себе порнуху перегнал. Знаешь, какие там тёлки с сиськами!


- У отца десять киосков в разных местах, а у матери всего четыре, но на рынке


Она башлей больше отца заколачивает, а он злится.


- Тебе сколько на карманные расходы подкинули? Мне брат дал десять зелёны в заначку, мать полмиллиона подкинула, и бабуся добавила двести кусков. Отец всё капусту перевёл, сквалыга, от него не обломилось.


Соображаю в полусне: штука – это что? Тысяча, что ли, или сотня? А «капуста» «зелёные» - это доллары? Господи, эти дети совсем в другом мире живут. А у мен пенсия сто сорок две тысячи после тридцати лет работы, с грустью думаю я. Найдётс ли мне место в этом мире?


Нормальные пассажиры сдались первыми, всё равно спать было невозможно. Поднялись рано, начали умываться, собираться. Опять пошли разговоры, но уже пр обыденные житейские дела. Саня продолжал до последней минуты тихо лежать н полке. Завидую его самообладанию. У меня получилась опять бессонная ночь. Вперед предстоит дорога в горы, и нужно на неё много сил, особенно для меня. Я-то знаю, чт их у меня мало. Хорошо бы научиться, так тихо сопеть под шум.


Пытаюсь узнать у попутчиков, как ходят автобусы в Чибит и ходят ли вообще. Никто ничего не знает, народ подобрался из ближних к Бийску степных сёл. Этот новы поезд «Новосибирск – Бийск» ходит теперь в придачу к давнему «Томск – Бийск». Тот поезд всегда забит пассажирами так, что иногда приходилось стоять в проходе, не име места, где присесть, особенно в разгар лета и под праздники. Народу с него высаживается столько, что удаётся попасть только на третий – четвёртый автобус, идущий Горно-Алтайск. Железная дорога в Бийске кончается, дальше к границе и по всем огромному краю только автобусное сообщение. Памятуя об этом, договариваемся с Саней, что как только выберемся на перрон, он оставит меня с рюкзаками, а сам побежит занять очередь в кассу. За грузом вернётся позже.


Так и поступили. Новый поезд прибыл в Бийск в пять часов сорок минут утра. Ещё сохранилась ночная прохлада, но чувствуется уже, что день будет жарким. Договорились, что не будем расстраиваться и ориентируемся на самое худшее – поздни рейс, так как с нашим поездом прибыло много людей, и почти всем ехать дальше. Сан побежал к автовокзалу, который находится рядом, на привокзальной площади. настроилась долго ждать, но он довольно скоро возвращается на платформу.


У меня замирает сердце: не уехать с утра, это означает ночёвку в дороге. Н Саня, улыбаясь, протягивает мне два билета до Горно-Алтайска. Тайная мечта о прямо автобусе до границы не сбылась. Взваливаем рюкзаки на плечи, и мне удаётся даже н качаться под тяжестью. На автовокзале пристраиваемся на скамье и оглядываемся. Несмотря на ранний час, на автовокзале идёт бойкая торговля заграничной дребеденью: жевательные резинки, в просторечии именуемые жвачками, сигареты, зажигалки, заколки, напитки. Нет только того, что на самом деле всем нужно: горячего чаю и пирожков.


Саня вдруг спохватывается, что переложил спички в водонепроницаемую коробку, но забыл чиркалки, так что зажечь спички будет весьма проблематично. Покупаем дв зажигалки и один коробок спичек. Я знаю, как быстро отсыревает в тайге коробк спичек, червячок сомнения гложет меня по поводу его одиночества, но зажигалки ег утихомиривают. С зажигалками можно разжечь не один костёр, да ещё в любую погоду.


Вместе с нами в автобус садятся ещё пять человек с рюкзаками. Как-то н представился случай спросить, куда едут. Вижу у них ледорубы и верёвки, значит, альпинисты. Саня возится с нашими рюкзаками, укладывая их в неудобное багажное отделение Икаруса. Мне его жаль, впрочем, себя тоже жаль, они увесистые. Но, кажется, к своему смогу приноровиться, хотя непомерно тяжелы рюкзаки для нормальной носки. Мчимся по шоссе к Горно-Алтайску. Разворачиваются знакомые пейзажи предгорий, можно чуточку подремать. Быстро добрались до Маймы. Саня отдаёт мне документы денежки, походная касса хранится у него:
     - Как подъедем к автовокзалу, ты не жди, пока я рюкзаки выгружу, а беги кассе и занимай очередь. Вдруг мы ещё не опоздали на утренний автобус! Бери билет до Чибита.


Наш разговор слышат альпинисты, и вот уже их человек опережает меня у выхода. Автобус тормозит на пустой площади. Мы выскакиваем из автобуса и бежим наперегонки к вокзалу. Чудеса: автовокзал в восемь тридцать в Горно-Алтайске пуст. Вообще ни одного человека! Такого никогда здесь не бывало раньше. Попутчик берёт билеты на свою компанию до Акташа. Нам туда же, только мы сойдём, не доезжа километров семь, в Чибите. Немного успокаиваюсь: масштаб трат в нашем ежедневн изменяющемся и вроде бы идущем к рынку мире, наконец-то установлен. Денег наши хватит на обратную дорогу. Мои личные траты таковы: железнодорожный билет Новосибирск – Бийск – 48000 рублей


Постель, чай – 10000


Автобусный билет Горно-Алтайск – Бийск – 13000


Автобусный билет Горно-Алтайск – Чибит – 48000


Это транспортные расходы в один конец на одного человека, сто девятнадцат тысяч, и это вполне терпимо. На Акташ уходят в сутки три автобуса: в семь, в девят сорок утра, у нас на него билеты, и в пятнадцать сорок. В запасе у нас пятьдесят минут до отъезда. Можно оглядеться, сбегать оправиться, позавтракать.


Выхожу с билетами на площадь. Саня, пристроив рюкзаки в тени у стены, смущённо говорит, что забыл в автобусе лыжные палки. Это плохо, мы берём их в гор вместо альпенштоков и, к тому же, используем, как колышки для палатки. Она у на самодельная, сшитая из парашютного шёлка. Увы, хорошего снаряжения в России пок ещё не купить, мастерим его сами. На хобы, так называют переносные подстилки по зад, ведь на холодных камнях или снегу в горах не посидишь, чтобы не промочит штаны и не застудиться, идут, например, куски поролона. Их обшиваешь с одной стороны клеёнкой, с другой – плотной не маркой и мягкой тканью, это собственно сидень «стула», а по бокам прихватываешь обыкновенной одёжной резинкой, на которой эт сооружение и держится на теле. На стоянках хоба сдвигается со спины на попу, садишься не на землю, а на подстилку, после отдыха сдвигаешь её снова на спину. Она поясницу от рюкзака защищает.


Палки надо найти. Бегу к диспетчеру. Мне объясняют, что автобус только чт ушёл в парк, шофёр будет отдыхать. Это совсем рядом, в трёх остановках от вокзала, туда можно подъехать, и, если поторопиться, то его можно застать. Возвращаюсь к Сане, говорю, где искать, и он уезжает. Моя инициатива с поиском ему не нравится, о уже смирился с потерей. Я опять волнуюсь, успеет ли Саня вернуться к отходу нашег автобуса. Но ему повезло: уехал сразу, водитель не успел уйти домой, палки нашлись, вернулся тоже быстро, на всё ушло тринадцать минут. Он, конечно, взвинчен, тож волновался, успеет ли. Сердит на меня: без палок, в принципе, можно обойтись, вырубив подходящие колья. Были бы они тяжелее, не удобны, но всё же…. В эту неподходящую минуту я обращаюсь к нему с просьбой:
     - Саня, надо продуктов в дорогу подкупить..., - не успеваю объяснить, что нуже нам хлеб. В алтайских сёлах его не бывает, пекарен нет, сами пекут, а в придорожны чайных всё дорого. Он взрывается:
     - Ты что, не понимаешь, что нам нужно экономить? Мы с тобой и так мног лишнего везём. Деликатесов набрали. Хотел, чтобы еда была вкуснее, взял для теб шоколадный мусс, сникерсы и даже хрен и кетчуп купил. Это килограмм дополнительного груза и денег стоит!


Я оторопела: зачем мне хрен в тайге и вся эта заграничная дрянь? Никогда н ела, это Саня для себя, он лукавит. В раскладе этих продуктов не было, в глаза их н видела.


- Саня, мы же договаривались, что все расходы по поездке делим пополам. На хлеб в дорогу нужен. И позавтракать надо, на голодный желудок дорога замотает, укачаемся.


Но он всё ещё не может остановиться:
     - Я старался… Кто бы тебя с собой в горы взял, Никто бы не рискнул ехать. Т меня унижаешь… Подумаешь, палки забыл! Я стараюсь…


Вот как! У меня тяжелеет душа. Я и сама понимаю, что могу оказаться обузой. Конечно, в эти трудные для меня годы Саня всегда был рядом. Саня, конечно, и никт другой со мной в горы не поехал бы. Никто с инвалидом не поехал бы. Только вот думаю иначе. Мне нужны сейчас покой и тишина гор. Доехала бы сама, как и раньше одиночку ездила, хотя бы до Артыбаша, устроилась у кого-нибудь, походила по окрестностям. Огромное желание здесь, сейчас же поделить продукты и распрощаться. Слёз обиды подкатывают, ком в горле. Зачем внушать мне мысль, что я ни на что не годна? Расстаться? Палатки у меня не будет. Обойдусь без палатки и топора. Купила бы талон на турбазе в столовую.., только вот продукты куплены уже и деньги на дорог потрачены… Так.., меня несёт обида. Так… Я ни на что давно не надеюсь, ничего н жду, живу сегодняшним днём, привыкла справляться в одиночку со своими бедами


Душа моя, мы не должны сегодня обижаться! Вот они, радость моя, горы! Я, конечно, Сане обуза. Можно у кого-нибудь пожить, но я мечтала увидеть Шавлинские озёра. юности мечтала… Что для меня нового в данной ситуации? Ничего, очередной уда эмоциональный…. Значит, надо потерпеть. Молча сглатываю слёзы. Надо потерпеть. Я н должна обижаться, не дам повода. Иду сама, своими ногами, несу свой рюкзак, готовлю сама… Вежливость и корректность по отношению к спутнику. Всё, решение принято.


Саня спохватывается, что переборщил:
     - Я сказал, что буду помогать, и это делаю. Разве не так? Присмотри за рюкзаком, я сейчас.


Он гордо уходит и через пять минут возвращается с двумя булками хлеба


Опять уходит и приносит из привокзальной забегаловки на тарелке холодную сухую гречневую кашу и бифштекс. Мне не хочется есть, ком в горле. Мечтаю о стакане горячего чая, а не о мясе. Чтобы не обидеть, давлюсь, старательно впихивая в себя трет каши. Слава Богу, объявили посадку на наш автобус. Подтаскиваю рюкзак к багажнику. Выезжаем.


Едем всего час. Что-то случилось с мотором. Он зачихал. Возвращаемся, развернувшись на узкой дороге по ту сторону моста через Катунь за Усть-Семой. В ГорноАлтайске ждём на солнцепёке ещё час на автобазе, пока готовят другой автобус. Пото ищут другого шофёра. Уходит драгоценное световое время. Наконец, снова выезжаем.


Опять разворачивается дорога. За окном такой знакомый пейзаж, аж сердц щемит. На том берегу могучей Катуни горы с острыми вершинами, ощетинившимис редким лесом, а слева прижимаются к дороге скалы. Проезжаем курортную зону, н придорожной торговли нет, только изредка мелькают старушки с вёдрами огурцов. Нет, почему-то и палаток туристов на берегу, совсем пустынный ныне некогда многолюдны в разгар лета берег. За Усть-Семой выезжаем в широкую долину. Отмечаю на тракт изменения в худшую сторону: транспортный поток очень хиленький, очень. Редко-редк мелькают встречные машины. Не рычат, как в прежние времена, машины Союзэкспорта, а, помнится, они ходили каждые три пять минут. И вообще грузовиков нет. Нет отар, которые прежде запруживали дорогу. Нет алтайцев-пастухов верхом на конях пр табунах. Нет и самих табунов. Нет изобилия домашней скотины в притрактовых деревнях, как по обочинам дороги в Уймонской долине. Очень пустынно на трассе, впечатление картины запустения.


Позади сидят двое молоденьких алтайцев в джинсах, американских майках кепках с большими козырьками, кажется, их называют бейсболками, очень чистеньких ухоженных. Хохочут во весь голос, ведут бурный разговор. Слышны через каждые дв алтайских слова третье – отборный русский мат. Он звучит так кощунственно в их уста среди красоты природы и комфорта «Икаруса». Не выдержала, обернулась к ним попросила не материться. Они изумлены:
     - Мы вечеринку вспоминаем.


А мат… Они его не замечали.., как не замечают дыхания, когда лёгкие здоровы. Сходу проскакиваем Чергу. С дороги хорошо видны новенькие яркие одинаковые коттеджи, которых раньше не было. Кто-то в автобусе говорит, что их построили для сотрудников Сибирского отделения Академии наук – в Черге заповедник генофонда одомашненных животных. В Шебалино водитель тормозит у столовой, и пассажиры отправляются обедать. Мы тоже съели что-то, напоминающее беляши, и запили компотом. Пельменей есть не стали, а больше никакой еды в столовой не было.


Надо сказать, что по Чуйскому тракту понастроили много хороших красивых просторных столовых, оформленных довольно оригинально, хотя часто в псевдонародно стиле. Но по всему тракту нет возле них туалетов. Опытные шофера останавливают автобусы в подходящих местах и предлагают справить нужду прямо у дороги, п принципу «мальчики – налево, девочки направо». Этим пользуются в основном мужчины, женщины стесняются. Женщины деликатны и никогда не будут рассматривать мужчин з этим занятием, а мужчины испытывают почему-то к этому патологическую страсть. Никогда не бываешь уверена в том, что тебя не видят. Присаживаясь на корточки колеса, довольно часто видишь приплюснутый стеклом нос любопытного.


Прекрасное шоссе уводит нас всё дальше в горы. Ландшафт изменился. Низкогорье осталось позади. Едем по среднегорью. Горы кажутся более пологими, реже попадаются берёзы на склонах, но появилась лиственница, а вскоре замелькали за окно ели и осыпи. Саня впервые едет по Чуйскому тракту в этих местах, и я рассказываю ем об окрестностях, ожидаемом Семинском перевале.


Среди горных перевалов по Чуйскому тракту у него особое место. Он самы высокий, поднимается почти до двух тысяч метров над уровнем моря. Его когда-т преодолевали скифы и орды хана Батыя. Ещё совсем недавно маломощные машин взбирались на него с большим трудом, с остановками для охлаждения перегревающихс от натуги моторов. Мне приходилось преодолевать его в кабинах попутных грузовиков, и я наслушалась страшных рассказов шоферов о том, что творится здесь зимой, когд дуют сильные ветра с низовыми метелями, достигающими скорости тридцати пят метров в секунду. Из-за них образуются на Чуйском тракте трудно преодолимы снежные заносы. Семинский перевал лежит поперёк пути основных переносов снежны масс, приходящих с запада северо-запада. Характер погоды здесь особенно неустойчи при прохождении циклонов. Значительные абсолютные и относительные высоты поверхности и сильно расчленённый рельеф гор добавляют многообразия климату перевала. Здесь меньше солнца. Циркуляция и восходящие движения воздуха приводят увеличению облачности. Облачность, в свою очередь, задерживает поступление тепла от Солнца, снижает солнечную радиацию. Величественная и сумеречная картина панорам открывается с перевала.


Наш мощный «Икарус» сходу забрался на самый верх и, вопреки ожиданию, н остановился у стелы, памятника, посвящённого двухсотлетию добровольного вхождени Горного Алтая в состав России. На перевале растёт прекрасный парковый кедрач, но м увидели мельком за окном лишь тёмно-зелёный массив, да отметила отдельно стоящи однобокие деревья. Это вековые кедры приспособились противостоять ветру и на «бою» развили крону лишь с одной стороны. Мелькнули также заметные кедры, увешенны лентами, обрывками цветных тряпочек и верёвочек. Перевал, как и многие другие мест на Алтае, сохраняет «культ гор» - наследие далёких предков в форме «обо», вот таки вот памятных деревьев, около которых местные жители прежде устраивал жертвоприношение. Не знаю, как это бывает у них в наше время, но туристы подхватил обычай и даже развили его. На туристских тропах часто встречаешь в горах на перевала и труднодоступных местах, украшенные самым незамысловатым образом, кедры. Тольк это не оторванная обязательно от одежды, как положено, полоска ткани, а пришедше в негодность снаряжение, кеды, шнурки, коробки спичек, ремни и прочее.


Семинский перевал – грандиозная поверхность выравнивания или древний пеноплен, как выражаются геологи. В древние геологические эпохи эта местность поднималась, по тектоническим разломам шли активные сбросовые дислокации. Их следы выражены в современном рельефе долинами рек Семы и Урсула. Потом глыбы гор разрушались в последующие эпохи, выравнивались, снова поднимались, подвергались оледенению, опять разрушались, выветривались и выравнивались. Перевал сегодня – перехо от расчленённого низкогорья к высокогорному альпийскому рельефу, а это совсе другой Алтай.


Более короткий и крутой спуск с перевала идёт вдоль речки Туэкты, у которо крутое падение и ущелистая долина. Течёт она на юг, а не на север, как Сема. Гор становятся выше. По склонам всё ещё много растёт елей. С нетерпением жду следующего перевала, Чике-Тамана. В переводе с тюркского «Чике» - прямая, «Таман» - подошва, но шофера называют его Чёртовым перевалом. Мне посчастливилось пересечь ег несколько раз лет двадцать назад. Он невысокий, всего лишь одна тысяча двест пятьдесят метров над уровнем моря. Но из-за своей крутизны перевал кажется выше значительней Семинского, хотя пересекает тракт здесь даже не хребет, а всего лиш отрог Теректинского хребта. У меня, непривычной к горной дороге, этот перевал вызва тогда сильное ощущение высоты. На самом перевале стояла беседка, в которо отдыхали и пассажиры, и водители. Головоломный серпантин вызывал чувство страха


Удалось походить по этому перевалу по редкому лиственничному лесу, по заросши мохом и баданом тенистым склонам, пособирать эдельвейсы, которые росли здесь в множестве. То ли я утомилась от бессонных предыдущих ночей и моё внимание притупилось, то ли что-то отвлекло, но я не заметила, как проехали перевал. Выворачивал с Саней шеи, пытаясь углядеть беседку, но видели лишь разрытые склоны, ещё н задернованные и зияющие, как раны земли. Осталось ощущение неопрятности дороги этом месте, хотя само шоссе было в прекрасном состоянии.


Как-то неожиданно быстро автобус попал в долину Урсула. К шести часам вечер приезжаем в Онгудай. Здесь часть пассажиров выходит, но подсаживаются новые, сплошь алтайцы. Русских поселений дальше по тракту нет. Короткая передышка дл водителя, и мы едем дальше. Автобус выбился из графика, опаздываем, и это плохо. Чибит приедем поздно, а ночевать у алтайских деревень опасно. Особенно славится этом отношении среди туристов буйное население с небезопасными привычками разбою, вымогательству и стрельбе этот район, в который едем, да Тюнгур, где был обезврежена, как писали центральные газеты, банда, убивающая людей за спальники, палатки и куртки.


Да, за перевалом совсем другой Алтай. Окрест лежат дикие горы, почти лишённые растительности. Острые зазубренные вершины, скалистые, почти отвесные стены, осыпи. Горы многоярусные, красновато-ржаво-жёлтых цветов. Возникает ощущение пустыни, но внизу в теснине ревёт вода, и то и дело видишь текущие по причудливо изогнутым распадкам прозрачные чистые ручьи. Опять едем вдоль Катуни. Она здесь глубоко врезалась в ущелье, над рекой нависают огромнейшие утёсы. Эти утёсы здесь называют бомами. Размеры их поражают циклопоскопичностью.


Раздаётся треск, и наш автобус оседает. Увы, опять поломка, полетели рессоры. Шофёр не рискует забираться дальше в горы, на ночь глядя, на ненадёжной машине. Каким-то чудом разворачивает машину на узкой дороге, и мы катим назад, в Онгудай. Мы с Саней и группа альпинистов нервничаем, но остальной народ проявляет стоическое спокойствие. Такие задержки в пути в горах обычное дело. Кроме нас, туристов, среди пассажиров ещё только двое русских, остальные алтайцы. Часть из них, не надеяс уехать сегодня, расходится по домам родных и знакомых в поисках ночлега. Остальны пассажиры остаются ждать рейсового автобуса, вышедшего из Горно-Алтайска пятнадцать часов, надеясь уговорить водителя увезти и нас. Водитель нашего автобус успокаивает, что в случае неудачи разрешит нам коротать ночь в автобусе здесь, н стоянке у автовокзала. Сам автовокзал – всего лишь будка с кассой.


Мотор не ревёт, и тишина и общее несчастье сблизили пассажиров. Начинаютс разговоры на разные житейские темы. Попутчики жалуются на свои беды: май и половина июня стояла сушь, вся трава сгорела, а с середины июня и весь июль идут дожд в районе. Покос идёт кое-как, и все боятся остаться в зиму без кормов для скота. Дом на Алтае подорожали в цене. Самый обычный дом в дальнем колхозе стоит тепер пятнадцать миллионов, а поставить сруб – четыре. Делятся радостью, у кого родилис дети, кому сыграли свадьбу, из каких деревень брали женихов и невест, хвастаютс городскими покупками да тем, сколько взяли по весне маралов. Оказывается, чт посёлок Акташ уже город, ртутный комбинат прекратил работу – кончается сырьё, выбрали. От безработицы спивается и озорует молодёжь.


Пользуюсь случаем и достаю из рюкзака фотографии, которые сделала двадцат лет назад в Иодро, одной из здешних деревень. Я затеряла листочек с фамилиям алтайцев, которые меня тогда приютили и которым я из-за этого не могла их послать. Прошу посмотреть, может, кто-нибудь знает этих людей. Фотографии идут из рук руки, сосредоточенно рассматриваются.


- Жену вот этого человека зовут Татьяна Шамбураковна, - вспоминаю я.


- Померла Таня, рак её съел. Так это Костя Чикинов, только он здесь что-то молодой больно!


- Я давно его фотографировала.


- Точно, это Костя! А сын у него женился.


- Куда вы идёте? – спрашивает алтаец в камуфляжной военной форме.


- Хочется посмотреть Шавлинские озёра.


- Карты есть у вас?


- Есть.


- У нас тут пограничный район. Разные люди приезжают. Наши пограничник ловят в год по триста-четыреста человек. Хотят уйти в Тибет. Как правило, географи района не знают, вообще о географии представления не имеют. Языка не знают. Плутают по горам неделями, спасать приходится. А места в районе хорошие. Зверь есть, медведей много, рыбалка богатая.


Мне нравится разговаривать в дороге с людьми. Получаешь массу этнографической и прочей информации. Русская семейная пара, оказывается, возвращается домой из Монголии… через Москву, хотя от их дома до монгольской границы, за которой он работали, всего сто километров. Муж, любитель – охотник, говорит, что хорошо знает места, где мы собираемся пройти. Расспрашиваю его о дороге на Шавлу.


- Их от Чибита две: длинная туристская и короткая охотничья. Обе круты, упаришься! Но Вы лучше туристской тропой идите, а то заплутаете с непривычки. Я скажу, где вам лучше из автобуса выйти, чтобы сразу на тропу попасть. Зверья много в тайге. Может, снежного барса увидите, они здесь попадаются на кручах. Подойти к нему, конечно, не подойдёте, но в бинокль полюбуетесь.


- К нему подойти – сноровку нужно иметь, - соглашаются мужчины.


Быстро темнеет, как всегда в горах. В девятом часу подъезжает, наконец, долгожданный автобус. Водитель его ехать не хочет, но соглашается при условии, что вс выручка от рейса будет у него в кармане. Снова повторяем дорогу до границы КошАгачского района. Я сожалею, что Саня не увидит впотьмах удивительные места, которы проезжаем. В сумраке нависающие бомы у Малого и Большого Яломана устрашают. Автобус выезжает, наконец, на древнюю террасу, высота над современным уровне воды в Катуни доходит до двухсот метров, и мы видим ещё стрелку, место слияния Чу с Катунью. У посёлка Иня переправляемся по мосту на другую сторону, и дальше тракт идёт уже по долине Чуи. Чуя течёт почти по ущелью. «Почти» - приходиться сказать, потому что на нашем, правом берегу реки, всё-таки остаётся надпойменная терраса. Чу врезана каньоном в двадцать – двадцать пять метров глубины в моренные толщи обои склонов, заваливших её древнюю долину. Но скоро всё великолепие ландшафт полностью скрывает темнота.


Пассажиры в автобусе дремлют. Меня от усталости тоже вдруг стало клонить сон, и, как оказалось Саню тоже. Очередной толчок будит. Автобус резко останавливается и шофёр выходит. У кого-то на дороге авария, и он выясняет, нужна ли помощь как объехать, развернувшуюся поперёк дороги, аварийную машину. Чуть накрапывает дождь. Я вдруг осознаю, что уже час ночи следующего дня и нам сейчас выходить эту темноту, под дождь, в совершенно незнакомом месте. Следующий населённый пункт по трассе – наш Чибит. Попутчик-охотник советует нам выйти, не доезжая сем километров, у какого-то старого моста, оттуда есть тропа. Он становится рядом с водителем и подсказывает, где нужно притормозить, чтобы высадить нас.


25 июля. Берег Чуи между Иодро и Чибитом – устье Ороя


Ночь, темень, ни зги не видно. Накрапывает дождь. Наши рюкзаки выгружены из багажника на обочину. Где-то здесь же на земле валяются лыжные палки. Совсем рядо внизу ревёт Чуя, а на берега её каньона мы нагляделись из окошка автобуса, подходит к ней совсем не хочется. Где берег, где мост, где лес, непонятно. Натыкаемся н рюкзаки, на ощупь достаём дождевики и фонарик. Нужно срочно искать площадку дл палатки, пока не вымокли. Слабый луч фонарика выхватывает край дороги. Обочин очень крутая, но с тракта лучше убраться поживее, чтобы кто-нибудь ненароком н наехал. Надеваем рюкзаки и скатываемся вниз, хватаясь за склон руками, тормози всеми возможными способами. Не дай Бог разогнаться прямо в Чую! Внизу относительно ровная площадка, вся в камнях и лужах, изредка в темноте попадаютс жалкие кустики. Наконец, луч фонаря натыкается на кедр, он единственный в округе.


Ночлег устраиваем под ним. Привязываем повыше к стволу полиэтиленовый тент, делаем из него шалашик. Втаскиваем под него рюкзаки, разворачиваем коврики спальники. Устраиваемся быстро и хорошо, насколько это возможно сделать на муравейнике. Выбора нет: шарахаться в темноте под дождём нельзя, а больше негд приткнуться. Мне покойно и хорошо, безумно хочу спать и могла бы заснуть хоть ввер ногами. Проваливаюсь в сон. Слышу последние сетования Сани, что спать не придётся


Он нервничает из-за того, что совсем рядом самая крупная на весь горный край дорога – Чуйский тракт, опасное соседство. Завтра, точнее, уже сегодня трудный первый ден маршрута и акклиматизации. Ночью просыпалась один раз из-за того, что какая-т букашка ползала по лицу. Смахнула её, приподняла голову, посмотрела на Саню. О мирно сопел во сне и даже не шелохнулся.


Утром смеёмся. На часах - восемь утра. Тело чешется и зудит. На нас полно огромных чёрных и очень кусачих муравьёв. Дождя нет, они проснулись раньше и на разбудили. С воплем выскакиваем одновременно из спальников и начинаем их стряхивать. У меня ими полны штаны и я, просунув руку под резинку и повизгивая от боли, отрываю их прямо с волосами от лобка. Нас высадили в десяти метрах от моста. Кед стоит буквально в метре от дороги съезда с тракта на мост, мы на дороге частичн спали. По ту сторону реки на поляне горит костёр, который на наших глазах заливают водой, и какие-то люди садятся в автобус. Чуть ниже моста на той же стороне стоят палатки сплавщиков.


Быстро собираемся и переходим Чую. Занимаем освободившуюся поляну, разжигаем заново костёр и готовим завтрак. На той стороне, где ночевали, нет леса, тольк голые осыпные горы да дорога. Пейзаж изумительно красивый. Скалы белые и красные, чёрные и рыжие, камни расцвечены лишайниками всех оттенков. Позади нас круты лесистые склоны. Чуя шумит под ногами, бешеный, мутный, стремительно несущийс грязно-серый с белыми барашками водный поток. В поднебесье всевозможных фор облака и облачка, в просветах голубеет небо, а несколько облачков лежат посредин склона, будто зацепившись за скалы. Воздух чистый и какой-то густой и вкусный. Восторг!


Тропа вроде есть. Она сразу же ныряет под деревья и круто ведёт в гору. Н крутизна! Крутяк, нет более подходящего слова. На первых сотнях метров приходитс продираться несколько раз напрямую по тайге. Чуя переполнена из-за дождей, и троп местами подмыта. Лезем, лезем, лезем… Пот глаза заливает. Тропа меня смущает. Слишком мало она нахожена, чтобы быть туристской. В просветах деревьев видим посёлок на той стороне реки. Чуя отклоняется к нему и делает петлю в этом месте, крут сворачивая почти под прямым углом, огибая одну гору и ныряя между двух других. наша тропа неожиданно ведёт вниз и выводит… на берег, на две узких колеи, идущи через луг. Опять смущение: дорога теперь не то, чтобы торная, но по ней явно ездят н телегах. Трава примята и так, что на ней цветочки не растут. Проходим летник – балаган, в котором ночуют летом пастухи и охотники. Возле него отдохнули. Я сфотографировал Саню и еле увернулась от камеры сама, чтобы он меня не запечатлел, красную, распаренную, с каплями пота на носу. Иду тяжко, как всегда в начале пути. Знаю, чт втянусь, на это уходит обычно два дня.


Под ногами полянки дикого лука, земляники, не луговой, а именно лесной земляники. Не удержалась от соблазна, срываю и жую на ходу. Вот уже и селение на то берегу позади, а тропа уткнулась в Чую, через которую перекинут в этом месте полуразрушенный висячий мост. От моста вправо уходит хорошо нахоженная тропа. Он ведёт на стоящую особняком крутую лысую горку, похожую на яйцо. Видно, как троп вьётся по этой горке. Неужели нам туда? Как-то не верится. Ещё одна тропка идёт вдоль Чуи, по самому берегу. Переглянувшись, мы решительно сворачиваем на неё.


В выборе дороги ошиблись. Через несколько сот метров тропа утыкается в скалу. Река в этом месте сдавливается огромными и совершенно непроходимыми скалами, вода идёт через эти щёки с рёвом. Поскучнели мы с Саней: ошиблись, надо возвращаться к лысой горке. Время дневное уходит, Сане это очень не нравится, и он начинает торопиться. Взбирается на эту горку чуть ли не бегом и мне помогает вскарабкаться. Отдышались на верху, пощипали землянику, которой здесь полно. Гадаем, правильно ли идём, по нужной ли нам тропе. На счастье, из тайги вышла нам навстреч группа. Ребята измученные, грязные, усталые. Приветствуем их:
     - Ребята, эта тропа к озеру ведёт?


- Да. Разветвляется за перевальным плато только. Там возьмите влево, переправьтесь через речку. Плато тяжёлое, ходьбы часов на четыре-пять, без стоянок и без воды.


- Что-то вы не радостные?!


- Дожди замучили. Ни одного дня без дождя! А на озере снег. Как на плат выйдете, там вначале сыро. Вы прижимайтесь к левой стороне. Грязь перебредёте, та дальше тропу видно будет.


Обрадовались мы с Саней, что на верную тропу встали. Взвалили на себя рюкзаки, потащили это буквально наше жизнеобеспечение: в рюкзаке наш дом, постель, свет и тепло, гардероб и хозяйственная утварь, холодильник и шкаф с продуктами. Тропа идёт высоко по левому берегу Чуи. Врубается в карнизы, иногда опасаешься, чт соскользнёшь с неё, мокрой и грязной, покатишься вниз в кусты. По склонам стено стоит дикая нетронутая и нехоженая тайга. Местами, где расступаются скалы, деревь подходят к самому берегу. По сторонам то крутолобые скалы, то буреломник. Суров здешние горы. Понимаю, почему Северо-Чуйский хребет получил название «Альпы». Альпы потому, что гребень хребта состоит из целого ряда пирамидальных вершин, острых, разделённых глубокими седловинами. Имеют формы, называемые альпийскими, похожими на формы Альп Швейцарии. Поднимались по этим горкам вверх и кажды раз возвращались почти к самому берегу, с разочарованием замечая, что сейчас внов придётся набирать высоту.


В самом начале пути просматривалась с тропы на правом берегу большая терраса без единого дерева или кустика. Я для себя назвала её аэродромом. Сориентировалась на неё и всё ждала, что вот-вот мы поднимемся настолько, что она окажетс внизу. Поднялись даже выше, но тут тропа опять пошла вниз, вниз, вниз. И вот стоим глубокой впадине. Кажется, что находимся на дне глубокого колодца. От берега троп отгораживает огромная отвесная скала. Из-за неё доносится гул реки. Позади крутяк впереди крутяк, пятачок земли на дне колодца всего в несколько десятков квадратны метров. Охватывает тревога, внешне беспричинная. Чуть посидели на двух валунах, будт специально приготовленных в качестве стульев, послушали глухую тишину сквозь гу реки за стеной. Не слышно здесь птиц, не шумят кроны деревьев, нет посвиста ветра. Под ногами мох и камни, на ветвях висят пряди мхов, сумрачно. Удивительное творени природы, зачарованное, но мрачное местечко. Надолго не задержались, не сговариваясь, заторопились надеть рюкзаки и полезли вверх.


Что за ужас, эта тропа. Грязь, следы скольжения во многих местах, и действительно трудно удержаться на очень крутом склоне. Видно, что тропа вьётся серпантином, а, лучше сказать, идёт зигзагом, и во многих местах частые пролазы в кустарнике – попытки спрямить путь. Буквально распластываешься на склоне, трудно дышать в буйны зарослях влажными испарениями трав. И ни малейшего ветерка нет, да и, чтоб продуть этот чащобник, нужен очень сильный ветрище.


Наконец, выбираемся, грязные и потные, из грандиозной ямы наверх и оказываемся на равнине. Контраст разительный. Перед нами огромный луг с редкими деревьями, залитый солнцем и душистый. Сразу видим заросли малины слева от тропы. Малинник - с необобранной ягодой. И мы отрываемся по полной. Сбросив рюкзаки н тропу, горстями набиваем рты. Ягода здесь мелкая, но вызрела под солнцем, сладкая


Догадываюсь, что такие места и здесь редки, надо воспользоваться дарами природы, неожиданным праздником живота. Но Саня суров: надо идти, ведь пока не попалось н одной стоянки.


Долго идём по открытому месту. Тропа хорошо набита, трудностей в этом месте никаких нет. Часа через полтора ходьбы начинается понижение рельефа. Справа появляются скалы. Спускаемся, теряя высоту, вниз, к реке. Отлично просматривается справ скальная стенка с живописным красивым водопадом. Горная речка Орой сваливается высоты висячей долины, образуя внизу крохотное озерцо, из которого продолжает сво путь в Чую. Мы в устье речки, здесь брод. Саня разувается и лезет в воду. Мен перспектива ледяного купания не радует. Прохожу чуть дальше по берегу и вижу, удобно легший поперёк русла, ствол кедра. По нему и перехожу на другой берег. Почему-то балансировка на брёвнах всегда доставляет мне радость от того, что могу эт проделать. Я не боюсь высоты и хожу по брёвнам с удовольствием, усвоив навсегд урок: смотреть не вниз, а вперёд, тогда не закружится голова от созерцания бегуще воды, информационный поток стабильный.


На том берегу укромная полянка, укрытая зарослями ивняка. На ней место дл двух палаток, хорошо оборудованное кострище. Сохранились рогульки для котелков, ест жерди, хорошо ошкуренные бревна-скамьи. Всё пологое место, поросшее ивняком, ограничено со всех сторон скалами и крутыми склонами, лишь по центру вытекает расщелину река. Смотрим карту. Впереди опять очень резкий подъём на гребень горы, верховья Ороя, а уже вечереет. Мы устали – первый день пути, полные рюкзаки и горк альпийские умотали обоих.


Вот они, горы, настоящие горы, где нет скопления людей, где только земля небо, тайга и облака над головой. Разбиваем лагерь и устраиваемся на ночлег. Готови ужин, умываемся и отмываемся от грязи. Саня чуть облегчает рюкзак, сделав продуктовую заначку на обратный путь, мы это практикуем, чтобы не носить взад-вперё лишний груз. Находим в скалах хороший карман и прячем её, завалив камнями. Сумере в горах не бывает. Солнце ушло за хребет, и сразу пала ночная тьма. Дефицит сна у на такой огромный, что проваливаемся в сон мгновенно.


Просыпаюсь так же мгновенно от острого чувства тревоги. Палатка ходит ходуном, кто-то дёргает растяжки, слышно фырканье коней. Темень, ничего не видно, да ещ туман в низине. В тайге опасаешься больше людей, чем животных. Вылезаем из спальников выяснять, что делать. Окликаем на два голоса: «Кто там? Что нужно?» ответ только фырканье. В низину на водопой спустился табун коней. Их много, больш десятка только вокруг палатки. Задевают растяжки, котелки у костра. Похоже, табунщиков нет, или они затаились. По-настоящему страшно находиться среди больших и сильных полудиких животных. Машем руками, орём: «Пошёл вон!», отгоняем коней к воде.


Успокаиваемся не сразу, прислушиваемся, не подкрадывается ли кто, слушае долго перестук копыт, ржание и фырканье. Люди не проявились, и мы снова засыпаем.


26 июля. Устье Ороя – верховья каньона Ештыкола.


Просыпаюсь от ощущения чего-то необычного. Догадалась: тишина. Встаю, полна сил и энергии, всем тем светлым и радостным, что дают горы. Чудесный ранни рассвет. В нашей котловине ещё туман, но чувствуется, что день будет ясным. Готови завтрак, сушим тент, укладываемся. С тоской смотрю на высокую крутую гору. Мы подножия, с неё стекает Орой, и, чтобы посмотреть на вершину, приходится задират голову.


- Саня, нам точно на неё забираться надо?


- Чего волнуешься, всего-то одна завитушка на карте, - посмеивается товарищ, - мигом забежим!


Выходим на тропу. Сразу же начинается серпантин на крутяке. Вначале он н тяготит. Тропа свечкой уходит вверх, приходиться упираться, «рыть носом» землю. каждым набранным метром высоты открываются всё новые и новые дали. Остановишьс передохнуть, оглянешься, и душа в восторге замирает. Дали - пестроцветные. Гор тянутся кулисами, и ярко проявляются в ясные утренние часы цвета: красные, желтые, фиолетовые, зелёные – на первой; синие, фиолетовые, серые – на второй; исчезающ голубые – на третьей.


Страстно люблю горы. Любая страсть – разрушающая сила, кроме гор. Горы созидают мою душу. Здесь я ощущаю глубину жизни без ханжества. Меня часто спрашивают:
     - Чего тебя в горы тянет, чего ты там забыла?


Да, я что-то забыла, но что именно, не знаю. Только чувствую, что всё здес имеет смысл, и пусть он ускользает, но в городе даже и намёка нет на это ощущение. И есть ощущение, буквально физическое, благодати Божией. И бывают моменты благоухания. Вот сегодня на тропе, после душного туннеля в травах под пологом кустов деревьев, вдруг пахнуло на каменистом открытом участке ладаном, и закружилась голова.


Долго лезем, с остановками на передых, на гребень. Наверху, на узкой перемычке- седловине, оглядываемся. Налево идёт проход между скал в Оройское ущелье, направо - выход на макушку скалы у водопада, под которой стояли мы лагерем сегодн ночью. На макушке есть стоянка, там кострище. Оглядываемся и на дали, застывше море хребтов. Краски уже изменились, пошла дневная дымка, но пейзаж по-прежнем великолепен, грандиозен. Долина Чуи осталась внизу, нам сейчас подниматься н перевальное водораздельное плато между Чуей и Аргутом, а эта река бассейна Катуни.


Далее тропа идёт по дну узкой долины вдоль правого берега Ороя. Ущелье заросло ёрником и мхами. Недалеко от входа в ущелье попадается стоянка, а минутах пятнадцати – вторая. Эта - неудобная, у самой воды. Костёр запалить можно, а ставит палатку – проблематично, слишком сырое место. Здесь перекусываем финиками и курагой, Саня доедает утреннюю рисовую кашу с молоком и остатки сгущёнки. Тропа переходит в этом месте на левый берег Ороя и далее идёт по нему. Перебрели реку, и пошли дальше.


Ущелье очень узкое, с крутыми высокими бортами, поросшими кедрачом. Он кажется сумрачным из-за чернохвойника. Впереди венчает ущелье серо-жёлтый голец. Тропа идёт по корням деревьев и камням, влажная и грязная, скользкая. Речки совсе не видно в кустах, но слышен шум бьющейся о камни воды. Ущелье наклонено, эт длинный тягун. Я втянулась в ходьбу, адаптировалась. Вот уже поднялись к гольцу, н его плечо, а тропа вдруг резко, под прямым углом, сворачивает на самом верху направо. Здесь проходит граница леса. Выход из ущелья на плато оформлен пятью ступенями, словно поднимаешься из подвала долины Ороя на поверхность поля плато

     Далее открывается свободное пространство, ограниченное с одной стороны редки низкорослым кедрачом, с другой – гольцом, похожим с высоты, на которой мы находимся, на увал. Позади ущелье, а впереди – вход между двух скал на само водораздельное плато. До плато идёт подъём-тягун, но недолгий, метров шестьсот. Здес впервые за день попадается навстречу человек, альпинист-одиночка.


Приветствуем друг друга. Спрашиваю, чего ждать от тропы.


- Сейчас выйдите на плато. Оно – безводное, на четыре-пять часов ходьбы д каньона и границы леса. На входе мокрое верховое болото, на нём берите влево, прижимайтесь к скалам. Тропу там найдёте, как перебредёте топкое место. Это сне подтаивает на гольцах, льда нет. Направо тропа ведёт к летнику. Там изба, переночеват можно. Иногда там алтайцы бывают. Счастливого пути! Может, вам повезёт с погодо больше, чем мне. Но вы поздно выходите!


Саня, не дослушав, уходит вперёд. Минут через пять иду за ним, но его уже н вижу. Обхожу скалу, уклоняясь влево, как советовал альпинист. Действительно, очен топко, следы по топи в разных направлениях. Прыгаю и я с кочки на кочку, чуть промочила ноги. Вот, кажется снова тропа, здесь значительно суше, чем на входе. Высматриваю Саню, но его нет на тропе. С удивлением вижу его справа от тропы и уж довольно далеко. Бодро шагает по направлению к Чибиту. Кричу, пытаясь остановить, н очень далеко, голос ветром относит. Машу руками. Он остановился, наконец, оглянулся. Тоже машет мне, приглашает подойти к нему. Настаиваю, что стою на тропе. Саня долг прыгает по кочкам, чертыхается. Ругается, говорит, что нужно останавливаться на ночлег, вон там, вдали, изба, либо в кедровник возвратиться. На часах всего семнадцать часов, можно сделать несколько ходок. Настаиваю, что раз хорошо идётся, надо идти. Мы хорошей форме, плато наклонено в сторону каньона, изматывающих подъёмов не будет. Не сразу, но он сдаётся.


И мы пошли по плато. Оно представляет собой огромную котловину – блюдо, окаймлённую по горизонту гольцами. Они кажутся низким зазубренным гребешком, н высота самого плато за две тысячи метров. Свободно гуляет и посвистывает над ни высотный ветер. Открывается великолепный простор. Величественная грандиозная картин неба над головой. Над всеми гольцами белые пухлые облака и не понять, облака ил снега лежат на вершинах.


Первый час идётся легко. Я радуюсь, что ещё ближе приблизимся сегодня цели. Саня давно убежал вперёд, я его и не вижу. Остановок решили не делать, ходо не соблюдать, пока не пройдём перевал. Наслаждаюсь картиной театра облаков. Они н моих глазах из белой пухлой перины перестроились в башни, потом встали над горам огромными столбами. Столбы всё растут и становятся трёхцветными: верхнее бело облако подпирается снизу серым, а то, в свою очередь, выталкивается наверх синесизым. Впереди, по ходу тропы, скапливается под ними тьма. И вдруг вся эта громад двинулась стеной на плато. Оглядываюсь назад, там белая армада облаков окрасилас багрово-розово-лиловыми тонами феерического заката.


Господи, нам бы перебежать плато до дождя. Куда там! Чёрная стена приближается молниеносно и, почему-то, с воем. Ударил ветер так, что вышиб дух, я задохнулась. Изловчилась, набросила на плечи дождевик из полиэтилена, пока майка н намокла. Надо бы и свитер надеть, но он в рюкзаке, останавливаться, доставать и надевать – долго, время потеряю. Иду, проталкиваюсь грудью сквозь ветер, он как плотна стена. Чёрная стена налетела дождём и снегом. Иду ритмично, стараюсь не терять темп


Главное на маршруте – иди и надейся на свои ноги и дыхание. Это как раз мо слабость, поэтому экономлю движения и силы. Разговор с самой собой: считаю «раздва, три-четыре», и снова счёт начинаю. Стихия вызывает восторг и ужас. Наедине природой нельзя отделяться от неё стеной, нужно стать частью её. Но как сейчас эт осуществить? Чем стать, ветром, тучей?! Я заметно устала, но знаю, что впереди - долги путь, и незачем тратить силы на переживание и страх. Вижу себя со стороны – облепленное мокрым снегом человеческое тело упрямо переставляет ноги. Приходит образ дорожного катка. Что ж, пусть будет каток.


«Не надо прогибаться под изменчивый мир, пусть этот мир прогнётся под нас! - выкрикиваю я снова и снова. «Ветер, Ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч!» Пропуст меня к каньону, Господин Ветер, ты прекрасен, пропусти меня, пропусти! Ты действительно могуч. Иду, иду, бесконечно иду. Сани не видела несколько часов. Мрак позади, но бреду в серой мути, под дождём и снегом. Очень хочется надеть свитер, но всё н решаюсь остановиться. Мокрые ремни застывшими руками долго буду расстегивать, да промочить вещи нельзя, впереди - ночь, и надо будет переодеваться в сухое. И терплю, стараюсь лучше прижать рюкзак к спине, чтобы не терять остатки тепла. Совсе уже в сумраке плато остаётся позади.


Иду по тропе к горе справа, с левой стороны ревёт внизу река. Краем глаз замечаю, что кто-то поднимается от неё по склону. Вглядываюсь, вижу, что это Саня. Снимает с меня рюкзак и кричит:
     - Ты чего ползёшь? Захотела в ночь прогуляться под снежком, так шевели ногами! Зачем на Аргут пошла?! Нам на ту сторону, внизу брод, - и бросается бегом п склону вниз.


Спускаюсь на негнущихся ногах вслед за ним.


- Ты уверен, что здесь брод? Такой напор, что собьёт!


- Будем идти по валунам.


Речка небольшая здесь, в верховьях. В другое время возможно её по валуна перейти. Сейчас бешеный грязный поток перехлёстывает через камни. И, конечно, середине реки самые большие и высокие валуны, потому что мелкие река давно унесла. Саня присматривается, примеривается и прыгает, с трудом удерживаясь на мокры камнях. Машет мне с того берега, чтобы быстрей переходила. А я боюсь, у меня застыли ноги и плохо слушаются. Разминаю мышцы. Сразу на валун не запрыгну, поэтом нужен ритм. Считаю про себя и, чтобы не сбиться, переступаю с ноги на ногу. Раз-два…. Бросаю тело вперёд. Один камень, второй, вот самый высокий, уф, хватаюсь за Санин протянутые руки и удерживаюсь на ногах.


Саня опять убегает. Снова иду по тропе, вернее, по тому, что от неё осталось. Идёт дождь. Каньон голый, ни одного дерева в округе, только хаос камней. Тропа ведёт по склону, склон плывёт. Проскальзываю и на участках с землёй, и на мелком мокро щебне, с трудом сохраняя равновесие. У скальных стенок с карнизов поливает потоками, скатывающейся ручьями, воды, будто вёдра на тебя выплёскивают. Иду медленно, оберегаясь от ЧП. Сейчас сломать руки и ноги или свалиться в бешеную вод вполне реально. Главное, не терять ритм. Опять шепчу ритм про себя. Как хорошо, чт на мне рюкзак! Он так согревает спину. Давно не чувствую его веса. Каньон ведёт вниз, вниз. Граница леса не приближается. Прошёл ещё час. Стемнело. Вижу Саню, вышел мн навстречу. Нашёл единственную крохотную площадку, на которой можно поставит палатку, она на самом берегу. Пытается отнять у меня рюкзак, я сопротивляюсь – с ни теплее, он сейчас не тяготит, а радует.


«Ровная» площадочка поросла ивняком. На свободном клочке растут два хилы кедра, на пяточке земли – след костерка. Вижу, что Саня в панике, злится.


- Саня, поставим сначала палатку, переоденемся в сухое, обязательно, а пото ужином займусь.


- Какой ужин, - взрывается он, - дров нет, чем костёр поддерживать?!


- Не паникуй! Сможешь колышки нарубить?


Он достаёт топор. Делаем всё быстро и слаженно, хотя и через силу. Через пят минут у нас стоит палатка. Саня бьётся с костром, а я организую ночлег: стелю на дн полиэтилен, раскладываю коврики, достаю спальники, устраиваю изголовья. Переодеваемся в сухую одежду, переобуваемся и меняем носки. Наконец-то надеваю свите и куртку, блаженное тепло растекается по телу, но ненадолго. Тело меня не слушаетс совсем. Надо набрать воды в котелки, а для этого свеситься с шестидесятисантиметрового обрывчика и зачерпнуть её из бешеного потока. Это удаётся с седьмог захода. Сане удалось разжечь костерок, и он вопит:
     - Что ты копаешься?! Давай быстрей! Сейчас прогорит, дров нет, нечем поддержать огонь, как ты не понимаешь?!


Понимаю всё. Ох, некстати Саня паникует и злится, сейчас нужно спокойствие. Копошусь потому, что никак не могу удержать воду в котелке: струя с такой сило ударяет о дно, что вода выскакивает обратно. Длины моих рук не хватает, чтобы, повиснув на одной руке, удержать тело на берегу, и удачнее повернуть в воде котело другой рукой. Удаётся набрать кружки на три.


- Горе ты моё! Следи за огнём!


- Перелей в другой! – кричу я, но он успевает выплеснуть воду.


Саня делает пять шагов к берегу, и повторяется та же картина: одна попытка, вторая. Он поступает по-мужски, С силой вдавливает котелок в воду, намочив рукав, быстро выдёргивает. Эффект тот же, в котелке воды на две-три кружки.


- Санечка, нам хватит сегодня. Чаю попьём, лапшу заварим, а завтра будет виднее.


Огонь чахнет. Я вырываю из дневника несколько страниц, собираю упаковки всё, что можно бросить в огонь. Обдираю мох, от самых стволов отгребаю верхни мокрый слой опавшей хвои и откапываю сухие хвоинки, бросая в костёр буквально п крошке. Сане удаётся обрубить мокрые корни ивняка, выпиравшие наружу. Пытаетс сломать и ветви кедра, но не один он такой догадливый на этом месте, внизу вс давно обломано, а до верхних ветвей сейчас не добраться. Он бьётся у костра, дует, машет мокрой майкой, пытаясь раздуть пламя. В котелке булькнуло пару раз. Хватаю его и заливаю китайскую лапшу в одной кружке, завариваю чай во второй, щедро насыпаю сахар, опускаю пакетик и листья чёрной смородины, припасённой сегодня н тропе у Ороя. По обычной своей привычке всегда набиваю карманы, попадающимися п пути, шиповником, листьями смородины и малины, душистыми целебными травками, диким луком. Протягиваю Сане кружку.


- Нет, ты сначала, - говорит он и отводит глаза.


- Друг мой, нас здесь двое. Если ты восстановишь силы, ты спасёшь нас обоих. Если я восстановлюсь, то вряд ли моя помощь будет результативной. Знаю, что ты мен не предашь и не бросишь. Давай сейчас без церемоний, пей и ешь, потом, если удастся, сделаем ужин для меня.


Он берёт кружку и, обжигаясь, пьёт горячий сладкий чай. Я выплёскиваю остатк кипятка на вторую порцию, пока он торопливо ест лапшу. Мокрые ветви чуть подсохли, чахлый костёр отчаянно дымит, но, всё же, разгорается, согревая ещё три кружки воды.


- Таня, я этого никогда не забуду.


- Я тоже. Плато меня поразило, такое оно величественное.


- Мрак этот перевал, но я не о нём. Я о том, что ты меня первым напоила накормила, хотя я мужик и сильнее тебя. Неосторожно мы поступили. Могли погибнут сегодня. Да и сейчас ещё шансов мало. У тебя, что, совсем страха нет? Откуда тво бесстрашие?


- Бесстрашие это не только отсутствие страха. Бесстрашие – это полная работоспособность всего организма в минуту опасности. Ты, что, плачешь?! Брось. Прости меня, что настояла на переходе. Мне хорошо шлось, втянулась. Кто же знал, что плат бесконечное, и будет непогода. Уверена была, что ходки соблюдаются и стоянки есть. Пятичасовый переход и вправду тяжёлый. Тебе спасибо, что не неволил. Я ровно спокойно шла


- Могли бы поскользнуться и сломать руки-ноги. Как тогда выжили бы под снегом? Давай закругляться, ночь уже давно. Не стоит мокнуть. Я восхищаюсь тобой, Таня.


С плато и со снегов каньон со скоростью железнодорожного экспресса продувает холодный ветер, да и у воды всегда холодно и сыро, а до неё сейчас метра три всего, и дождь со снегом идёт. Сказывается и большая высота, усталость и переутомление. Н между нами живой отлаженный ток, вот почему мы вместе. Пришло, как ни странно, именно в эту минуту, чувство удовлетворения и ощущение любви ко всему на свете, как всегда после сделанной работы. Убираем под тент котелки и делаем последни дела. Саня уже в палатке. Слышу его стоны. Оказывается, потянул и застудил спину. Он, как и я, шёл сегодня в одной майке, но я надела дождевик, который спасал меня от ветра.


- Как хорошо и вовремя попалась эта площадка. Просто дар небес. Без неё м не смогли бы с удобством устроиться на ночлег. Пришлось бы сидеть ночь на какомнибудь камне среди потоков ледяной воды. Могли не выдержать, устали и замёрзл всё-таки.


- Зря ты так. Устроили бы шалаш из тента. Не сдались. Всё, Саня, успокаиваемся, всё позади. Давай разомну тебе спину. Может, поможет.


У меня нет сил даже в спальник забраться, но надо. И, кряхтя и постанывая, всётаки вталкиваю себя в мешок. Саня делает то же самое. Развернулись друг к друг спинами, чтобы чуть-чуть согреться, попытались уснуть. От усталости это удалось н сразу. Ночью несколько раз просыпалась от холода, поджимала в спальнике ноги, сворачивалась в клубок. Потом провалилась в памятный сон.


Приснилось мне, будто сижу на берегу Катуни под Верх-Уймоном. Это выез после какой-то международной конференции, иностранцев полно, операторы с камерам ходят. Разговариваю с двумя индусами. Один из них художник, другой – бизнесмен, и это откуда-то знаю. Разговор идёт на английском. Переводит знакомый товарищ, жен которого только что в сари танцевала индийский танец. Спрашиваю, понравилось л выступление. Индус - художник мрачнеет и отвечает уклончиво, что он тронут стараниям русской женщины, но он видел танцы Апсары-Рани.


- Кто она? – спрашивает товарищ.


В этот момент чувствую, что кто-то чужой пролез в мои мысли и безмолвны голос говорит мне:
     - Не пугайтесь, это я, Апсара-Рани! Я здесь, скажите художнику. Я его возлюбленная.


- Танцовщица, - отвечает художник. – Гениальная танцовщица, которую я любил. танец русской… Он правильный, но, как бы это сказать, пародийный танец старухи, танцующей девочку. Темп не тот, жесты корявые. Понимаете ли Вы то, что хочу сказать? Ваша жена танцевала раннее утро, но вот этот жест, - и он делает движение пальцами, - может означать радость, а чуть изменён наклон пальца – и это уже непристойность.


Я вдруг, сама не понимая, как это сделала, демонстрирую движение юной девочки и отвечаю:
     - Это девочка.


Мои руки и ноги выворачиваются со скрипом в разные стороны, независимо от меня:
     - Это девушка.


Позы мои меняются молниеносно, убей меня, не повторю ничего подобного!


- Женщина, . ..старуха, весна, лето, осень, зима.


Художник восторженно смотрит на меня:
     - Моя Апсара-Рани именно так станцевала бы!


А я внезапно осознаю, что отвечала на чужом языке, что понимаю язык индуса. сознании пугливая мысль: чужой дух вселился в меня, будет раздвоение личности, потеряю себя.


- Я Вашу личность не трогаю, я заняла свободное место. Пожалуйста, позвольт побыть в Вашем теле двое суток! Я долго ждала этого момента! Долго готовилась, ждала подходящей ситуации и подходящую личность. Я получила возможность пробыт на Земле двое суток, но у меня нет на это разрешения. Я не причиню Вам вреда! должна станцевать для него танец, который обещала. Уступите мне Ваше тело! Я сделала так, что Вы теперь можете понимать наш язык и Ваше тело станцует мой танец. Скажите ему, что Апсара- Рани здесь.


- Какой танец, мне сорок пять лет! У меня неподатливое неуклюжее тело, это ж смешно! Что я буду вытворять на этой поляне, здесь полно народу, меня сочтут сумасшедшей.


- Умоляю…. Это единственная возможность, меня накажут…. Вы согласны? В согласны! – пропел во мне чужой ликующий голос.


Тело моё вскочило с земли и прошлось в танце перед индусами. Оно выделывало немыслимые па! Я ощущала, как проворачиваются суставы, как натягиваются сжимаются мышцы. Господи, стройностью не отличаюсь, бёдра тяжёлые, груди опустились. А бедро моё качалось вбок маятником, живот описывал круги, пальцы рук что-т в воздухе рисовали.


- Апсара-Рани, Апсара-Рани так танцевала танец дня! Её танец!


С поляны, от всех палаток начал подходить народ. Кто-то покрутил пальцем виска. Ну, это наши, иностранцы более терпимы к проявлению чувств. Операторы развернули объективы в нашу сторону, и те, у кого были с собой видеокамеры, к ни присоединились. Индусы меня хвалят:
     - Вы замечательно танцуете наши танцы!


- Это не я! Это Ваша Апсара. Она здесь, в моём теле. Хочет станцевать, чт обещала, - упавшим голосом говорю я, - не знаю, но она, почему-то, из всех на полян именно меня облюбовала.


- Она не ошиблась, в Ваших глазах видна Душа. Апсара-Рани, я люблю тебя. Есл ты здесь, танцуй, не теряй времени! О боги, спасибо!


И я начала танцевать, то есть не я, а она во мне. Это был многочасовый концерт под открытым небом. Тело моё устало и болело, мышцы сопротивлялись. Я порхала бабочкой, взлетала птицей. Художник и второй индус только просили: танец дождя, танец ветра, танец жатвы, танец, танец, танец…. У снимавших кассеты чистые закончились, только индийский оператор снимал до конца.


На рассвете очень холодно, но индус-бизнесмен зовёт меня из палатки.


- Станцуйте танец желания вон на той галечниковой косе. Десять тысяч долларо Ваше вознаграждение. Танцуйте обнажённой. Мой оператор будет снимать. Вас увидят вся Индия, весь Восток.


- Ребята, да вы что?! Это же не я танцую!


Вижу, как художник закрывает глаза ладонями. Кажется, или стыдится на само деле? Холодно как! Спать хочу, тело болит, не хочу ничего, тем более танцевать. вдруг голосом не своим отвечаю:
     - Риши, не сердись! У этой женщины двое детей, для которых нужно купит жильё. Поблагодарим её. Это же мой хлеб, я танцовщица!


Пугаюсь: вот уже и голос не мой! А ноги тащат меня к берегу. Оставляю одежду, иду по ледяной гальке на край косы, стою у потока воды. Туман плывёт над рекой


Замираю, присматриваюсь. Начинаю повторять движение тумана, раскачиваюсь, замираю, взлетаю. Чувствую, что это прекрасно. Вдруг тело мгновенно тяжелеет, коченею, галька, которую до сих пор не замечала, больно впивается в ступни. Суровый мужской голо набатом звучит у меня в голове:
     - Апсара-Рани! Ты преступила закон Вселенной. Ты вступила в мир смертных! Т использовала чужое тело! Наказание тебе: ты лишаешься навсегда своего Дара! Наказание этой женщине: она примет твой Дар, чужой Дар! Пусть останется с ней понимание языка, иначе ей не реализовать Танец.


Голоса утихли. Вроде я сама собой стою голой на холодном ветру. Бегу к одежде. Легко бегу. И понимаю, когда оператор, прижимая ладони друг к другу в приветствии, кланяется и говорит:
     - Спасибо, русская Апсара!


Художник спрашивает вопросительно:
     - Апсара-Рани?


- Её больше нет. Её наказали, передав мне какой-то её Дар. Думаю, что эт способность к танцу. Я старею, она сделала неудачный выбор тела.


Он целует мне кончики пальцев рук и ног, а меня почему-то пронзает боль


Оказываюсь сразу в Новосибирске. Телефонный звонок:
     - Индийский посол видел фильм с какими-то Вашими танцами. Приезжает с визитом специально, чтобы их посмотреть. Танцевать будете на обкомовских дачах.


Ещё звонок:
     - Посольство Индии приглашает танцевать по случаю дня независимости.


Танцевать, танцевать, танцевать… Мышцы болят, всё тело болит. Нужно всё врем двигаться. Дома ничего не успеваю делать. Кто-то суёт в руки газету, читаю: «Нека русская бабёнка в Сибири вдруг начала танцевать индийские ритуальные танцы. Возомнила себя храмовой танцовщицей, получила прозвище Апсары, трагически погибшей, известной на Востоке, артистки. Как ни странно, талант нашей доморощенно жрицы получил признание в Индии, куда сибирячка отправляется на гастроли по приглашению индийского правительства. Заводы стоят, дети голодают, но верчение заднице нынче в цене».


Я в Индии. Вопреки моим представлениям о ней, там холодно. Танцую в мрачных дворцах, на сквозняках, меж каких-то колонн. Танцую в шортах и маечке. Кто-т говорит:
     - Русская Апсара не берёт вознаграждение за свои концерты, но она нуждается сценическом одеянии. Свои пожертвования отправляйте в номер отеля.


Несут и несут коробки с сари. Ткани замечательно выглядят, но одежду непременно почему-то надо примерять. Всё время приходится раздеваться, кондиционер гонят ледяной воздух, а сари тонкие, совсем не греют. Несут холодные браслеты н руки и ноги. Принесли от раджи изумрудное колье с огромными камнями, которы холодят шею. Домой бы, там отопление работает. Обещали показать Гималаи, и прошу устроить приезд Сани, потому что с ним в горы хожу. Сегодня концерт на ветру. Я на сцене, Саня сидит в середине прохода. Потерплю я эту Индию, Саня так о не мечтал, пусть её посмотрит! Кто-то бросает в меня гранату. Она взрывается, а я в эт время кланяюсь, стоя на одной ноге, и немыслимо вывернув вторую. Вижу, как Сан бежит навстречу осколкам и валится под рампой. В этой позе ползу на край сцены, чтобы посмотреть, жив ли он. Все шумят, гул…. Под крылом снега. Гималаи, гигантски складки гор, облака клубятся, лавины по склонам. Саня в оранжевом балахон тибетского монаха идёт босиком по снегу, и я понимаю, что он нашёл монастырь, гд хочет остаться. Как же здесь холодно! Я не могу здесь танцевать, тело тупое.


Зовут к Сатье-Бабе. Я пугаюсь: он же всё знает! Шепчу старцу:
     - Это не мой Дар


- Знаю. Твой Дар – книга о твоём времени. Ты её написала. Держи!


- Ну зачем так?! Я хочу сама! Хочу быть самой собой.


Он делает движение пальцами, из воздуха возникает и плывёт ко мне без чьейлибо помощи обыкновенная шариковая ручка.


- Вот твоя книга, пиши сама! – и протягивает стопку листов, пролистнув их вееро так, что в лицо мне дунул холодный ветер. Я беру листы и ручку. Где писать? Круго снег. Смотрю на лист, на нём появляются слова, а я ещё даже не начинала! Плачу от обиды: с меня хватит, еду домой.


Очутилась в аэропорту. Грузят мой индийский багаж. Слышу, как просят заполнить таможенную декларацию. Пишу: «Сценическое снаряжение в количестве штук…». я и не знаю, что у меня в багаже, сколько чего. Подходят служащие аэропорта и просят станцевать что-нибудь на прощание для них и пассажиров, прямо в зале ожидания. Иду. Начинаю движение, а руки-ноги меня не слушаются! Гул аэропорта, что-то говорят н непонятном языке, что-то просят, хлопают в ладоши. Стою в круге и счастлив улыбаюсь: я не умею больше танцевать! Тело моё. Говорю об этом по-русски, никт меня не понимает! Пожимаю плечами, иду в самолёт. Жалко, сари красивые, да заче мне в Сибири сари? И колье с браслетами красивые. Мне бы раньше их подарили, когда стройная была, а сейчас тело не гнётся, затекла вся.


Открываю глаза, а передо мной белый шёлк палатки и шум. Где я опять? Ше болит, руки-ноги болят. Улетела я в Россию, или в Индии где-то? Господи, так это сон?! Я же на Шавлинские озёра иду, вчера плато перешли. А ну-ка, Апсара-Рани, пошевел ногами, командую тебе! Тело тупое, ноет, слушается с трудом. Я – в походе. Проснулась. Надо же, такое приснилось, и так ярко. В Индии замёрзла!


27 июля. Берег Ештыкола - берег Шавлы.


Шевелись, Апсара! Вставать надо. Неуклюже выбираюсь из спальника. Апсара моём лице раскорякой выползает на мокрый берег. Шумит-ревёт неугомонная река. Солнышко греет, но довольно холодно у воды и, высота сказывается. На каждом листочке редких здесь низкорослых кустов сверкает бриллиантом капля воды. По ту сторону речки голая рыжая гора. Склоны её завалены до самого берега камнями, видно, что она камнепадная. Наш, левый берег, местами задернован, но, в общем-то, тоже голый и каменистый. Ущелье уходит вниз, и там, вдалеке, просматриваются куртины деревьев. Склон над палаткой не просматривается, мешает видеть скальный выступ, по которым идёт тропа. Стою на относительно ровной крохотной площадочке и удивляюсь, как умудрились мы вчера в темноте её не прозевать и приткнуть меж кустов и камне палатку. Места для костра только-только хватает меж двух валунов и корнем хилого, искорёженного суровым климатом высокогорья, деревца, единственного в обозримо пространстве верховьев каньона.


Вытягиваю из под тента мокрые рюкзаки и ставлю их к стволу – пусть просушатся. Достаю киперную ленту и натягиваю меж кустами вместо верёвки. Развешиваю сушиться куртки, майки, штаны, раскладываю на камнях обувь и носки. Откидываем тент, ему и палатке тоже надо сохнуть. Горное солнце творит чудеса. На наших глазах з полчаса всё выветривается и просушивается. Удалось наладить хороший костерок приготовить солидный завтрак и котелок чаю. Сидим, наслаждаемся едой, беседуем. Н маршруте не до разговоров, приходится упираться. Обсуждаем вчерашний день.


После труднейшего многочасового перехода под дождём, градом и снегом чувствую себя не совсем здоровой. Тело тупое – это от физической усталости, эт пройдёт, но вот неприятное ощущение воткнутого в спину кола остаётся, не знаю, чт это такое. Несмотря на огромные физические нагрузки, в горах усталость отступает быстро, за ночь обычно восстанавливаются силы. Жалуешься разве только на то, что ноют от рюкзака плечи. Этот кол, ощущение кола, конечно, а не буквально кол, что-то новенькое. Саня перед завтраком на нашем пяточке размялся, сделал свою неизменную зарядку и попенял мне, что не тренируюсь в течение года. Но на плечи он пожаловалс всё-таки.


- Надо поторопиться. Мы сегодня припозднились с выходом. Беспокоюсь я, неизвестно, есть ли впереди стоянки. Похоже, здесь только два-три часа с утра ясная погода, а в остальное время идут дожди. Вот сегодня денёк ещё отшагаем, и к вечер выявится истинная картина с климатом. Нам бы до хорошего леса дойти, тогда мокреть будет не страшна.


- Истина штука не простая и познавать её приходится на собственной шкуре, - с вздохом отвечаю я.


- Есть не писаные правила прохождения незнакомого маршрута – осторожность. Ты, прости уж, виноватая. Понимаю, что в эйфории от того, что втянулась, что идётся, про осторожность забыла.


- Настоящие ошибки не те, которые совершаются, а те, что не исправляются. Приобрели опыт. Идём, как бы ни пришлось его сегодня повторить.


Выходим поздновато. Тропа, чуть продлившись по берегу дальше, почти сраз круто повела вверх. Хорошая тропа. Только сил нет, вчера потратила их много и ещё н успела восстановиться. Тело тупое и никак не могу согреться даже под рюкзаком и н подъёме. Через полчаса ходьбы входим в кедровник, а ещё минут через пять натыкаемся на удобную стоянку. Если бы мы вчера о ней знали! У нас был бы костёр. Д сих пор ещё не согрелась.


Кедровник почти парковый, следующую ходку делаем по нему легко. Зате тропа довольно быстро опускается до дна каньона. Потеря высоты опять огорчает, о уж эти Альпы…. По боковому распадку несётся речка. Через неё налажена переправа. Мостик в три худосочных бревна, через которые перехлёстывает вода, под нашей тяжестью ещё более уходит в воду. Ненадолго хватило с утра просушенных полукед! Переправились через речку благополучно. На той стороне в устье боковой речки огромна стоянка. Есть место для нескольких палаток, кострище, тоже огромное, как на пол солдат, и поэтому неудобное, неуютное. Сушняк вокруг повыбран, с дровами на это стоянке будут проблемы. Запоминаем, идём дальше. По карте впереди ещё три речк перед Шавлой. Гадаем, можно ли их перебрести. Из-за дождей все русла переполнены, берега подмыты, везде новые протоки, вода ревёт. Перепад высот очень существенный.


К удивлению, попадаются две сухие речки, в руслах ни капли воды, и лиш четвёртая речка заставила потрудиться на переправе. В устье ущелье чуть выполаживалось и вода растекалась широко. Оглушительный шум от воды заставлял объяснятьс знаками. Саня переправился первым, а я внимательно смотрела, по каким валунам о идёт. Для страховки он останавливался и протягивал мне свою палку или просто указывал направление, в каком лучше перепрыгивать на очередной валун. На том берег здесь тоже стоянка для гигантов. Распилены неохватные кедры, на которых не тольк сидеть, но даже лежать можно. Сидеть как раз неудобно, нужно залезать, как на трон, ноги в воздухе болтаются без опоры. Здесь мы перекусили. Я ничего не хочу есть, н очень хочу пить. Саня протягивает мне «сникерс», чтобы я подкрепилась, но мне н шоколад даже смотреть не хочется. Как ни странно, плохо идёт хлеб. Ни Саня, ни я и не злоупотребляем. Третий день уходит при каждом перекусе по одному ломтику хлеб размером со спичечную коробку, а то и меньше, в буквальном смысле крошки. Н хорошо пошёл почему-то сухой порошок сока « Зуко», разведённый водой из речки, сухарями.


Накопились слабость и усталость, точнее сказать, они у меня с утра остались поднакопились. Прошу Саню дать мне возможность полежать пять минут на коврике


Ощущение кола в спине всё никак не проходит и мешает. Я никогда раньше не ложилась отдыхать на маршруте, хотя наблюдала, как ребята расправляют спины, после каждой ходки ложатся навзничь. Саня и сам был рад полежать. Вставать и уходить н хочется, но надо. Вышли поздно сегодня.




     - Кровь из носа, до Шавлы сегодня спуститься надо. Осталось пройти совсе немного. Смотри на карту, расстояние совсем небольшое, всего две завитушки! – это о мне так своеобразно дух поднимает.


- Ага, - смеюсь я. – Вчерашняя маленькая завитушка стоила нам нескольких часо подъёма на перевал и переход плато.


- Вот голец обойдём..., нет, наш не видно. Смотри на тот берег. Вроде бы против того фиолетового гольца должно быть устье.


На противоположном берегу каньона, берегом которого идём, рыжий голец давно сменился на величественный, изумительный по цвету серебристо-фиолетовый. берега он виден во всей красе сразу весь, от узкой кромки леса у подножия до голо вершины.


- Смотри-ка, там вроде бы виднеются пещеры! Надо бы там походить. Когданибудь пройдём тем берегом до устья Аргута, тропа там есть. Интересный получитс маршрут!


Пролежали не пять, а десять минут. Поднявшись, совсем недолго лезли в гору, потом спускались, теряя высоту, минут пятнадцать. Каньон всё так же уходил вниз, н тропа от него отошла вглубь тайги. Совсем неожиданно вышли на Шавлу.


Замираем от счастья. Узкую долину Шавлы замыкают горы с вечными снегами. Это они, три великолепных вершины, Сказка, Мечта и Красавица, как любовно их называют. Видны восемь свисающих языков ледников. Над вершинами клубятся облака. Поднимаются вверх и тут же сваливаются на вершины гольцов, стесняющих ущелистую долину реки. Ползут по склонам вниз. Красивы необыкновенно эти наблюдаемые одновременно голубые, до синевы, небеса, белые облака, чёрные тучи, полосы дождя, белые снега, зелень тайги и поднимающиеся от границ лесов разноцветные горы п бортам ущелья. С тропы хорошо видны разливы Шавлы, похожие на цепь озёр. Хочетс смотреть и смотреть, но нужно делать ходки. Над горами клубятся и сгущаются тучи это уже не предчувствие, а явные признаки надвигающегося дождя.


- Неужели дойдём, Саня?!


- Дойдём! Осталось по Шавле подняться. Увидишь свои озёра.


Мы стоим в самом начале очередного верхового болота, среди карликовог ольшаника. Кусты по пояс, в среднем, но на некоторых участках поднимаются в рост человека. Ничего впереди не видно, тропа не просматривается совершенно. Ныряем кусты. Тропа сразу начинает ветвиться, обходя кочки. Только по притоптанному мху догадываешься, что стоишь на ней, а шаг в сторону, и она теряется. Идти по этому ёрник страшновато. «В общем, называют это дёром. Называют, видимо, недаром. Мы идё азимутальным коридором, добиваемые солнечным ударом», - всплывают в моей памят строчки стихов друга-поэта, написанные о тунгусской тайге, где такой же ёрник н мёрзлых болотах. Стараемся не расходиться далеко друг от друга. Потеряться здес легко. До деревьев далеко, в этих кустах палатку не поставишь, а дождь всё приближается.


Неожиданно сталкиваемся с двумя ребятами, возвращающимися с озера.


- Ребята, сколько ходок до озера?


- Пять-шесть часов.


- Много народу там стоит? И как там?


- Народ есть. Группа из Алейска, кажется, городской клуб туристов, студенты из Барнаула и Томского политехнического. Только с погодой в этом году не везёт. Дожд весь месяц льют. Как там, внизу, тоже дожди?


- Жара!


- Здорово!


И мы расходимся. Саня загорелся: сегодня дойдём! Меня убеждает:
     - Время ходовое есть! Сейчас семнадцать часов двадцать минут на часах, - спрашивает, - ты, как, сможешь идти?


- Если надо, пойду. Но стоит ли? Сам утром говорил, что ошибки надо исправлять. Нам некуда торопиться. Надвигается ночь и дождь. Хорошо бы для начала стоянк присмотреть, если они есть на болоте. Впереди на берегу островок леса, может, та есть? Давай посмотрим.


Саня убегает вперёд по тропе. Я начинаю умножать про себя пять ходок молодых ребят с пустыми рюкзаками на спуске на свой рюкзак при подъёме, свои соро семь лет, вечернее время, надвигающийся дождь, усталость – это часов семь-восем ходьбы, как минимум. Под ноги катится чёрный клубок. Успеваю осознать: собака! Поднимаю глаза, а передо мной в ольшанике охотники - алтайцы на конях. Кони откормленные, ухоженные, из притороченных к сёдлам дорожных сум капает на троп кровь. Сидели охотники в сёдлах уверенно, с надменными лицами с раскосыми глазами. Как неслышно ходят по мху эти кони! У меня на секунду сжалось сердце от страха


Генетический страх перед кочевником-татарином моих рязанских предков? Или стра перед вооружёнными всадниками мужчинами вообще? С трудом выдавила:
     - Здравствуйте!


- Здравствуй! Есть ли ещё люди на тропе?


- В пятнадцати минутах ходьбы двое уходящих с озера, - не подумав, сразу отвечаю я и отступаю.


- Счастливый путь! – кивают оба и так же неслышно, как появились, исчезают кустах.


Пугливо оглядываясь, делаю несколько шагов по тропе. Сердце колотится, напугалась. За кустами стоит Саня. Оказывается, тоже столкнулся с охотниками и остановился, чтобы подстраховать меня.


- Зачем ты им про ребят сказала? Лучше бы они не знали, сколько людей н тропе! Тайга ведь!


- Они, кажется, сами людей опасаются, - оправдываюсь я, сознавая свою оплошность, - мясо везут, убили кого-то.


- Ну, так как, дойдём до озера?


- Сегодня нет, - миролюбиво отвечаю я. – Незачем торопиться.


- Как это незачем? – горячится Саня. – Лучше на обратный путь, на переход плат лишний день оставить.


- Устала я. Силы кончаются. И ещё резоны есть, - и перечисляю.


- Ещё одну ходку выдержишь? До следующей стоянки? Отдышись, но не задерживайся. Я вперёд пройду, посмотрю, где можно остановиться.


Пройдя со мной вместе до сухого островка – возвышения, на котором росли дв лиственницы и кедр и который хорошо прогревался вечерним солнцем, он посиде минут пять, передыхая, и ушёл, обронив:
     - Я точно сегодня добежал бы до озера.


- Знаю. Только пришлось бы ночью в незнакомом месте палатку ставить и по дождём с фонарём дрова искать.


Надо мною солнце. Горы вокруг. Река шумит, но я от неё далековато, она н оглушает. По долине временами проносится ледяное дыхание ветра со снегов. Смотрю ту сторону с опаской. Там клубятся над заснеженными гольцами и всё мрачнее становятся тучи. Удивительно, что дождь до нас ещё не добрался. Ветер удачно гонит их сторону плато через отроги хребта правого борта долины, и дождь проливается, н доходя до нас.


Поднимаюсь и становлюсь опять на тропу. Силы кончаются, что-то сегодня второе дыхание не приходит. Пугаюсь частых выстрелов, гул от которых доносится сверху. Сколько же здесь охотников! Как высоко они забираются. Удивляюсь, поднимаю голову, стараясь рассмотреть их на кручах. Опять гул. Вижу несущуюся по склону гольца над мной одновременно с грохотом тучу пыли. Это же камнепады, догадываюсь я. Иду п мокрому мху сквозь ёрник. Вот и ходка кончилась, а Сани нет. Сержусь, что убежа далеко, но ведь и стоянок ни одной не попалось. Опять с ночлегом проблема будет. Передохнула, опираясь на палку, и дальше пошагала. Куртина деревьев на берегу уж совсем близко, над болотным ёрником возвышается. Выхожу в лес и здесь через несколько минут вижу его, бегущего навстречу, без рюкзака и радостно вопящего:
     - Какую стоянку нашёл! Ахнешь! Грех её пропускать! Давай рюкзак, я отнесу. Можешь не торопиться теперь, ночлег будет роскошный. Как с ручьём поравняешься, бери с тропы правее, к берегу. Там поворот с тропы еле заметен, можно прозевать. Иди по ручью, он в двадцати метрах от поляны течёт.


Опять доносится сверху грохот.


- Камнепады идут один за другим! Сначала думал, что это стреляют охотники. Слышишь?! Мощь! Я пошёл.


И он скрывается в кустах. Иду за ним, стараясь высмотреть развилку. Видимо, её прозевала, потому что вскоре попался ручей. Я его перепрыгнула. За ним, метрах шести, тёк ещё один. Тропа же шла влево, вдоль третьего, развернувшегося почти по прямым углом от второго. Беспокойство моё нарастало. Идти по ручью не хотелось, сыро и топко. А тропа от берега уводит в ёрник, по которому до утра плутать можно.


- Ау, Саня! – кричу я, - ау-у!


- Это ты от переизбытка чувств, что ли? Иди сюда, ты ещё не видела её целиком. Поднимайся на бугор! – доносится из кустов спокойный Санин голос.


У последнего ручья высокий берег.


- Саня, где тропа с ручья на стоянку?!


- Он бугор огибает. Прыгай, где сможешь!


Прыгаю, лезу сквозь кусты и попадаю на укрытую со всех сторон полянку. Даж не верится, что она существует в реальности.


- Стоянка – мечта! Правда?! – Саня сияет.


Действительно мечта. Ах, какая стоянка! Сделаны полати для рюкзаков, стол, скамьи, сушилки для обуви, сушилка для одежды. Кустики жимолости на поляне забраны жердями, чтобы их не стоптали, и они с ягодой. Уютное кострище с рогульками, регулируемыми по высоте. Затёсанное бревно для продуктов, ствол кедра, как стол, рядом с ним бревно - скамья, чтобы у костра сидеть было удобнее. Прямо от костр вид на снежные вершины в одну сторону, на ленту неугомонной Шавлы – в другую и в все стороны - на горы. По периметру поляны стеной стоит ёрник, укрывая её от любопытных глаз. Меж двух кедров ровная площадочка под палатку. И добавочный сюрприз: жерди и колышки для палатки, там же нашёлся и колун для забивания. Кто-т славно потрудился. Спасибо огромное этим людям. Здесь, на шавлинской тропе, в отличие от ак-кемской, это первая нормально оборудованная стоянка.




     Душа повеселела. Быстро готовлю ужин. Ставим палатку,… и начинает накрапывать дождь. Он идёт без перерыва весь вечер. А у меня, как это обычно бывает первые дни пребывания в горах, началась чистка, расстроился кишечник. Только, почемуто, к этому добавились жуткая слабость, боль в печени и в спину будто кол загнали, наверное, отравилась чем-нибудь. На маршруте в лагере вполне достаточно забот. Жизн в горной тайге слишком сурова, чтобы не расслабляться. И не спланируешь и н прорепетируешь заранее, как будешь проводить дни и вечера. Весь вечер и ночью бегаю в кусты. Саню мои выходы в ночь сначала беспокоили, и он порывался мен сопровождать, опасаясь, что на водопой спустятся из тайги звери. Мои доводы, что запах кострища их отпугнёт, подействовали, и он заснул.


Промучилась ночь, временами впадая в забытьё. Печальные мысли меня одолевали, что так некстати разболелась. Когда вечером пошла с котелками за водой к ручью, вдруг в какой-то момент потеряла тропу. Она как бы растворилась в серой мгле. Потёрла глаза, и кусты снова стали различимы. Эта временная потеря зрения меня напугала. И всё никак не могу согреться после перехода водораздельного плато. Спальни ещё стал ненадёжным. Вчера, видимо, пытаясь согреться, я слишком свернулас калачиком, поджимая колени к подбородку, и замок-молния разошёлся. Починила, н всё-таки расползается, и голая спина – в свитере, конечно, - мёрзнет в развале молнии. Из-за живота пришлось часто вставать, и, чтобы не будить Саню, откатываться к стенк палатки, выпуская тепло, отчего становится холоднее. Просыпаясь, терзаюсь мыслью, могу ли всё-таки ходить в горы? Нынешняя слабость есть случайное стечение обстоятельств или нежелание моего организма выдерживать нагрузки? В принципе, идётся мн легко, рюкзак тяготит в меру, пребывание на высоте меня радует и, даже, чем выше, тем легче на душе и физически. Ладно, поживём в горах – увидим, лишь бы товарищ не подвести.


28 июля Лагерь на берегу реки Шавлы


К сожалению, погода нам не благоприятствовала и за ночь испортилась окончательно. Как начал вчера вечером идти дождь, так и не переставал до полудня. Утро не хотелось выходить из палатки, пытались его переждать. Но нужно готовить еду. намокших ветвей скатывались струи воды. Трава мокрая, камни мокрые, тропа по косогору скользкая и промокаешь под дождём до нитки, не смотря на плащ. У мен слабость. При резких движениях окружающее расплывается, в глазах серая муть. Я напугана: слепну, что ли? Но постою немного, и зрение возвращается. Готовлю завтрак, мне есть совершенно не хочется. Саня бьётся под дождём, подсовывает в ненасытны костёр гнилушки, прутики, подгребает хвою. У него сморщены от влаги пальцы. Смотрю на свои руки, и у меня, оказывается, сморщены, да ещё не вытираются насухо, почемуто.


К двенадцати часам понимаем, что выход на тропу сегодня срывается. Получилась незапланированная днёвка. Дождь, было, перестал, и над нами рассиялось солнце. Вся долина вспыхнула бриллиантами, в каждой капле переливались радуги. Мы онемел от восторга – впереди, венчая долину, наконец-то открыли вершины снежные горы. Н солнце вырвалось из чёрной паутины туч ненадолго, они лишь расползлись п закоулкам ущелья. Не проходит и часа, как из ущелья снова ползёт туман. Он родилс там, на озере, и сползает вниз, к нам, в долину. Разглядываем со своей поляны горы


Они по Шавле поднимаются до высоты белков, то есть выше границы леса. Долин Шавлы узкая, склоны её местами крутые, местами пологие и заросшие лесом. У гольцо склоны серовато-лиловые по цвету, а тайга тёмно-зелёная, почти чёрная. Всё врем хмурится небо. Сыро, дует с ледников ветер


- Какие неприветливые и нерадостные здесь горы, - замечает Саня.


- Да, суровы здешние горы. Пейзажи дикие и суровые все, просто поразительн хмуро.


- И камнепады. Сначала думал, что стреляют в горах охотники. Звуки похожие.


- Я тоже так думала. Хорошо, что почти нет следов цивилизации. Отойди на мет от тропы, и её уже не найдёшь.


- Климат алтайский в июле просто ужасный. Я первый раз на Алтае, под Еландой, в сентябре был. И с тобой к Белухе по Ак-Кему в сентябре ходили. Чудесная погод стояла! А когда с тобой с Ак-Кема через Кара-Тюрек на Кучерлу в июле переваливали, тоже дожди шли.


- Ну, про климат ты загнул слегка. Горный рельеф Алтая не даёт применить этому району общее понятие «климата». Здесь приходится различать климат, макроклимат и местный климат.


- Как не назови, всё равно погода ужасная. Одно плато чего стоит!


- Макроклиматы здесь из-за воздействия форм рельефа на зональные общи циркуляционные процессы по распределению атмосферной влаги. Они разные в Северном, Северо-Восточном, Юго-Восточном и Центральном Алтае. Самый мокрый СевероВосточный, он наиболее увлажнённый. Там даже степей нет. Одни черневые таёжны леса да высокогорные тундры и альпийские луга. Самый сухой – Юго-Восточный. Там хот и высокогорье, но есть степи и даже полупустыни плюс тундра. А в Центральном Алтае – разнообразие, всё есть.


- Как ты голову свою загружаешь, столько всего лишнего запоминаешь, я удивляюсь! Что же тогда местный климат?


- Я Алтай люблю, вот и запоминаю. А местные климаты эти общие процесс нарушают. Буквально в каждой долине они разные. Над нами дождь, а по соседству, над плато, может, солнце сейчас светит! Уникальность местных климатов из-за фёнов

     Они образуются из-за того, что Алтай исключительно расположен между центром Монгольского антициклона и полосой пониженного давления над югом Западной Сибири. Большинство долин рек Алтая имеют меридиональную направленность. Долины – ка трубы воздухообмена между южными и северными районами. Воздух, оттекающий от Монгольского антициклона, при переливании через горные хребты приобретает свойств фенов. Вот и получается каша из ветров и туч, местный климат создают горно-склонова и горно-долинная циркуляция. В долинах холодно зимой и по ночам летом. И поясны ландшафты высотные тоже из-за каши. В долине на дне может быть тундра, а наверху – лес. Он в некоторых местах даже выше ледников поднимается.


- Ну, пусть микроклимат в шавлинской долине, но он, всё равно, ужасный. Уж лучше бы тучи в противоположную сторону раскрутились и стекли. Но нет худа без добра, как говорится. День здесь простоим, может, твой живот болеть перестанет. – вздыхает, - Я бы добежал до озера сегодня, даже под дождём добежал бы.


И спохватывается:
     - Без тебя, конечно, не пойду. А, вообще, я мог бы быстро добежать завтра вернуться за тобой налегке. Нет, лучше не разделяться, тайга и горы всё-таки.


За день несколько раз возвращался к теме, что добежал бы. Бедный Санечка! Несомненно, добежал бы. Он сильный. Он сегодня откровенно мается. Я хоть дневнико занята. Понимаю его очень хорошо: в ритм вошёл, нужна нагрузка. Сетования мен огорчают, но не обижаюсь, хотя осознаю, что не я причина днёвки, а дождь, о нё Саня забывает. Саня честен даже в мыслях. Много ли бескорыстных поступков, понастоящему бескорыстных, наберётся у человека в жизни? Вопрос! А мой спутник понастоящему бескорыстен, в чём убеждалась неоднократно. Приятие, смирение, великодушие – эти постоянные ограничения для него естественны, и этим ограждает он себя от мира зла. Мы с ним уже столько походили вместе по диким местам, столько раз сталкивались с маралами, медведями, росомахами, лисами, моржами и прочим зверьём, пережили трудные годы перестройки и болезни, и он ни разу не подвёл меня.


Хорошие, отрезвляющие уроки мне преподносит жизнь. Многие знакомые друзья, вернее сказать, к каковым я их относила, не выдержали элементарной проверк на «вшивость», то есть, порядочность, верность, взаимопонимание и помощь, когда заболела. Одни испугались «заразности» моего онкологического диагноза и перестали н только посещать мой дом, но даже звонить. У других не нашлось запаса душевных сил, чтобы поддержать человека в беде, и они откровенно маялись, сведя наши контакты минимуму. Я по воспитанию человек советский и, как большинство советских людей, склонна к идеализации дружества. И вот идеализация уступила место трезвой оценке. Моя тяга к тому, чтобы жить по-своему, не по указке, сохранялась во мне и, наконец, получила выход. Отсеялись из окружения лишние люди, но моя вера в хороших люде не поколебалась, а, наоборот, окрепла. Сами собой появились рядом новые, замечательные, душевные люди. Я очень нуждалась в поддержке таких людей. Очен жалею, что не знала их прежде, не познакомилась раньше, что провожу с ними меньш времени из-за ограничений здоровья, чем тогда, когда больше было сил и это был легко и возможно. Сейчас я понимаю, что счастье – жить в атмосфере, котора возвышает душу и обнадёживает.


В горах созрела жимолость. Обошли берег и собрали ягоду. Саня протягивает мне горсть:
     - Ешь! Она полезна. Это живая пища.


Так же заботливо уговаривает меня поесть шоколад:
     - Набирайся сил!


За обедом и ужином с аппетитом уплетает хрен, мажет хлеб шоколадным муссом и меня приглашает. Но в меня еда не лезет, и, тем более, шоколад, это для Сан шоколад лакомство. Я постоянно хочу горячего сладкого чаю, но именно с горячим чае у нас проблемы. Стоянка всем хороша, но островок с деревьями на берегу слишко мал, кругом один мокрый ёрник и дров поблизости нет. За ними по этому ёрник нужно идти и идти к тайге, при этом вымокнуть, а потом сушиться, сжигая то, чт унесёшь из леса. Саня часами бьётся у костра, стараясь подсушить то, что добыл, а эт сырые ветви ольшаника и карликовой берёзы. Саня поправляет то и дело палатку, стряхивая с тента воду, приговаривая:
     - Не зря тащил. Он тяжёлый, но очень выручает нас этот полиэтиленовый тент. Без него не было бы у нас ни одной сухой ночёвки.


Укладываемся спать рано. Несколько раз за вечер и ночь принимался идт дождь, Участились порывы ветра. Выходя из палатки в ночь, несколько раз видел среди туч звёздные оконца. Появился шанс, что к утру может распогодиться. Состояни моё не улучшилось, по-прежнему ноет печень и болит живот, пью алахол и фестал из нашей походной аптечки.


- Господи, - молюсь я, - три года ждала отпуска! Ждала радости от встречи природой наедине. Что делаю не так, как надо?! Тяжело даётся дорога, но ведь справляюсь?! Помоги мужу полечить зубы, они у него разболелись, а он отчаянно трусит и боится стоматологов больше, чем мучений от боли. Не смогла его уговорить уехала. Как сложится судьба моих дочерей? Что будет со мной? Найду ли свой новы путь? Я так внезапно оказалась выброшенной из жизни. Как в песне: «Я стою у ресторана…, замуж поздно, сдохнуть рано». Жить хочется, очень люблю жизнь, горы, умею могу радоваться каждой травинке, цветочку, небу, доброму слову. Увы, никому н нужно сейчас это умение. Муж радость называет ерундой, приятельницы жизнерадостность приравнивают к недалёкости ума, и даже Саня утверждает, что нормальный человек в наших российских условиях не должен радоваться. Значит, я ненормальная. меня душа поёт при виде красоты и кричит, когда чернота рядом. Господи, дай мн силы радоваться горам, дойти до озера – эталона красоты. Если суждено погибнуть, т дай напоследок увидеть горы и спуститься, чтобы не подвести моего спутника.


29 июля. Лагерь на берегу реки Шавла – Лагерь на озере Шавлинское Большое


С утра опять хмарь и дождь. В этой суровой хмари своя красота и очарование.


Ветер гуляет в подоблачных вершинах Чуйских альп и сегодня не так тягостно, ка вчера. Дожди сегодня преходящие, их сменяет неизменно чистое, тёмно-синее небо. Иногда надвигаются грозы, и раскаты грома многократно повторяются отражением от горных склонов. В промежутках между дождями становится жарко, и долина парит по солнцем. Саня не хочет идти, жалеет меня. Заметил, что ночью я выходила из палатки.


- Таня, в горах везде хорошо. Поживём здесь, ландшафт живописный. Дров найдём. Восстановишь силы, поднимемся снова на плато и спустимся к тракту.


Но я собираю и упаковываю вещи и вижу, как он этому радуется. Дождалис солнечного просвета, чтобы чуть пообсохла палатка и кусты. Выходим в одиннадцат часов утра. Идти интересно. Хорошо просматривается вся долина. Земля пропитан влагой. Долинные и пойменные ерники представлены в ней карликовой берёзкой карликовой ивой, расположенных отдельными куртинками высотой до метра и чут более. Много алтайской жимолости, которая в горах поднимается до высоты двух половиной километров. Солнце искрится в капельках дождя, на венчиках цветов, каждо листочке и хвоинке. Долина под его лучами сверкает. Каждый куст окатывает водой. Саня сделал интересное наблюдение: один вид кустарника сбрасывает воду, а други виды нет. Пытается описать словами, как он выглядит, и я догадываюсь, что он говорит об иве. Сейчас, после дождя, все кусты сверкают бриллиантами дождевых капель, и о не может показать. Идём в дождевиках. В них душно телу, и всё равно мы мокрые п бёдра.


Одну ходку сделали под солнцем. С тропы видны были разливы на Шавле. Рек течёт с ледников. Геологи говорят, что долина Шавлы проложена по разломам. Красив выглядит цепочка быстрых участков с большим падением воды и озёр на выположенны местах. Потом с хребта свалилась тучка и мочила нас минут десять. С озера за два дн возвращалась группа из двух человек, да на озеро прошли трое с собакой, больш никого из людей не было, встреч нет, идём одни. Тучки сваливаются то с одног хребта, то с другого.


Тропа поднимается вверх, прижимаясь влево, к склонам. В некоторых места река вплотную к ней подходит. Новое русло, образовавшееся из-за того, что от дожде вода прибыла, во многих местах обрушило её. Приходится пробиваться напрямик п нехоженой тайге. Снежные вершины, замыкающие долину, опять закурились облаками, предвещая затяжной дождь. Это уже не маленькие тучки. Рваные клочья облаков серыми космами стремительно сваливаются с верховьев долины. Скрылись горы, вс краски потускнели.


Это всего лишь конец третьей ходки. Саня настойчиво предлагает переждать этот холодный дождь под кронами лиственниц. Тропа в этом месте каменистая и очен узкая. Стоять рядом и укрываться одной плёнкой было невозможно. Один стоял выше, другой ниже, там, где удобнее оказалось поставить обе ноги вместе, каждому. Дожд этот был не проливной, а мелкий моросящий и долгий. Начали замерзать. Забралис высоко, снега рядом. С них дует холодный ветер и несёт эти мокрые облака.


В недолгие просветы пытаемся идти. Стынут мокрые ноги. Часы идут за часами


Давно прошло время обеда, а стоянок по тропе нет. Вот уже хорошо просматриваютс языки ледников. Их восемь. Снег на них грязный, скорее бурый, чем белый. Поперё долины вырастает гора. Саня утверждает, что нам её придётся обойти, по карте озеро – за ней. Дождь к этой минуте вроде бы перестаёт идти и над снегами появляется голубое оконце.


- Тебе идётся? – спрашивает меня Саня. – Я пробегу вперёд, посмотрю, как там, можно ли пристроиться. Ты иди спокойно, озеро должно быть уже близко.


Иду дальше одна. Под солнышком потеплело и со снегов холодом теперь н несёт, их гора закрывает. Накатывает усталость, но она не уничтожает очарование путешествия. Опять росинки сверкают в лучах солнца. Тропа идёт по лесу. Попадаются п пути небольшие полянки – лужки с буйным разнотравьем. По склонам буреломник, масса перегнивающих стволов и веток. На одной полянке передыхаю, с любопытство разглядываю всякую живность, снующую по тропе. Я хорошо чувствую основной зако тайги: в лесу ничто не пропадёт без пользы. Всё, созданное растениями, нужно ил самим же растениям, или обитающим здесь животным, или почве, или служит чистом воздуху, ключевой воде. Никогда моя рука не поднимется сломать ветку, я не пну ногой гриб и не сорву зелёную, незрелую ягоду.


Вечереет, а конца пути не видно. Обхожу гору кругом. Она всё круче и круче, склоны почти отвесные и очень сыпучие. Тропа вдруг сворачивает влево. Впечатление, что ухожу от снежных вершин, гора их скрывает. Река размыла тропу совершенно, приходится продираться сквозь кусты по склону. Но вот и Саня на тропе стоит, а то уж часа полтора его не вижу и не слышу. Кричит:
     - Я дошёл до озера! Давай твой рюкзак.


- Далеко до стоянки идти?


Он уже мчится назад, отвечая через плечо:
     - Рядом! Сейчас увидишь, очень крутой подъём последний!


Иду налегке, но я уже устала. Тропа круто забирает вверх через кедровник. Ест грибы. Их много, но я не собираю. Болит живот, а грибы – пища тяжёлая. Ещё вверх, вверх, вверх… Начинаю обрывать сухой мох и набивать им карманы, ломать сушняк


Здесь он есть, а вдруг на озере нет? Костёр разжигать сушняком быстрее. Совсем скор начнёт темнеть. Нужно готовить еду, сушиться, ставить палатку, некогда будет сушня искать. Иду долго, а озера всё нет, одна тайга по сторонам. Наконец, крутой подъё кончился, и я очутилась перед небольшим голубым зеркальцем воды. Сан приглашающе машет рукой к берегу:
     - Вот озеро!


- Не может быть! Это не оно. Я озеро видела на слайдах. В нём намного больш воды, в которой должны отражаться снега, все три вершины. Пойдём дальше, пок светло. Пойдём! Не теряй времени.


- Таня, мы дошли. Понимаешь, мы дошли!


- Не оно, - твержу я, - не оно. Пройдём дальше.


- Мы всё-таки дошли, Таня. Это оно и есть, Большое Шавлинское озеро. Он поворачивает у осыпи направо, и там действительно будут отражаться в нём снега. Сейчас вершины скрыты облаками, отражаться нечему. И неизвестно, есть ли вперед места для стоянок, а надвигается, смотри, дождь. Нужно быстрее поставить палатку.


Это меня убеждает, и мы остаёмся на этом краю озера. Метрах в шести от берега есть хорошее кострище меж двух огромных валунов, обнесённое с трёх сторо ошкуренными и аккуратно распиленными брёвнышками. Мы на берегу заливчика, стеснённого серебристо-серо-фиолетовыми скалами. Мы устали. Над нами плотная подушк тучи, слишком сыро и холодом веет от ледника напротив. Когда карабкалась нескольк минут назад по крутяку, обращалась вслух к духам озера с упрёками, зачем загромоздили так трудностями дорогу? Ходили бы люди сюда поклониться красоте не с проклятиями, а с радостью. Какое разочарование! Совсем небольшой водоём. Но разберёмс завтра.


Ставим палатку. У полянки большой уклон, и ровное место лишь у самой воды, в низине. Мне оно кажется слишком низким. Берега подтоплены, кусты, обрамляющи поляну, стоят в воде. Можно поставить палатку и повыше, но почти на тропе. М опасаемся не зверей в тайге, а двуногих нелюдей. Впрочем, если кому-то захочется н нас напасть, вряд ли недругов остановят три десятка метров склона. Саня разжигает костёр. Иду к озеру набирать воду для ужина. Что-то меня смущает. Озеро переполнен водой. Подходы к нему в двух местах. В тридцати сантиметрах от камня, с которого стараюсь зачерпнуть воду, стоят затопленные кустики чемерицы Лобеля, а она – растени ядовитое. Вместо каменистого чистого дна – осклизлая плёнка грязи. Получается, что питьевой водой в этом месте плохо.


Сварен и съеден ужин. Благостные, обсуждаем с Саней сравнительные достоинства озёр Ак-Кемского, Кучерлинского и Шавлинского по первым впечатлениям. Когд увидела первый раз Ак-Кем, так же лежащий между двух хребтов, как и Шавло, я засмеялась от радости. На Ак-Кеме торжественная и звенящая тишина, истинное безмолви гор. Когда вышли на закате солнца к Кучерле, у меня защемило от нежности сердце


Здесь этого не произошло, совсем другое эмоциональное впечатление, слишком суров для восприятия, как эталона красоты.




     Подтверждая впечатление, озеро выдало туманное облачко, которое росло н глазах и начало подниматься вверх по склону осыпи, что в нескольких десятках метро справа от нас, по ту сторону речки Шавлы, вытекающей из озера за нашими спинами


За считанные минуты образовалось огромное облако. Снизу, из долины, по Шавл поднимался туман. Его клубы плывут, едва не касаясь палатки, прямо по нашим головам. Туман соединяется с облаком, что стояло над озером, и, подперев его, ползёт вместе с ним по хребту вверх. И вот уже новенькая тучка перевалила хребет. На наши глазах за минуты родился дождь, что прольётся сейчас в долине над нашей утренне стоянкой, над перевальным плато.


У самой тропы над палаткой стоит обо, священный кедр. Как и все обо, он обвешен обрывками лент, верёвочек, шнурками от ботинок, кусочками тряпок от ковбоек, штанов. Всё-таки наш лагерь разбит под защитой их величеств духов озера. Засыпае под шум камнепадов и гул прорывающейся сквозь завал в долину реки.


30 июля Лагерь на Шавлинском озере


Проснулась на рассвете. Живот болит, маюсь очень. Сильнейшее расстройств кишечника, слабость такая, что сереет в глазах и, моментами, до полной слепоты. Мен это пугает, вижу, что и в Сане поселился страх. Он боится за меня, опасается, что я н выдержу обратной дороги через перевальное плато. А мне оно понравилось. Вчера, засыпая, почти одновременно сказали: «А всё-таки мы дошли!», - после чего оба засмеялись.


- Тропа шавлинская показалась намного более трудной, чем ак-кемская, круче суровей, - сказал мне Саня.


- Полагаю, что просто сказались психологический и климатический факторы: н знали, что нас ждёт на тропе. А тропа сама хорошая, только действительно крутая. очень пустынный, малонаселённый край. Вот и увидели мы с тобой знаменитые Чуйски Альпы.


Лежу в спальнике, раздумываю, отчего же так живот разболелся? На дизентерию это не похоже, из меня идёт белая цементо-подобная жидкая масса, как б приправленная маслом. Причин можно назвать много, вот только бы знать наверняка, чтобы меры нужные принять. Съела сомнительный беляш, купленный в придорожно кафе. Пила воду из грязной Чуи. Ела землянику на пастбище у Чибита. Это может быт своеобразное проявление горной болезни. На Алтае, судя по литературе, в силу ег климатических особенностей проявления горной болезни отмечаются уже с высот дв тысячи – две тысячи двести метров над уровнем моря. Но я поднималась, здесь же, н большие высоты, тот же перевал Кара-Тюрек высотой более трёх тысяч метров, да само озеро Ак-Кем лежит на высоте две тысячи двести метров

     Сколько было разговоров с геологами об этом районе! Здесь неподалёку, н Курайском хребте, из года в год проводится геологическая практика студентов Новосибирского университета, в котором я проработала четверть века. Меня предупреждали фактах беспечности местных жителей и гостей к опасностям, исходящим от геологически образований. Опасно употреблять для питья воды из источников, содержащих повышенное количество радона, кремнекислоты и тяжёлых металлов. Опасно поедат ягоды и сарымсак, горный лук, произрастающий в пределах рудных зон месторождени тяжёлых металлов. Опасен выпас скота в пределах высококонтрастных литохимически вторичных ореолов тяжёлых металлов. Опасно используются загрязнённые киноварью самородной ртутью почвенно-щебнистые грунты из притрассовых карьеров для отсыпк полотна грунтовых дорог.


Студентам показывают, как выглядят в натуре опасные места. Например, северне села Курай на четыре-шесть километров, примерно посредине склона Курайского хребта, протягивается зона Акташского надвига, вблизи от плоскости которого расположено пят месторождений и серия проявлений ртути. Полоса ртутного загрязнения тянется н двенадцать километров при ширине от одного до шести километров. Здесь доля киноварных рудах самородной ртути доходит до десяти процентов. В семи километра от Чибита, из которого мы уходили на шавлинскую тропу, дальше по тракту городо Акташ, выстроенный у таинственной и недоброй горы с тем же названием. Её алтайц называют Шайтан-горой. Она выделяет ядовитые газы, омертвляет деревья и травы, хранит в себе ценный металл ртуть. На высоте почти трёх тысяч метров работает Мёнской долине рудник-комбинат. Тяжёлые металлы накапливаются в ягодах растениях, а через них – в животных и человеке. А я спала на дороге, ела лук и ягоды, пила воду. Может, все силы ушли на перевале, на плато? Вот и гадаю теперь, что с мной случилось.


Выползла из палатки, да и застыла в изумлении, поражённая красотой. Тихи предрассветный час. Завеса облаков над снежными вершинами раздвинулась, хотя совсем не ушла. Ветра нет, на глади заливчика ни морщинки. Цвет воды интенсивны сине-зелёный. Скалы, солнцем ещё не освещённые, тёмно-фиолетово-коричневые. Н гольце над палаткой, чуть ниже вершины, застряло облачко, а сама вершина рельефн выделяется на фоне неба. Черноту скал контрастно подчёркивает белизна выпавшег ночью снега. За ночь в озере прибыло воды. Камушек, на который я вчера ступала, чтобы зачерпнуть воды, теперь под нею скрылся.


Ещё очень рано, и я иду досыпать. Крепко спит, намаявшись вчера, Саня. Мн же приходится каждые двадцать – тридцать минут выходить из палатки. С трудом удаётся забыться во сне, но теперь будит мощнейший камнепад. Грохот и всплески вод заставляют снова выбраться наружу, чтобы установить меру опасности. Камни срываютс со скальной стены напротив палатки по ту сторону заливчика. Кажется, сюда не долетят, вода не даёт рикошетить, да и расстояние до неё метров сорок. Впрочем, здес невозможно определить на глаз расстояние, высоту скал. Дикое нагромождение хребтов, отдельных вершин, осыпи, спускающиеся и отвесно, и по диагонали. Разная высот деревьев от подножия гор до границы альпийских лугов в пределах видимости п вертикали. Облака, зарождающиеся на твоих глазах и уползающие то вверх, то вниз, долину. Не от чего вести отсчёт.


Окончательно встаю в восемь утра. Солнечно. Со скал серебряными ниточкам скатываются ручьи и целые речки, это тают снега, выпавшие ночью. Вешаю между дву кедров верёвку, прикрепляю прищепками наши мокрые куртки и брюки, раскладываю для просушки по камням носки и обувь. Только влезла в шорты и маечку, надеяс позагорать, как буквально через минуту задул с ледников, леденящий даже душу, ветер. Пришлось срочно снимать купальник и облачаться заново в тёплые штаны, свитер ветровку. Готовлю завтрак и радуюсь: законная днёвка! Можно не торопиться. У Сан другое мнение:
     - Давай быстрее с едой закругляться! Здесь недолго длится безоблачная погода, может опять пойти дождь. Обежим быстро озеро, отснимем две наши плёнки, а парочку слайдовских плёнок оставим на всякий случай. Солнце здесь обманчивое, а без него цвета не проявятся.


Прибрались и пошли по тропе обходить свои владения. Метров через трист вышли на поляну. Она с уклоном, очень чистая, без деревьев и даже без камней. П границе очень узкой прибрежной полосы леса стоят деревянные столбы – скульптур идолов, выполненных в юкатанском стиле. Это работа многих поколений туристов. Он неожиданны здесь, смотрятся интересно, хотя о художественных достоинствах можн спорить. На поляне две палатки студентов из Барнаула. Снаряжение наше, отечественное, кондовое: палатки брезентовые, спальники ватные. Всё распахнуто, разложено дл просушки. Знакомимся. Ребята здесь живут уже двадцать пять дней, всё это время идут дожди. Только забрасывались сюда десять дней. Ещё бы, нужно было утащить этакую тяжесть, да продуктов на месяц. Подарила им пачку израильского какао в вакуумно упаковке за коробок спичек. Саня поворчал, что разбрасываюсь продуктами, а довольна, что не придётся пить какао. Бедный Санечка, он старается впихнуть в мен «сникерсы», а у меня к шоколаду такое отвращение появилось, желудок содрогается, догадываюсь, что им травлюсь. Не всегда удаётся отмахнуться от шоколадки на перекус. Более-менее безнаказанно могу съесть пару штучек фиников, да курагу.


Идём дальше. Метров через четыреста ещё одна поляна на довольно круто склоне. В отличие от первой, абсолютно чистой и образовавшейся, может быть, от того, что с неё сметается всё снежными весенними лавинами, ведь вряд ли кто-то корчева лес на ней, на этой растут редкие кедры. Под ними располагаются с десяток палаток. Есть наши, российские, и роскошнейшие «Камп» и «Еспо». Наш взгляд останавливаетс на них с завистью, они разноцветные, яркие, лёгкие. Здесь стоят туристы из Казани, Санкт-Петербурга, немцы из Кёльна, школьники из Алейского городского клуба. Сейчас лагере находятся только дежурные, остальные, используя солнечную погоду, побежал на Малые Шавлинские озёра – они выше, и на ледник. Ребята тоже жалуются на дожди. В лагере идёт активная заготовка дров: у верхней границы леса нашли в буреломник два поваленных кедра, и теперь распиливают стволы и скатывают частями по склону, гиканьем и криками: «Берегись!» Девочки вывешивают на верёвки для просушк спальники и куртки. На поляне одно большое кострище. От него открытый вид н озеро. Левый склон почти безлесный, наш, правый берег, лесистый. С тропы из-з деревьев озеро просматривается плохо, и редки места, где к нему можно подойти.


За этим лагерем на мысе сверху скатывается ручей, легко перебродимый, а з ним небольшой участок выположенного берега, очень низкий и мокрый. Это уже оконечность Большого Шавлинского озера. Видны, красиво падающие в него из верхнег Малого водопадом, струи Шавлы-реки. Здесь, говорят, хорошо ловится хариус. У нас нет снасти, рыбалкой мы не озадачиваемся. Тут же, на берегу, странное сооружение, уж третье по счёту у тропы, из вертикально поставленных по углам большого треугольник жердей, связанных между собой жердинами же сверху. На земле, в основани треугольника, груда камней в саже, но это не кострище. Далеко не сразу мы догадались, что это походные бани. Под валунами разжигается костёр. Когда он прогорает, на угли кладутся валуны. На жерди накидывается брезентовый тент, и помещение, защищённое от ветра, готово. Хочешь, мойся под открытым небом, но можно накрыт баню брезентом и сверху.


- Таня, я забегу наверх, поснимаю там, что смогу, а ты не спеши, погуляй, поговори с ребятами. Я быстро обернусь.


Чуть обидно, тоже очень хочется подняться, мне уже сюда не придти ещё раз. Или сейчас подняться, или никогда. Но Саня по-своему прав, я его торможу. Один о увидит больше, чем со мной. Я сильно ослабела и для меня тяжелы подъёмы, нечестн его стеснять.


- Конечно, Санечка, беги! – соглашаюсь я


Я буду подниматься в своём темпе, сколько смогу. Пусть он только скроется из вида, а то начнёт меня поджидать. Посидела за кустами, физиология, будь она..., да полезла на гору. Сразу идёт крутой скальный участок, засыпанный камнями. Тропа п нему свечкой вверх, вверх, вверх. Пыхчу, останавливаюсь полюбоваться грандиозной совершенно дикой картиной первозданного хаоса гор.


Отсюда не видно ни Большого, ни Малого озёр, и реки не видно. Одно царств камня. Лесистый участок нашего берега остался внизу, я выше границы леса, и его, тому же, закрывают скалы. Противоположные склоны совсем голые. С почти вертикальн стоящих скал сыпятся камни, образуя гигантские полосы осыпей. Они – как слоёны пирог. По мере того, как разрушалась одна порода за другой, такими же слоям покрывались осыпи. Климат здесь суровый. От ночных морозов и дневной жары, обили влаги скалы рушатся очень интенсивно. Часто шумят камнепады. Стеной получаш замыкают долину горы. Их высота более четырёх тысяч метров. Вершины укрыты облаками. Сегодня они сваливаются не в Шавлинскую долину, над ней голубое оконц небес среди облаков. Со стены свисают языки ледников в бурых грязных и, выбеленны свежим снегом, пятнах. Сочится из них вола и стекает ручьями вниз, давая начал Шавле. Царство камня, вечных снегов, облаков и еле уловимого постоянного гула высотного ветра.


Сижу на склоне и любуюсь. Бесчисленны способы нравиться, и каждому человек открывается своя красота. Почему именно это место назвали эталоном красоты? Я, конечно, не ожидала увидеть крылатых ангелов, летающих над водной гладью у подножия снежных вершин. В чём же волшебство этого места? Что-то зрениемподсознанием ухватываю, но выразить словами не могу.


Сверху долетают голоса передвигающихся по склонам людей, а у меня опят прихватило живот. Сижу на виду на голом склоне, как муха на стекле, и некуд скрыться. Печалюсь, что надо быстрее спускаться. Не удаётся насладиться сполна, раствориться в одиночестве среди тишины и покоя природы.


Спускаюсь к большому лагерю на берегу. Ребята приветливы, приглашают к костру, наливают в миску свекольный суп. Признаюсь, что серьёзно разболелся живот. Они, в свою очередь, рассказывают, что все мучились здесь, в горах, целую неделю.


-Здесь энергетика особая, чистка организма идёт кошмарными темпами, над вытерпеть, и всё пройдёт бесследно. На всякий случай попейте два дня вот это, - принесли мне бесалол.


С благодарностью принимаю и пью ещё таблетки активированного угля, которы у них тоже для меня нашёлся. Меня расспрашивают о том, где бывала, удивляются, чт ходим такой маленькой компанией, на пару с Саней. С точки зрения молодых ребят маленькой компании скучно и небезопасно. А у меня давно прошло желание, как он говорят, «тусоваться», и орать песни. Переоценка ценностей с возрастом произошла, жаль терять время на пустые разговоры ни о чём, и лучше петь с душою, тихо, че прокричать песню. Одна девчушка, сидя на бревне рядом со мной, всё что-то писала общую тетрадь, часто заглядывая в роскошный, с золотым тиснением и кожаным корочками, блокнот. Спрашиваю:
     - Ведёте походный дневник?


Она смутилась:
     - Песни переписываю. Вечером у костра начинаем петь, а слов ни одной песн до конца не знаем. Здесь немец один очень хорошо русские песни поёт. Он их, оказывается, любит и собирает, даже ноты записывает. Это вот, - показывает блокнот, - ег альбом текстов, попросила у него переписать для наших. Стыдно перед иностранцами, что не знаем слов. У него их триста пятьдесят штук записано, представляете?! Приходит вечером послушать. Он классно поёт и ещё на флейте играет, а у нас есть две гитары.


От костра хорошо просматриваются всё Большое озеро, три красавицы вершин над ледниками. Видно и нашу белую палаточку за мыском. Пейзаж завораживает. Гляж и не могу оторваться. Буль у меня четыре глаза, всё равно было бы мало. Смотрю смотрю, до изнеможения. Надо на минуту глаза закрыть бы и проморгаться. Страшно – откроешь их, и вдруг окажется, что ничего этого нет, вся красота померещилась, причудилась.


Алтай – рай первозданный, и Шавлинские озёра место особое. Где ещё может быть такое? Серебристо-фиолетовая чаша двух сходящихся хребтов. На дне её синезелёная, бирюзовая вода, а по краям редкие лиственницы. Линии их тёмно-зелёны ветвей, клонящихся книзу, напоминают абрис крыш китайских пагод. Стоит за ними стен крутых скал. В расселинах рядом с лиственницами купы иссиня-зелёных крон кедров. П берегу в маленьких нишах между камнями стелется мох, растут цветы. Мох изумруднозелёный, очень яркий. На камнях оранжевые и жёлтые пятна лишайников, тоже очен яркие.


Стоит воде на мгновение разгладиться между двумя порывами горного ветерка, и скалы, травы, иссиня-зелёные деревья, белизна снегов отражаются в прозрачной бирюзе воды, образуя причудливые узоры и смеси. Бесконечное количество оттенков, сотн красок собраны здесь. Никакими словами не передать чарующую красоту озера ещё потому, что тут нет и двух одинаковых мгновений. Всё каждую минуту меняется


Отвернёшься к собеседнику у костра, глянешь назад: всё другое – другой рисунок, краск и оттенки. Когда же оно успело перемениться? И почему не повторяется? Добавилос новое облачко, по-другому склонились под ветром деревья. Солнечный лучик зали вертикальные гряды скал и меж них облачка туманов, оседающих под собственно тяжестью, тающие над озером. То, вдруг, они исчезают на глазах, рассеиваются, гаснут море света. И эти чудеса меняются каждое мгновение.


Меняются рисунки и краски на воде. То мчатся друг другу навстречу по бирюз золотые стрелы, то на воде пролегла пепельно-синяя полоса между яркими голубой зелёной, то в разных частях озера рябь хороводных кругов и пятен солнечных бликов, блики мерцают как звёзды. Иногда налетает сильный порыв ветра, растреплет кроны, ветви деревьев забьются флагами. Озеро превращается в раковину, края берег обрисовываются контуром прибойной пены. И опять возобновляется волшебство цвета света.


Порой для разнообразия снежные вершины выпихивают в нашу сторону тучу, ленту тумана или облако. Всё вокруг в миг утрачивает свой блеск. Дымка закрывает скалы, гаснут отблески света в глубине озера, впрочем, без ущерба для его прозрачности. Всё так же видны сквозь воду камни, затопленные стволы деревьев и травы. Влаг напитала стволы и хвою деревьев, листья кустарников, травы на берегу до невообразим насыщенных зелёно-синих тонов. Здесь даже тени деревьев и камней имеют свои цвета.


Зачарованное место. Сижу и думаю, если под Белухой звучит музыка Бетховена Грига и поднимает душу ввысь, то здесь нет мелодии. Обвал суровых и величественных звуков, подчёркиваемых грохотом очередного камнепада, шорох и перестук, сыпящихся прибрежных курумников, камешков. Оторопь, умаление и уравнивание души д размеров песчинки. Ощущение своей малости среди дикости, хаоса гор, круговерт облаков, обтекающих твоё тело, хмарь, подавление тебя.


Саня спустился под вечер, и мы едва успели добежать до своей палатки, ка хлынул дождь. Опять мокреть, костёр не желает разгораться. Готовлю ужин и расспрашиваю, что Саня видел. Пытаюсь выжать внятный последовательный рассказ. Но он н многословен:
     - Горы. Снега и камни. Небо. Я сфотографировал. Если получится, увидишь.


Видя моё огорчение и желая меня утешить, добавляет:
     - Там ничего особенного, но что-то всё-таки есть. У меня нет слов, чтобы объяснить.


Я понимаю. Мне очень завидно, и я за него рада. В горах всегда обострено мо зрение и слух. На природе в других местах это тоже происходит, но на высоте всё поиному воспринимаешь. Может, оттого, что горы ближе к небу? Ограниченно количеств слов для выражения чувств.




      Кажется, все тучи сразу свалились в чашу Большого Шавлинского озера и сейча переливаются через нас, по Шавле, через узкую горловину между скал, под которым стоит наша палатка. Укладываемся спать. Я совершенно обессилена. Выпиты уже тр таблетки бесалола, литр брусничного чая, горсть активированного угля. Должно же чтонибудь помочь! Так не хочется подводить Саню. Знаю, что пока держусь на ногах, буд идти. Только бы не бегать ночью слишком часто в кусты. Мои выходы Саню пугают. его глазах заметная настороженность. Куда бы ни пошла, обернувшись, натыкаюсь на ег взгляд. Меня заметно качает, и пару раз он ловил меня за руку, чтобы я не упала


Объясняю ему:
     - Погода! Тучки в сон клонят.


Он соглашается:
      -Ага. Ещё денёк отдохнём и двинем обратно. Это озеро уж скорее этало мрачности. Погода хмурая, не повезло. А плато вообще – мрак! Я знаю наверняка, чт мне не захочется придти сюда ещё раз.


- Кто знает?!


- Здесь точно кухня погоды. А гадать, что на ней приготовят для нас, не хочетс что-то.


31 июля. Лагерь на берегу Шавлинского озера.


Всю ночь и с утра льёт дождь. Очень холодно. При порывах ветра глухо шумят кроны деревьев, тайга вздыхает. Шумит под завалом Шавла. На склонах свежий ночно снег. И дождь, и снег идут одновременно.


Саня радуется, что успели вчера отснять наши кодаковские плёнки. Они, к сожалению, в Новосибирске ещё редкость. В запасе у меня ещё старые, немецкие, дл слайдов. Они трудно идут в заправку, с ними приходится обращаться крайне осторожно. Что-нибудь, конечно, получится при таком освещении, но особых надежд я на них н возлагаю. Снимать пока нечего, всё серо под дождём на дне чаши среди скал. Сан радуется и за меня. Состояние улучшилось, полегчало. Не так часто бегаю в кусты. Вс время хочется пить, должно быть сильно обезводилась. Но костёр палить под дождё трудно, нет хорошей питьевой воды, и не хочется обременять Саню. Ему и та достаётся.


Вчера в ночь проложили цепочку камней от кромки воды к палатке. К утру вод подтопила метра полтора суши. Между водой и входом осталось метра два земли. Проложили ещё цепочку, чтобы сориентироваться, зайдёт вода в палатку к следующем утру или нет. День прошёл совершенно бездарно. Часов в двенадцать под дождё подошли к нашему костерку парень и девушка из Барнаула и просидели до вечера. Оба – студенты, он закончил в этом году Политехнический институт, она ещё учится н четвёртом курсе географического факультета. Расспрашивали нас, как водится, о том, гд мы бывали. Рассказали им о Камчатке, Белухе и других местах. Девушка для географ поразительно невежественна. Если про Крым, Кавказ, Тянь-Шань и Урал она что-т слышала, про Тунгуску пришлось рассказать, что это север Красноярского края, междуречье Енисея и Лены, двух величайших сибирских рек, про которые она знала.


- И вот Северо-Чуйские Альпы, - заканчиваю я рассказ.


- Где это? - спрашивает девушка.


- Да вокруг нас, мы с вами вместе сейчас в них находимся, изумляюсь я.


- Я про Алтай ничего не знаю, - оправдывается будущий учитель географии одно из алтайских школ. – Меня ребята позвали, я и пошла.


Рассказываю про Алтай, его геологию, географию, флору и фауну, энергетику


- Нам про это ничего не рассказывали в институте. И по телевизору тоже ничег про Алтай не показывают.


- Читайте! Читайте самостоятельно.


Она, оказывается, вообще не любит читать! Это меня очень удивляет. Сама я её возрасте запоем читала. Наверное, я слишком многого хочу от молодёжи. Может быть, виной всему телевидение? Нет необходимости добывать информацию. Но вед девушка – студентка, старшекурсница, да ещё географ! Хотя чему я удивляюсь? Девочк поступила учиться из сельской школы. А моя старшая дочь и её одноклассники в Новосибирске, в Академгородке, разве не поразили меня тем, что учась в десятом классе, поместили Обь между Волгой и Уралом. Я всех знакомых школьников опросила, и никт ничего не знал о Западной Сибири, в которой живут. Здорово тогда разозлилась, пошл в школу, настояла, чтобы учителя заменили. У них, видите ли, учитель географи «дорабатывала до пенсии», не будучи географом по специальности, у неё сил н хватало на опросы учеников и объяснение материала, она только часы нахватала, чтоб пенсия большей была. Бедные российские учителя с их мизерными зарплатами…. школьники рады были получать свои пятёрки ни за что.


Рассказываю студентам о том, что говорил нам профессор Дмитриев перед походом. Спрашиваю, не заметили за месяц что-нибудь необычное, особенное?


- Да нет. Хотя.., две ночи подряд нам всем снился один и тот же сон, будт какая-то река разлилась и всё затопила. Большая река. И все мы на перешейках межд островками суши стояли и сидели вместе со зверями. Страшно было.


Удивительно, мне такой же сон снился.


Вечером сходили по моей просьбе на завал. Интересно было посмотреть, откуд прорывается Шавла. Груды и груды, смытых с берегов, стволов, вперемешку с камнями, перегораживают многометровым слоем горловину. По завалу можно ходить. Шавл пробивается струями под брёвнами. На одном из брёвен прибит кусок фанеры надписью: «Начало сплава». Чтобы попасть на завал, нужно было перепрыгнуть поток, причём прыгать с низкого берега на высокий камень. Саша горным козликом одни махом на завале очутился и мне руки для помощи протянул. Я должна была в прыжк за них ухватиться. Нацелилась, оттолкнулась от камня в воде, а он вдруг завалился сторону и мне траекторию движения изменил. Еле удержалась, а то искупалась бы Шавле. Саше смешно смотреть на мои скромные спортивные достижения, но я всерьёз упираюсь. Я не скачу козочкой с валуна на валун, не бегу буквально бегом в гору рюкзаком на высоте две тысячи метров.


- Тренироваться надо! – слышу то и дело.


- Ведь дошла до озера! – огрызаюсь я. – У меня мировой рекорд для женщин моём возрасте и группы инвалидности. Не веришь? Поищи, точно говорю, что не найдёшь!


- Ты молодец! Но можешь больше! Ленишься тренироваться серьёзно, уж это знаю.


Очень замёрзли днём. Костёр не жгли, экономя дрова, их по мокрой тайге по дождём искать сложно. Вечером, опять же в целях экономии, как только дождик поутих, наскоро приготовила американское картофельное пюре из порошка. Мне вообщ есть не хочется. Я и сейчас интуитивно чувствую, что и пюре есть не стоит, но надо… силы набирать на обратную дорогу. Пристаю к Сане с разговорами, что ничего не успела увидеть, что будто и не было Алтая. Предлагаю пожить внизу, подкупить продуктов ещё дня на три. Он совершенно серьёзно говорит:
     - Некогда. Я не могу себе позволить отпуск больше, чем на десять дней. Я ж сам зарабатываю себе на жизнь.


Я ошарашена. Мне казалось, что проведу в горах хотя бы дней пятнадцать – двадцать. Саня так уговаривал поехать, а я сомневалась, что смогу. Я даже не увидел ещё ничего, не огляделась, не успокоилась душевно, не насладилась природой. Вс тропа с её трудностями, боль. Попасть в рай на мгновение, и тут же его потерять


Обидно. Саня молчалив вообще, а здесь почему-то молчалив более обычного. Из большого лагеря пришли молодые туристы, пригласили к костру попеть песни. Я, было, встрепенулась, а Саня:
     - Иди одна, если хочешь. Сыро очень, обувь промокнет, а просушить будет невозможно. Рано уйдём завтра.


- Мы тоже завтра уходим, и барнаульцы.


Но одна я не пошла. И не пожалела. Ветер поднял тучи повыше и успокоился


Зеркало воды в заливчике без единой морщинки, и в ней отразились осыпи, вес слоёный каменный пирог. Создалось впечатление, что вода выпуклая. Казалось, чт граница двух сред, воды и воздуха, слились воедино. Удалось сфотографировать эт мгновение. Высокие скалы с осыпями, россыпи полуразрушенных скал на земле и и симметричное отражение в воде, и мы – посередине. Кружилась голова от ирреальност картины.


Вода за день прибыла ещё. Теперь от палатки до кромки воды остался всег метр суши. Встал вопрос, переносить ли палатку выше, подальше от воды.


- До утра дотянем, - сопротивляется Саня, - а если подтопит, снимемся и уйдём.


Мне и самой не хочется перетаскивать её на мокрое место. Заползать вовнутр уже неудобно, слишком мало места перед входом. Всю ночь прислушивалась, журчит или не журчит вода, и поджимала ноги. Утром решили снимать лагерь и уходить, н зависимо от того, будет идти дождь или нет. Сидеть под дождём на озере грустно, ничего не видно и погулять по берегам невозможно. Продуктов осталось мало. И ка пойдётся? Тропа сырая, впереди плато. Мимо нас, за два дня, проведённых на озере, никто не прошёл, наверное, внизу тоже дожди.


1 Августа Лагерь на Шавлинском озере – лагерь на берегу Ештыкола


За ночь вода скрыла колышек от растяжки входа. Выбрались из палатки боком. утра светит в просветы облаков над озером солнце. Вершины по-прежнему на половин скрыты тучами, мы так и не увидели их во всей красе. Торопливо завтракаем, собирае вещи, снимаем лагерь, укладываемся. Надеемся хоть немного пройти по тропе без дождя. Саня выбрасывает из своих вещей замечательные штаны и майку, кладёт по камень. Таким образом, он облегчает свой рюкзак. Я улучила минутку и украдко положила их в свой. Тут же обнаружила, что из рюкзака часть моих вещей исчезла, перекочевало в Санин. Это он тайком облегчил мой рюкзак. Посмеиваюсь про себя ничего ему не говорю. Постояли, посмотрели на вечные снега, бирюзовую воду, скалы облака с туманами на расстоянии вытянутой руки. Прощай, высокогорье! Теперь тольк вниз.


Начинаем обратный маршрут. Саня, конечно, сразу убежал по тропе вперёд. иду не торопясь, ровно, экономлю силы. Мне полегчало. Сегодня нормально вижу. Вставала ночью всего дважды. Ощущение кола в спине сохраняется, но можно притерпеться к боли, если не делать резких движений. Сегодня есть силы оглядываться п сторонам. Замечаю цветы, травы. Яростный жар и свет Солнца с самого утра. У троп по обочинам множество горных, очень ярких, фантастически нереальных, редчайших, н встречающихся в нижних долинах, цветов: аквилегии или водосбор, трепещут нежным синими крыльями; фиолетовые крупнейшие ромашки с жёлтым кружочком посередине; похожие на ромашки, но огромные, с серебристыми лепестками и почти чёрно сердцевиной; нежные, алые-розово огромные махровые, с изрезанной бахромой, гвоздики. У меня такое родство со всем, что растёт на земле! Я вижу не отдельную травинку, а как бы растительный мир сразу: леса, луга, травы, мхи. Мне кажется, земл полна беззвучными звуками. Слышу всем своим нутром, как внутри земли движутс ростки и корни, тянутся к свету и вглубь. Земля обременена столькими жизнями. Он раздвигается, разрыхляется, клокочет от таящейся в ней силы, поёт разноцветными голосами цветов и трав. Тело моё наполняется силой, каждая клеточка его вибрирует, каждую я чувствую, как дерево, цветок и траву. Кажется, что всё это прорастает сквозь меня. Это грандиозная сила!


Я здоровываюсь с деревьями, кустами. Когда рюкзак цепляется за ветки, я прош у ветвей прощения. Когда какая-нибудь ветка сопротивляется моим усилиям е отклонить, не повредив, я на неё сержусь и объясняю ей, что хочу. Когда разжигаем н старых кострищах новый огонь, всегда прошу прощения у ближайших деревьев, чт причиняю боль их корням. Я восхищаюсь их силой. Поглаживаю стволы рукой, одобрительно замечаю: «Красавец кедр, умница лиственница, устояли!» Обращаюсь мысленно Природе, прошу у неё защиты для себя и благодарю, благодарю, благодарю.


Идти сегодня приятно. И солнечно, и тропа знакома, и возвращение. Быстры спуск до размытого, обрушившегося участка тропы. Каким долгим был подъём! Здес меня ждёт Саня, помогает пройти стенку склона над водой и не свалиться. Он уже отдохнул, но я не устала, могу идти дальше.


Навстречу попадаются ребята-водники. Забрасывают вопросами об озере, о стоянках, погоде и тропе. Я с радостью отвечаю. Прошла чуть дальше, спускаюсь, а навстречу ещё одна группа, москвичей, идёт. Эти – альпинисты. Опять расспросы и опять обстоятельно отвечаю. Саня заворчал, что люблю болтать, а дождь вот-вот догонят будет.


- Да ведь новые люди! Мы сами так жаждали кого-нибудь расспросить о тропе, а нам никто не попался, кроме альпиниста-одиночки в горловине входа на плато, д ребят, идущих с Мажойского перевала. Так приятно давать информацию!


-Торопиться надо!


Санечка ревниво оберегает своё одиночество. Сегодня он вниз просто бего бежит. Вот опять побежал, не дожидаясь конца расспросов, и я иду одна. Ещё через две часовые ходки встречаются школьники восьмых-десятых классов. Они измучены. Расположились на мокром островке посреди ёрника. Сушатся на кустах вещи, ребят полуголые, а с ледников дует ледяной ветер. На сырых прутьях варится обед, толп поёт под гитару «Бригантину». Опять расспросы.


- Ребята, озеро близко, часах в четырёх. Снимайтесь, идите до вечерних дождей, они здесь постоянные.


- Мы голодные и у нас всё снаряжение промокло. Ура! К вечеру дойдём!


Ещё в одной ходке опять компания школьников, совсем дети, из шестых-седьмы классов. Снаряжение отвратительное: рюкзаки-колобки, уложенные кое-как, вмест спальников – одеяла, и видно, что отдавали их детям по принципу – пусть берут дрянь рвань, если прожгут или потеряют, жалко не будет. Они, конечно, согреть не могут, это в горах, у снегов. Несут с собой бидоны с водой. Эти совсем обессилевшие, мн навстречу поднимаются с трудом. Пытаются варить обед. Мокрые ветки чадят, ды стелется по ёрнику. Руководитель их стёр себе в кровь ноги, поджаривает волдыри н солнце. Командует: это принесите, и то принесите. Того и гляди его самого понесут. Ругает горы и погоду. Вот олух, думал, по горам на одном энтузиазме ходят, без подготовки.


-У нас в прошлом году один класс ходил, говорили, что хороший поход, а я поверил.


Узнав, что с их снаряжением до озера ещё часов семь ходьбы, заметно огорчился. Господи, почему именно ему нужно вести сюда детей?! Есть спокойные и удобные для детей маршруты. Не дай Бог, с кем-либо что-то случится, этот взрослый ником не поможет. Советую им проскочить болото до дождя. Где же они на озере остановятся? Там места нет для компании в тридцать человек, да перед ними прошл столько же, если не больше. Дрова повыбраны, всё мокрое, холодно, снег.


Сговорились с Саней остановиться на полюбившейся и хорошо оборудованно стоянке. Она должна быть уже рядом. Идём долго, начинаю уставать. На верховом болоте забираю в ёрнике вправо, там обход и, вроде бы, мох посуше, не чавкает по ногами. Саня кричит что-то внизу, я оказалась существенно выше, на склоне. Уже говорила, что здесь легко блудить. Среди карликового ольшаника и кустов жимолости ничего не видно в двух шагах. Перекликаемся, чтобы не потерять друг друга. Встречает меня на тропе и возбуждённо говорит:
     - Таня, мы, кажется, стоянку проскочили, не заметив. Это уже поворот в каньон.


- Так это замечательно, что прошли больше, чем планировали!


- Признаюсь, втайне надеялся, что поднимемся сегодня по каньону до границ леса. Там переночуем и будем выжидать хорошую погоду для перехода через плато.


- Саня, пройдём столько, сколько сможем. Мне надо передохнуть. Ты знаешь, чт крутые подъёмы – моя слабость.


- На крутяках подстрахую и буду помогать, пойдём в твоём ритме.


Прощально оглядываемся на снега и содрогаемся: с них сорвалась мощная туч и уже полощет Шавлинское ущелье дождь. Бедные ребятишки! Спешим на подъём. Сан прямо со стоянки берёт мой рюкзак и, несмотря на протест, пытается нести сразу оба, мой и свой. Это его тормозит, и я успеваю подбежать и отнять свой рюкзак. Ему очен хочется убыстрить подъём. Я его задерживаю, начала чаще останавливаться передыхать, крутяк выматывает силы. Рюкзак не мешает. Дыхание срывается, лишь бы не бежать, Саня слишком разогнался. Поднимаемся довольно быстро. Дождь нас, всё-таки, догоняет. Каждый день в путешествии нас мочат дожди. Этот пытаемся переждать в дождевика под лиственницей. Тщётно! Кусты на тропе всё равно мокрые и мокрыми тут же стал по колено ноги.


Вечереет. Сейчас опять жечь большой костёр, сушиться, что очень непросто по дождём. Поднялись к большой и единственной стоянке перед жиденьким мостом. Ег пытались укрепить, на жердины наносили камней, но всё равно мостик захлёстывает вода. Надо останавливаться здесь, а завтра подняться пораньше, чтобы выйти на плат до обеда. Не нравятся мне эти гонки по тропе. Опять пришлось упираться, и сил кончились. Ох. Саня, Саня…. А он вдруг говорит:
     - Ты молодец! Здорово шла. Я люблю с тобой ходить, ты никогда не ноешь. вот за это тоже. Давай!


И он забирает у меня маленькую вязаночку сухих прутьев, их наломала н подъёме про запас, на всякий случай. Всегда пригождались костёр разжечь, вот и сегодня пригодятся. В его глазах чудесный свет. И я расправляю плечи: похвалил всё-таки. Иду к реке за водой. Сушняк в округе весь давно выбран. Собираю всё, что попадается, более-менее способное сгореть: сухие прутики отламываю, мох с лиственниц сдираю, хвою из под корней выгребаю, собираю на земле валежник, надеясь, что дождь всё-так не совсем его промочил. Ставим палатку. Устроились удобно. Но идёт дождь. Ужин ещ варится, и дров не хватает. Промокли, нужно обязательно просушить обувь. Живот меня всё ещё болит, но, и это главное, стала уходить слабость, прибыли силы, и сегодня нормально вижу. Спать укладываемся затемно, промучились долго с костром. При этом, Саня прогнал меня в палатку раньше, а сам остался у костра досушиват обувь. Несмотря на боль, мне после сна с Индией больше ничего в горах не снится.


2 августа. Лагерь на берегу Ештыкола - лагерь на скале над Ороем.


Вчера Саня зажарил всё-таки мои полукеды. Резина скукожилась, и обувь стал тесной. Обычная проблема в горах, когда торопливо сушишь. Для приготовления завтрака пришлось искать дрова, и Саня нервничал из-за задержки. Дождя нет.


Только переправились через речку, как навстречу попались туристы-водники. И на тропе больше всего. Грузы у них непомерно большие, объёмные и тяжёлые. Как ж всё-таки сплавляются по Шавле? Меня очень занимает этот вопрос. Перепад высот большой. Русло завалено камнями. Она бешеная, эта река. Что ведёт к ней людей? Ест более полноводные реки. Мне кажется, что опасно сплавляться по Шавле. На ней, конечно, много разливов. Может быть, именно это важно? Быстро проскочил спуск отдохнул в разливе, потом следующий спуск и отдых в разливе, и так далее. Совершенно ничего не знаю о водном туризме, хотя мне довелось самой сплавляться по Гауе, речке в Прибалтике, на плоту. Знаю, что мне не хотелось бы выпасть за борт, в эт круговороты, на белую пену над камнями.


Ребята ночевали в начале каньона, на нашем месте. Говорят, что по тропе идёт семейная пара с годовалым ребёнком. Сегодня ночью они спустились под дождём плато едва живые и попросились к ребятам в палатку на ночлег.


Очень крутой подъём начинается сразу от мостика. Саня торопится выйти раньш на плато и задёргал меня. Бегает по тропе взад-вперёд. Заносит свой рюкзак на крутя и возвращается мне навстречу, чтобы помочь занести мой. Рюкзак не тяготит, у мен нет сил бегом подниматься в гору, можно и нормально подняться. Саниной физическо подготовкой можно восхищаться, но мне за ним никогда не угнаться. Ну не могу держать своё тело в вертикальном положении вниз головой на большом пальце одно руки! Догадываюсь, что и в мире мало кто может даже среди его сверстников мужчин.


По обочинам тропы растут изумительной красоты цветы. Когда шли к озёрам, их не замечала. Дождь со снегом, сильный ветер, поздний вечер и усталость измотали, некогда было смотреть. Видела лишь тропу впереди себя на пять-шесть шагов. Тепер наслаждаюсь чудом Божьего творения. Сегодня очень жарко с утра, донимают пауты, которых оказалось, вдруг, много.


Встретились с москвичами, той самой парой с ребёнком. Девчушка сидит в станочке у мамы на шее. Отец явно перегружен, несёт вещи и продукты на троих. На пар минут остановились передохнуть вместе, перекинулись приветствиями и впечатлениями плато. Я мысленно им позавидовала. Маршрут, конечно, тяжёлейший, и выбран весьм опрометчиво. Тайга кругом, но мало стоянок и мало дров. Дожди идут каждый день, как по расписанию, а под вечер – обязательно. В это время нужно становиться н ночлег. Всё сырое, холодное, а ребёнка нужно согревать, он требует внимания и ухода


Для малышки маршрут тоже тяжёл, хотя она и не проходит его ножками. Все ветк задевают её, а отклонить их она не в состоянии, так как слишком мала. Говорят, чт очень мечтали увидеть Шавлинские озёра. Хотели, чтобы поход сюда был их свадебны путешествием. Нелегко они принимали решение пройти маршрут с младенцем, н решили, что справятся. Сомневаюсь, что они правильно поступили, но всё равно и позавидовала.


Поднимаемся дальше. Вначале шли под сомкнутым пологом деревьев, пото пошёл кустарник, граница леса осталась позади. Верх каньона проходим по осыпны камням у самой воды. С любопытством разглядываю окрестности. Проходила здес поздним вечером и в дождь, и сейчас всё неузнаваемо. Солнце жарит голову. К двенадцати часам тропа, наконец, утыкается в реку. Прошли каньон и вышли к водораздельному плато.


На переправе лютуют слепни. Откуда их так много на высоте?! И как мы переправились через эту бешеную круговерть мощных струй воды, всю в белых пенны кружевах? Опять самые высокие валуны посередине. Чтобы подобраться к ним, нужн сначала попасть на низкие, а их захлёстывает вода. Саня примерился и понёсся п верхушкам камней скачками. Стою на этом берегу и паникую. Он свой рюкзак на то берегу сбросил и пришёл за моим.


- Держись уверенней! Ты можешь, а я тебя подстрахую.


Унёс и мой рюкзак, вернулся за мной.


- Давай! Не смотри на воду, только на точку на валуне. Сосредотачивайся, н счёт «три» прыгай. Успею выдернуть из воды, если сорвёшься. Готовься… пошли!


Переправились. Даже оглядываться страшно. А Саня уже забыл о реке, достаёт шоколад и финики на перекус:
     - Съешь обязательно! Перед плато подкрепимся, на нём будет некогда. Сейча поднимемся по откосу на тропу, а по ней, прошу тебя, беги изо всех сил. И молись, молись о погоде. До границы леса доберёмся, там, на Орое, отдышимся. Боюсь, н успеем проскочить, часов пять надо на ходки.


Выбрались наверх, встали на тропу.


- Оглянись! Вот чего я боялся! Не просто беги сейчас, а торопись изо всех сил. Чую, этот мрак несётся за нами.


Над гольцами позади и внизу, в каньоне, столбами лезут в небо тучи. Белы облака на высоте подпираются серыми, под серыми что-то с синевой, ниже – клубящийс мрак. Очень напугал Саню первый переход плато! А я не страшусь, на душе радость – идётся отлично! Над головой пронизанная солнцем голубизна, нет, синева – боле подходящее слово. И какой простор! Тропа разрезает плато-перевал вдоль. Чут заметный многочасовый подъём к скалам на горизонте. Надо преодолеть этот затяжно перевал, прятаться от непогоды на нём негде. И не приходится соблюдать ходки, присесть негде, мокрый мох вперемешку с камнями под ногами.


Какое величие и грандиозность! Душу что-то щемит, невыразимое словами. Вершины с пятнами снега кажутся на этой высоте голыми сопками, окаймляющим широкую равнину. С лёгким гулом тело пронизывают дуновения ветра, вызывая вибрации. Для описания ощущения этих касаний тоже нет слов. Ветер не даёт перегреватьс разгорячённому телу. Ослепительное солнце не печёт, а разливает по этому простор море света, полуденной жары не заметно.


Тропа усыпана обломками камней. Встречается часто змеевик. Попадаются полупрозрачные натёки халцедона. Под ногами что-то голубовато-зелёное, удивительн похожее на бирюзу, но её здесь быть не должно. Пытаюсь выколупать образчик, а о не поддаётся ноге и рукам, оказался большим. Жаль, познаний моих в области минералогии не хватает. По обочине тропки цветочки растут. Иду, иду, иду…. На середин пути вдруг оказался ручей, я его на пути к озёрам не помню. Широко разлился, пр переправе промочила ноги. Полукеды стали маловаты, боюсь сбить ноги. Виды во вс стороны замечательные. Идёшь, словно по блюду, хребты как края чаши. И какие дали! Все краски Вселенной на этих голубых, синих, фиолетовых, жёлтых и зелёных, разны оттенков, хребтах, белые пятна снегов, рыжие мхи. Величие горной страны захватывает теснит дух.


Неповторимы краски неба над плато. Над всеми хребтами клубятся облака. Все форм облака! Театр облаков… Ничто не тревожит, не отвлекают даже собственны мысли. Драгоценное слияние с природой, волшебство погружения в благодатную стихию


Ощущаю и переживаю совершенную гармонию окружающего. Этот день на плато лучши из всех за путешествие.


Скалы справа приближаются медленно. Дорога ведёт всё время в гору. Хот подъём почти не заметен, он всё же есть. Дно чаши-равнины наклонено в сторон каньона. Очень устала без передышек. Всё чаще останавливаюсь, опираюсь на лыжную палку. Сани не видела несколько часов, он от переправы сразу ушёл вперёд. Увидел его, наконец, когда под ногами захлюпало. Он поджидал меня в полукилометре от горловины выхода с плато. Протягивает в ладонях курагу и орехи. Кричит ещё издали:
     - Торопись! Тучи нагоняют! Нам нужно ещё минут сорок, чтобы спуститься к лесу.


Позади с одного из хребтов сорвались и стремительно несутся по плато тучи характерными снеговыми признаками. С жадностью ем, всё кажется очень вкусным.


- Я разуюсь и перейду верховое болото босиком. Не хочется сушить лишний раз обувь. Ты тоже разуйся.


- Брести по ледяному болоту босиком, бр-р-р… Я лучше в кедах пойду, и так вс мокрое.


Саня убегает, а я иду вслед минут через десять. Торможу его, но мне тоже нужен отдых после перехода. Земля, точнее, торфяник, сочится водой. Выбираюсь п кочкам на сухое место, по которому ещё полтора километра топать до спуска в Оройское ущелье. Навстречу на плато идут явно перегруженные девушки-водницы из Москвы. Будут сплавляться по Шавле. Одна идёт босиком, осторожно ставя ступни на камни, видны сбитые в кровь пятки. Смотрю на руку – семнадцать часов. Поздно, очень поздн они вышли к плато. Мы тоже выходили в это же время в свой опасный путь


Оглядываюсь. Над плато - чёрное небо, лишь над нами голубое оконце, а впереди тож тучи. Идти нельзя в ночь с таким грузом, говорю им об этом, предостерегаю. Они н слушаются и беспечно уходят под градовую тучу.


- Нас и так дожди задерживают, не укладываемся в сроки контрольные.


Какой напрасный риск! Начала спуск. У первых деревьев из той же группы водников передыхают три тощих парня с рюкзаками. Предостерегаю их тоже, и парн беспечны, как и девицы.


- Времени нет! Груза много. На каждого у нас двойной груз, переносим челночно. Мы его подняли уже к перевалу, увидите, там, на поляне, наши его пакуют, сраз на повороте тропы к Орою. Там руководитель, ему скажите.


- Жизнь дороже контрольных сроков! Здесь Сибирь, горы, большая высота, будет ветер и снег обязательно, укрытий нет.


Через несколько минут вижу двоих, таких же молоденьких и тощих, у костра, грудой рюкзаков. Пойдут всё-таки. Дай им Бог удачи! За опрометчивость москвича сегодня достанется.


Впереди открывается с перевала грандиозная панорама гор. А на небеса разъиграевается спектакль. Позади – чёрное небо над плато. Справа, в верховьях Ороя, над хребтом бушует гроза. Молнии бьют с небес по вершинам, и несутся, отражённы склонами, раскаты громов. Над нами – солнечное оконце, а над Чибитом, за хребто слева, тоже полыхают зарницы. Грозы под ногами, удивительное зрелище. Саня меня н повороте поджидает и ругается, что за разговорами теряю время.


- Я ребят предостерегала от опрометчивых действий.


- И что?


- Не послушались!


- Это их проблемы, их судьба. Нахлебаются воды и снега, как мы. Торопись, торопись изо всех сил!


И вновь убегает вперёд, теперь уже вниз по ущелью. Правда, на первой полян в верховьях он меня поджидает.


- Зверски хочу есть! Откроем банку рыбных консервов, ты не возражаешь? Достань сухари из своего рюкзака. Из-за этого эталона красоты оголодал совсем.


Мы даже не успели доесть, как пошёл дождь. Он налетел внезапно с низовье Ороя, откуда мы его не ждали, а не с плато и не с хребта с грозой. Прячемся по кедр на крутом склоне. Я примостилась на корне, рюкзаки прижали к стволу и укрыл плёнкой – их мочить никак нельзя, впереди ночь на высоте. Саня вынужден был стоять, место осталось только под его ступни. Это первые деревья, опушка, чуть пониже, может быть, можно лучше устроиться. Облачились в дождевики, пытаясь не промокнуть.


Дождь вроде бы затих, но всё мокрое. В верховьях Оройского ущелья тропа шла, прижимаясь к склону, по кедрачу, а после переправы через реку ныряет в верхово болото. Опять ёрник, буйство зелени, каждый куст окатывает водой. Саня выпускает меня вперёд. Он только что на стоянке переобулся в горные ботинки и не хотел и мочить. Но куда там! Я мокрая по пояс, ноги по щиколотку в ледяной воде, идти становится трудно. В воздухе сырая мгла, ноги разъезжаются на раскисшей земле. Землё называю то, что под ногами, а это мокрые камни, кочки, мох, корни, собственно земля. Идём уверенно. Уже знаем, что впереди две стоянки на гребне. Если они заняты, т одну палаточку можно будет как-нибудь приткнуть. До них уже недалеко, с троп просматривается понижение отрога к седловине, с которой начинается спуск к Чуе.


Первая стоянка действительно была занята ещё одной группой москвичейводников. Их много, люди взрослые и крепкие, приветливые. Зовут к костру. Говорят, что стоянка на вершине под седловиной свободна. Мы пошли дальше. Шли всего минут десять, как попался навстречу человек без рюкзака.


- Здравствуйте! Вам не попадались москвичи водники?


- Только что, они минутах в десяти ходьбы стоят.


- Не собираются уходить?!


- Нет. Обед варят.


- Слава Богу, догнал! Весь день за ними с Чибита бегу. Чрезвычайное происшествие у нас. Наняли коней в посёлке, чтобы катамараны забросить, они в переноск неудобные. При подъёме, почти у самого посёлка, лошадь взбрыкнула и понеслас вверх по склону, в тайгу. Её через несколько часов нашли, но без шести тюков груза, который она по тайге разбросала. Сейчас ребята прочёсывают склоны. А я своих догоняю, чтобы сообщить им об этом. Если не найдём, сплав сорвётся и бессмысленно забрасывать остальной тяжёлый груз за перевал.


Он отдышался после бега по тропе и подъёма на гребень. Мы с ним постояли, сочувствуя, и пошли с Саней дальше. Вот и открытая всем ветрам очень живописна стоянка на вершине утёса на гребне. Пятачок в сорок квадратных метров – наше мест для лагеря. Есть кострище, вода – рядом ревёт водопад Ороя, площадка для палатки. Водопад прекрасно просматривается целиком прямо от кострища. С трёх сторон склон утёса отвесно уходят вниз на сотни метров. Очень, очень живописно.


Начинаем обустраиваться. Быстро ставим палатку, натягиваем тент. Переобуваемс и переодеваемся в сухое в первую очередь. Мокрую одежду развешиваю по сучка двух растущих на утёсе лиственниц. Ветер очень сильный, пусть подсушит, а на костр досушим. Костёр вспыхивает сразу, но ветром относит пламя чуть ли ни на метр сторону. Долго, долго пытаемся варить ужин. Костёр ненасытен. Пламя бьётся в стороне, но не под котелками. Уже совсем стемнело. Измучились, перепачкались сажей, в итог кое-как перекусили, оба сожгли носки и уменьшили ещё на один размер мои полукеды. В конце концов, затащили всё мокрым в палатку. Саня у костра признался, что мечта спуститься сегодня на нижнюю оройскую стоянку, к Чуе. Дождь и я спутали все ег планы Я начала злиться:
     - Куда мы торопимся? Зачем нужно бежать и упираться из последних сил? Ребята по десять дней этот маршрут проходят!


- Сачки тащатся по неделе! Должен быть спортивный интерес в походе!


- Не на время идём, контрольных сроков нет. Ты обещал не гнать!


Он огрызается:
     - Мы и так задерживаемся! У нас было две днёвки! Роскошно время тянули. Чег упрямишься? Хорошо идёшь! Можно чуть-чуть быстрее и…


Но чего «и» не договаривает. Со всех сторон сверкают зарницы. По гребню нам с верховьев Ороя бешено несётся гроза. Молнии бьют в наш голец. От склоно пошёл гул. Торопливо ни раз, а два, три читаю молитву, прося защиты от грозы. Возду пахнет озоном и, кажется, звенит. Не сговариваясь, торопливо собираем все металлические предметы и выносим из палатки от греха подальше, закидываем мхом стороне. Молнии сверкают над местом, где должен быть за хребтом Чибит, над плато, над Оройским ущельем. И вверху, и внизу, под нами, со всех сторон сразу. При и вспышке через тонкий белый шёлк высвечивается каждый уголок палатки. Восторг ужас - пережидать грозу в горах на вершине! А она гремит и гремит со всех сторон! молюсь.


Пожалели ребят на маршруте. Тех, кто бредёт сейчас в ночи по плато, и тех, чт ушли в ночь искать пропавший груз в тайге, свои рюкзаки и катамараны, и семейную пару с младенцем. Не повезло сегодня ни первым, ни вторым, никому. Порадовались з себя, что так удачно проскочили перевал.


Какой длинный сегодня день! Так не хочется уходить с гор! Всё произошло та быстро для меня, что не успела отдохнуть и насладиться покоем гор. Край суровый, нет нигде в этот раз тишины, кроме, разве, на плато. Везде рёв вздувшихся от большо воды горных рек, гул водопадов, шум крон таёжных дерев под ветром. Вспоминаетс мне в грозу не Шавло, эталон красоты, который мечтала увидеть и увидела, а плато

     Оно меня поразило.


Как ни странно, заснули и спали крепко.


3 августа. Лагерь на скале над Ороем – Чибит.


Проснулась рано. Дождя уже нет. Но по левому борту ущелья Ороя прямо п гребню идёт плотный поток туч с плато на Чибит, и нет им конца и края. Над наши гребнем светлая облачность, а разделяют гребни всего несколько десятков метров, эт напротив нашей палатки через водопад. Над Курайским хребтом явно собиралось светить солнце. Удивительная вещь природа гор. Природа сложна в своей простоте, д этой простоты ещё надо докопаться. С вершины утёса весь окружающий мир виден ка на ладони. Хребты тянутся за хребтами, даль за далью.


Готовим завтрак, сушим, что можно, всё наскоро. Костёр искрит. Позади шумят, то затихая на какой-то миг, то усиливаясь, звуки струй Оройского водопада, разбиваяс о каменные торосы. И здесь с прибрежных скал осыпаются камни. Сегодня всё получается у нас быстро, всё спорится.


Спуск крутой. Идётся с утра легко, высоту теряем быстро. Саня по своей привычке сразу же уходит бегом вперёд, а я на каждом зигзаге, идущей серпантином, тропы приостанавливаюсь на миг и впитываю в себя, запоминаю облик гор. Сниз слышны голоса, шумно перекликаются люди. Кто-то поднимается, и одновременно несколько человек жалуются, ругаются на крутяк. Окликаю их сверху:
     - Здравствуйте! Откуда вас так много?!


- Рязанский радиотехнический институт!


- Привет, земляки! Далеко забрались! Вроде Кавказ ближе и Хибины?!


- Алтай тоже посмотреть надо! Вы из Рязани?


- Жила когда-то много лет и много лет уже сибирячка. По распределению поехала в Новосибирск, да и осела. Полагаю, уж навсегда.


- Повезло! Такие горы рядом! А мы еле денег собрали, чтобы добраться. Карты Вас нет? Идём по расспросам, не могли достать. Хоть бы разок посмотреть, что та впереди. Всё время такой крутяк? Опупеешь в этих альпах!


- Карта есть. Крутяки будут, но поменьше. Перевал-плато впереди, по нему бегите, не жалея сил, как можно быстрее. В непогоду оно опасно, а непогода там к вечеру, как по заказу.


- Тормознитесь, дайте карту на минуточку, пожалуйста!


- Парень мимо вас прошёл, она у него. Но я вам быстро нарисую схемку. Давайте ручку и на чём рисовать.


Наскоро рисую орографию хребтов, помечаю броды и стоянки, приблизительны километраж в ходках. На это ушло минут пятнадцать. Спускаюсь, а Саня стоит на повороте и чертыхается:
     - Ну и любишь ты болтать! Полходки бы уже сделали!


- Не сердись, это мои земляки. Им на карту взглянуть надо было. Не сердись, Санечка! Нужно брать для жизни хорошее там, где найдёшь. Для меня это беседы людьми. Их рассказы говорят мне о том, что жизнь побеждает всё.


- Радость моя, за это и ценю тебя, бурчит он. – Но посмотри на небо! Дождь, дождь за нами гонится. Надо пройти до него колодец. Не выберемся наверх, а стояно на крутяках нет. На Орое в устье перекусим и будем торопиться, чтобы успеть в Чибит пораньше. Вдруг к автобусу успеем?!


Спустились неожиданно быстро. Наша первая стоянка в Северо-Чуйских Альпа изрядно попорчена. Кто-то сжёг все брёвнышки – скамьи и, даже, жерди



и рогульки от кострища. Вспоминаю, что проходили тропу дети. Ах, как печально, чт разгромили стоянку…. Так обычно не поступают, разве только сильно прижмёт. Понимаю, что один руководитель не смог нарубить дров для своей оравы, а малышишестиклассники не решились порыскать по тайге и вынести к костру валежник. Сожалеем, что кому-то пришлось так поступить.


Наша заначка оказалась на месте. Перекусили, посидели минут пять и пошл дальше. После переправы через Орой тропа идёт по ровному месту, выположенно седловине альпийской горки, а потом ныряет вниз. Спускаться по грязи оказалось хуже, чем подниматься. В обуви, ставшей тесной, начали гореть ступни. Склон этот действительно очень крутой. Тропа вьётся серпантином, но во многих местах пробиты проходыпролазы напрямик. Лезешь, почти на пузе или пятой точке, хватаясь за кусты. Одн отрада, высоту сбрасываешь быстро. Вот уже и дно колодца, глубокая впадина межд скал. Присели передохнуть на валуны. На душе накапливается горечь от расставания горами. Чуть злишься именно из-за этого, а не потому, что тропа грязная, ноги разъезжаются, и выматываешься сильно в бесконечных усилиях сохранить равновесие. В это очень сумрачном месте нас обгоняют томичи, вышедшие с озера вслед за нами.


- Привет! Успели вчера плато проскочить до грозы?


- Успели, - отвечаю я, - ночевали на гребне у водопада.


- А нас потрепало! Ужас, что творилось! Град сыпанул размером с куриное яйцо. Мы палатку выдернули и с рюкзаками держали над собой. Хорошо ещё, что рядом горловиной выхода нас застукал, смогли пробиться. В кучу сбились, с крышей на головой шли. Все руки, смотрите, в жутких синяках. Градины очень больно бьют, с но валят. Мрак! Барнаульцы за нами, те вообще на плато под рюкзаками лежали, двинуться не могли. Они сейчас спустятся.


Томичи, не останавливаясь, уходят сразу на подъём, а через три минуты спускаются в колодец и сами барнаульцы. Снова приветствие с обеих сторон и расспросы


Дружно и нехорошо ругают плато. А я его с нежностью вспоминаю, оно величественное, такое дикое в своей первозданности, и какой над ним театр облаков!


- Мы за вами с разрывом в час шли. Когда град пошёл, решили, что пересиди под тентом. Куда там! Градины с кулак полиэтилен посекли в секунду, а потом порезали палатку, под которой хотели укрыться. Оставило нас чертово плато без снаряжени вообще. Даже рюкзаки, смотрите, тоже побило в лохмотья, но они нам жизнь спасли.


- Такого ужаса один раз на всю жизнь хватит! Такая мощь! Такая стихия! Гра прошёл, пошёл за ним стеной дождь ледяной, всё развезло, тропы не видно, выхода котловины не видно. Молнии засверкали, пошёл гул, грохот, в ущелье гроза, впечатление, будто молнии под ноги бьют, совсем рядом, оглохли все. Мы до кедров первы доползли и под ними сидели, всё равно нечего было ставить, и мест для палаток нет


Отдышались, а как только поутихло и чуть развиднелось, пошли вниз по Орою, чтоб не замёрзнуть. Так вот и идём, у Чибита на берегу осмотримся, пообедаем. Жуть, а н поход. Но какая мощь!


Пошли на подъём вслед и мы с Саней. В узком месте разминулись с трудом москвичом – водником из той группы, что потеряла груз из-за коня. Рассказал, что нашли два тюка, и он забрасывает неудобные гондолы к перевалу. Вид у него удручённый, устал от беготни. К тому же над Чибитом всю ночь бушевала гроза, поиск пришлось свернуть. Местные жители не помогают, а хозяин коня нашёл седло и успокоился


Утром к нему пошли, а он на рассвете на покос уехал, хотя какой в дождь покос…. Посочувствовали ему и полезли дальше.


У меня сердце щемить стало, должно быть, быстро спускаемся. В той стороне, где Чибит, опять собираются грозовые тучи, и чернеет небо. Саня гонит и гонит вперёд, торопится, боится дождя. И всё время впереди идёт, иногда меня поджидает и кричит издалека:
     - Поторапливайся, Таня! Как ты? Мне кажется, что ещё одну – полторы ходк всего осталось сделать. Поднажми! Ребята нас обогнали!


Я раздражаюсь. Запыхалась совсем, выматываюсь на подъёмах сильно, а теперь спускаться стало неприятно, так как полукеды немилосердно жмут ноги. Сильно усохл они вместе с резиной после просушки у последнего костра. А ребята обогнали, так и по двадцать лет, и они спортивные парни, зачем с ними равняться?! Отвечаю угрюмо:
     - Иду, как могу. Это последний подъём перед Чибитом. Чего гонишь?!


- Вдруг уедем сегодня, может автобус какой-нибудь в послеобеденное врем проходит. И дождь опять собирается.


- Дался тебе этот дождь! Переночуем на берегу Чуи, с горами попрощаемся. Может, не придётся сюда попасть ещё раз.


- А я и не жажду ходить по плато, район вечного сезона дождей меня не заманит больше, я знаю. Торопись!


Опять поднимаюсь одна, он убежал вверх. Терраса на противоположном берег Чуи, названная мною «аэродромом», на высоту которой надо подняться на этой стороне, всё никак не оказывается на одном уровне со мной. Еле ползу по склону, которы всё круче и круче. Минут тридцать карабкаюсь. Опять Саня меня ждёт на тропе, без своего рюкзака, с меня мой снимает и жалеет:
     - Бедная, притомилась совсем! Поднажми, перевальное место тропы совсем рядом, сейчас передохнёшь, - и опять убегает.


Выползаю к месту, где он пристроился на маленьком карнизике. Внизу бушует ревёт Чуя, страшная, серо-чёрно-зелёная, вся в белой пене. Терраса – «аэродром» вниз справа, а слева видны за Чуей крыши Чибита. Тучи сгустились, набухли и обложили вс небо. Пейзаж посерел, краски совсем потухли. Наказав не засиживаться, Саня опят уходит вперёд. Похвалит, подгонит, пожалеет, подгонит, никогда он так себя не вёл. Командует мной, как младенцем. Что это на него нашло? Иду совсем не так плохо, ка ожидала и настраивалась. Лучше иду. С тоской думаю о том, что я всё-таки сдала, си физических явно меньше стало. Не могу угнаться за спортсменом. За ним и молоды тренированные ребята вряд ли угонятся. В плане физической подготовки Саня – явлени исключительное. Бегает, чуть ли не каждый день, по пятнадцать километров по леса вокруг Академгородка, занимается восточными единоборствами. Ему с таким спутником, как я, одна морока, чудес ловкости и сил не проявляю. Иду, как мне идётся.


Поднимаюсь, легко прохожу полочку, а за ней опять подъём! Никакое не перевальное это было место! Огорчаюсь, почему-то, сильно и ловлю себя на этом. Терпение, терпение, взываю я к самой себе, и упираюсь, упираюсь на подъёме. Выбегает навстреч собака и тут же, с урчанием, отступает назад. Из кустов торчит морда коня, в седл молодой алтаец с простодушным наивным лицом.


- Добрый день, счастливый путь! – приветствую его первой.


- Здравствуй! И тебе счастливый путь!


- Не подскажете, можно ли сегодня из Чибита уехать, в какое время автобусы п тракту проходят?


- Может, уедешь, может - нет. Наши люди в Акташ ходят, там садятся. У Чибит шофера тормозят, если только народа мало. Три автобуса проходят: Акташский в восем утра идёт, а потом с Усть-Улагана и Курая в девять и десять утра.


Радуюсь про себя, что сегодня не уедем, торопиться не нужно. И веселею.


- В горах гроза сильная была. Видели с горы, что над Чибитом тоже зарниц сверкали.


- Всю ночь дождь лил. Трава мокрая, покоса нет, народ шибко ругается.


- Что слышно, нашли туристы-москвичи свой груз в тайге? Конь их подвёл. У ни отпуск маленький, очень нервничают.


- Их очень глупый, а конь умный. Груз был большой, вот конь его и сбросил. Неправильно сердятся.


- Нашли что-нибудь?


- Видно, где конь ходил, там искать. Тайга большая. Зачем зря ноги ломают? Может, найдут, может – нет.


Место узкое и неудобное, чтобы разойтись. Но пока я прикидывала, спуститьс мне или подняться по склону, парень на коне спускается ниже, деликатно уступая мн дорогу.


- Счастливый путь, приезжай ещё отдыхать, ноги по тайге бить, если охота! – слышу его смех.


- Охота! Ещё как охота! До свидания!


Прохожу метров четыреста и натыкаюсь ещё на двоих встречных. Мужчин лежат прямо на тропе, привалившись к рюкзакам-колобкам. Ну и день сегодня, встреч за встречей на тропе. Очень смешно снаряжённая для похода пара: рюкзаки чудовищн набиты, сбоку висят солдатские котелки и ведро, сверху приторочена большая брезентовая палатка и топоры дровосеков. Сами они в фуфайках и кирзовых сапогах, физиономии какие-то зверские, покорёженные, в оспинах. Приветствую их первой. Убирают ноги, чтобы я прошла.


- С озера идёшь?


- Да.


- Почему одна? Не боишься? Как в рюкзаке всё унесла? Мы тоже на озеро, д что-то упарились. Тяжело с непривычки. Мы из Прокопьевска, шахтёры. Белый свет повидать хотим. Все говорят: «Алтай» да «Алтай рядом, лучше гор нету!»


- Здесь действительно очень красивые, но тяжёлые горы. Снаряжение нужно хорошее, чтобы всё в рюкзаке поместилось. Палатку купить, чтобы не более полутор килограммов весила, а лучше меньше. Спальники лёгкие. Рюкзаки поудобнее. С теми, что у вас, ходить трудно. Плохо лежат, плечи тянут, устанете быстро. Всё, что сверх болтается, будет за кусты цепляться, и трудно переправляться по камням через реки, там равновесие нужно сохранять, чтобы не оступиться. У меня снаряжение хорошее, вс в рюкзаке.


- Где его купишь, в магазинах нет, - замечает один.


- Мы готовимся в горы не один день, а весь год. Снаряжение подбираем потихоньку, что-то сами мастерим. Вы вот сейчас на мокрой земле сидите, штаны уж промочили. А я сажусь вот на это, - оттягиваю резинку и демонстрирую им хобу.


Оба с неподдельным интересом взвешивают, щупают, разглядывают хобу, рюкзак, каремат.


-Неужто всё это купить можно?! – удивляются. – Если нам понравится в горы ходить, сделаем себе такое.




     Отхожу от них метров на сорок, а там Саня. Оказывается, испугался, что мен обидят алтаец или мужчины, его тоже их физиономии смутили, а с меня ещё рюкза сняли, и вертелась я в разные стороны. Посмеялись над страхами. Оказывается, мы уж дошли до Чибита. Через триста метров тайга кончается, мы на вершине лысой горки, п которой идёт спуск к Чуе.


Присели. Обсудили, куда лучше спускаться. От подвесного моста идти к посёлк ближе всего. Я страшусь по нему идти, он закрыт. Представляю, как идти по гнилы доскам над бешеной Чуей.


- Глупости, Таня. Ты вообще ничего и никого не боишься, как я успел заметить. Раз местные ходят, то и мы пройдём, - утешает он меня. – Надо поторопиться, сейча дождь пойдёт. Посидим минут пять и пойдём устраиваться.


Оглядываюсь по сторонам, стараюсь запомнить мелкие белые цветочкизвёздочки на эфемерно тонких стеблях, тянусь к ягодам земляники. Смотрю на Саню замечаю вдруг, как он устал. Бегал взад-вперёд, ноги сбил, оброс щетиной, сильно похудел. А он говорит:
     - Спустились. Как я за тебя боялся! Я на озере, когда тебя стало заносить, понял, что тебе очень плохо. Стал прикидывать, что брошу один рюкзак, все вещи. Оставлю палатку, спальник, чтобы тебя укрыть. Раздумывал, как удобнее тебя нести, если вдру не сможешь больше идти. Сейчас только от сердца отлегло. Спустились, теперь точн домой вернёмся.


У меня слёзы на глаза наворачиваются:
     - Саня, зачем ты так плохо обо мне думал?! Я бы до последнего момента шл своими ногами. Страсти навыдумывал! Я сознаю, что мы были в опасном положени после плато в верховьях каньона.


- Критическое было положение, и вовремя попалась первая площадочка. Мы вед не знали, что в получасе ходьбы есть хорошая стоянка, да и сил на эти полчаса могл уже не хватить.


- Не придётся мне больше ходить в высокогорье, - горюю я. – Молодые ребят меня в компанию не возьмут, а в моём возрасте мало кто ходит. Да и не люблю больших компаний, а одной уже сложно. Ты меня с собой, наверное, никуда уж больше не возьмёшь.


- С ума сошла! А я с кем ходить буду?! Ходил я в прошлом году с молодо компанией, пока ты дома сидела. Всю дорогу девиц обслуживал, ничего не видел и н слышал, только их жалобное щебетанье. Мы с тобой на будущий год пойдём на Мультинские озёра. Ты зря их игнорируешь. И мы их ещё не видели, а это довод в и пользу. Тебе куда хочется?


Я задумываюсь: Южно-Чуйские Альпы или Теректинский хребет?


- За зиму определимся, - утешает он меня, - надо только тренироваться. И здес ещё можно походить. Или пройти по Ак-Кему ещё раз, но другим берегом. Поднятьс до Томских стоянок, переночевать ночку на леднике, оглядеться, как хочется, и спуститься обратно.


- Ах, Санечка! На Алтае можно ходить многими маршрутами, идя каждый раз новое место. Невозможно рассмотреть каждый уголок этого чудесного края, на это н хватит всей жизни. Алтай слишком велик. В любую точку на карте ткни и скажи: «Идё сюда». И не ошибёшься. И ты со мной пойдёшь? - недоверчиво смотрю на него.


- Как ты не понимаешь! – сердится он, - лучше тебя в горы никто не ходит. Я не физическом плане, здесь тебя многие оставят…. В духовном, что ли,… не знаю, ка сказать. Ты безмолвно всё видишь и замечаешь, у тебя единение какое-то со всем вокруг, готовность понять и принять. Ты легка на подъём, вокруг тебя всё светлеет, ходишь шепчешь что-то травам, люди к тебе благожелательны… . Да не умею я говорить. Хочу и буду с тобой ходить, пока сможем. Давай быстрее спускаться. Поднажать надо!


- Это ты приукрашиваешь, чтобы меня не расстраивать, я понимаю.


Надеваем рюкзаки и проходим последние сотни метров по горке и лугу к берег Чуи. Берег преобразился. Под редкими кустами облепихи, рядом с двумя, единственными у моста, могучими лиственницами стоят две лёгоньких каркасных палатк разных конструкций. По соседству устраиваются на обед группы, только что спустившихс с гор, томичей и барнаульцев. Последние нас окликают и сообщают, что автобус будет только завтра. Ребята пообедают и уйдут в Акташ. Там за автобусной остановкой ест площадка, на которой можно ставить палатки и ночевать. Приглашают идти с ними


- Нет, ребята, попробуем сесть здесь. Вы в автобусе попросите водителя тормознуть и нас забрать. Надо привести себя в порядок, помыться, переодеться, чтоб людей не пугать.


От шатровой палаточки поднимается и движется навстречу москвич-водник, бежавший вчера с Чибита на Орой, чтобы сообщить друзьям горестную весть о потерях.


- Как Ваши дела?


- Нашли почти всё. Но нет тюка, в котором все чехлы от гондол катамаранов. Без них сплав не возможен. Уже трое суток драгоценного отпускного времени потеряно. Ребята ищут по тайге, дай Бог, повезёт.


Начинается дождь. Достаём тент, укрываем рюкзаки. Саня собирается в посёло разведать обстановку и поискать кого-нибудь, у кого можно помыться, переночевать просушить снаряжение. Оценили ситуацию, и, хотя очень заманчиво переночевать ещ одну ночь в палатке, дождь достал. Тело потное. На голом берегу много народа, дро нет, хорошего костра для просушки не устроить. Помыться водой из Чуи очень проблематично и пить её невозможно. У москвичей стоят у палаток ряды пластиковых бутылок, в которых отстаивается вода. В чуйской водице осадков на полбутылки!


Чуя мутна. Все большие горные реки мутны, но она бьёт все рекорды. Мутност рек и распределение стока взвешенных наносов и ледникового ила подчиняются закон высотной поясности. В высокогорной части, то есть выше двух тысяч метров на уровнем моря, мутность десять граммов на кубометр. С уменьшением высоты мутност возрастает до пятидесяти граммов на кубометр. В Чую дождями дополнительно смыл много чего. Крутясь, проплывают мимо нас кусты и даже подмытые деревья. У Чибит Чуя возвращается в свою древнюю долину, по которой идёт знаменитый Чуйский тракт. Километров на пятнадцать выше по течению родную долину когда-то перегородил лёд, и реке оказалось легче пробить новое русло через камни, чем его одолеть. По левом берегу этого нового ущелья мы сегодня и спускались к тракту, который идёт по древнему руслу за рекой.


Саня уходит, а меня москвич любезно приглашает переждать дождь в палатке. Чудесная каркасная шатровая палаточка «ESPO» меня восхищает. У неё диаметр двест двадцать сантиметров, с тентом, очень лёгкая, весит всего восемьсот граммов! В не свободно размещаются два человека и рюкзаки. Я о такой страстно мечтаю. Москвич мой интерес приятен.


- Купил за десять долларов в Китае, ездил туда по делам.


- Такой расход даже я осилила бы со своей пенсией.


- В Москве я бы Вам это устроил. Но и у Вас в Новосибирске кто-нибудь в Кита ездит. Попросите привезти, это не обременительно.


Рассказывает о себе. Оказывается, он мой ровесник. Уже сплавлялся по Шавл пять лет назад, ему понравилось. Сейчас привёз с собой шестнадцатилетнего сына.


- Мечтал показать ему реку, но не повезло, потеряли снаряжение. Может и н удастся сплавиться.


- Скажите, почему столько народа едет на Шавлу сплавляться? Ведь это очен трудная река, камней много.


- Для водников это лёгкая и красивая река. Гораздо опаснее Чуя, Катунь, Аргут Ак-Кем именно в силу своей полноводности.


Замечаю некоторые изменения пейзажа: на противоположном берегу огромная, совсем свежая, осыпь перегородила дорогу от посёлка у моста. На верху голые скалы, отвал. Не удивляюсь, от дождей склоны раскисли и плывут. Уходят в Акташ томичи барнаульцы. Ещё раз прошу их проконтролировать водителя, чтобы притормозил и забрал нас из Чибита. Хотела дать им денег на наши билеты, чтобы зарезервироват места в автобусе, но передумала. Вдруг проспим и опоздаем? Или водитель не притормозит, если будет много народа. Да мало ли что может случиться за ночь, поэтом просто попрощались с надеждой на встречу. К четырём часам возвращается Саня. Договорился о нашем ночлеге в летней кухне с одной алтайкой за десять тысяч рублей.


Саня принёс печенье и газировку, в магазине из продуктов ничего нет, одни сигареты. Выпили эту полулитровую бутылку импортной газировки вместо обеда. Парадокс: страна не может наладить выпуск своей газировки, возят её через моря и океан из дальних стран. Пили с удовольствием. Несмотря на дождь и множество ручьёв, питьевой воды на Шавлинской тропе не хватает. Крутяки альпийских горок здоров обезвоживают. Пока вскарабкаешься на них, семь потов сойдёт. В посёлке Чибит живут одни алтайцы. Отличные рубленые дома, усадьбы обнесены оградами извне, и оградам же разделены внутри на квадратные участки. Эти участки заняты одни – посадкам картошки, другие – хилыми стожками сена, скорее даже копнами, чем стожками, н третьих просто растёт трава. Посадок в огородах почти нет, мало и картофеля. В русски сёлах посадками занят каждый клочок огорода.


Нашли наш дом по Чуйской улице, №5. Приветливая хозяйка по имени Валентина, она и представилась не «Валя», а «Валентина», ведёт нас на летнюю кухню. Эт хороший сруб с дверью и потолком. Окно выбито, чердак открыт всем ветрам. В щел между брёвнами вверху видно небо. В углу стоит камелёк, сделанный из полубочки. Слева и справа у стен высокие лежанки, накрытые звериными шкурами. Мех выдела очень хорошо и аккуратно подшит с изнанки цветастым сатином. Та, на которой спат мне, накрыта медвежьей, Санина – чьей-то белой пушистой. Такая же шкура лежит н полу у лежанки. Спрашиваю6


- Что за зверь?


- Буна.


Не поняла, но расспросить постеснялась. В середине между лежанок стоит маленький низкий диван, над ним – картина, факсимильная копия левитановского пейзажа. Справа к лежанке примыкает добротно сделанный стеллаж, плотно заставленны пустыми бутылками из под импортных напитков. У окна слева стол и два табурета


Очень чистенько и уютно.


- Разрешите нагреть воды и помыться, уж очень мы грязные с дороги.


- Пожалуйста. Кипятильник сейчас принесу. Только воды у меня всего ведро.


- Мы принесём, только скажите, откуда брать.


- Нет в посёлке своей воды. Ртутный комбинат свои отходы сбросил, и нам запретили пить из реки. Воду привозят в цистернах с Чёрной речки. Завтра только привезут.


Вот как! На Алтае! Из горной реки нельзя пить воду! Удивительно, что предк нынешних алтайских жителей сохранили до нас со времён глубокой древности прекрасную природную среду. Удивительно экологическое мировоззрение коренных жителе Алтая. Тем более печально смотреть сегодня, как рушится эта веками складывающаяс система.


Вплотную к летнему дому пристроена добротная русская баня. В предбаннике, который без двери, но с крышей, висят капканы и прочее охотничье снаряжение, уздечки, сбруи. На верёвке висит великолепно исполненное то ли одеяло, то ли потни для коня: по выцветшей, красной когда-то ткани, орнамент из цветных кусочков кожи, аккуратнейшими ровными стежками ручной работы. Очень красивая вещь. Жаль, чт такая работа, украсившая бы любой музей, не бережётся. Видно, в доме есть хороши мастера и мастерицы.


Под ногами вертится белая лаечка. Она заметно прихрамывает.


- Как зовут пса?


- Это сука.


- Как псинку-то зовут?


- Это сука, – опять отвечает хозяйка. Видимо, для неё важно это уточнение.


- И как сучку зовут?


- Щенок не наш, не чибитский. Приблудился весной. Для охоты не годится, калека. Хотели убить. Но у нас стоял тогда турист из Прибалтики. Он сказал: «Нарекаю тебя Лаймой». – И замечает, - Красивое имя дал. Из-за имени и держим. Раз имя есть, н убьёшь. Что оно означает, не знаем, но красиво.


- Переводится имя, как «волна».


- Ишь ты! – удивляется хозяйка и кричит, - Руслан! Имя нашей сучки по-ихнем Волна!


Сын, здоровенный рослый парень, что не типично для алтайца, тоже удивляется


Отслужил в армии. Женился и уже развёлся. Помогает отцу плотничать. Ставят срубы п всему Кош-Агачскому району. Платят за работу хорошо, но не сразу, а как появляютс деньги. Работы в посёлке нет, на руднике зарплату не выдают, в колхозе тоже н платят за работу. Второй сын служит в Чечне, в особой егерской бригаде, которую формировали из алтайских охотников.


- Лучше его никто не стреляет из молодых, - хвалится хозяйка. – Он хорошо скрадывает зверя, всегда с добычей домой приходил.


По очереди помылись в бане, поделив ведро тёплой воды. Сели за стол, заварили китайскую лапшу. Она до этого края ещё не дошла, хозяева ей удивляются, н разделить с нами трапезу отказываются. Подошедший знакомиться , хозяин поясняет:
     - Ели мясо, козла взял.


- Пробовала здесь, на Алтае, в 1969 году, в Эликманаре, вяленное сухое козлино мясо, - вспоминаю я.


Хозяин тут же приносит несколько жёстких полос в подарок. Саня ест мясо горного козла первый раз, и в таком виде оно ему не нравится. Сухое мясо жестковато, имеет специфический вкус, но очень хорошо хранится, приготовленное таким образом, долгое время без всяких холодильников. Долго разговариваем с хозяевами о жизни, расспрашиваем, друг друга, кто, чем занимается. Хозяин – человек культурный, мног читает. Хороший плотник и хороший охотник, охотиться любит


- Это у наших людей в крови, а у меня и сердце охотника. Когда ваши богаты из городов на вертолётах сюда прилетают на охоту, меня приглашают как проводника егеря. Я сначала думал, что они на самом деле охотники, а потом понял, что эт забава для них. На гору подниму, а они уже устали, где уж там за козлами гоняться. Потом начал их ставить, и подгонять к ним стадо горных козлов. Кричу им: «Стреляйте!». Они стреляют… в меня самого. Зверя не видят, а я в кустах шевельнулся, в меня палят. Пришлось ещё раз выслеживать зверя. Только я спрятался на этот раз и крикнул: «Стреляйте!», а выстрелил сам. Подхожу к горе-охотнику и поздравляю его с добычей


Он удивляется, что зверь лежит совсем не там, куда он стрелял, но поздравлени принимает. Радуется, что зверя убил и хорошо платит. Так теперь и делаю всегда. И хорошо, и мне хорошо, Работы меньше.


Смеётся:
     - Хитрый алтаец, да?! У нас хорошая охота. Много разных зверей. Всех пришлос добывать. Интересно охотиться. Снежный барс есть, ирбис по-алтайски. Вот с ни трудно.


- Так ведь он в Красную книгу занесён! Нельзя его убивать. Их так мало н Земле осталось. На Кавказе вон всех повыбили. Помните, у Лермонтова в поэм «Мцыри» сражение с барсом описывалось? Нет их уже там, всех убили.


- Мне барс не нужен, от него ни мяса, ни рогов, и скрадывать намучаешься


Очень высокий начальник из Москвы приказал нашему, и меня наняли. Я и старался, ведь я охотник. Мне и медведей заказывают. Медведя многие берут, но мне заказывают шкуру определённого цвета. Я и выслеживаю нужного медведя. Мне самому очен нравилась одна рыжая медведица, ждал, когда подрастёт, хотел её подстеречь. Но е убил начальник районной милиции. А ему очень нравилась медведица, которую застрелил. Он стал просить у меня шкуру. Решили поменяться. У меня не было времени, как следует, заняться шкурой. Я тогда убил трёх козлов, и мы с женой три дня топил баню, сушили мясо про запас. А шкура-то у меня на бане лежала, подальше от собак. Вспомнил, глянул на шкуру, а она испортилась от жара. Начальнику милиции уж очен не терпелось поменяться. Приехал сюда, привёз мешок со своей шкурой и потребова снять с бани и забросил в багажник машины мою. Я его из вежливости спросил, точн ли он хочет меняться именно на эту шкуру? При свидетелях дело было, соседи пришли


Он подтвердил. Сейчас, когда встречаемся, восхищается тем, что я его так провёл.


Рассказы о медведях следовали один за другим. Слушать было интересно. Пото опять перешли к разговорам «за жизнь». Рассказали им про дороговизну в городе, пр задержки пенсий и зарплат.


- Хорошо, нам денег здесь не нужно. По весне бью трёх пантачей маралов, на разрешают убить. С каждого после выварки получается два с половиной килограмм пантов. За них платят семь с половиной миллионов рублей. Этого на хозяйство хватает.


- Если мясо нужно, он садится на коня, едет в горы и скрадывает козла. Нуже лук, садится на коня и едет на альпийские луга за луком.


- Сегодня сказала мне: «Нужна рыба». Завтра поеду на рыбалку, может, привезу.


- У вас здесь туристов много, можно на нас зарабатывать. Сколько езжу на Алтай, столько и помню разговоры о том, что будет здесь туристский рай. А до сих по ничего для туристов нет. Вот, в Чибите, открыли бы с Валентиной пансионат для нас. Н озёра люди будут ходить всегда. Дайте им возможность в бане помыться и переночевать. Вам за это деньги будут платить.


- Замучают налогами, - дружно отмахиваются они, - у нас народ завистливый, н дадут соседи никак.


- На плато вчера вечером градом чуть не убило туристов. Град, говорят, бы величиной с кулак и с куриное яйцо.


- Гнилое место. Нехорошее. Там всякое бывает. Когда сталинская перепись населения была, ваши люди старой веры, они не хотели, чтобы их записали, стали уходить горы. На плато вышли, а там начал падать с неба лёд, величиной с человеческую голову. Всех убил: и детей, и женщин, и мужчин. Наши люди их нашли, положили все вместе и камнями завалили. Большую кучу наносили и крест поставили сверху, чтоб мирно лежали. Видели, наверное?


- Господи, какой ужас!


- Оно мне сразу не понравилось, плато это, - замечает Саня.


- Но какое оно красивое! Я его на всю жизнь запомнила, шла и молилась экстазе от его мощи.


- Нехорошее место. У нас в горах есть сильно нехорошие места. Мёртвые озёра Акташ-горы тоже место плохое. А туристы у нас часто бывают. Они все разные. серьёзные, и так,.., смешные. Один, из Киева, целое лето жил. Приехал без всего, без продуктов. Пожил в горах у наших людей на одной летовке, ушёл на другую. Алтайцы, мы, всегда гостю рады. Накормим, напоим. Так всё лето гостевал. А зимой стали на всем, у кого он был, приходить посылки от него. Я тоже получил. Всё село собиралось, когда посылки открывали. И ко мне пришли. Сосед тоже пришёл, сел на корточки во там, у камелька, спиной к стене прислонился. Я посылку раскрыл, а там больши хорошие ботинки с гвоздями. Крепкие, кожаные, но с гвоздями. Всем было так смешно, что все смеялись до упада, а когда посмотрели на соседа, тот был уже мёртвый. От смеха умер. Не знаю, зачем гвозди в подошву забили, ботинки-то хорошие.


- Это трикони. Ценная вещь для туристов. Вы их у моста предложите, кто-нибуд обязательно купит. Они дорогие, сделаны специально, чтобы в них можно было по льд ходить. В них большая нужда, очень нужны, но редко продаются. Замечательный, от души, подарок.


- Я никогда не буду ходить по леднику, - заохал хозяин. – К чему губить жизн зря? Я этой весной скрадывал зверя, да попал из-за него на ледник, хотел быстро перебежать по снегу. Снег сдвинулся и поехал, а под ним - лёд. Я и пролетел с ним д самых кустов. Там застрял. До сих пор страх во мне не улёгся. Всё вспоминаю, как падал, по ночам просыпаюсь, не сплю, боюсь, что опять буду падать. Этим летом поги мой сосед. Мы шли втроём с охоты. Тот захотел сократить путь и подошёл слишко близко на край скалы. Сорвался вниз, убился.


- Сегодня у нас праздник, по русскому обычаю ему сорок дней празднуют. Вс село гулять будет. Вы свет не включайте ночью, чтобы никто не пришёл пьяный и н напугал. Мой-то праздновать не будет, на рассвете на рыбалку поедет. Он не любит гулять, - с гордостью говорит Валентина.


Мы смертельно устали, но хозяевам разговор в радость, и мы крепимся. Хозяи приносит «Домострой», отлично изданную книгу.


- Я читаю много. А вот русская книга, её не понимаю. Слишком старым языко написана. Купил потому, что оглавление интересное, думал о русских обычаях больш узнать. Русские нам о себе ничего не говорят. Прочитать не могу, а спросить некого

     Учитель, наш, тоже не может читать.


Прокомментировала «Домострой». Саня выручил меня, спросил, есть ли в здешних горах пещеры.


- Пещеры есть. Над Аргутом есть одна, в ней женщина захоронена. Я там был из любопытства и видел. Лежит одетая, совсем как живая. Её давно туда положили, одежда старинная. Шаманка, должно быть. Я её не трогал. По нашим обычаям не положено тревожить мёртвых. По вашим ведь тоже так?


Соглашаемся. Показываю свои фотографии, сделанные в Иодро много лет назад. К сожалению, они не знают в лицо, кто эти люди. Они сами не из Иодро. Вот одн соседка, она сейчас на покосе, та из Иодро.


- Она своих знает. Свои своих всегда знают. Они не из нашего рода. Мы сво обычаи сохраняем, с ними не перемешиваемся, их не знаем, они чужие. Оставьте, покажем ей, она своим отвезёт.


Хозяин спрашивает, можно ли в городе купить машину. Ему очень хочется имет машину:
     - Купить негде. У соседа, он свою автозаправку имеет, уже восемнадцать маши во дворе. Легковые машины, красивые. Он где-то покупает и ставит во дворе. Сам н ездит. Просил его продать одну. Он жадный не продаёт.


Теперь уже мы удивляемся такому своеобразному способу сбережения денег


Заржавеет всё под открытым небом, пропадут машины. Это надо же было до таког додуматься! У нас слипаются глаза. Хозяева заметили наши муки и спохватываются, чт уже очень поздно. Пожелав спокойной ночи, уходят в избу, оставив нас одних. Хозяйк на прощание завесила разбитое окно одеялом – от пьяных.


Забрались в спальники, легли на шкуры и попытались заснуть. Не тут-то было! Душно после сна в палатке. Постель слишком мягкая. От шкур как-то тяжело, не запах, а чувство тревожности нагнетается. У меня щемит от усталости сердце. Нет того радостного возбуждения и душевного успокоения, которые обычно получаю в горах посл высокогорья. Как будто и не поднималась к снегам. Эталон красоты… Что перевешивает в моей душе: озеро или плато? Ночью слышу, как не выдерживает Саня, встаёт срывает одеяло с окна. Стёкол нет, с улицы сразу же потянуло свежим воздухом. Перебираемся со шкур я на диванчик, Саня на пол. Последняя ночь в горах и без го получилась. Доведётся ли ещё попасть в этот край?


4 августа. Чибит- Горно-Алтайск - Бийск


Проснулась в шесть часов утра. Боялась проспать, но биологические внутренни часы сработали, как надо. Бужу Саню. Быстро укладываемся. Хочется выпить чаю, кипятильник есть, но нет воды. Нужно будить хозяйку, а это неудобно. Выхожу во двор


Она, оказывается, давно уже не спит, провожала мужа на рыбалку.


- Вы на первый автобус идёте? Тогда вам нужно поторопиться.


- Так он в восемь часов утра из Акташа выходит.


- Не знаю. Я с этим временем запуталась совсем. Не знаю, по которому времен автобусы ходят, по республиканскому или общероссийскому для Сибири.


Для нас республиканское время – новость. Абсурд российский, доведённый д предела. Спрашиваем, как определяется это самое республиканское.


- А шут его знает! Я встаю с Солнцем и ложусь с Солнцем.


Ей этого достаточно. Счастливая…


- Может, спросим соседей?


- Соседей никого нет. В посёлке никого нет, все на покосе. Покос нынче плохой


Дожди льют каждый день, траву не взять. А в мае и июне суховеи выжгли склоны, н одной капли дождя не упало. Каждый солнечный час люди ловят. Сегодня дождя утра нет, все и подались в горы.


Откладываем в отдельный пакет воду, сухари, орешки, финики и курагу на дорогу. Впереди день езды, нужен будет перекус. Бежим на тракт по мосту через стремительную Чибитку. Не знаем, который час идёт, то ли шесть, то ли семь, то ли восемь, то ли девять часов утра! То ли отнимать, то ли прибавлять час, и к какому времени?! Только поставили рюкзаки на дорогу, как показался автобус «ПАЗик». Это не рейсовый. Но автобус останавливается, в нём знакомая компания томичей и барнаульцев. Быстр говорят, что автобус «левый», водитель берёт по шестьдесят тысяч с носа, но везёт прямо до Бийска. Это здорово: и быстрей, и дешевле, и мучений с пересадками н будет. Закидываем свои рюкзаки и палки. Удачное начало. Чуть позже спохватились, чт оставили на дороге сумку с продуктами. Саня расстроился, он её нёс. Утешаю его, чт главное то, что мы уже едем, а без продуктов можно обойтись.


Начинается обратный отсчёт дороги домой. Мелькают по сторонам ущелья багрово-красные осыпи, по высоким горам на том берегу по кручам карабкается вверх лес, а сама Чуя бьётся то в отвесных стенах каньона, то показывается во всей красе сред редких понижений берегов. Чуть позже появляются холмисто-увалистые среднегорья субальпийскими разнотравными лугами, крутосклонные, глубоко расчленённые, скалистые, с берёзово-лиственично-кедровыми лесами, и щелеобразные скалистые долины с сухим степями. Много выходов на поверхность известняков, которые нависают над дорого отвесными розовыми и белыми стенами. Местность эта называется Белый Бом.


Быстрый проезд по тракту возродил прошлые впечатления. Вон там, в устье ручья за белой скалой, ночевала в семидесятом году в кузове грузовика под открыты небом вместе со спутником и шофёром, когда застала нас в пути ночь по дороге Кош-Агач. А в той долине стояла наша палатка, была устроена днёвка, и мы вдовол налазились по скалам. Сейчас, этот раз, в памяти остался бы только калейдоскоп сменяющих одна другую картин, если бы не остановки и не беседы с попутчиками.


Автобус останавливается у какой-то одинокой большой усадьбы и сигналит. интервалами в несколько минут из неё выходят и садятся на свободные места в салон группа местных жителей. Сначала села миловидная изящная алтайка в ослепительн белой шёлковой блузке с карапузом, одетым по последней детской моде в шортики, майку с мышонком Микки и кроссовочки. Затем, через десять минут, ещё одна алтайка, элегантно причёсанная, в строгом деловом костюме – хоть снимай её в реклам интерьера офиса крупной фирмы, с двумя детьми. Ещё через пятнадцать минут, неспешно, дорогу переходит очень толстый алтаец в джинсах, болотных сапогах под пах дорогой адидасовской многоцветной курточке из синтетики, казалось, что она на ег могучих телесах вот-вот лопнет. Голову его комично венчает американская бейсболка, кепка с большим козырьком. Терпеливо ждём ещё минут пять, пока по косогору трудом поднимается такая же толстая и величественная кривоногая старуха в турецко вечернем платье с люрексом, на голове замотана в несколько оборотов шаль с бахромой, на ногах самосвязанные носки из овечьей шерсти и американские кроссовки. Мо сознание отмечает эти детали одежды и ныряет в прошлое, вспоминая чёрные фуфайки, плюшевые жакетки, байковые халаты, кирзовые и резиновые сапоги – непременны атрибуты одежды совсем недавнего времени.


Компания располагается на местах, спокойно и непринуждённо беседует. Старуха, прищурившись так, что, казалось, у неё вместо глаз две чёрные полоски, глядя в окно, вдруг говорит по-русски:
     - Куда это Акташкан собрался? На белок, однако.


Приложив ладонь к козырьку своей кепки, алтаец смотрит в окно на склон гор через реку из мчащегося автобуса и уверенно говорит:
     - Нет, он с тозовкой. На охоту, однако. Не может старик угомониться. Он н своей старой кобыле.


Я проследила их взгляды и с трудом разглядела чёрную точку на склоне. Ничег себе зрение! Алтаец явно мучается в тесной куртке, и, решившись, расстегивает её


Заметил мой интерес, и, разглаживая по бокам живота полы этого , престижного по ег мнению, наряда, говорит, обращаясь ко мне:
     - Фермер я. Вот по делам в банк собрался. Вы откуда в наши края прибыли?


- Из Новосибирска. Посмотрели Шавлинские озёра.


Женщина в деловом костюме радостно оживляется:
     - Земляки! Я в Новосибирске училась в Архитектурном институте. Сейчас работаю в Онгудае. Какие новости в городе?


Я задумываюсь. Хороший вопрос!


- Сдали станцию метро «Площадь Карла Маркса». Уличная торговля всё заполонила. Продают все и всё. Большинство заводов стоят, воздух почище стал. Строят мало, только элитные жилые дома. Появились в реке раки.


- А правда, что обучение студентов в институтах сейчас платным стало? У на сестра в будущем году школу закончит, будет поступать.


- За все вузы не скажу, не знаю. Слышала, что платят за обучение те, кто сда экзамены, но не прошёл по конкурсу на бюджетные места. Но в Новосибирском государственном университете учёба пока бесплатная, это точно. Бесплатно обучаются в нё не только россияне, но и ребята из республик Средней Азии, Кавказа.


- Для поступления в университет нужна очень хорошая подготовка, а у нас нет хороших репетиторов, школы очень слабые. Это я на себе испытала. Скажите, в Новосибирске можно достать спутниковую антенну?


- Сейчас всё можно купить, были бы только деньги.


Новое время наступило, думаю я. Едем по чудесно разработанному шоссе, разговариваем с жителями гор о банках, курсе доллара и спутниковых антеннах, обсуждае моды и архаичность языка старинной русской книги.


- Вам у нас понравилось? Приезжайте ещё! У нас много туристов. Наше республиканское правительство хочет, чтобы туризм развивался и приносил краю доход. Н совещании в Горном говорили, что будет национальный парк у Белухи. Иностранцев м приглашаем, чтобы был валютный доход. Швейцария зарабатывает на туристах, и м хотим так сделать.


- Нигде в Сибири больше не найти такого сочетания красивых горных цепей с снегами и ледниками, альпийских лугов, скалистых ущелий, бурных рек с порогами водопадами, больших и маленьких озёр, мрачной елово-пихтовой черни на востоке светлых лиственничных лесов на западе. Особенности природы нас, туристов, к себ привлекают. Конечно, мне нравится у вас, красивая земля. Я много лет подряд к ва приезжаю, а для туристов так ничего и не сделано. Много лет слышу разговоры, чт Алтай хочет зарабатывать деньги на производстве туристского продукта. Однако, в действительности всё не так.


- Красивая земля, да, – спокойно соглашается архитектор. – И почему ничего н сделано? У власти нет денег. Вот ввели налог на туристов. Теперь каждый, кто приезжает, будет платить. На эти деньги построим базы для иностранцев. Они приедут , будут платить больше, ведь у наших людей денег нет. На собранные деньги буде строить.


- Извините меня, но мне кажется, что этот налог – очень плохое, непродуманно решение. Из-за этого налога для туристов, а, точнее сказать, для гостей региона, о Алтае сложилась уже дурная репутация. Это не налог, а откровенные поборы. Я сам сталкивалась с этим: поборы за въезд на территорию, «суточные» за пребывание, плат за то, чтобы перейти мост, за проход к водопаду, каждому встречному, выдающего себ за егеря. Поборы егерей унижают. Лучше бы создали условия, чтобы мы потратились д последнего рубля, оплачивая снаряжение, экскурсии, сувениры, бани, обеды. Мн кажется, что на Алтае не поняли простой вещи, что мы, приезжающие, добровольн вложим в экономику края свои деньги. Мы готовы платить, но только за настоящи услуги, а не за то, что стоим на вашей земле и дышим одним с вами воздухом. Эт ведь и наша земля, наше небо, это всё от Бога, для всех дано. А платить можно нужно – за работу. Швейцария богатеет за счёт туристов, потому что работает, зарабатывает деньги на обслуживании гостей.


- А как взять с вас деньги, если вы со всем своим к нам в горы приезжаете? – спрашивает она. – Вот Вы, приехали, истоптали землю и уезжаете сейчас. Что Вы оставили для нашего народа?!


- Плату вашим автохозяйствам за проезд, за обед в столовой, посчастливилос заплатить и за баню. Поймите, туризм составит крупную статью доходов в бюджет Горного Алтая и его населения, если люди перестанут опасаться ехать в ваши края


Думаете, что нам доставляет удовольствие тащить всё с собой в рюкзаках для жизнеобеспечения из городов? Хотите заработать на туризме, так потрудитесь чуть-чуть. Вашему правительству давно уже пора провести ряд мероприятий для этого, а то десятк лет голословия ничего не дали. Проведите хорошие дороги к наиболее интересны местам, Постройте гостиницы, вблизи ледников и на альпийских лугах – избы-убежищ для ночлега, организуйте кадры проводников на ледники и вершины гор, издайте путеводители и карты, откройте сувенирные мастерские, алтайские мастерицы с кожей шерстью лучше всех работают, опыт многовековый. Носки вяжите, свитера, бани общественные на выходах с популярных маршрутов откройте. Молоко, мёд, масло, мясо туристам продавайте, орехи, грибы.


- Люди наши не понимают ещё, как надо работать в этом направлении. У ни ничего нет, кроме их земли, они никогда не выезжали за пределы края, не знают, ка живут другие. Будут учиться.


- Старики не хотят, чтобы чужие топтали их землю. Молодые портятся, не хотят жить по-прежнему, охотиться, скот пасти. Из армии совсем дурные приходят, всё им н так в доме отцов, - добавляет фермер. – Работы для молодых нет.


Гляжу в окно. Давно остались позади границы Кош-Агачского района. Прощайте, Чуйские Альпы, говорю я про себя. Что же так обезлюдела твоя главная дорога, Алтай?! На тракте за несколько часов не появилось ни одной машины. Ни на обгон, н навстречу, ни одной! Один наш автобус движется по горам.


Позади остались Альпы, и вот уже стрелка, место слияния Чуи с Катунью. Опят нахлынули воспоминания. Там, внизу, стояла моя палатка, а через час, после того ка мы её поставили, задул с гор ураганный ветер. Он сорвал палатку и понёс её к каньон Чуи. Я изловчилась и, подмяв её под себя, упала в какую-то ложбинку. Лежала, прижимая телом к земле, а через меня ветер нёс горящие угли из костра, котелки кружки. Больше всего боялась, что загорится серебристо-жёлтая трава вокруг, а отступат было некуда. Видела, как боролся с ветром, лёжа на земле и удерживая улетающи спальник, мой товарищ. Спальник наделся на острый камень, торчащий из земли ка сук, и это спасло и его, а, главное, жизнь друга, потому что всё происходило на краю каньона. Ветер утих так же как и пронёсся, но мы не решились вновь ставить лагерь, так и прокоротали ночь до рассвета в благословенной ямке. Как только развиднелось, пошли собирать своё имущество, разбросанное ветром на сотни метров. Рюкзак вытащили из каньона, где они благополучно застряли в расщелине, выудили из ямо посуду. Не нашли только кружку и крышки от котелков, их унесли воды Чуи вместе моей штормовкой. Прекрасное и опасное место. Позже я услышала, что так же з минуту был снесён лагерь студентов-геологов Новосибирского университета, проходивши практику на Алтае.


Переправляемся у посёлка Иня на левый берег Катуни. Здесь случилось небольшое происшествие, повлекшее за собой остановку автобуса. Замечала всегда, чт местные жители гораздо чаще европейцев укачиваются в транспорте на серпантина горных дорог. Вот и сейчас маленькая алтайка укачалась. Почему-то меня, а не маму, избрала она объектом защиты. Обхватила вдруг меня за шею, уткнулась мне в спину, её вырвало на мой свитер. Водитель заехал на верх циклоскопической двухсотметрово террасы Катуни, оставшейся после катастрофических событий конца ледниковой эпохи, остановил машину. Девочку вывели и посадили на ветерок. Я прозаически застирал свой свитер водой из бутылки – его ещё придётся вечером надевать. Остальной наро разбрёлся по окрестностям.


Томичи и барнаульцы бросились рвать чабрец – богородскую травку, заросли которой покрывали здесь склоны сплошным ковром. Ею отлично заваривается ароматны целебный чай. Саня начал копаться в отвалах полотна дороги в поисках интересны камешков. Я же, получив возможность оглядеться, ещё и ещё окидывала взором дали, пестроцветные горы, с пятнами удивительно ярких, от ржавых до салатного, цвето большие валуны. Над Северо-Чуйским хребтом висели тучи, над Теректинским хребто синело чистое небо, над нашей террасой свистел чуть слышно высотный ветер и плыл лёгкие белые облачка. Под ногами сливались два мощных водных потока. Чудесна картина огромной страны легла в мою память с красками цветов, запахом трав, звукам ветра и гула рек. Здесь, наконец, сошёл на мою душу покой


Почему мне грустно и хочется плакать? Да, в сложные маршруты мне уже н ходить, и осознавать это горько. Но я снова видела горы! Я смогла, шла с рюкзаком, шла своими ногами, и, в меру своих сил, старалась помогать спутнику. Будут в мое жизни ещё горы! Буду приезжать, останавливаться на тракте, вот как сейчас, и уходить сторону. Поставлю палатку и буду ходить по окрестностям. Или на Семинском перевале, в верховьях речки, разобью свой лагерь. Так много мест, по которым хочется пройтись. Это ничего, что ещё на год у меня инвалидность, потом снова ВТЭК и поиск работы п силам. Главное, я живу, я смогла. Саня со мной умотался, рад, что возвращаемся, чт не надо бояться за меня. Что же, буду снова ходить одна, как когда-то в юности. Многому я уже научилась, и многому ещё в жизни мне придётся учиться, есл выпадает шанс выжить. Надо терпеть, терпеть и стараться. Как учил меня профессо Рижский, которому давно уже за восемьдесят лет? Крепись, крепись и крепись! Проч сомнения! И я веселею.


И опять в окошке автобуса мелькает калейдоскоп меняющихся картин. Остаютс позади чудовищные бомы-утёсы, нависающие над рекой, большой перевал через гор между Большим Улегомом и Малым Еломаном. Автобус ползёт по серпантину на перевал Чике-Таман. Выворачиваю шею, пытаясь воскресить в памяти прежние ощущения, когда он вызывал у меня, непривыкшей к горной дороге, сильное чувство высоты. Гд резкие повороты на «тещиных языках», где беседка, венчающая высшую точку перевала? Полотно дороги идёт по срезу в крутом склоне горы, прорубленном в отвесны гранитных массивах. Справа вверх уходят высокие скалы, влево – глубокие вертикальны обрывы, самые опасные участки которых огорожены бетонным барьером. Не узнаю перевала! Алтайцы смеются:
     - Это новая дорога. Её проложили лет двадцать назад. По старой уже давно н ездят.


- Мне жаль, что не увидела беседки. Старая дорога красивее, ухоженнее была.


- Новая удобнее и безопаснее для шоферов. Хорошая дорога.


Верно, ехать лучше, хотя и сейчас серпантин. Но на этой новой дороге по края груды развороченных взрывами камней, горы оголены. За двадцать лет трава не успел прикрыть эти язвы.


Позади уже Семинский перевал. Проезд по долине! Мелькает внизу длинно село Камлак, его название переводится с алтайского «шаманы». Резкий поворот влево, на мост через Катунь, и автобус останавливается в Усть-Семе у столовой. Позади Алтай


Очень разный, как бы состоящий из разных горных стран, которые мы проехали за день, суровый и величественный.


Здесь тоже Алтай. Но – другой. Запах скученного человеческого жилья, асфальта бензина. Здесь снуют машины. В столовой – очередь. Жара. Уборная, как водится, н горе. К ней не подобраться, склон загажен. Смрад от нечистот до тошноты. В отчаяни присаживаюсь на корточки на виду у всех. Остальные поступают также. Не хотят сделат нормальных туалетов, пусть терпят изгаженный склон, смрад и нас, пассажиров, на вид у себя. Всё же спускаюсь виновато.


В автобусе на наших местах расположилась компания юнцов в шлёпках, шортах, но с рюкзаками. Должно быть, возвращаются с пикника. Бесцеремонно заняли лучши места. Я со своего прогоняю, томичи безропотно идут назад и теснятся на заднем неудобном сидении. Новенькие попросились доехать до Маймы, но в Майме суют водителю пачку денег, и тот сворачивает на дорогу в Горно-Алтайск. Как некстати эти задержки в пути и лишние километры… До отхода нашего поезда осталось всего три часа. Если не успеем, придётся искать в Бийске ночлег.


В Горно-Алтайске водитель тормозит позади автовокзала и торопливо уходит подъезд жилого дома, объявив, что у нас десять минут для прогулки. Какая прогулка! Здесь ещё более удушающая жара под тридцать градусов, плавится асфальт, и совсе не чувствуется, что это тоже горы. Саня срывается с места и бежит на площадь за мороженым. Приносит его и яблочный сок. Ем с удовольствием и пью тоже, но с опаской, в животе тихая паника.


Снова выезжаем на Чуйский тракт. За рулём сидит другой водитель. Катим Бийск. Уже и предгорье осталось позади, началась степь. Господи, да горы-то были? Такая жара! Автобус накалился, дышать нечем. Как хочется вернуться обратно!


В Бийск приезжаем к шести часам вечера. Поезд на Новосибирск отходит через полчаса. Караулю рюкзаки на перроне, а Саня бежит покупать билеты и покупает даж плацкартные места. Вместе с нами садятся в один вагон и томичи с барнаульцами. Сан ещё раз убегает за продуктами на ужин и приносит бананы и груши.


Я на него обижена. За всю дорогу он и словом не обмолвился. Кончились горы, и он почужел. В автобусе сидел далеко от меня и молчал, сейчас стоит и молчит, стороне от вагона. Мне не понятна перемена в отношениях. Неужели так обижается н меня за плато? Крепко я его достала своим желанием увидеть Шавлинские озёра. Трудно нам пришлось. Как я упиралась, как трудно шла! Но сама ведь шла! Он за мен боялся, факт.


Как только поезд тронулся, пассажиры дружно стали просить чай. Проводни был любезен. Разрешил нам с Саней занять нижние, удобные места, а у нас с ни билеты на нижнее и верхнее боковые. На следующей станции в купе садятся чеченцы размещаются на наших местах и над нами. Они молчаливы, в купе у нас тихо. А наших туристов с озера, томичей и барнаульцев, звучит гитара, поются песни. Ребят налили в котелки кипяток, заварили чай с чабрецом. Нас позвали в компанию, но Сан не идёт.


Я пью одну… пятую, шестую, седьмую кружки чая, не стаканы, кружки. Блаженно отдуваюсь, здорово обезводилась в горах и за дорогу. Прихлёбываю чай из восьмой. Он вдруг спрашивает:
     - Ты чем расстроена?


- Спасибо тебе за Алтай. Без тебя не дошла бы до Шавлинских озёр. Ты прости, если что не так получилось, как тебе хотелось. Ты молчишь, и это меня больше обижает, чем, если бы ты ругался.


- Я думал, крепко думал всю дорогу. Мы проверили, ходить ты можешь. Ты уж решила, куда идём на следующий год?


От неожиданности я поперхнулась.


- Впрочем, не торопись, за зиму определишься с выбором. Только выбирай троп полегче. Попробуем более лёгкий маршрут. Будешь всю зиму тренироваться! Я обдума за дорогу, какое снаряжение нам нужно приобрести, чтобы не зависеть от погоды.


- Саня, и ты со мной опять пойдёшь?! Видел, какой я теперь ненадёжный попутчик. А через год буду старше, значит, сил будет меньше.


Он начинает говорить о снаряжении, фантазирует, конечно, где ж его, такое, добудешь: палатка весом шестьсот граммов, спальники по пятьсот граммов, невесомы рюкзаки. Я сникаю. Понимаю, что вряд ли всё это сбудется. Этого на мою пенсию н купить. И в тоже время тихая радость наполняет мою душу: можно целый год мечтат о горах!


Выпиваю ещё кружку. Придётся побегать ночью. Но, к удивлению, не пришлось, видимо, сильно было обезвожено тело. Проспала почти до станции «Сеятель».


5 августа Новосибирск


Вышли на перрон в шесть часов сорок минут. Саня проводил меня до остановк и посадил в автобус. На остановке столкнулась со знакомой. Белогрудова Татьяна тож возвратилась с Алтая этим же поездом.


- В каких краях были? – спрашиваю её.


- Как обычно, под Белухой. Только путешествие этот раз невесёлое. Сорвался с стены «чемодан», и перебил одной нашей девушке позвоночник. Не спасли. А Вы гд ходили?


- В Северо-Чуйских Альпах смотрели Шавлинские озёра.


- На какой они высоте? Ледники есть?


- Озеро нижнее на высоте 1983 метра, а вершины над ним 4177 метров, 3727 метров, 3784 метра. Сказка, Мечта и Красавица. Красивые.


- Подходы тяжелее ак-кемской тропы, - добавляет Саня.


- Надо бы посмотреть. От Белухи оторваться трудно, сердце к ней прикипело.


Захожу в квартиру. Этот раз возвращаюсь с Алтая без подарков, только несколько полос сушёного мяса горного козла, что подарил охотник. Сожалею, что н дороге под Бийском не купила ведро огурцов. Водитель автобуса предлагал остановиться для покупок в придорожных сёлах. Но я знала, что Саня будет помогать нести, обременять его не хотелось. Муж выглянул с кухни:
     - О, вернулась! А мы тебя только через неделю ждали. Что ж так мало отдыхали?


- Дожди в горах. И Сане работать надо.


- Какая ты стройная стала! Горы тебе на пользу. Прямо девочка!


- Мама, стань на весы! – просит дочь. Интересно, сколько ты сбросила.


Становлюсь. Ого! За неделю в горах потеряла семь килограммов.


- Ты как, спать будешь, или поедешь со мной на дачу? Ягоду снять надо. С свежими силами ударным трудом навалимся, да и покончим с нею.


Меня качает от усталости и слабости. Но я устыдилась, отдыхала же. Едем н автобусах с пересадками до наших «Ключей-2». Ещё два километра шли пешком н Казачью гриву. Собираю ведро крыжовника, по ведру красной и чёрной смородины, ведро малины. Несём и везём всё это домой, плюс кабачки и прочую зелень. Муж помог прокрутить смородину через мясорубку и лёг спать, а я до утра перерабатывал остальное для зимнего запаса. Доползла до дивана, не чуя под собой ног. Это потяжелей Шавлинской тропы, думаю я, пытаясь распрямить ноги.


Я в горах была или нет? Или мне они приснились? Интересно, сон тот, пр Индию, на берегу Ештыкола, я в нём, вроде, книгу должна написать про наше время. Фантастичный сон. Что ж там я писать-то хотела? Не дай Бог, опять приснится чтонибудь такое, я от усталости умру. Здравствуй и прощай, эталон красоты. Шавлински озёра! Ещё не знаю, успела вас полюбить и захочу ли вернуться на ваши берега.






Часть 4.




Верховья реки Кучерлы


Путешествие по Катунскому хребту Горного Алтая летом 1999 года. 11 августа Новосибирск – Бийск – Усть-Кан


Алтай в переводе с тюркского означает – золотые горы. Это прекрасный горны край на юго-востоке Западной Сибири. Меня особенно привлекает Усть-Коксински район, находящийся на юго-западе Республики Алтай, бывшей в составе СССР ГорноАлтайской автономной областью. Здесь расположен Катунский хребет с высочайше точкой Сибири – горой Белухой высотой в 4506 метров над уровнем моря. От неё берёт начало река Катунь, которая, сливаясь ниже в долине с рекой Бией, даёт начало одно из крупнейших рек мира – Оби.


На территории России не так уж много горных регионов с умеренным климатом. А такой, где воедино собраны прозрачные реки, тайга, разнотравье альпийских лугов сверкающие ледники, - ещё поискать. К тому же так мало осталось мест, где можно пит воду без всякой очистки, из любого ручья. где до сих пор можно нос к нос встретиться с дикими животными.


Неоднократно бывала в этих местах прежде, но они вновь и вновь манят меня. Чтобы облазить здесь все уголки, не хватит и жизни. Район мало населён. Если верит справочникам, то плотность населения на сегодняшний день составляет всего 0,3 человека на один квадратный километр. Проживают люди компактными группами нескольких посёлках по долинам рек.


А ещё специалисты разных стран мира утверждают, что здесь природа сочетает в себе всё лучшее, чем гордятся по отдельности Тибет и Альпы.


Алтайские горы - любимое место. Первый раз увидела их в 1969 году. Сейчас н календаре год 1999, своего рода у меня тридцатилетний юбилей алтайских троп. Мо спутники в этом путешествии муж Гоша, довольно прохладно, если не сказать отрицательно, относящийся к туризму, но беззаветный автолюбитель, и наш друг Саня, полна его противоположность, путешественник по призванию и по зову сердца.


Было с Саней много разговоров зимой об очередной летней поездке на Алтай. всю зиму очень жестоко болела. Временами сомневалась даже, удастся ли прост выжить. т.е. элементарно сохранить жизнь. И, откровенно говоря, даже не мечтала, чт увижу горы в реальности ещё раз. Поездка вырисовалась буквально в последние тр дня. Гоша решился отвезти нас до Тюнгура и оттуда поехать к своим родным в степно Алтай. И вот мы втроём едем на »Москвиче» по федеральному шоссе, получающег после города Бийска имя Чуйского тракта.


Припозднились мы в этом году с поездкой. У Гоши через пять дней уже кончается отпуск. А Саня раньше не мог, т.к. ему на плечи свалились неожиданно родные из Тынды. Мать, брат и сестра решили, что им лучше жить вместе. Пришлось ему и ждать, а затем заниматься поиском квартиры. Буквально позавчера он перевёз их и свои вещи в новую квартиру в Бердске, за сутки собрался. и вот мы уже в пути. Все тро устали: Саня от своих домашних хлопот, я всю неделю варила на зиму варенье, а Гош пропадал в гараже. готовя машину в дорогу.


Все трое напряжены. Гоша едет в горы первый раз. Он не уверен ещё, чт проедет дальше Горно-Алтайска. Боюсь его спугнуть каким-нибудь замечанием. Мне та хочется, чтобы у него произошла психологическая разгрузка, какие-нибудь событи встряхнули его, чтобы получился полноценным отпуск. Поездка в горы – дело серьёзное, но он делает вид, что простой водила подвозит нас к соседнему дому. Меня эт огорчает. Надеюсь, что горы его очаруют. Машина, конечно, мало приспособлена горным дорогам, а Гоша подходит к делу несерьёзно. Машиной он занимался, но вря ли представляет, что его ждёт. Что ж. опыт – дело наживное.


Мы с Саней хорошо приладились друг к другу ещё на Камчатке, поэтому последующие путешествия не омрачались несходством характеров или какими либо трениями. Слабые места машины начали проявляться на подъезде к Черепанову; застучал колесо. Гоша полез в машину и обнаружил, что сорвало резьбу с какой-то гайки, теперь придётся через каждые сто километров останавливаться. Выехали мы из Новосибирска утром в 06.50, Барнаул проскочили в 09.40, в Бийске были в 11.30. а выехал из него в 11.55. В Бийске купили знаменитый алтайский сыр. Он здесь дёшев. Сан докупил для удочки снасть. Обедать решили позже, в какой-нибудь столовой по тракту.




Вроде всё складывается пока удачно, включая погоду. С раннего утра я с тревогой поглядываю на небо. В голубом поднебесье гигантские экзотические перистые облак вытянуты в одну сторону и стремительно куда-то несутся. А с горизонта тихо подползает хмарь. Не кучевые облака, а сплошная серая хмарь. И это мне не нравится.


Дорога красивая и живописная. Тянется Чуйский тракт до самой границы с Монголией. В предгорьях лежат вдоль него русские сёла с ухоженными огородами. Жител выносят к дороге на продажу картошку в вёдрах, малину, яблочки-ранетки, кабачки, помидоры, огурцы. Очень хочется остановить машину и узнать цены, но Гоша считает такие вещи ерундой, и ни разу не остановился, как я не просила. А жаль. Столько раз проезжала, но, ни разу не удалось насладиться моментом придорожного базара. Езж всегда общественным транспортом. Справедливости ради замечу, что водители, когд едут с гор, всегда притормаживают и спрашивают, нужны ли огурцы для засолки. Увы, почти всегда без денег, поэтому с другими счастливцами из автобуса не выхожу. В это году вдоль тракта тянется сплошной базар на многие километры, народ научился зарабатывать.


Проехали Сростки. Гоша углядел дорожный указатель к музею Шукшина, но заезжать не стал. И тут в местечке Рыбалка, за селом Дубровским, в машине ломаетс генератор. Это поломка серьёзная. Без электричества в «москвиче» даже тормоза н работают. В прошлом году после такой же поломки нас тащил на верёвке от Черепанова до дома после грибной охоты наш друг Эдик Скворцов, мало не показалось. Притормозили у станции техобслуживания, чтобы купить таблетку генератора взамен сгоревшей. Пока ждали электрика, предложила пообедать, благо закусочная рядом с станцией. Гоша с упорством маньяка рычал, что он не ест в дороге. Есть у мужа така скверная привычка - портить жизнь в быту, сопротивляясь всему, что не он предложил, Чудовищно трудно ладить с ним, но я научилась. Плевать ему было на то, что спутник хотят есть. Я прекрасно знаю, что ему в глотку нужно насильно засунуть еду, чтобы, обессилев, он не угробил себя и нас. Принесли еду и положили на капот машины. О не устоял, но не отошёл от машины и на шаг. Рядом, в пятнадцати метрах, стоял столики, за которыми можно было расположиться, но давились едой в чаду дороги, ел с грязного капота. Терпение – плата за то, что смилостивился увезти нас в горы тяжёлыми рюкзаками.


Нужной детали не оказалось. Пришлось возвращаться в Майму, одно из первых и очень больших селений по Чуйскому тракту, райцентру. Увы, детали там тоже нет. Пришлось заезжать в Горно-Алтайск, а мы-то радовались, что проскочили город с ходу. Нашли нужную деталь, заменили и даже взяли про запас. Выезжаем снова на тракт. Потеряно время, и мы решили сократить дорогу, продолжив её не по Чуйскому тракту, по новой трассе через Чергу на Усть-Кан.


В этом году машин на тракте существенно больше и больше машин легковых. Конечно, это совсем не тот грузовой поток, что был в советские времена, но всё ж какое-то оживление дороги. В восьмидесятых годах навстречу по тракту шли из Монголии тяжёлые ЗИЛы с тюками шерсти. Я помню, как бродили косогорами отары коз овец, вились дымки пастушьих костров. Сейчас редко попадаются коровы, ещё реж небольшие табунки коней. Костров нет вовсе. Тракт идёт по берегу Катуни до Усть-Семы. Там пересекаем её по мосту. Вскоре, проехав Чергу, поехали в горы уже не по асфальту.


Перед Чергинским перевалом опять сгорела та самая деталь, которую меняли.


Гоша взял её про запас. Ругается, что это «армянские шутки», т.к. деталь делают в Армении. Остановились, заменили. У дороги вижу роскошные куртинки зизифоры. Хоч нарвать для чая, но мужчины меня останавливают, дескать, ещё успеешь, горы тольк начались. Я сержусь про себя: не везде растёт, от Октябрьского до неё не доберёшьс и не известно, есть ли она по Кучерле. Если и увижу траву далее по дороге, то Гош машину точно не остановит, не любит останавливаться.


В Новосибирске стояла этим летом в июле и первую декаду августа тяжёла жара. На солнце термометр зашкаливал за отметку 50С, не упало ни капли дождя, плавился асфальт. Алтай же, наоборот, залили дожди. Переполнились ручьи и реки, склоны сочатся водой. Вот и сейчас погода начинает портиться, хмарь уже затянул небо. Здешние горы суровы и не приветливы. Часто хмурится небо, не обходят стороно и дождь. Сыро. Дуют с ледников холодные ветры. Мало солнца, мало тепла. Но в это суровой хмари - своя прелесть и красота.


Наш «Москвич» взял перевал с ходу, а четыре идущих следом одной компанией машины отстали – перегрелись. За перевалом русских сёл уже нет. Проехали таможню, теперь бывшую. Поста таможенного сейчас нет. И. как везде в России, следы бессмысленного вандализма: здание разбито, оконные переплёты выбиты, мародёрам вырвана с корнем электропроводка. Следы запустения угнетают мою душу. Она и без этого тяжела. Я вовсе не уверена в том, что у меня есть физические силы для этог путешествия в горы. И уж точно явный убыток сил моральных. Мой старый друг Саня, постоянный спутник в путешествиях последних лет, сильно сдал в этот год. В нё столько беспокойства и тревоги сейчас, которые я ощущаю буквально физически, столько моей энергии уходит на то, чтобы это гасить, что временами совершенн обессиливаю. К этому добавляется моя далеко не безупречная физиология женщины переломный момент жизни, когда тебе за пятьдесят лет, когда маячит старость. Учёны пишут в книжках о фокусах гормональной перестройки, о головокружениях, слабостях прочем, что я должна испытывать в полной мере на себе. И добавляется особая космофизическая обстановка парада планет и сегодняшнего солнечного затмения, которо состоится в 18.10


От таможни вправо уходит дорога на Белокуриху и дальше, на Алейск, в степь


Для Гоши это интересный момент дороги. Если всё будет благополучно, через нескольк дней он вернётся к этой развилке, чтобы выехать в Кулундинскую степь, навестит родных в Михайловском. Наша дорога уходит влево. С удивлением вижу у вздувшейс от дождей речушки рыбака с удочкой, который что-то ловит в мутной грязной воде, пустынном месте, вдали от человеческого жилья. Вид этого человека действует на мен успокаивающе: не так дика дорога, на ночь глядя, как я её воспринимаю.


После второго перевала попадаем в места, населёнными алтайцами. Это сказывается мгновенно. На выезде из Барагаша в 18.00 на большой скорости машина влетает в яму, которую алтайцы бесцеремонно вырыли на дороге и кое-как прикрыли жердями. Это делается для того, чтобы улусный скот не разбредался. Прочее пространство улиц перегораживается изгородью, в которой делаются ворота. Автомобили должн предугадать такую западню, съехать в грязь с обочины, подъехать к воротам, открыт их, проехать, закрыть и снова выбраться на обочину и дорогу. Почему не сделать наоборот, не понимаю. После удара в первый момент мелькает мысль: «Всё, приехали… Помощи здесь найти невозможно. Следующая машина здесь может пройти и через сутки».


Наскоро оглядываю окрестности. Всё вокруг сырое, склоны безлесные, обочины канавы полны водой. Палатку будет ставить затруднительно и машину, кроме как н дороге, ставить негде. Из радиатора валит пар, что-то капает снизу из автомобиля н дорогу. У Гоши схожие мысли отражаются на лице. Осмотрев машину, он начинает неожиданно радоваться: поправимо! Сорвало патрубок. К этому моменту тучи на неб чуть расступились и, буквально в окошко, выглянуло солнце. Вспоминаем, что сейча идёт солнечное затмение. У Солнца снизу затемнён краешек, будто кто-то откусил кусочек. Поломка случилась именно в это время будто по заказу неведомых сил. Посмотреть бы хорошенько, ведь событие редкое. Но Гоша трогает машину с места, и м катим дальше. Выворачиваем шеи, пытаясь на ходу наблюдать. Это продолжается недолго, просвет почти сразу затягивают тучи, и начинается дождь. Маленький подаро Алтая – остановить, чтобы посмотрели.


Гоша поставил целью непременно добраться в Усть-Кан до ночи. То и дело пытает нас, проезжавших ранее по этой дороге, сколько километров до него осталось. Саня, чтобы его подбодрить, уверяет - двадцать. Я молчу, т.к. уверена, что горазд больше. Позже определили по спидометру, что оставалось 62 километра. Жаль, чт мало информации о дороге на самой дороге, перевалы не отмечены и даже километраж отсутствует, нет ещё асфальта. По указателю от Черги до Усть-Кана всего 132 километра, но дорога горная, через перевалы. Щебёнка, которой отсыпалась дорога, от дождя раскисла и машину заметно кидает. Доехали до места, где вправо отходит дорога на Солонешный. Показываем её Гоше – отсюда тоже можно выехать в степной Алтай.


Въезжаем в широкую степь, окружённую горами. Вся эта большая горная долина, пересечённая несколькими речками, и есть Канская степь. Я её узнаю с трудом. Здес редки осадки. В прежние поездки она выглядела жёлто-бурой, с выгоревшей травой, одинаковая зимой и летом. Сейчас она ядовито-зелёная от свежей зелени. Холмы – ка подушки зелёного плюша. Вся равнина залита водой, скот, коровы и кони, ходит п колени в грязи и сырости. Травы рослые, впечатление такое даже, что выросли излишне.


Наконец, выезжаем на асфальт старого тракта, на Онгудай – налево, дорога н Усть-Кан – направо. Въезжаем в райцентр под дождём. Опасались, что на Алтае не будет бензина, как прежде, но в последние год – два понастроили множество АЗС, бензин-80 стоимостью по 4 рубля 20 копеек за литр есть пока везде. Из Горно-Алтайска посл ремонта мы выехали в 15.30., в Усть-Кан прибыли в 19.40, пережив две поломки ремонт. Очень неплохо едем и, главное, Гоша поверил, что можно на старом «Москвиче» ездить по горам.


Хотели остановиться в поселковой гостинице, но юная алтайка у колонки с водо сообщила нам, что её отдали под постоянное жительство какой-то московско экспедиции. Она же предложила остановиться в гостинице на три места в соседнем Дорожно-ремонтно-строительно-эксплуатационном участке, в просторечии ДРСЭУ, гд работает её мать. Гостиница сегодня свободна. Конечно, разговаривала с ней я, мужчин себя хлопотами по устройству не обременяют. Как женщине мне это обидно, но, хорош зная характеры своих спутников, смиряюсь, выхожу из машины веду под дождё переговоры. И вот мы уже в деревянном доме, машина под окном на охраняемо территории. Нам приносят матрацы, шерстяные толстые одеяла и комплекты белья. Ест стол, розетка и электрочайник без вилки. С проблемой подключения мужчин справляются.


Напились горячего чаю, поужинали, Заметно устали. У меня гудит голова. Мысленно анализирую причины: пришлось гасить напряжение спутников, долгая дорога, высокогорье с его разреженным воздухом сказываться начинает, тяжёлый космофизический день, солнечное затмение, особая энергетика Алтая, дождь. Объективных причи достаточно для моей головы, чтобы чувствовать себя некомфортно. Спать ложимся рано, потому что у нас отключили электричество, в горах темнеет быстро, устали и н выспались предыдущей ночью. Укладываемся спать при свете фонарика каждый на отдельной кровати, подложив матрацы под спальники и укрывшись ещё поверх одеялами. Вечером было холодно. Меня ощутимо потряхивало – замёрзла. Ехала в парусиновы тапочках на резине, в лёгких брюках и майке. В Новосибирске была жара за 30С, здесь, говорят, с мая месяца каждый день идут дожди. Народ ходит в резиновы сапогах на пару шерстяных чулок, в свитерах и куртках. Согрелись, и ночью даже стал жарко и душно. 12 августа Усть-Кан – Усть-Кокса - Октябрьское


С вечера нас предупредили, что рабочий день в ДРСЭУ начнётся в 08.00, и м должны покинуть территорию к этому времени. Гоша встал раньше всех и, переговори с шоферами, поставил машину на яму в гараже. За ночь спустило колесо, всё-таки злополучном алтайском селе подхватили гвоздь на странном сооружении, портяще дорогу. Удаётся купить и нужное масло, которое там же вытекло. Шофера отсоветовал Гоше выезжать в степь через Солонешный: дождями размыта дорога, снесены мостики, перевал просто опасен. Все в один голос утверждают, что здесь ездить можно тольк на «Нивах», да и то с трудом. Отечественной «Ниве» отдают предпочтение даже пере джипами.


Из Усть-Кана выезжаем в 11.45. Спидометр показывает, что проехали из Новосибирска 665 километров, а указатель на выезде показал, что от Усть-Кана до УстьКоксы 110 километров пути. Погода вроде бы налаживается. Отъезжаем от райцентр подальше, оглядываемся и видим над посёлком клубящиеся тучи. Микроклимат местный, здесь так бывает. И здорово, что мы снова под солнышком. Легко взяли два перевала. Окрест горы лежат, простор. У нас настроение улучшилось.


На 61-м километре от Усть-Кана вдруг вырастает на дороге контрольнопропускной пункт, возле развилки на Абайскую степь, в Казахстан. Подчёркнуто вежливый и элегантный сержант останавливает, представляется и после осмотра багажник задаёт вопрос: «Оружие, наркотики везёте?» - на который, по-моему, утвердительно н один нормальный человек не ответит. И я отреагировала соответственно: «Помилуйте, зачем они нам? Нет, конечно!». Он завёл Гошу в здание и взял с него сбор на автодороги в 10 рублей (это с легковой, с грузовой машины – 20 рублей), выдал квитанцию и посоветовал её хранить, чтобы не пришлось платить ещё раз. К слову сказать, на Алтае весьма заметна бурная деятельность дорожников. Дороги ремонтируются, асфальтируются, расширяются. Этого, к сожалению, нельзя сказать о Новосибирской области.


Повертевшись на серпантине перевала Громотуха, под солнцем прибыли в УстьКоксу в 14.00. Полчаса передыхали и гуляли в центре, зашли в пару магазинчиков. Ест положительные перемены – расширился ассортимент товаров. Я купила конфет для ребятишек в Октябрьском. Внимательно рассмотрела наивные и плохо прописанные, н исполненные с чувством, писанные маслом картины местного художника Рахманова. Стоили очень недорого, можно было бы купить пейзажи за 80-150 рублей, но я финансово зависима этот раз от мужчин, просить не осмелилась


.В 14.30 выехали из Коксы в Октябрьское. До деревни отсыпали от трассы дорог щебёнкой, так что теперь в кювете не застрянешь. Глядела по сторонам, узнава знакомый пейзаж и приметы: ферму, машинный двор, чёрных свиней, гуляющих п степи, которая почему-то осталась не распаханной. На дороге в Тюнгур довольно мног легковых машин, чего не было раньше, но существенно меньше скота. Совсем нет овец, редки табуны, и разве лишь коровы в прежнем количестве встречаются. И ещё очен странно выглядят полынь и пырей по обочинам: торчат одни сухие столбики, похожи на маленькие пальмы. Делаю вывод, что здесь была такая же засуха, как в Новосибирской области.


Подъезжаем к дому моих давних знакомых Молотковых. Из-за высокой тесово ограды смотрит на нас Сергей Михайлович. Выходим из машины. Отмечаю про себя очередной раз деталь: как обычно, старик к калитке не подходит, а ждёт, когда войдё сами. Дескать, если я вам нужен, вы меня сами окликайте, а я не вмешиваюсь в ваш дела. Я заметила это ещё в прошлые приезды. Здороваемся, обнимаемся. Меня о узнаёт сразу, Сашу припоминает, а в Гошу вглядывается: кто ж таков будет? Шутлив говорю, что привезла показать ему своего мужа. Гоша реагирует на это обычным свои мгновенным сопротивлением: «Неизвестно, кто кого привёз, по-моему, я вас!» По сути - правильное замечание, он нас привёз, но чего сопротивляться-то?!


Восхищённо ахаю, осматривая двор: море цветов. Брожу вдоль грядок, узнава то, что проросло из семян, полученных мной от подруги Барбары из Варшавы. Будуч декоратором-озеленителем, она сделала для меня чудесный выбор, а я поделилась хозяйкой. Её в минуту нашего приезда не было дома, гостила у внуков. Сработало деревенское сарафанное радио, наш приезд не остался незамеченным, и Капитолин Ивановна вскоре подошла. Беседуем с неё на скамейке во дворе:
     - Я-то хоть цветами любуюсь! А ты зачем сажаешь на даче своей? Никто ими та не любуется, впустую пропадают у тебя. Я сейчас их даже не даю срезать. Никому


Даже внукам в школу на первое сентября не дам! В прошлом годе пошла с ними видела, как учительница швырнула цветы на стол. Без всякого понятия учёная, что и нужно сразу в воду поставить. И детишкам пример уважения был бы. У тебя хороши семена, все у меня взошли. А те, что я заказываю, не все всходят. Только деньги дерут за плохие се