ГлавнаяКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Наше НаследиеИсследователи природыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Раритеты

Жители небесных миров
Камилл Фламмарион
дозволено цензурою С.-Питербургъ, 5 февраля 1876


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ОГЛАВЛЕНIЕ


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.


Астрономическое путешествiе въ небесныхъ пространствахъ.


Вступленiе


Астрономiя обитателей

Луны

Меркурiя

Венеры

Марса

Юпитера

Сатурна

Урана

Нептуна

Малыхъ планетъ

Солнца


Мiры освѣщаемые сложными и цвѣтными солнцами


О типѣ человѣческомъ въ другихъ мiрахъ и вообще о формѣ живыхъ существъ


О законахъ тяжести въ другихъ мiрахъ и въ особенности о нѣкоторыхъ замѣчательныхъ явленiяхъ центробѣжной силы на планетах съ быстрымъ вращательнымъ движенiемъ


О движенiи во вселенной


Начало и конецъ мiровъ Стран.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Критический обзоръ теорiй, научныхъ и романическихъ, древнихъ и новѣйшихъ, относительно обитателей свѣтилъ небесныхъ.


Предисловiе.


Глава I.


Древность восточная. — Первобытныя племена человѣческiя. — Арiйцы. — Древнiй натурализмъ. — Персiя. — Китай. — Религiи — Зороастра, Конфуцiя и Брамы. — Египтяне. — Галлы. — Индоевро­пейская филiацiя


Древность западная. — Продолженiе исторiи первобытныхъ воззрѣнiй на вселенную. — Множественность мiровъ внѣ мiра. — Лукрецiй. — Мысли древнихъ о вселенной. — Космографическiя фикцiи Грековъ и Римлянъ. — Первыя странствованiя по Лу­нѣ. — Лукiанъ. — Плутархъ. — О видимомъ на Лунѣ обликѣ


Отъ перваго года нашей эры, до тысячнаго. — Теологическая система мiра. — Зогаръ. — Лактанцiй. — Отцы церкви. — Общепринятыя мнѣнiя. — Козьма Индикоплевстъ. — Магометъ. — Мечты и легенды.


Конецъ тьмѣ. — «Сводъ» Св. Ѳомы и богословiе. — Дуализмъ Неба и Земли. — «Божественная комедiя» Данте. — Кардиналъ Куза. — Арiостъ и Раблэ. Зодiакъ жизни человѣческой.


Эпоха обновленiя. — Коперникъ: De revolutionibus orbium coelestium. Statu quo. — Опыты Монтеня. — Джордано Бруно: О вселенной и о великомъ множествѣ мiровъ — Послѣднiе изъ противниковъ. — Защитники. — Галилей. — Кеплеръ: Путешествiе на Луну. — Философы. — Астрологи. — Алхимики


Луна все еще служить мѣстомъ свиданiя для путешественниковъ. — Человѣкъ на Лунѣ, Годвина. — Мiръ Луны, Уилькинса. — Рай на Лунѣ. — Реита: Oculus Enoch et Eliae. — Странное смѣшенiе астрономическихъ и религiозныхъ понятiй.


Новыя путешествiя. — Пьеръ Борель; Трактатъ о множественности мiровъ. — Сирано де-Бержеракъ; Путешествiе на Луну — Исторiя Царствъ и Имперiй на Солнцѣ.


Движенiе прiостанавливается. — Экстатическое путешествiе въ небесныхъ пространствахъ о. Аѳанасiя Кирхера и мистическiе обитатели мiровъ. — Обитаемость свѣтилъ по Гассенди. — Католическiе и протестанскiе теологи.


Большiя путешествiя. — Фонтенель; Бесѣды о множественности мiровъ. — Астрономiя дамъ. — Путешествiе въ мiръ Декарта. — Космотеоросъ или предположенiя о небесныхъ тѣлахъ и ихъ обитателяхъ, Гюйгенса.


Фантастическiя путешествiя въ началѣ восемнадцатаго столѣтiя. — Вымыслы и фантазiи. — Гонгамъ. — Гулливеръ. — Подземныя путешествiя. — Нiель Климъ въ подземныхъ мiрахъ. — Новыя экспедицiя на Луну и планеты. — Экскурсiи анонимнаго автора въ мiръ Меркурiя. — Вольтеръ; Микромегасъ, разсказы обитателей Сирiуса и Сатурна.


Множество мiровъ воображаемыхъ и очень мало мiровъ дѣйствительныхъ. — Сведенборгъ: Обитаемые мiры. — Странствованiя милорда Сетона по семи планетамъ. — Мысли Лам­берта и Канта. — Дергамъ; Обитатели планетъ. — Небесныя странствованiя. — Фильдингъ. — Нѣкоторыя изъ богословскихъ рѣшенiй. — Лунные разсказы, Мерсье. — Летающiе люди и Ретiфъ де-ля Бретоннъ. — Боде; Обитатели планетъ и свѣтилъ.


Девятнадцатый вѣкъ. — Заключенiе.


ПРЕДИСЛОВIЕ.


О чень-бы не хотѣлось намъ говорить о себѣ, съ первой-же строки настоящей книги, но мы или вовсе не обязаны отчитываться публикѣ, или должны сказать ей, что „Воображаемые мiры" задуманы вслѣдъ за появленiемъ книги „Множественность мiровъ", что написаны они въ одномъ и томъ-же духѣ и подъ внушеньемъ однѣхъ и тѣхъ-же идей. Главная-же причина, побудившая насъ приступить къ настоящему труду — это ложныя толкованiя, которыми люди легкомысленные испестрили канву доктринъ, изложенныхъ въ книгѣ: „Множественность мiровъ".


Сосредоточить весь свѣтъ науки на одной великой идеѣ всеобщей освѣтить ее въ ея дѣйствительномъ видѣ; выяснить ея необъятную распространенность и показать, что она составляетъ таинственную цѣль, вокругъ которой вращается все зданiе вселенной — по нашему мнѣнию, это задача, разрѣшенiе которой представляется очень важнымъ для нашей эпохи. Человѣкъ, рѣшiвшiйся затронуть подобный вопросъ, становится въ виду грозной цѣли. Выдвинуть за предѣлы видимаго мiра область органической жизни расторгнуть завѣсу, скрывавшую отъ насъ царство жизни въ другихъ мiрахъ и позволить мысли проне­стись въ ея лучезарномъ ореолѣ, надъ разлитою до безконечности жизнью — таковы основныя положенiя, входившiя въ составъ нашего плана. Не наше дѣло разсуждать, въ какой мѣрѣ достигнута цѣль эта — скажемъ только, что она стоитъ не внѣ тѣхъ предѣловъ, предъ которыми оста­навливаются силы науки.


Главное: не слѣдуетъ смешивать настоящее произведенiе натуральной философiи съ стремленiями воображенiя. Ничего не можетъ быть болѣе несходственнаго между со­бою и болѣе противоположнаго и крайне неблагоразумно было-бы присваивать себѣ право населять планеты и помещать на нихъ тѣ или другiя существа въ силу того, что оби­таемость мiровъ разумными тварями доказывается философiею наукъ.


Разъ навсегда определенно выскажемся на счетъ этого.


Человѣкъ, во время пребывания своего на землѣ почерпаетъ на этой планете зародыши или, по меньшей мѣрѣ форму своихъ дѣйствительныхъ познанiй, сущность своихъ идей, основу своихъ представленiй, элементы могущества своего воображенiя, но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ является вполнѣ несостоятельнымъ создать что-либо новое, стоящее внѣ круга его понятiй. Онъ не въ состоянiи ни отрѣшиться отъ земныхъ представленiй, ни почерпнуть въ неизвѣстномъ основы для своихъ силъ. Все что ни создалъ-бы онъ, увле­каемый задоромъ самаго отважнаго воображенiя, всегда будетъ отзываться чисто-земнымъ происхожденьемъ. Но если-бы, давъ волю своему ретивому скакуну, это необуздан­ное воображенiе ринулось въ область неизмѣримаго, гоняясь за новыми существами, то вскорѣ мы увидѣли-бы его погруженнымъ въ хаосъ и производящимъ одни лишь химерическiе уродства, далеко неоправдываемыя наукою. Эта роковая слабость духа человѣческаго, усиливаясь относительно, делается чрезвычайно безплодною вследствiе всеобщаго стремленiя природы къ разнообразiю. Кажется, что природа поставила себе закономъ — никогда не производить двухъ вполнѣ тождественныхъ существъ, словно рѣшилась она вѣчно держать подъятымъ знамя своихъ неисчерпаемыхъ богатствъ и своего безконечнаго могущества.


Но не обязанъ-ли представитель или защитникъ извѣстнаго дѣла поддерживать последнее въ его чистотѣ и пре­дохранять его отъ нападокъ людей, находящихся въ заблужденiи или увлекающихся? Не на немъ-ли лежитъ обя­занность устранять препятствiя, удалять недоуменiя и преграждать доступъ ложному свѣту, который могъ-бы вос­препятствовать полному блеску излюбленной красоты?


„Критическому обзору теорiй научныхъ и вымышленныхъ, древнихъ и новѣйшихъ, относительно обитателей свѣтилъ небесныхъ и предназначено достигнуть цели этой.


Воздавая справедливость плодотворным силам воображения, выставляя на видъ его могущество посредствомъ занимательнаго исзлѣдованiя мiровъ, исшедшихъ изъ духа человѣческаго, обзоръ этотъ вмѣстѣ съ тѣмъ обнаружитъ дѣйствительную слабость воображения сравнительно съ произведенiями природы. Системы, созданныя людьми въ неизвѣданныхъ пространствахъ неба, составляютъ чрезвычайно занимательный предметъ изученiя а зрѣлище творенiй, формулированныхъ словомъ человѣческимъ, обильно назиданiями и ощущенiями всякаго рода. Во всѣхъ возрастахъ человѣчества, окрылен­ная мысль человѣческая устремлялась въ небо. Когда-же, выступая изъ предѣловъ духовныхъ стремленiй, она зая­вляла притязанiя создавать физическiя формы, то порож­дала она одни лишь причудливые признаки, причемъ послѣднiе представлялись или символическими образами и измѣненнымъ, если не искаженнымъ воспроизведенiемъ существующихъ въ природѣ тварей, или, по мѣрѣ приписываемаго себѣ воображенiемъ могущества, являлись они болѣе или менѣе чудовищными.


Прежде историческаго обзора, содержащаго въ большомъ количествѣ мiровъ воображаемыхъ очень мало мiровъ дѣйствительныхъ, мы намѣреваемся представить научное описанiе изслѣдованныхъ уже свѣтилъ, описанiе на столько пространное, на сколько дозволяется это астрономическими открытiями и затѣмъ уже опредѣлимъ: въ какомъ видѣ представляется вселенная наблюдателю, находящемуся на каждой изъ изучаемыхъ сферъ. Описанiе это будетъ пополнено об­щими соображенiями, непосредственно касающимися условiй обитаемости тѣлъ небесныхъ, напримѣръ: вопросомъ о типѣ человѣческомъ и разнообразiи формъ, о нѣкоторыхъ поразительныхъ дѣйствияхъ силъ природы, о началѣ и концѣ мiровъ и проч. Изследования эти покажутъ, сколько различныхъ условий должно принять въ соображение при серьезной попыткѣ опредѣлить только возможное въ области внѣ — земной природы — о достижении предѣловъ вѣроятнаго мы уже и не говоримъ — войдутъ въ составъ первой части «Астрономическаго путешествiя въ пространствахъ небесныхъ.»


Независимо отъ этого двоякаго характера, намъ ка­жется, что соображенiя, не менѣе достойныя вниманiя, свя­заны для человѣчества съ непреложнѣйшею изъ исторiй. Въ самомъ дѣлѣ, передъ нами разовьется полная исторiя идеи множественности мiровъ, начиная съ первобытныхъ временъ, когда младенчествующее человечество подъ солнцемъ Востока взирало на мистическiя формы натурализма — затѣмъ, подвигаясь впередъ среди превратностей временъ, среди могущества и паденiя народовъ, успѣховъ и упадка наукъ, разсказъ нашъ вступитъ въ вѣка, въ страданiяхъ родившiе нашу цивилизацiю и, наконецъ, достигнетъ на­стоящей эпохи, когда изъ рукъ генiя наука приняла скипетръ всемiрнаго владычества.


Движенiя духа человѣческаго столь же ясно отпечатлѣваются на разслѣдованiяхъ этой частной идеи, какъ и на всеоб­щей исторiи народовъ и государствъ. Порою случается при этомъ, что нѣкоторый идеи, которыми тщеславится наша эпоха, всплывая на поверхность океана вѣковъ, являются намъ отмѣ­ченными знаменiемъ почтенной древности, такъ что подъ нашимъ критическимъ анализомъ не мало проходитъ старыхъ новостей, не вводя однакожъ насъ въ заблужденiе на счетъ своихъ метрическихъ свидѣтельствъ.


Итакъ, представивъ зданiе во всемъ его составѣ, мы положили изслѣдовать исподоволь его части, подобно зодчему, который вслѣдъ за геометрическимъ планомъ зданiя, составляетъ чертежъ скульптурныхъ работъ и украшенiй фа­сада, равно какъ и деталей внутренней отдѣлки. Если толчекъ, сообщенный человѣкомъ извѣстной идѣе изъ сферы философiи, возбуждаетъ въ умахъ нѣкоторое движенiе и вызываетъ вокругъ его произведенiя различныя манифестацiи, то необходимо, чтобы человѣкъ этотъ видѣлъ общность всего, относящегося къ его предмету и представлялъ подобнаго рода приложенiя въ ихъ относительномъ значенiи съ основною мыслью.


Не сказать-ли послѣднее слово на счетъ формы настоящаго сочиненiя? Форма его не столь серьезна, какъ форма предшествовавшаго труда: намъ казалось, что одна и та же одежда не всѣмъ подъ стать и что внѣшнiй видъ каждаго долженъ соотвѣтствовать его внутреннему ха­рактеру. Дѣло сегодняшняго дня не столь нарядно, какъ вчерашнее; завтрашнее, быть можетъ, покроется траурной фатою... Не обязаны-ли мы представлять дщерей нашего духа въ ихъ дѣйствительномъ видѣ и лучше-ли будетъ, если мы станемъ рядить ихъ по собственному нашему желанiю, не сообразуясь съ ихъ вкусомъ? Такъ какъ нѣко­торые писатели заявили, что мы имеемъ «iерофанта и великаго жреца», то очень мы счастливы возможностью разубѣдить ихъ въ этомъ въ настоящемъ случаѣ. Мы не представляемъ другихъ доказательствъ, въ которыхъ нѣтъ однакожъ недостатка, въ надеждѣ, что самая форма настоящей книги покажетъ, какъ мы далеки отъ притязанiй на первосвященническую власть.


Астрономическое путешествiе въ небесныхъ пространствахъ.
ВСТУПЛЕНIЕ.


Рядомъ съ астрономiею математическою и астрономiею физическою, составляющими главнѣйшiя основы науки мiровѣдѣнiя, существуетъ то, что можно-бы назвать умозрительною астрономiею. Проистекая изъ двухъ первыхъ, послѣдняя иногда возносится надъ ними смѣлостью своихъ взглядовъ и громадностью замысловъ. Первыя двѣ, по самой природѣ своей, ограничиваются и определяются извѣстнымъ порядкомъ вычисленiй и наблюдений, но вторая можетъ выходить изъ предѣловъ этихъ и устанавливать, подобно Кеплеру и другимъ, эмпирическiе законы, подтвердившiеся впослѣдствiи опытомъ. Идущiй этимъ путем долженъ однакожъ остерегаться большой опасности, именно: не заходить слишкомъ далеко въ область произвола. Даже въ предположенiяхъ своихъ онъ долженъ руководствоваться индуктивнымъ методомъ и, не отрѣшаясь отъ духа науки, постоянно держать въ рукахъ компасъ, завѣщанный намъ Бэкономъ — духъ позитивнаго метода.


Въ настоящее время, когда идея множественности мiровъ для многихъ — такъ по крайней мѣрѣ, доказывается это современною литературою — представляется уже не вопросомъ, а фактомъ, добытымъ для науки и философiи, было-бы любопытно спросить себя, какой строй понятiй можетъ и долженъ быть доступенъ обитателямъ другихъ мiровъ, какiя познанiя возможны для нихъ, въ какомъ видѣ представляется имъ вселенная и нашъ мiръ и какiе изъ усматриваемыхъ явленiй служатъ — какъ для нихъ, такъ и для насъ — правиломъ для установления обычаевъ и основою космографическихъ познаний. Любопытно, занимательно и даже полезно разорвать на нѣсколько мгновений цѣпи, приковывающiя насъ къ Землѣ и погрузиться въ бездну небесъ, останавливаясь последовательно на нѣкоторыхъ избранныхъ пунктахъ и наблюдая издали нашу земную обитель, видимую въ ея относительномъ положенiи. Араго говоритъ, что подобнаго рода набiюденiя, независимо отъ доставляемыхъ ими замѣчательныхъ и въ высшей степени интересныхъ результатовъ, составляютъ очень полезное упражненiе для любителей астрономiи. Это прак­тическое примѣненiе положенiя древнихъ: „Познай самого себя", и въ какой-бы мѣрѣ ни представлялось оно косвеннымъ невнимательному взору, но очень можетъ быть, что полезными послѣдствiями своими оно обильнѣе, чѣмъ психологическое примѣненiе сказаннаго положения. Очень можетъ быть также, что оно не менѣе духовно и достойно вниманiя. Сравнивать другiе мiры съ нашимъ — не все-ли это равно, что изучать какъ послѣднiй, такъ и первые? Чтобы не слишкомъ разлакомить людей, падкихъ до вымысловъ, мы тутъ-же заявляемъ. что нижеслѣдующiя соображенiя носятъ на себѣ чисто-астрономическiй характеръ и отнюдь не вымышлены. Необойдется тут безъ цифръ, безъ обозначенiя градусовъ (°), минутъ (ˊ), секундъ (ˊˊ) и — как знать? — безъ нѣкоторыхъ некрасивыхъ и лишенныхъ всякой элегантности знаковъ, каковы, напримѣръ, или очень невзрачныхъ формулъ, въ родѣ следующей:


Но какъ быть! По нашему мнѣнiю, прежде всего слѣдуетъ быть яснымъ и было-бы очень неловко вводить читателя въ мракъ кромѣшный подъ предлогомъ посѣщенiя обитателей свѣтилъ. Нѣтъ; не та­ково наше намѣренiе, и если самая сущность настоящихъ изысканiй заставляетъ насъ прибѣгать къ сухимъ уравненiямъ и задачамъ, то въ вознагражденiе за это мы по возможности постараемся скрыть математическую форму подъ скрадывающею полнотою римской тоги. Было-бы излишнимъ присовокуплять, что названiе: „Путешествiе" выставленное въ заголовокъ настоящей первой части, есть только простая литературная форма, которою мы отнюдь не намѣрены прикры­вать измышленiй небеснаго экстаза. Это описанiе основано един­ственно на телескопическихъ наблюденiяхъ и божественная Уранiя оказываетъ намъ свое содѣйствiе не въ качествѣ Музы и не просили мы у нея крыльевъ съ тѣмъ, чтобы покинуть на нашемъ небѣ Психею кротковзорую. Въ настоящемъ сочиненiи наблюденiя наши произво­дились скорѣе при помощи тѣлеснаго, чѣмъ духовнаго ока; занима­тельность предмета заставляла насъ заняться особенностями и картинами, которыми онъ такъ обиленъ и затѣмъ, обозрѣвъ обширное зданiе во всемъ его составѣ, мы съ удовольствiемъ уже перено­сили взоры на болѣе выдающiяся подробности. Многiе уже стран­ствовали въ небесныхъ пространствахъ. Не говоря о св. Павлѣ восхищенномъ на третье небо, Данте, Кирхеръ, Сведенборгъ и много другихъ — развѣ не носились они въ экстатическомъ упоенiи среди звѣздныхъ сферъ! Но мы не намѣрены подражать ни тѣм, ни другимъ.


Словомъ: „астрономiя мiровъ" не выражается-ли полная исторiя мiровъ этихъ, такъ какъ въ настоящее время на астрономiю можно смотрѣть, какъ на науку объ основныхъ элементахъ вселенной? Изла­гать астрономiю Земли, значить вмѣстѣ съ тѣмъ излагать космографiю послѣдней, ея географiю, ея механическое и физическое строенiе, какъ съ точки зрѣнiя ея отношенiй къ другимъ частямъ мiрозданiя, такъ и съ точки зрѣнiя ей присущихъ силъ и ея индивидуаль­ной жизни. Пусть бесѣда наша, при столь сложномъ предметѣ изученiя, коснется преимущественно тѣхъ пунктовъ, которые заслуживаютъ быть спецiально выставленными на видъ; не забудемъ также упомянуть о явленiяхъ, главнѣйшимъ образомъ характеризующихъ взаимныя свойства каждаго изъ носящихся въ эѳирѣ мiровъ.


Затѣмъ — въ дорогу, благосклонный читатель! Путь длиненъ и времени терять не слѣдуетъ. Мы не запасемся эликсиромъ Асмодея, давшимъ Гофману возможность чисто-на-чисто обобрать Гольберга, ав­тора „Niel Klim", ни эликсиромъ милорда Сетона, котораго секре­тарь не совѣстливiѣ поступилъ въ отношенiй Сирано де-Бержерака; не станемъ мы, вмѣстѣ съ Алигiери, призывать тѣнь божественнаго, или тѣнь обожаемой, умершей женщины и, подобно автору „ Экстатического путешествiя", не обратимся съ воззванiемъ къ одному изъ генiевъ, управляющiхъ небесными светилами. Не прибѣгая ни къ одной из ораторскихъ уловокъ, мы воспользуемся только умствен­ными способностями, которыми природа надѣлила каждое мыслящее существо и, пребывая тѣломъ на Землѣ, позволимъ мысли нашей по­очередно посетить каждую изъ сферъ нашей системы, проникнуть даже дальше и во время странствований этихъ наблюдать — въ какихъ условiяхъ находятся обитатели этихъ небесныхъ мiровъ, лунъ, планетъ и солнцъ.


ГЛАВА I.
Астрономiя обитателей Луны.
I.


Въ блестящемъ и пустомъ свѣтѣ, въ которомъ живемъ мы, въ такой мѣрѣ преданномъ поклоненiю внешности, обыкновенно преклоняются предъ знатностью, выдвигаютъ на первый планъ людей сильныхъ и могущественныхъ, а приниженныхъ и слабыхъ оставляютъ въ забвенiи. Гнушаясь столь печальнымъ примѣромъ, мы откроемъ нашъ спектакль одною изъ самыхъ скромныхъ, представляемыхъ природою, сценъ. Но прежде чѣмъ оставить земной шаръ со всѣмъ относящимся къ нему, мы посѣтимъ нашего ленника и вассала, или, выражаясь съ бóльшимъ великодушiемъ, нашу сосѣдку и союзницу. Съ давнихъ уже поръ, спутникъ этотъ, словно бдительный стражъ ходитъ вокругъ палатъ нашихъ, не позволяя себѣ ни малѣйшаго уклонения, ни малѣйшей оплошности, ни малѣйшаго упущенiя. Итакъ, первый визитъ къ нему. Это страна сосѣдняя, государство намъ сопредѣльное; телеграмма дошла бы туда и чрезъ нѣсколько минутъ мы получили-бы отвѣтъ, слѣдовательно, не познакомиться съ природою этого прибрежнаго острова — непростительно! Итакъ, станемъ ногою на землю свѣтила этого (слѣдовало-бы сказать: на Луну), и раскинемъ сеть нашихъ наблюденiй въ ровной или гористой, спокойной или бурной странѣ, дарованной Богомъ господамъ Селенитамъ.


Мы еще и не обратились къ обитателямъ Луны съ разспросами на счетъ ихъ астрономическихъ системъ и успѣховъ наукъ въ ихъ странѣ, какъ повидимому уже становимся въ то самое положенiе, въ какомъ находился нѣкогда Макбетъ, обратившiйся къ вѣдьмамъ съ слѣдующимъ нѣлепымъ вопросомъ: „Существуете-ли вы?“ Чтобы унять тревогу людей, сомнѣвающихся въ существованiи Селенитовъ, мы готовы обратиться къ послѣднимъ съ этимъ вопросомъ, причемъ будемъ крайне польщены, услышавъ, что едiногласно они отвѣтятъ намъ силлогизмомъ Декарта: „Cogito, ergo sum“ — мы мыслимъ, слѣдовательно мы существуемъ. Замѣтимъ по поводу Картезiанской метафизики, что обитатели Луны преисправнѣйшимъ образомъ могутъ существовать и сознавать себя существующими, не будучи однакожъ въ состоянiи формулировать силлогистическое умозаключенiе: „Cogito, ergo sum“.


Но если-бы, не взирая на этотъ чрезвычайно своеобразный вопросъ, удовлетворившiй-бы даже самого Декарта, инымъ астрономамъ вздумалось пойти еще дадьше и наивно спросить у Селенитовъ, возможно-ли существовать въ мiре въ которомъ нельзя открыть ни одной капли воды, ни малѣйшаго слѣда атмосферы, то мы съ полнѣйшимъ самоотверженьемъ обратились-бы къ Селенитамъ и съ этимъ новымъ вопросомъ, причемъ навѣрное послѣдние не упрекнули-бы насъ в нашихъ непомѣрныхъ притязанiяхъ и въ заносчивомъ желаньи заключать о вселенной согласно съ несовершенствами нашей природы, принимать жизнь земную за типъ жизни всемiрной и упорно призна­вать истiннымъ лишь то, что попадаетъ въ тѣсный кругъ нашихъ наблюденiй.


Послѣ этого чисто-братскаго наставленiя, очень полезнаго людямъ, занимающимся изученьемъ природы, мы никакъ уже не решимся сомнѣваться въ существованьи Селенитовъ, а тѣмъ паче отрицать су­ществованье это и, проникнувшись сознанiемъ той безконечной силы, которая, при всѣхъ возможныхъ условiяхъ, съ древнѣшихъ временъ мiра вызываетъ къ жизни мiрiады существъ, удовольствуемся мыслью: что во всѣхъ мiрахъ живыя существа родятся сообразно съ физiологическими условiями этихъ мiровъ.


Въ видахъ смягченiя того, что положенiе это могло-бы заключать въ себѣ слишкомъ много утвердительнаго на счетъ обитателей Луны мы прибавимъ: если нѣтъ жизни и интеллекта на видимой сторонѣ луннаго мiра, то могутъ они существовать въ противоположномъ его полушарiи; если лунный мiръ въ настоящее время не озаряется свѣтомъ жизни и дѣятельности, то озарялся имъ прежде, или будетъ озаряться впослѣдствiи *). Мiры созданы для обитанiя, подобно тому какъ почки розы созданы для того, чтобы распускаться.


Луна — это небольшая планета, получающая отъ Солнца, при равныхъ поверхностяхъ, столько-же теплоты и свѣта, какъ и Земля. Дiаметръ ея равняется 870 лье, считая въ каждомъ лье четыре кило­метра, слѣдовательно объемъ ея въ сорокъ девять разъ меньше объема Земли. Масса ея равна 1 / 84 массы Земли, если принять массу по­следней за 1; плотность ея составляете 5 / 9 плотности Земли. Луна движется по орбите, удаленной отъ насъ почти на 60 земныхъ радiусовъ, т. е. на 96,700 лье, а въ апогее удаляется отъ Земли больше чѣмъ на 100,000 лье. Движенiе ея по орбитѣ совершается въ 27 дней, 7 часовъ 43 минуты и 11 секундъ. Время это употребляется Луною для совершенiя движенiя своего по окружности небесной сферы, но какъ въ теченьи того-же времени Земля проходитъ извѣстное пространство, то чтобы занять относительно послѣдней прежнюю точку Лунѣ потребно около двухъ дней. Такимъ образомъ, ея синодическое кругообращение совершается въ 29 дней, 12 часовъ, 14 минутъ и 3 секунды.


*) Есть нѣсколько поводовъ полагать, что нѣкогда Луна была обитаема, но что нѣсколько уже вѣковъ нѣтъ на ней жизни. Астрономическими наблюденiями доказано, что жизнь удалилась со светила этого. Подтверждая фактъ этотъ, теорiя вмѣстѣ съ тѣмъ устанавливаетъ, что незначительность объема луннаго мi­ра, недостатокъ на немъ водъ и атмосферы необходимо ускорили его охлажденiе, такъ что первоначальная теплота Луны израсходовалась путемъ свободнаго лучеиспусканiя въ пространство, прежде чѣмъ температура Земли понизилась на столько, чтобы человѣкъ могъ пребывать на земномъ шарѣ. Не смотря однакожъ на это, мы сочувствуемъ теорiи, быть можетъ слишкомъ смѣло изложенной въ концѣ настоящей главы.


Луна представляетъ два отдѣльныхъ полушарiя, свойства которыхъ, какъ относительно насъ, такъ, быть можетъ, относительно всего мiра, чрезвычайно различны: это ея видимое и невидимое полушарiя. Такъ какъ спутникъ нашъ всегда обращенъ къ намъ одною и тою-же стороною, то съ Земли никогда не видѣли и никогда не увидятъ про­тивоположнаго полушарiя и сторона Луны, которую привѣтствовалъ нѣкогда прародитель нашъ Адамъ въ земномъ раю (если только зем­ной рай не находился на Лунѣ, какъ уверяли некоторые ученые элли­нисты), — сторона эта, говоримъ мы, совершенно тождественна съ тою, которую узритъ послѣднiй человѣкъ при кончинѣ Земли.


Прежде всего поговоримъ объ обитателяхъ обращеннаго къ намъ иолушарiя.


Въ своей „Astronomia lunaris“ Кеплеръ называетъ „Subvolves“ тѣхъ Селенитовъ, которые обитаютъ въ обращенной къ намъ части Луны, а живущихъ въ другомъ полушарiи онъ именуетъ „Privolves“, т. е. лишенными Земли. Наименованiя эти заимствованы отъ латинскаго слова „volva“, вертящаяся; такъ, по Кеплеру, Селениты дол­жны называть Землю. (Если вспомнимъ объ „Апокалипсисѣ“ Ньютона и „Подражанiи“ Корнеля, то легко простимъ великому Кеплеру эту невинную фантазию).


Для Селенитовъ „Subvolves“, т. е. живущихъ на видимой сторонѣ Луны, всѣ звѣзды представляются движущимися съ востока на западъ вокругъ оси, проходящий чрезъ центръ земного шара. Движенiе это совершается очень медленно; время, протекающее между двумя послѣдовательными восхожденiями звѣзды, равняется, приблизительно, 27 днямъ и 8 часамъ, такъ что кажущаяся скорость движенiя звѣздъ, находящихся даже въ экваторiальныхъ областяхъ, не превосходитъ даже скорость полярной звѣзды относительно насъ. Какая медленность сравнительно съ быстротою, съ которою звѣзды ведутъ себя у насъ, гдѣ двѣнадцати часовъ имъ достаточно для прохожденiя надъ всѣмъ полушарiемъ!


Движенiе Солнца еще медленнѣе. Въ то время, какъ на Юпитерѣ можно слѣдить „простымъ глазомъ“ за движенiемъ тѣни, производи­мой этимъ свѣтиломъ, на Лунѣ все кажется неподвижнымъ. Все совершается тамъ съ такою медленностiю, что съ прекрасной горы Аристилла (Aristillus), напримѣръ, находящейся, какъ извѣстно, на западъ отъ „Моря дождей“, можно видѣть Солнце десять минутъ послѣ заката. Поднимитесь надъ Клавiемъ (58° южной широты и 15° во­сточной долготы), кольцеобразною горою въ 7,091 метровъ высо­ты и 227,129 метровъ въ окружности, и вы увидите, какъ долины станутъ засыпать у ногъ вашихъ, а надъ вами, между тѣмъ, будетъ еще разлитъ солнечный свѣтъ. Для обитателей Луны дневное свѣтило восходитъ одинъ только разъ въ мѣсяцъ, слѣдовательно, дни ихъ и ночи въ пятнадцать разъ продолжительнее нашихъ.


Пятнадцать сутокъ — день, и пятнадцать сутокъ — ночь, — вотъ движенiе Солнца черезъ-чуръ ужъ медленное, а суточныя перемѣны слишкомъ продолжительныя въ сравненiи съ нашими земными по­рядками! Но таковъ законъ спутниковъ: длинные дни и длинныя ночи. Но то-ли будетъ еще, если мы побываемъ на восьмомъ спутникѣ Урана, дни и ночи котораго длятся по три съ половиною ме­сяца? Что будетъ, когда перенесемся мы на Кольца Сатурна, гдѣ втеченiи тридцати летъ бываетъ одинъ только день и одна ночь? Какое различiе въ условiяхъ существованiя нашей планеты и мiровъ этихъ! Какое разнообразiе началъ и органическихъ отправленiй! Какъ знать? Быть можетъ, на этихъ таинственныхъ Кольцахъ Сатурна время распадается на перiоды жизни и смерти; быть можетъ, въ первый годъ солнечнаго восхода повсюду возникаютъ тамъ живыя существа и открываютъ эру жизненной дѣятельности; быть можетъ, органическiя силы ослабѣвают на пятнадцатомъ году и наступаетъ эпоха, когда вся природа погружается въ усыпленiе съ послѣднимъ лучемъ всевозраждающаго свѣтила. Пятнадцать лѣтъ жизни и свѣта, пятнадцать лѣтъ смерти и мрака! Послѣ этого, Сатурнъ — это первый министръ вѣковъ, суровый податель драгоцѣннаго, но никогда не возвращающегося времени!


Итакъ, Луна имѣетъ попеременно пятнадцать послѣдовательныхъ сутокъ света и пятнадцать последовательныхъ сутокъ ночи. Полагали, что скопленiемъ солнечныхъ лучей, втеченiи столь продолжительнаго времени, на Лунѣ долженъ обусловливаться палящiй зной, превышающiй жаръ самыхъ знойныхъ экваторiальныхъ дней на Землѣ. Подобное мнѣнiе высказано Джономъ Гершелемъ въ его „Outlines of Astronomy“, гдѣ онъ говоритъ, что по всѣмъ вѣроятiямъ на Лунѣ господствуетъ температура, превосходящая температуру кипящей воды. Но отсутствiе атмосферической оболочки вокругъ спутника на­шего, какъ кажется, препятствуетъ такому накопленiю жара. Лишен­ная воздуха, Луна не можетъ ни образовать, ни удержать на своей поверхности доставляемый ей солнцемъ теплородъ, свободно выдѣляющiйся путемъ безпрерывнаго лучеиспусканiя. Соображенiе это пере­тянуло вѣсы на сторону холода и теперь вообще полагаютъ, что Луна — холоднѣйшая изъ красавицъ небесныхъ пространствъ и что ея ледяная температура способна понизить термометръ до 40° ниже нуля. Увѣряли даже, что наша студеная Фебея испускаетъ холодный жаръ: парадоксомъ этимъ злоупотребилъ самъ Араго. Опыты Тширнгаузена, де-ля-Гира и Бугэ (Bouguer) клонились къ отрицанiю тепло­ты Луны, но съ того времени итальянецъ Меллони доказалъ несомнѣное дѣйствiе теплоты этой, направивъ ее, при помощи громаднаго стекла, на чрезвычайно чувствительный термо-электрическiй приборъ и констатировавъ такимъ образомъ теплотворныя свойства лунныхъ лучей. По изслѣдованiямъ Пьяцци, это нѣчто въ родѣ теплоты горящей свѣчи, теплоты, полученной въ разстоянiи восьми метровъ отъ свѣтящагося предмета.


Можемъ быть однакожъ уверены, что Селениты, не взирая на свой двухмѣсячный календарь, пользуются соотвѣтствующею ихъ организацiи теплотою и, не утверждая вмѣстѣ съ Гюйгенсомъ, будто они поставлены въ условiя китобоевъ на берегахъ Исландiи, будемъ вполнѣ убѣждены, что живется Селенитамъ очень привольно въ широтахъ, подъ которыми они родились.


Нельзя однакожъ не сознаться, что намъ, привыкшимъ къ великолѣпию нашего дивнаго небосклона, небо Селенитовъ кажется очень печальнымъ. Нѣтъ тамъ разноцвѣтныхъ облаковъ на вечернемъ небосклонѣ; нѣтъ сумеречнаго свѣта при захожденiи царственнаго свѣтила; нѣтъ тѣней и полусвѣта; нѣтъ облаковъ на небѣ и даже самаго неба нѣтъ! Нѣжная или оттѣненная дивными формами синева, раскинувшаяся надъ полями нашими, замѣняется на Лунѣ безотрадною и печальною безпредѣльностiю, пустотою недосягаемой глубины и мрачными покровами, гдѣ взоры теряются въ лонѣ вѣчнаго однообразiя.


Но — о непостижимые дары природы! — это небо безъ воздуха и безъ покрововъ — самое богатое изъ звѣздныхъ небесъ. Изъ числа всѣхъ планетъ Луна самое удобное мѣсто для наблюденiя надъ свѣтилами небесными. Солнце не враждебно тамъ звѣздамъ и не царитъ оно, какъ у насъ, въ эгоистическомъ величiи своемъ; это властелинъ благодушный, который, за невозможностiю поступать иначе, позволяетъ сосѣдямъ своимъ, другимъ царямъ пространства, господствовать въ предѣлахъ того-же неба и не помрачаетъ второстепенныхъ владыкъ. День и ночь по мрачному небу носятся тамъ свѣтлыя звѣзды, менѣе блестящiя, чѣмъ у насъ, но за то спокойныя и въ большемъ коли­чествѣ.


Обитатели Луны видятъ на своемъ небѣ громадное свѣтило, вѣчно неподвижное и стоящее на одной высотѣ. Для нихъ шаръ этотъ въ двѣнадцать разъ больше Солнца и отличается отъ послѣдняго тѣмъ, что изъ числа всѣхъ свѣтилъ онъ только одинъ вiситъ надъ головами Селенитовъ всегда въ одномъ и томъ-же мѣстѣ. Онъ представляетъ имъ фазы, подобныя представляемымъ намъ Луною и проходитъ чрезъ всѣ градацiи отъ Новой до Полной Земли. Свѣтило, о которомъ мы только что упомянули, это обитаемая нами Земля.


Селениты, принадлежащiе къ центральному населенiю и живущiе у средиземнаго бассейна луннаго диска, видятъ нашу Землю въ зе­нитѣ, вѣчно носящеюся среди звѣзднаго неба. Для однихъ она пред­ставляется на высотѣ 70°, для другихъ — 45°, что зависитъ отъ болѣе или менѣе центральнаго ихъ положенiя на видимомъ полушарiи. Для живущихъ у окраинъ этого полушарiя, Земля кажется лежащею на горахъ; нѣсколько дальше видна только половина земной поверх­ности, а еще дальше, въ противоположномъ полушарiи, Земля на­всегда уже исчезаетъ изъ вида.


Земля представляетъ Лунѣ зрѣлище болѣе прекрасное и полезное*), чѣмъ послѣдняя намъ и если Селениты истолковываютъ законъ при­чинности съ пристрастiемъ, равнымъ нашему, то съ бóльшею еще степенью мнимаго права они могутъ считать вселенную, слѣдовательно и Землю, созданными спецiально для нихъ, Селенитовъ.


Земля есть громадная сфера, дающая Селенитамъ въ тринадцать разъ больше свѣта, чѣмъ сама она получаетъ его отъ полной Луны. Во время двадцати-четырехъ-часоваго обращенiя вокругъ оси своей, земной шаръ представляетъ Селенитамъ всѣ части своей поверхности, будучи и въ этомъ отношенiи великодушнѣе вѣчно на половину спря­танной Луны. Вслѣдствiе движенiя этого, Селениты находятся, отно­сительно наблюденiй надъ земнымъ дискомъ, въ положенiи превосходномъ и даже предпочтительномъ пребыванiю на четырехъ первыхъ лунахъ Сатурна, съ которыхъ нельзя обнять взоромъ всей поверхно­сти планеты. Такимъ образомъ, наблюдать Землю для Селенитовъ го­раздо удобнее, чемъ обитателямъ Земли наблюдать какое-бы то ни было другое изъ свѣтилъ небесныхъ.


Видимая съ Луны, Земля представляется вообще зеленоватою, какъ вследствiе громаднаго количества покрывающихъ ея поверхность водъ, такъ и по причинѣ лѣсовъ Новаго Свѣта, ея полей и цвѣта ея атмосферы. По временамъ, большiя сѣрыя или желтыя пят­на испещряютъ ея поверхность. Прежде всего, на восточной сто­ронѣ земнаго диска выдѣляется рельефъ высокихъ Кордильеровъ, представляющихся въ видѣ длинной, бѣловатой, иззубренной черты; въ такомъ видѣ представляется намъ съ Земли, на западъ отъ „Океана Бурь“, горный кряжъ лунныхъ Карпатовъ. Противъ этихъ горныхъ вершинъ, въ теченьи нѣсколькихъ часовъ разстилается огромное темное пятно, болѣе даже темное, чѣмъ зеленое трехугольное пятно на югѣ: это Великiй Океанъ. Слѣдуютъ затѣмъ два серых пятна, сливающiхся по виду въ одно очень удлиненное: это два острова Новой Зеландiи. После этого показывается прекрасный Австралiйскiй материкъ, оттѣненный тысячами красокъ, съ островами Новой Гвинеи, Бор­нео, Явы и Филиппинскаго архипелага. Въ то-же время разстилается сѣрая Азiя съ ея бѣлыми полярными пустынями и затѣмъ Африка, пересѣченная млечнымъ путемъ своихъ песковъ. На сѣверъ отъ Сахары видно маленькое зеленое пятно, изрѣзанное по всѣмъ направленiямъ, со множествомъ развѣтвленiй: это Средиземное море, повыше котораго хорошiе глаза могутъ различить почти незамѣтную, крошечную Францiю. Сфера вращается, материки исчезаютъ, огром­ное пятно Атлантическаго океана снова вступаетъ въ свое перiодическое движенiе. а Селениты, спокойно смотрящiе во время безмолвныхъ ночей на зеленыя и сѣрыя пятна Земли, и не подозрѣваютъ войнъ, которые ведутъ между собою далекiе народы послѣдняго свѣтила.


Земля можетъ служить постоянными часами для обитателей Луны и это не малая польза, которую она приносить Селенитамъ. Вслѣдствiе неизмѣннаго движенiя Земли, постоянныя точки, служащiя для опредѣленiя различныхъ градусовъ долготы, составляютъ часы луннаго меридiана. Каждая страна земнаго шара, отли­чаясь особымъ видомъ, можетъ такимъ образомъ служить постоян­ною точкою. При естественномъ раздѣленiи Земли, имѣлось въ виду распредѣлить видимое полушарiе на двѣ равныя части и провести четыре главные градуса долготы, отдѣленные одинъ отъ другаго шестичасовымъ промежуткомъ времени. Каждое изъ дѣлетний этихъ, чрез двадцать четыре часа возвращается къ лунному меридiану, отъ котораго оно начало свое движение. Если Селениты догадались воспользоваться этими естественными астрономическими часами, то для опредѣленiя времени по сказаннымъ дѣленьямъ, они слѣдуютъ тѣмъ самымъ прiемамъ, къ которымъ прибѣгаемъ мы, говоря, что подъ пятнадцатымъ или тридцатымъ градусомъ восточной долготы теперь часомъ или двумя больше, чѣмъ подъ нашимъ градусомъ.


Фазы, представляемыя Землею Лунѣ, равнымъ образомъ могутъ служить Селенитамъ календаремъ. Очень вѣроятно, что составляя главнѣйшую основу луннаго календаря, фазы эти служатъ пополненiемъ фазъ, представляемыхъ намъ Луною: когда Луна бываетъ для насъ Полною Луною, тогда мы для Селенитовъ Новая Земля; когда они даютъ намъ Новую Луну, мы даемъ имъ Полную Землю. Въ мiрѣ не можетъ быть взаимности болѣе совершенной и постоянной.


Но фазы Земли существенно разнятся отъ лунныхъ тѣмъ, что сила первыхъ — мы не говоримъ: ихъ величина — два раза сряду не представляются въ одномъ и томъ-же видѣ. Феноменъ этотъ чисто-земнаго происхожденiя и свойства наши давно уже поняты Селенитами: можемъ быть въ этомъ уверены. У нихъ все спокойно, тожде­ственно, постоянно: у насъ — во всемъ разнообразiе. Не говоря уже о перемѣнахъ въ степени блеска различныхъ частей земнаго шара, зеленые материки наши, голубыя моря, желтыя пустыни, сѣрыя ланды, атмосфера наша — все это беспрестанно измѣняется. Земля, покрытая сегодня облаками, посылаетъ Лунѣ бѣлый, ровный свѣтъ; завтра — ясно-прозрачная, она позволяетъ падать солнечнымъ лучамъ на поглощающую светъ зелень полей нашихъ, но чрезъ нѣсколько времени представ­ляется уже изборожденною горами и разноцвѣтною мозаикою. Такимъ образомъ, светъ, получаемый Селенитами отъ Земли, светъ, который мы называемъ пепельнымъ и который можно распознать втеченiи первыхъ дней новолунiя, безпрестанно измѣняется въ своей силѣ.


Это непостоянство и безпрестанное измѣненiе вида Земли, вѣро­ятно внушили Селенитамъ мысль о необитаемости земнаго шара. И въ самомъ дѣлѣ, на чемъ могутъ они установить предположенiя, клонящiяся въ пользу обитаемости Земли? Почва, на которой они живутъ, надежна, прочна; но ничего подобнаго не замѣчается на Земле. Могутъ-ли разумныя существа жить въ этомъ постоянномъ атмосферическомъ слоѣ, окружающемъ земной шаръ? Упади туда селенитъ, и онъ непремѣнно утонетъ... Возможно-ли жить на этой зеле­ной пеленѣ охватывающей бóльшую половину Земли, или на облакахъ этихъ, то появляющихся, то исчезающихъ, по сто разъ въ день? Къ тому-жъ, Земля вращается съ такою быстротою, такъ разнообразна въ своемъ составѣ!.. Много-много если можно допу­стить, что обитатели ея — существа невесомыя, составляющiя нѣчто среднее — Богъ вѣсть только какимъ образомъ — между неподвиж­ною и подвижною стихiями. Но возможно-ли допустить существование такихъ тварей?


Итакъ, если Селениты разсуждаютъ столь-же правильно, какъ и мы, то давно уже убѣдились они въ необитаемости Земли.


Такова, въ нѣсколькихъ чертахъ, родина Селенитовъ, обитающихъ на видимой стороне Луны. Посѣтимъ теперь невѣдомыя страны обитателей противуположнаго полушарiя.


II.


Во время долгихъ и безмолвныхъ ночей, безмолвныхъ въ полномъ значенья слова этого, такъ какъ ихъ вечная тишина не нарушается ни единымъ вѣяньемъ, Селениты, обитающiе на видимой сто­ронѣ луннаго диска, поднявъ глаза къ небу, могутъ издали созерцать Землю, дѣвственное свѣтило. Для нихъ Земля то-же самое, что для насъ Луна: свѣтило таинственное, источникъ поэзiи. Селениты, живущiе на освѣщенномъ полушарiи Луны, пользуются отъ Земли множествомъ благотворныхъ влiянiй и счастливѣе они земныхъ поэтовъ, которые, подобно статуѣ Барта у палэрояльскаго бассейна, по цѣлымъ ночамъ могутъ созерцать Луну, не добившись отъ нея ни малѣйшаго вдохновенiя. Но — увы! — не при такихъ условiяхъ живутъ несчастные обитатели противоположнаго полушарiя. Наша Земля не привлекаетъ ихъ взоровъ, не освѣщаетъ ихъ ночей, не опредѣ­ляетъ ихъ календаря, не даетъ имъ разнообразныхъ картинъ, представляемыхъ ихъ антиподамъ вертящимся кругомъ Земли.


Въ то время какъ на одной сторонѣ Луны не бываетъ вполне темныхъ ночей, такъ какъ после солнечнаго заката Земля загорается среди мрака самымъ яркимъ свѣтомъ и меркнетъ только на разсвѣтѣ слѣдующаго дня; въ то время какъ на одной сторонѣ небо укра­шается этимъ несравненнымъ светиломъ Земли, предметомъ безконечныхъ наблюденiй — надъ противоположнымъ полушарiемъ Луны раскинуть пологъ темнаго, однообразнаго неба, покрывающаго мiръ мрачною ночью, равною пятнадцати нашимъ ночамъ.


Те изъ счастливыхъ смертныхъ, которые покидаютъ на нашей Землѣ небо Европы, отправляются подъ тропики и, пройдя за экваторъ, вступаютъ въ южное полушарiе, — тѣ изъ смертныхъ, говоримъ мы, не могутъ вообразить себѣ ничего великолѣпнѣе зрѣлища, которое представляется имъ на южномъ небе, когда наша полярная звѣзда начинаетъ склоняться къ сѣверу, а Южный Крестъ сверкнетъ среди небесъ... Столь-же, если не больше, счастливы Селе­ниты, приходящiе изъ далекой родины своей въ обращенное къ намъ полушарiе, чтобы взглянуть на свѣтило Земли.


На первыхъ порахъ они не вѣрятъ глазамъ своимъ и спрашиваютъ у туземцевъ: не призракъ-ли этотъ небесный шаръ, не случайное-ли это явленiе? Затѣмъ, поднимаются они къ центру видимаго полушарiя, причемъ замѣчаютъ, что и Земля поднимается вмѣстѣ съ ними. По наступленiи ночи они съ изумленьемъ смотрятъ на это второе Солнце, помѣщенное на небѣ божественнымъ Провидѣньемъ для освѣщения ихъ путей. Тогда нѣтъ уже предѣловъ ихъ удивленiю и они возсылаютъ къ нашему мiру ѳимiамъ молитвъ, молитвъ, исполненныхъ лиризма и болѣе восторженныхъ, чѣмъ всѣ молитвы, съ которыми мы обращаемся къ Лунѣ, не исключая даже баллады Альфреда Мюссэ:


Lune, quel esprit sombre

Proméne au bout d'un fil

Dans l'ombre

Ta face et ton profil?


Если-бы Асмодей, хромой бѣсъ, служившiй Лесажу проводникомъ и чичероне во время странствованiй его по мiру, вспомнилъ о Селенитахъ, живущихъ на невидимой сторонѣ Луны, то онъ не преминулъ-бы привести донъ-Клеофаса-Леандро-Перецъ-Замбуло д'Алькала на Дорфельскiя горы, разграничивающiя оба полушарiя, гдѣ и объяснилъ-бы послѣднему значенiе молитвы взирающихъ на Землю Селенитовъ. Въ самомъ дѣлѣ, очень прискорбно, что упустилъ онъ изъ вида этотъ уголокъ панорамы.


По возвращенiи на родину, обитатели невидимаго полушарiя Луны избираютъ Землю предметомъ разсказовъ, разговоровъ, анекдотовъ и, быть можетъ, самыхъ неправдоподобныхъ толковъ, точь-въ-точь какъ случается это и съ нашими туристами. И чего только не толкуютъ тамъ о нашемъ мiрѣ! По всѣмъ вѣроятiямъ, Селениты только съ похвалою могутъ отзываться о земномъ шарѣ, но если-бы кто-либо изъ числа неблагонамѣренныхъ, подобно нашимъ мизантропамъ, сталъ непочтительно говорить о Землѣ, то будемъ великодушны: Parce eis, Domine!


Очень можетъ быть, что рѣзкое различiе, существующее между невидимой и видимой сторонъ Луны, различiе вполнѣ клонящееся въ пользу жителей видимаго полушарiя, составляетъ также причину существенныхъ нацiональныхъ особенностей Селенiтовъ. Быть можетъ, обитатели привиллегированнаго полушарiя — дворяне, а ихъ антиподы — простолюдины. По этимъ соображенiямъ, странствованiя по Землѣ представлялись-бы еще болѣе важными и, быть можетъ, были-бы даже запрещены простому народу. Впрочемъ, разсуждать объ этомъ мы не станемъ. Есть, однакожъ, одно болѣе серьезное соображенiе, клонящееся въ пользу допущенiя существенныхъ различiй между обитателями обоихъ полушарiй, а именно: каждая изъ сторонъ Луны можетъ различаться одна отъ другой своимъ физическимъ строениемъ.


Будучи вполнѣ уверены, что Луна никогда не повернется къ намъ и во вѣки вѣковъ не покажетъ того, что до сихъ поръ она такъ скромно таила отъ насъ, нѣкоторые изъ писателей съ пылкимъ воображенiемъ составили множество гипотезъ на счетъ ея таинственной стороны. Дѣло дошло до того, что стали утверждать, будто Луна вовсе не имѣетъ другаго полушарiя и — часъ отъ часу не легче — будто она пуста, какъ шапочка, обращенная къ намъ своею вогнутою сто­роною. Творцы измышленiй этихъ упустили изъ вида два важные, достойные вниманiя пункта: во-первыхъ, либрацiями своими Луна представляетъ намъ около 7° 53' съ востока и запада и 6° 47' съ сѣвера и юга, что составляетъ четырнадцать сотыхъ ея невидимаго полушарiя. Такимъ образомъ, въ сущности намъ неизвѣстны только сорокъ три сотыхъ всей лунной сферы. Во вторыхъ: упущено также изъ вида, что съ Земли мы усматриваемъ спутниковъ Юпитера, равнымъ-же образомъ обращенныхъ къ своей планете одною и тою-же стороною, но сферическихъ, подобно самому Юпитеру. Не подра­жая философамъ этимъ, мы выскажемъ, однакожъ, нѣсколько мыслей на счетъ физическаго строенiя Луны.


Гюйгенсъ полагалъ, что въ силу своего движенiя, нашъ спутникъ съ первыхъ-же минутъ своего существованiя не могъ быть однороденъ по составу, такъ какъ тяжелыя составныя части его были заброшены центро­бежною силою въ невидимое полушарiе. Слѣдовательно, послѣднее состоитъ изъ тѣлъ плотныхъ и твердыхъ, а видимое — изъ очень легкихъ.


Такова теорiя Гюйгенса, но мы высказываемся въ пользу проти­воположной теорiи. Дѣлаемъ мы это не вслѣдствiи духа противорѣчiя такъ какъ не будучи еще знакомы съ этимъ ученымъ астрономомъ мы высказывали уже мнѣнiя, совершенно противоположные только что изложеннымъ.


Итакъ, мы говоримъ, что вслѣдствiе притягательной силы Земли, тяжелыя тѣла могли занять мѣсто въ нижнемъ полушарiи Луны, вѣчно висящемъ надъ нашими головами, а тѣла легчайшие, газообразные и жидкiя, — въ другой ея сторонѣ, обращенной къ звѣздамъ.


Такимъ образомъ, Луна подобна тѣмъ пробочнымъ игрушкамъ, которыхъ основанiе наполнено свинцомъ, чтобы онѣ могли стоять и Луна какъ-бы стоитъ на Землѣ, въ разстоянiи 96,000 лье отъ послѣдней.


По этой гипотезѣ, на видимой сторонѣ Луны очень немного или даже вовсе нѣтъ воздухообразныхъ теченiй, такъ какъ тѣла жидкiя и газы находятся въ другомъ полушарiи, что и подтверждается неполными, производимыми надъ Луною наблюденiями.


Изъ этого следуетъ, что двѣ существенно различныя природы раздѣлили между собою обладанiе луннымъ мiромъ. Если на обращенной къ намъ сторонѣ нѣтъ атмосферы, слѣдовательно и водъ, такъ какъ послѣднiя не могутъ существовать безъ атмосферическаго давленiя, то сторона эта или обитаема организмами, существенно разнящимися земныхъ, или роковымъ образомъ она неудобна къ обитанiю и, слѣдовательно, необитаема. Если-же противоположная сторона орошается водами и покрыта какою-либо атмосферою, то организация ея обита­телей можетъ представлять большую аналогiю съ организацiею обитателей Земли: они почерпаютъ условiя своего существованiя во вдыхаемомъ ими воздухѣ и въ твердыхъ или жидкихъ принимаемыхъ въ пищу, тѣлахъ, въ то время какъ сосѣди ихъ въ противоположном полушарiи дышатъ и питаются не одинаковымъ образомъ. Слѣдовательно, каждое полушарiе имѣетъ свою собственную физiологiю и физiологiи эти на столько различны по ихъ сущности, что изъ одного полушарiя нельзя безнаказанно переселиться въ другое. Физическiя условiя обоихъ полушарiй тоже должны разниться въ основахъ своихъ. Въ то время, какъ вѣчно мрачное небо обращеннаго къ намъ полушарiя до скончанiя вѣковъ будетъ хранить безмятежность свою и однообразное спокойствiе, метеорологическiя явления другаго полушарiя проявляются во всемъ разнообразiи; въ то время какъ въ первомъ полушарии, люди, глухiе и нѣмые вслѣдствии условий обитаемой ими среды, изъясняются только при помощи символическихъ знаковъ и ничѣмъ не нарушаютъ вѣчнаго безмолвiя его сурового величiя, — въ другомъ полушарiи звуковыя волны устанавливаютъ царство звуковъ, членораздѣльной речи и упоительной музыки; въ то время, какъ по одной стороне Луны неизвѣстны сумеречные явленiя, такъ великолѣпно обставляющiя восходъ и закатъ дневнаго свѣтила; въ то время, какъ нѣтъ тамъ переходовъ отъ свѣта къ мраку и ночь, по мѣрѣ уменьшенiя земной фазы, дѣлаясь все и мрачнѣе и мрачнѣе, мгновенно разсѣевается при первомъ лучѣ денницы, — другое полушарiе наслаждается всѣмъ великолѣпiемъ утренней зари и сумерковъ, всѣмъ богатствомъ явленiй, разливающимся къ концу дня въ высшихъ слояхъ атмосферы и на столько различнымъ отъ нашего, на сколько составъ лунной атмосферы различенъ по свойствамъ своимъ и отношенiямъ отъ состава атмосферы земной.


Быть можетъ, это атмосфера красная, зеленая или желтая; видоизмѣняя свѣтовыя, видимыя на Земле явленiя, она окрашиваетъ на Лунѣ облака зеленымъ или голубымъ цветомъ, позлащаетъ небо дня и усѣеваетъ голубыми звѣздами небо ночи, сообщаетъ деревьямъ изумрудный оттѣнокъ, покрываетъ ихъ сапфировыми цвѣтами; поля могутъ быть тамъ красныя, а въ сѣрыхъ берегахъ, быть можетъ, волнуется оранжевое море, съ пурпуровыми и золотистыми волнами. Въ такой мѣрѣ могутъ разниться между собою два полушарiя Луны, которая, несмотря на относительную незначительность объ­ема своего, представляетъ два существенно различные мiра. Но, повторяемъ, это не больше, какъ предположенiя, которыми воображенiе можетъ тѣшить себя втеченiи нѣсколькихъ мгновенiй, но которыя не имѣютъ ничего общаго съ духомъ науки. Какъ скоро вступаемъ мы въ неизвѣстное полушарiе Луны, которое, по всѣмъ вѣроятiямъ, никогда и не будетъ намъ извѣстно, то волею-неволею приходится поубавить своей спѣси и на нѣсколько минутъ оставить важную мантiю для болѣе простаго костюма.


Многiя замѣчанiя, съ которыми обращались къ намъ по обитаемости мiровъ, заключали въ себѣ вопросъ: почему никогда не упоминаемъ мы о ростѣ обитателей планетныхъ мiровъ? Такъ какъ въ настоящихъ бесѣдахъ нашихъ, въ разрѣзъ нашимъ обычнымъ бесѣдамъ, мы позволяемъ себѣ то вправо, то влѣво уклоняться отъ очень узкаго пути (болѣе узкаго, чѣмъ вообще думаютъ) опытной науки, то, быть можетъ, мы могли-бы зайти и дальше и воспользоваться цвѣтами, которыхъ мы даже не касались. Но въ этомъ именно и заключается ошибка: мы не можемъ вполнѣ сойти съ дороги нашей и хоть одною ногою должны стоять на ней. Поэтому именно мы не слѣдуемъ ни примѣру древнихъ мудрецовъ, ни примѣру новѣйшихъ очень извѣстныхъ ученыхъ, которые полагали, что у нихъ имѣются достаточныя основанiя для опредѣленiя роста обитателей планетъ. Независимо отъ того, что достаточныхъ для этого основанiй у насъ не оказывалось, одинъ разительный примѣръ отклонилъ насъ отъ подобнаго намѣренiя въ то именно время, когда мы стали размышлять о предметѣ этомъ. Однажды мы получили объемистое сочиненiе по части умозрительной астрономiи, присланное намъ авторомъ и, по его мнѣнiю, необходи­мо долженствовавшее слѣдовать за книгою нашею „О множествен­ности обитаемыхъ мiровъ“. Раскрывъ книгу, мы увидѣли слѣдую­щую фразу: „Обитатели Солнца выше насъ ростомъ въ 426,000 разъ“. Всякiй разъ, какъ только вспоминаемъ мы объ этомъ, авторъ сказанной книги — не называемъ его по имени, но онъ легко узнаетъ приведенную выше фразу, если только по какому-либо случаю она попадется ему на глаза — тотчасъ-же приходить намъ на умъ вмѣстѣ съ двумя другими, еще живущими писателями, по примѣру германца Вольфа до послѣдняго вершка опредѣлившими ростъ обитателей Юпитера, Сатурна и Селенитовъ. Это удерживаем насъ отъ поползновенiй къ подобнаго рода опредѣленiямъ. Съ полнѣйшимъ смиренiемъ сознаемся, что намъ положительно невозможно сказать что-либо о ростѣ обитателей планетъ и хотя очень это прискорбно, но мы считаем обязанностью возложить на себя долгъ подобнаго самоотреченiя. Впрочемъ, изъ настоящей книги выяснятся впослѣдствiи нѣкоторые пункты, стоящiе въ связи съ этимъ, въ настоящее время неразрѣшимымъ вопросомъ.


Возвращаясь къ Лунѣ, скажемъ, что астрономiя ея обитателей — дѣло очень запутанное и такъ какъ для уразумѣния истинной системы мiра, Селенитамъ необходима величайшая проницательность, то и позволительно думать, что они находятся подъ влiянiемъ обмана чувствъ. Они видятъ себя неподвижными въ средоточiи вселенной; Солнце обращается для нихъ въ 29 съ половиною дней, а звѣзды — въ 27 дней съ четвертью. Хотя темъ изъ Селенитовъ, которые видятъ Землю, свѣтило это представляется почти неподвижнымъ въ одной точкѣ пространства, но все-же они должны замѣтить, что Земля совершаетъ полный путь по небу втеченiи 29 дней; движенiе это приписуется ими или Землѣ, или небу. Но дойти до мысли, что обращаются они сами, что Земля составляетъ средоточiе ихъ движенiй, подобно тому какъ Солнце образуетъ центръ движенiя Земли и другихъ планетъ — дойти до мысли этой, какъ уже сказано, Селенитам, очень не легко. Нигдѣ видимыя движенiя не представляются столь сложными, какъ на спутникахъ.


Находясь въ менѣе благопрiятныхъ условiяхъ, чѣмъ Селениты обращенной къ Землѣ стороны Луны, для которыхъ переходъ отъ перiода ночи къ перiоду дня равняется переходу отъ сильнаго къ болѣе слабому свѣту и для которыхъ не существуетъ полной темноты, — для обитателей невидимаго полушарiя Луны полная ночь длится пятнадцать сутокъ. Изъ опытовъ Бугэ, Ламберта и изъ теорiи Ро­берта Смита слѣдуетъ, что среднее отношенiе свѣта солнечнаго къ свѣту лунному находится въ пропорцiи 300,000 къ 1, а среднее от­ношенiе между свѣтомъ Солнца и свѣтомъ Полной-Земли, относительно Селенитовъ, выразится отношенiемъ 23,000 къ 1. Изъ этого видно, что Земля для нихъ луна благосклонная. Но, быть можетъ, вте­ченiи полугода они освѣщаютъ свою неизведанную атмосферу искус­ственными солнцами; быть можетъ, сама природа позаботилась снабдить ихъ приличнымъ освѣщенiемъ, въ родѣ сѣверныхъ сiянiй, озаряющихъ блескомъ своимъ наши полярныя страны; быть можетъ, глаза ихъ приспособлены къ жизни дневной и ночной; быть можетъ, подобно суркамъ, они спятъ втеченiи мрачной полумѣсячной ночи. Все это только предположенiя; несомнѣнно однакожъ, что природа не преминула приличнымъ образомъ устроить обитателей Луны и если-бы кому-либо изъ Селенитовъ привелось провести у насъ свой зимний перiодъ, то очень-бы онъ изумился этому громадному земному шару, который столь обильно снабжаетъ насъ днями и ночами и, точно взрослый ребенокъ, всю жизнь заставляетъ насъ играть въ прятки.


Сколько предположенiй, сколько идей цѣлыми роями возникаютъ въ умѣ, когда подумаешь о природѣ Луны, столь различной отъ нашей природы и, вмѣстѣ съ тѣмъ, столь похожей на нашу — о про­должительности существованiя Селенитовъ, — объ условiяхъ ихъ жизни, — о перiодахъ ихъ бодрствованiя и сна (если только, подобно намъ, они проводятъ третью часть жизни во снѣ — объ ихъ языке в умственныхъ и нравственныхъ силахъ, — объ ихъ исторiи, идеяхъ, ихъ общественномъ строѣ! Что это за существа, чѣмъ занимаются они, думаютъ-ли они о насъ? Вопросы важные для насъ, обитателей Земли, повелительницы Селенитовъ, что бы тамъ они ни говорили! Но почему нѣтъ отвѣта на вопросы эти, почему должны мы остановиться на вопросительномъ знакѣ?


ГЛАВА II.
Астрономiя обитателей Меркурiя.


Въ центрѣ планетной системы, или, выражаясь точнѣе — в одномъ изъ фокусовъ планетнаго эллипсиса сверкаетъ царь свѣта — Солнце. Согласно съ мирнымъ демократическимъ, высказанномъ выше принципомъ, мы посѣтимъ Солнце подъ конецъ, а теперь будем продолжать наше путешествiе, начиная съ Меркурiя, меньшей и ближайшей къ центру планеты. Извѣстно, что относительно постепенности разстояний отъ Солнца, планеты находятся въ слѣдующемъ порядкѣ: Меркурiй, Венера, Земля, Марсъ, Юпитеръ, Сатурнъ, Уранъ и Нептунъ. Чтобы дать наглядное понятiе объ отношенiяхъ величинъ и разстоянiй между различными частями солнечной системы, представiмъ ея малый геометрическiй чертежъ — скромный миньятюръ блестящаго царства, которымъ управляетъ владыка, болѣе чѣмъ свѣтозарный.


Выберемъ мѣсто ровное, но достаточно пространное, напримѣръ большой красивый лугъ и помѣстимъ посрединѣ его шаръ, имѣющiй 65 сантиметровъ въ дiаметрѣ: шаръ этотъ будетъ Солнце.


Опишемъ вокругъ этого центра окружность, имеющую 40 метровъ въ дiаметрѣ и положимъ на окружность просяное зерно: это — Меркурiй.


На окружности въ 70 метровъ положимъ горошину: это — Ве­нера.


Окружность въ 100 метровъ, по которой будетъ двигаться гороши­на покрупнее, изобразитъ орбиту Земли.


Продолжая чертить наши круги, опишемъ окружность въ 160 мет­ровъ въ поперечникѣ и помѣстимъ на ней перечное зерно: это Марсъ.


На окружности въ 520 метровъ будетъ двигаться апельсин — Юпитеръ. Но между перечнымъ зерномъ и апельсиномъ пересѣкаются около сотни круговъ, по которымъ двигаются песчинки: это мiръ малыхъ планетъ.


Сатурнъ изобразится биллiарднымъ шаромъ, катящимся по окруж­ности 1,000 метровъ въ дiаметрѣ.


Крупная вишневая ягода, на окружности въ 1,960 дiаметровъ , представитъ намъ Урана; Нептунъ изобразится грушею, въ окружности въ 3,000 метровъ. Если-бы захотѣли мы выразить, въ такомъ-же масштабѣ, разстоянiе отъ ближайшей звѣзды, то пришлось-бы поста­вить шаръ, по меньшей мѣрѣ полметра въ дiаметрѣ, въ разстоянiи 22,646,000 метровъ отъ центра или, другими словами — въ разстоянiи 5,660 лье.


Сферы этой искусственной системы, шириною въ 3 километра, двигались-бы слѣдующимъ образомъ: Меркурiй совершалъ-бы свой путь въ 1 минуту и 28 секундъ; Венера — въ 3 минуты и 45 секундъ; Земля — въ 6 минутъ, Марсъ — въ 11 минутъ и 27 секундъ; телескопическiя планеты — отъ 20 до 35 минутъ; Юпитеръ -— въ 1 часъ и 12 минутъ; Сатурнъ — въ 3 часа; Уранъ — въ 8 часовъ съ половиною;. Нептунъ — въ 16 часовъ и 40 минутъ.


Вотъ маленькая поверхностная картина, дающая нашимъ друзьямъ, не посвященнымъ въ таинства науки, довольно точное понятiе объ астрономическихъ отношенiяхъ планетной системы; да простятъ намъ ученые это отступленiе! Но если-бы они оказались не на столько великодушными, то самъ Кеплеръ, нашъ общiй учитель, достаточна оправдаетъ насъ своимъ примѣромъ. И въ самомъ дѣлѣ, развѣ этотъ великiй астрономъ не построилъ теоретически сферу, въ которой каж­дое небесное тѣло изображалось шаромъ, находящимся въ связи съ астрологическимъ значенiемъ каждаго изъ этихъ тѣлъ? Солнце изображалось у него шаромъ изъ виннаго спирта; Меркурiй — шаромъ изъ водки; Венера — шаромъ изъ меда; Марсъ — шаромъ полынной водки; Юпитеръ — шаромъ виннымъ; Сатурнъ -шаромъ пивнымъ.


Итакъ, заручившись разрѣшенiемъ автора Harmonice Mundi, с съ чистою совѣстью будемъ продолжать наше путешествiе.


Слѣдуя естественному порядку, прежде всего остановимся на пла­нетѣ, которая встречается первою на пути отъ центра системы къ периферiи, т. е. на Меркурiѣ, свѣтилѣ ближайшемъ къ Солнцу и разсмотримъ, въ какихъ уранографическихъ условiяхъ стоитъ мiръ этотъ къ нашей Землѣ.


Разсматривая разстоянiе, въ которомъ планета эта находится отъ лучезарнаго свѣтила, мы находимъ, что Солнце, видимое для насъ подъ среднимъ дiаметромъ тридцати-двухъ минутъ (32', 3"), пред­ставляется обитателямъ Меркурiя подъ дiаметромъ 1° 20' 58" , т. е., поверхность свѣтила этого кажется имъ почти въ семь разъ большею, чемъ намъ. Получаемые имъ свѣтъ и теплота въ семь разъ сильнѣе получаемыхъ Землею, при равныхъ поверхностяхъ.


Многiе писатели, не обладающiе философскимъ взглядомъ на вещи, усматривали въ этой теплотѣ и свѣтѣ условiя, несовмѣстимыя съ отправленiями органической жизни и полагали, что при существованiи такого порядка, растительность на Меркурiи была-бы сожжена, плоды засохли-бы, животныя задохлись, люди ослепли, если только послѣднiе могутъ существовать въ такой температуре. Умозаключенiе это, покоющееся на ложномъ принципѣ, столь-же ложно въ своихъ послѣдствiяхъ. Люди, разсуждающiе такимъ образомъ, въ сущности прилагаютъ свои понятiя къ земнымъ тварямъ, перенесеннымъ на поверх­ность Меркурiя, гдѣ послѣднiя несомнѣнно встрѣтили-бы среду, со­вершенно отличную отъ той, въ которой они живутъ на Землѣ и, по всѣмъ вѣроятiямъ, безусловно для нихъ смертоносную. Но какъ впол­нѣ очевидно, что природа, устанавливая систему жизни на Меркурiѣ, примѣнялась не къ земнымъ условiямъ, а къ положенiю Меркурiя и что везде и всегда живыя твари родятся только тамъ, где жизнь ихъ можетъ быть поддержана и обезпечена, то необходимо слѣдуетъ допустить, что обитатели Меркурiя, какова-бы ни была ихъ организацiя, созданы согласно съ условiями обитаемой ими планеты, что нахо­дятся они тамъ въ соотвѣтствующей имъ средѣ и что вѣроятно не могли-бы они существовать въ относительномъ мракѣ и холодѣ болѣе удаленныхъ планетъ.


Замѣтимъ, что если Меркурiй, при равныхъ поверхностяхъ, получаетъ въ семь разъ больше теплоты и свѣта, чѣмъ Земля, то изъ это­го не слѣдуетъ еще, чтобы приведенныя числовыя данныя были точнымъ выраженiемъ его свѣта и въ особенности теплоты. Атмосфера Меркурiя должна оказывать сильное влiянiе на солнечные лучи и въ большихъ размѣрахъ производитъ то, что въ незначительныхъ земная ат­мосфера производитъ на Землѣ. Для опредѣленiя свойствъ свѣта и теплоты планеты, необходимо знать физическiй составъ ея атмосферы, степень поглощенiя послѣднею солнечныхъ лучей, ея прозрачность, плотность и проч., равно какъ и составъ почвы, внутреннюю теплоту планеты и много другихъ условiй, безъ которыхъ, въ этомъ отношенiи нельзя сказать ничего опредѣленнаго. Въ силу такихъ соображенiй можно предположить, что обитатели Меркурiя только въ два или три раза получаютъ больше теплоты и свѣта, чѣмъ мы, и затѣмъ, какъ уже сказано, не представляется ни малѣйшихъ препятствiй, которыя могли-бы противодѣйствовать проявленiю жизни на поверхности этого мiра.


Мы сказали, что дiаметръ Солнца, видимый съ Меркурiя, равняет­ся 1° 20' 58". Это среднiй дiаметръ, величина котораго измѣняется отъ перигелiя до апогелiя, т. е., отъ дальнѣйшаго разстоянiя пла­неты отъ Солнца до ближайшаго, въ предѣлахъ 1° 37' 43" и 1° 4' 14". Астроному, находящемуся на Меркурiѣ, гораздо легче, чѣмъ намъ, опредѣлить, по постояннымъ измѣненiямъ видимаго дiаметра Солнца, относительныя величины радiусовъ-векторовъ, соотвѣтствующихъ каждодневнымъ наблюденiямъ, т. е. опредѣлить разстоянiе пла­неты отъ Солнца. Быть можетъ, ученые этого неизвѣстнаго мiра прежде насъ открыли (это очень не трудно), что ихъ планета движется по эллиптической орбитѣ, въ одномъ изъ фокусовъ которой находится Солнце и такимъ образомъ познали первыя основы истинной системы мiра.


Но здѣсь возникаетъ вопросъ, представляющiйся вообще всякiй разъ, какъ скоро дѣло коснется обитателей планетъ. Есть-ли астрономы на Меркурiѣ? Обитатели этого мiра на столько-ли умны, какъ и мы, (сказано это не изъ хвастовства; впрочемъ, есть-ли чѣмъ и хвастаться?); могутъ-ли они заниматься, подобно намъ, науками, искусствами и вообще всемъ, что относится къ области интеллигенции? Все это вопросы, на которые, по нашему мнѣнiю, необходимо отвѣчать утвердительно.


Вопросъ не въ томъ, созданъ-ли Меркурiй для обитанiя людей. Будемъ-ли придерживаться принципа конечныхъ причинъ, отвергнемъ-ли мысль божественнаго плана въ природѣ — во всякомъ случаѣ нельзя не допустить, съ равною степенью вѣроятiя, обитаемости Мер­курiя и Земли, разсматриваемыхъ съ точки зрѣния внѣ-земной, неза­висимо отъ того, чтó извѣстно намъ на счетъ нашей планеты. Вопросъ въ томъ, чтобы узнать, не препятствуютъ-ли физическiя условiя мiра Меркурiя развитiю умственныхъ способностей его обитателей. Но уче­ные, представлявшiе, въ физическомъ отношенiи, жителей Меркурiя слѣпыми, въ нравственномъ отношенiи считаютъ ихъ безумными или, по меньшей мѣрѣ, скудоумными, основываясь на томъ соображенiи, что палящiй зной ихъ родины уподобилъ жителей Меркурiя черной расѣ центральныхъ частей Африки. Другiе выражали предположенiе, что вслѣдствiи сосѣдства съ Солнцемъ, они должны обладать умомъ болѣе проницательнымъ и болѣе развитыми умственными способностями; что они опытнѣе насъ и смышленнѣе въ искусствахъ и про­мышленности, такъ какъ соседство съ Солнцемъ составляетъ для нихъ источникъ ума и силы. Много высказывалось по этому поводу самыхъ противорѣчивыхъ предположенiй для того только, чтобы ни­чего не высказать; доходили даже до поползновенiй опредѣлить предметъ обычныхъ занятiй обитателей Меркурiя, пытались измѣрить ве­личину ихъ вѣкъ, сравнительно съ величиною и степенью раздражи­мости ихъ сѣтчатой перепонки. Чтобы усмотрѣть всю безполезность подобнаго рода изслѣдованiй, не стоитъ даже распространяться объ этомъ; всякiя опредѣленiя являются тутъ положительно невозмож­ными, такъ какъ для установленiя подобныхъ теорiй у насъ нѣтъ никакихъ основъ.


Однакожъ, намъ извѣстенъ одинъ порядокъ вещей на Меркурiѣ: это перемѣны дней и ночей, временъ года и годовъ, перемѣны, силь­но влiяющiя на условiя обитаемости планетъ. Сутки Меркурiя нѣсколько продолжительнѣе нашихъ и заключаютъ въ себѣ 24 часа, 5 минутъ и 28 секундъ, но годъ гораздо короче, а времена года гораздо скоротечнѣе и болѣе несходны между собою. Наклоненiе оси вращения къ орбитѣ повидимому, одинаково какъ для Меркурiя, такъ и для Венеры, т. е., оно равняется 75°. Наклоненiемъ этимъ обусловливается большое различiе временъ года, продолжительность которыхъ -— только 22 дня -— ставить обитателей Меркурiя въ очень неблагопрiятныя условiя, далеко не содѣйствуетъ ихъ долговѣчности и, вмѣстѣ съ тѣмъ, не благопрiятствуетъ умственнымъ занятiямъ и усид­чивому научному труду. Но, быть можетъ, организацiя обитателей Меркурiя съ лихвою восполняетъ недостатки эти, присущiе природѣ ихъ планеты. Какъ-бы то ни было, можемъ быть однакожъ увѣрены, что живутъ тамъ существа разумныя, занимающiяся изученiемъ природы, науками и, подобно намъ, совершающiя кругъ своего предназначенiя.


Втеченiи 88 дней Солнце проходитъ всѣ созвѣздiя ихъ зодiака. Равноденствiя ихъ и солнцестоянiя характеристичнѣе нашихъ. Ночной видъ звѣзднаго свода представляется имъ точно такимъ-же, какъ и намъ, относительно расположения свѣтилъ на небесной сферѣ.


Планеты не представляютъ обитателямъ Меркурiя той послѣдовательности движенiй, какую представляютъ онѣ намъ. Быть можетъ, имъ неизвѣстны далекiя планеты, начиная съ Сатурна и до предѣловъ солнечной системы, такъ какъ зрѣнiе обитателей Меркурiя, менѣе чувствительное, чѣмъ наше, по всѣмъ вѣроятiямъ не въ состоянiи воспринять столь слабый свѣтъ. Венера и Земля представляютъ имъ кое-какiе признаки своихъ фазъ, подобныхъ представляемымъ намъ Марсомъ; Венера сверкаетъ для нихъ лучезарнымъ свѣтомъ, в шесть разъ сильнѣйшимъ того, какимъ она горитъ для насъ въ теченiе своихъ лучшихъ перiодовъ. Не смотря однакожъ на это, мы не раздѣляемъ мнѣнiе Гюйгенса, который смотритъ на Венеру, какъ на свѣтило, „разсѣевающее мракъ ночи на Меркурiѣ, не пользующемся, подобно намъ, помощью Луны".


Вмѣстѣ съ этимъ знаменитымъ астрономомъ мы не станемъ добиваться, какие изъ математическихъ инструментовъ употребляются обитателями Меркурiя при ихъ астрономических занятияхъ; употребляютъ-ли они дерево, или картонъ, цинкъ или мѣдь, флинтъ-гласъ или богемское стекло для устройства телескоповъ; не будешь также разбирать вопросовъ, поставленныхъ нѣкоторыми теоретиками относитѣльно противоположнаго положенiя большаго пальца на рукахъ обитате­лей Меркурiя, растяжимости ихъ хороидной перепонки, цвѣта ихъ волосъ, мускульной силы ихъ рукъ и, подобно нѣкоторым Отцам Цѣркви, не будемъ заниматься изслѣдованiемъ послѣдствiй первородного грѣха на этой столь знойной планетѣ, смиренно полагая, что оконча­тельно высказываться на счетъ такихъ матерiй — дѣло довольно трудное.


Какъ-бы то ни было, но если-бы астрономы Меркурiя, находящиеся въ центральныхъ областяхъ солнечной системы и планетныхъ движенiй и озаряемые лучезарнымъ сiянiемъ дневнаго свѣтила, осмѣлились вы­разить мысль, что и другiя планеты могутъ быть обитаемы, то по всѣмъ вѣроятiямъ они очень дурно были-бы приняты нѣкоторыми изъ своихъ земляковъ-философовъ, такъ какъ на Меркурiѣ нѣтъ недостатка въ превосходнѣйшихъ поводахъ для доказательства, какъ дважды два четыре, что обитаемая нами Земля отнюдь не можетъ быть обитаема по причинѣ ея суровыхъ холодовъ и вѣчной тьмы, покрывающей эту, столь удаленную отъ животворнаго светила планету.


ГЛАВА III.
Астрономiя обитателей Венеры.


Послѣ Меркурiя, безпрерывно омываемаго жгучими волнами солнечнаго свѣтила, мы встрѣчаемъ Венеру, вторую планету солнечной системы.


Астрономическiя условiя мiра этого представляютъ величайшее сходство съ астрономическими данными Земли. Его дiаметръ равняется 0,98 дiаметра Земли, если принять послѣдний за 1, масса — 0,89, а плотность — 0,92; законы паденiя тѣлъ на Венерѣ почти тождественны съ законами тяжести на поверхности нашей Земли. Въ то время, какъ тѣла въ первую секунду паденiя пробѣгаютъ ни Землѣ 4,90 метра, на Венерѣ онѣ проходятъ 4,45 метра.


Сказанное нами объ обитателяхъ Меркурiя относительно общаго вида, въ которомъ представляется имъ небесный сводъ, безъ всякаго ограниченiя можетъ быть применено къ жителямъ Венеры, такъ какъ созвѣздiя представляютъ послѣднимъ такiя же фигуры и взаимныя отношенiя, какiя представляют они первымъ. Впрочемъ, фигуры эти и взаимныя iхъ отношенiя совершенно тождественны, какъ мы видели это, съ усматриваемыми нами съ Земли, такъ что подобное сходство мы можемъ отнести ко всѣмъ планетамъ нашей системы.


Не трудно доказать, что куда-бы мы ни перенеслись въ предѣлахъ солнечной системы, видъ неба не измѣнится для насъ до тѣх поръ, пока мы не выйдемъ изъ области нашего Солнца. Дѣйствительно, хрустальныя небеса древнихъ навсегда уже разбиты и на созвѣдiя нельзя уже смотрѣть, какъ на неподвижныя и неизмѣнныя фигуры, въ видѣ золотыхъ точекъ начертанныя на несокрушимой тверди: но для насъ фигуры эти не утратили неподвижности своей и ныне мы чертимъ такой-же атласъ небесной сферы, какой чертили Гиппархъ 2,000, а Фламстидъ (Flamsteed) 100 лѣтъ тому назадъ. Въ самомъ дѣлѣ, что такое созвѣздiя? Чистѣйшiй эффектъ перспек­тивы. Для того, чтобы перспектива измѣнилась, при относительной неподвижности наблюдаемыхъ предметовъ, необходимо также, чтобы положенiе наблюдателя перемѣстилось на величину, которую можно-бы сравнивать съ разстоянiемъ предметовъ этихъ, видимыхъ въ перспек­тивѣ. Но если-бы мы перенеслись даже на послѣднюю извѣстную планету нашей системы, планету, удаленiе которой соотвѣтствуетъ только 1 / 10,000 долѣ разстоянiя отъ ближайшей звѣзды, то относительное положенiе звѣзды этой не измѣнится замѣтнымъ образомъ. Положенiе другихъ, ме­нѣе близкихъ звѣздъ, измѣнится еще меньше и совокупность свѣтилъ, украшающихъ пространства небесныя, сохранить одинаковое расположенiе и одинаковый фигуры.


Чтобы общiй видъ неба измѣнился, намъ необходимо перенестись въ другую солнечную систему, да и то не останавливаясь на солнцахъ, сосѣднихъ нашему. Такъ на Сирiусѣ, напримѣръ, часть неба, противоположная этой планетѣ, относительно насъ представляетъ такой-же видъ, какой представляетъ она и намъ. Обитатели Сирiуса или близкихъ къ нему мiровъ, подобно намъ видятъ созвѣздiе Орла (впрочемъ, для нихъ оно не Орелъ) проектирующимся на Млечный путь, вмѣстѣ съ созвѣздиями Антиноя, Змѣеносца, Вѣтви, Цербера, Лисицы и проч. Только невдалекѣ отъ хвоста Орла, между ε и одною изъ головъ Цербера, они видятъ маленькую звѣзду третьей величины, выделяющуюся на Млечномъ пути: звезда эта — нашѣ Солнце. Что касается Земли, то чтобы потерять ее изъ вида, не надо забираться въ такую даль и во время дальнѣйшихъ путешествiй нашихъ мы увидимъ, что начиная съ Юпитера, Земля становится почти незаметною.


Впрочемъ, есть еще одинъ способъ для того, чтобы звѣздная пер­спектива представилась намъ въ измѣненномъ видѣ и способъ этотъ не сопряженъ ни съ перемѣщенiемъ, ни съ выходомъ изъ нашей пла­неты: стоить только подождать нѣсколько сотъ вѣковъ. Дѣйствительно, наше Солнце увлекаетъ насъ къ созвѣздiю Геркулеса съ вѣроятною скоростью двухъ лье въ секунду, причемъ звезды кажутся намъ какъ-бы отходящими назадъ; такъ точно деревья, стоящiя по сторонамъ дороги, по которой слѣдуетъ путникъ, представляются ему отодви­гающимися назадъ по мѣрѣ того, какъ самъ онъ подвигается впередъ. Послѣдствiемъ подобнаго перемѣщенiя планеты нашей съ ея спутницами будетъ то, что громадный Геркулесъ увеличится безмѣрно и въ данный моментъ (если только дуга окружности, по кото­рой, по всѣмъ вѣроятiямъ, движется Солнце, не слишкомъ преувели­чена) коснется зенита и надира. Такимъ образомъ, звѣзды перемѣстятся въ силу имъ свойственнаго движенiя и съ теченьемъ вѣковъ относительное ихъ положенiе видоизменится. Но случится это, по всѣмъ вѣроятiямъ, въ то время, когда мы уже не будемъ измѣрять градусы широты и долготы свода небеснаго.


Однакожъ Венера заставила насъ сдѣлать преждевременное путешествiе по небеснымъ пространствамъ. Возвратимся къ планетамъ и взглянемъ, въ какомъ видѣ представляются различные мiры нашей системы обитателямъ Венеры.


Для нихъ Меркурiй удаленъ отъ Солнца только на 38°. Что касается Земли, то она кажется имъ гораздо лучезарнее, чѣмъ намъ Венера, такъ какъ первую они могутъ видеть очень близко, вполнѣ освѣщенную Солнцемъ; время-же, въ которое Венера находится въ ближайшемъ отъ насъ разстоянiи, совпадаетъ съ тѣмъ именно перiодомъ, когда ея фазы представляютъ самый узкiй серпъ. Для нихъ тоже очень не трудно производить наблюдения надъ нашимъ спутникомъ, а мы, между тѣмъ, не вполнѣ еще убѣждены въ несуществованьи спутника Венеры, такъ что со времени первыхъ наблюденiй Доминика Кассини (28 августа 1686 года), не представлялось воз­можности, не взирая на прекрасные труды Ламберта, окончательнымъ образомъ разрешить задачу эту. Марсъ, Юпитеръ и, вѣроятно, Сатурнъ представляются обитателямъ Венеры такими-же, какими представляются они намъ; что-же касается далекаго Урана и недосягаемаго Нептуна, то позволительно полагать, что они никогда не видели планетъ этихъ.


Съ точки зрѣнiя климатологiи, мiръ Венеры находится въ менѣе благопрiятныхъ условiяхъ, чѣмъ мы. Если справедливо, какъ утверждаетъ Гуфеландъ и большая часть физiологовъ, что для того, чтобы „жить долго, слѣдуетъ жить медленно", — то долговѣчiе встречается на Венерѣ еще рѣже, чѣмъ на Землѣ. Коснись вопроса этого Фонтенель, и авторитета благодушнаго столѣтняго старца былъ-бы здѣсь неопровержимъ; но собственное долговѣчiе интересовало его въ гораздо большей мѣрѣ (чтó и вполнѣ справедливо), чѣмъ долговѣчiе обита­телей Венеры, хотя примѣромъ своимъ онъ и подтвердилъ несомнѣнность приведеннаго выше положенiя. Ось вращенiя, наклоненная къ плоскости орбиты подъ угломъ 75 градусовъ, сообщаетъ Венерѣ рѣзко отличающiяся между собою времена года, скоротечность и непостоян­ство которыхъ очень мало благопрiятствуетъ отправленiямъ органи­ческой жизни. Авторъ интересныхъ „Этюдовъ" изъ области положительныхъ наукъ слѣдующимъ образомъ опредѣляетъ влiянiе, произво­димое осью вращенiя на мiръ Венеры: „Планета, представляющая самыя интересныя климатическiя явленiя — это безспорно Венера, по величинѣ своей, массѣ и разстоянiю отъ Солнца почти подобная Землѣ. Она вращается въ очень наклонномъ положенiи. Если принять Землю за точку сравненiя, то летомъ Солнце будетъ стоять у насъ надъ Сiэною, въ Египтѣ, или надъ Кубою, въ Америкѣ. Но наклоненiе Венеры къ плоскости орбиты такъ велико, что лѣтомъ Солнце достигаетъ тамъ болѣе высокихъ широтъ, чѣмъ широты Бельгiи или даже Голландiи. Изъ этого слѣдуетъ, что оба полюса, поочередно подвергающiеся почти вертикальнымъ лучамъ не закатывающагося Солнца (и притомъ въ четырехмѣсячные промежутки, такъ какъ годъ пла­неты этой длится всего восемь мѣсяцевъ), препятствуютъ накопленiю льдовъ и снѣговъ. На планетѣ этой нѣтъ умѣреннаго пояса: зной­ный и холодный пояса соприкасаются другъ другу и господствуютъ поперемѣнно въ странахъ, соотвѣтствующихъ двумъ умѣреннымъ поясамъ Земли. Отсюда постоянныя атмосферическiя волненiя, вполнѣ согласныя, впрочемъ, съ нашими наблюденiями относительно трудности различать материки Венеры сквозь покровы ея атмосферы, безпрестанно возмущаемой быстрыми измѣненiями высоты Солнца, продолжительностью дней и перемѣщенiями воздуха и влагъ, чтó обуславливается лучами Солнца, въ два раза болѣе. знойными на Венерѣ, чѣмъ на нашей Землѣ".


Сутки на Венерѣ короче нашихъ на 35 минутъ и заключаютъ въ себѣ 23 часа 24 минуты и 7 секундъ. Замѣтимъ здѣсь, что этот важный перiодъ почти одинаковъ на первыхъ четырехъ планетахъ нашей системы, составляющихъ также и четыре меньшiя планеты сол­нечной группы, за исключенiемъ кольца астероидовъ. Такимъ образомъ, въ суткахъ Меркурiя заключается 24 часа 5 минутъ и 28 се­кундъ; въ суткахъ Земли — 23 часа, 56 минутъ и 4 секунды; въ суткахъ Марса — 24 часа 39 минутъ и 21 секунда. Сходство это тѣмъ болѣе знаменательно, что суточные перiоды на нашихъ небольшихъ планетахъ продолжительнѣе, чѣмъ въ громадныхъ мiрахъ Юпитера, Сатурна и, вѣроятно, Урана и Нептуна, суточное обращенье которыхъ совершается втеченiи десяти часовъ. Но это не единствен­ныя родственныя узы, связующiя Землю съ сосѣдними ей планетами: мы уже видѣли, что Венера по величинѣ и почти по массѣ равна нашей Землѣ кромѣ того, ее окружаетъ атмосфера, по меньшей мѣрѣ равная по высотѣ нашей атмосферѣ, въ которой, при восходѣ и заходѣ Солнца, мы замѣчаемъ сумеречныя явленiя. Какъ на Землѣ, облака распространяют на Венерѣ тѣнь и прохладу и изливаютъ дожди на жаждущiя равнины; какъ на Землѣ, высокiя горныя цѣпи проходятъ по ея материкамъ, а въ исполинскихъ гор таятся истоки рѣкъ; какъ на Землѣ, наконецъ, многоразличныя силы дѣйствуютъ въ царствахъ органическомъ и неорганическомъ, вызываютъ жизнь въ разнообразныхъ формахъ и закрѣпляютъ ее согласно съ условiями, присущими внутреннему строю мiра этого.


Нередко взоръ наблюдателя устремляется на эту прекрасную вечернюю звѣзду и часто восторгается душа невыразимымъ обаяньемъ, присущимъ яснымъ лучамъ этого свѣтила. Нашъ современник, Брюстеръ (Brewster), начерталъ на фронтисписѣ книги своей о „Множественности мiровъ" молитву, которую мы воспроизводимъ въ мелодiи, менѣе характеристичной, чѣмъ ея нацiональный напѣвъ:


Blanche étoile du Soir, dont le regard d'amour

Daigne du haut des cieux descendre sur la Terre,

Pour moi dans tes palais as-tu quelque séjour,

Quand le doigt de la Mort fermera ma paupiére?

As-tu quelque demeure, où puissent vivre encor

Ceux que j'ai tant aimés?. . Serais tu leur patrie?

Alors guide mon âme en son dernier essor

Et permets que je vive une seconde vie.


Какъ ни трогательны порывы эти, но съ научной точки зрѣнiя — они не пользуются правомъ гражданства. Обитатели Земли любятъ Венеру, какъ планету сосѣднюю, предшествующую звездной колесницѣ ночей. Быть можетъ, по этой самой причинѣ Меркурiй есть излюбленное светило обитателей Венеры, а Земля — любимая звезда обитателей Марса. Воззрѣнiя эти основаны на соображенiяхъ, чуждыхъ индивидуальной натурѣ каждаго изъ мiровъ и не слѣдуетъ имъ приписывать большаго значенiя, чѣмъ они дѣйствительно имѣютъ его. Въ извиненiе этого небольшаго отступленiя, прибавимъ однакожъ, что для молитвы названiе планеты не имѣетъ значенiя и что душа обращается съ воззванiемъ не къ свѣтилу, но къ свѣтиламъ вообще.


ГЛАВА IV.
Астрономiя обитателей Марса.


Мы видѣли, каковы астрономическiя условiя двухъ планетъ, нахо­дящихся ниже Земли, по направленiю къ Солнцу и въ какомъ видѣ представляется вселенная обитателямъ мiровъ этихъ. Разсмотримъ теперь, въ чемъ состоятъ отличительныя свойства Марса — первой планеты, которую встрiчаемъ мы покинувъ Землю и направляясь, по прежнему, отъ центра системы къ ея периферiи.


Мiръ Марса, въ главнѣйшихъ чертахъ своихъ, подобенъ нашему мiру, какъ относительно планетныхъ свойствъ своихъ, такъ и въ отношенiи внѣшняго вида. Будь его дiаметръ въ два раза больше дiаметра Земли, что сообщило-бы Марсу объемъ въ два раза большiй противъ объема Земли и постороннему наблюдателю было-бы очень трудно различить свѣтила эти. Не безполезно было-бы знать воздухоплава­телям, исполненнымъ въ наше время такого усердiя, въ какомъ затруднительномъ положенiи очутились бы они, если-бы, удалив­шись отъ Земли не больше какъ на какой-нибудь десятокъ мильоновъ лье и направляясь къ Марсу въ моментъ его соединенiя, они захотѣли-бы распознать свою родину. Но какъ вопросъ этотъ вполнѣ чуждъ нашему предмету, то и говорить объ немъ мы не станемъ. — И такъ, мы сказали, что изъ числа всѣхъ свѣтилъ, составляющихъ нашу солнечную группу, Марсъ представляетъ наибольшую степень аналогiи съ Землею во всемъ, касающемся бiологическихъ условiй мiровъ этихъ.


Когда, вслѣдствiе своего годичнаго обращенiя, Марсъ находится на той-же сторонѣ Солнца, на которой находится и Земля, тогда онъ можетъ приблизиться къ намъ только на четырнадцать мильоновъ лье. Наблюдая Марсъ около полуночи въ хороший телескопъ и къ тому-же въ столь незначительномъ отдаленiи, мы замѣчаемъ на поверхности этой планеты географическiя очертанiя, представляющая разительное сходство съ видомъ Земли. У полюсовъ Марса мы различаемъ ослепительные снѣга; по мѣрѣ приближенiя къ экватору ясно обозначаются материки и моря, если только небо планеты не заволакивается облаками. Первые пред­ставляются красными, подобно охрянистымъ пескамъ нашихъ пустынь, чтó сообщаетъ Марсу красный, характеризующiй его цвѣтъ. Нѣкоторые теоретики и въ особенности Ламбертъ, красный оттѣнокъ этотъ приписываютъ растительности; по ихъ словамъ, растенiя на Марсе не зелены, какъ на Землѣ, но красны. Заключенiе это быть можетъ и правильно, такъ какъ не подлежитъ сомнѣнiю, что органи­ческая химiя Марса различна отъ химiи земной. Чтобы убѣ­диться въ фактѣ этомъ, необходимо однакожъ констатировать, не измѣняется-ли на Марсѣ сила краснаго оттѣнка зимою, въ предѣлахъ эпохъ опаданiя и выростанiя листьевъ, если только листья опадаютъ тамъ. Дѣйствительно, какъ на Марсѣ, такъ и на Землѣ, вре­мена года почти одинаковы, чтó доказывается и наклоненiемъ его орбиты къ плоскости вращенiя.


Величина наклоненiя орбиты опредѣлилась наблюденiемъ вращательнаго движенiя Марса; впрочемъ, это не одинъ только теоретическiй выводъ, такъ какъ изъ дальнейшихъ наблюденiй и послѣдоватѣльныхъ измѣнений этой планеты выяснилось, что ходъ вещей на поверхности Марса совершается именно такимъ образомъ, какимъ онъ долженъ совершаться при подобномъ астрономическомъ положенiи планеты.


Наклоненiе это, составляющее нынѣ для Земли 23°27', рав­няется на Марсѣ 28°42'. Разница не значительна и только служитъ къ нѣкоторому уменьшенiю на планетѣ двухъ умѣренныхъ поясовъ и къ увеличенiю на счетъ послѣднихъ двухъ полярныхъ поясовъ. Но какъ наклоненiемъ орбитъ обусловливается вообще, въ каждомъ изъ мiровъ, различiе временъ года, климатовъ и сутокъ, согласно съ широтами, то поэтому мы видимъ, что Марсъ, съ этой важной точки зрѣнiя, находится почти въ одинаковомъ съ Землею положенiи.


Нашъ мiръ представляетъ два полушарiя, на которыя Солнце поочередно изливаетъ свои блага. Отъ весенняго равноденствiя до равноденствiя осенняго, наше сѣверное полушарiе находится въ привиллегированномъ положенiи, а втеченiи другой части года — полу­шарiе южное. Но эти послѣдовательныя измѣненiя, находящiяся въ столь тѣсной связи со всѣми явленiями земной жизни, усматриваются обитателями другихъ мiровъ только въ одномъ, наименѣе ощутимомъ для насъ явленiи — въ таянiи полярныхъ снѣговъ или въ накопленiи ихъ въ холодныхъ странахъ, подъ послѣдними градусами широты.


То-же самое бываетъ и на Марсѣ. Если, не взирая на близость отъ насъ планеты этой, орбита которой удалена отъ Земли не болѣе какъ на двадцать мильоновъ лье, мы не можемъ констатировать измѣненiй въ ея растительности, обусловливаемыхъ перемѣною временъ года, то по меньшей мѣрѣ можемъ прослѣдить правильный ходъ общаго явления увеличенiя или уменьшенiя снѣжныхъ полянъ, сверкающихъ у полюсовъ Марса. Весною и лѣтомъ, снѣга въ сѣверномъ полушарiи Марса начинаютъ таять до 60 градуса сѣверной широты, подобно тому, какъ таютъ они у насъ до 70°, а зимою и осенью они возвращаются, какъ и у насъ, въ страны, покинутая ими въ теплое время года.


Въ южномъ полушарiи совершается подобное-же явленiе втеченiи противоположныхъ временъ года. Не лишнимъ будетъ при­совокупить, что слово снѣгъ, очень понятное, когда дѣло идетъ о нашемъ мiрѣ, не должно быть понимаемо въ значенiи замерзшей воды, одинаковаго химическаго состава съ нашею водою, но въ значенiи вещества, котораго физическiя свойства, повидимому, сходны съ свойствами нашего снѣга.


Солнечный годъ этой планеты заключаетъ въ себѣ 687 дней земныхъ. Выраженный въ дняхъ планеты Марса, онъ состоитъ из 668⅔. Вслѣдствiе наклоненiя эклиптики, весна и лѣто сѣвернаго полушарiя заключаютъ въ себѣ круглымъ числомъ 372 дня, а осень и зима-только 296 дней. Въ южномъ полушарiи лѣтнее время года заключаетъ въ себѣ 269, а зимнее — 372 дня. Такая неравномѣрность временъ года не препятствуетъ однакожъ обоимъ полушарiямъ пользоваться одинаковою среднею температурою.


Плотность Марса почти одинакова съ плотностью Земли и рав­няется 0,95, если принять плотность нашей планеты за 1. Выра­женная въ удѣльномъ вѣсѣ, она равна 5,20, въ то время, какъ у насъ она составляетъ 5,48; это плотность перекиси железа. Сила тяжести на поверхности Марса составляете только 44 / 100 силы тяжести на Землѣ. Марсъ совершаетъ свое годичное кругообращенiе втеченiи одного года, десяти мѣсяцевъ и одиннадцати дней, а суточ­ное — въ 24 часа, 39 минутъ и 21 секунду.


Марсъ не имѣетъ спутника, что очень смущаетъ иныхъ приверженцевъ закона конечныхъ причинъ, воображающихъ, будто у див­ной Силы, зародившей мiры въ пространствахъ эфирныхъ, такiя-же идеи и понятiя, какъ и у насъ, несчастныхъ человѣчковъ, по выраженiю покойнаго Жобара. Въ то время какъ земной шаръ сопровождается однимъ вѣрнымъ слугою своимъ, болѣе удаленный Юпитеръ — четырьмя, а Сатурнъ — восемью, злосчастный Марсъ печально покинутъ въ одиночествѣ, такъ что таинственный законъ ко­нечныхъ причiнъ, уразумѣнiе котораго доставило-бы намъ столько от­рады и самоуслажденiя, остается столь-же неразгаданнымъ со времени астрономическихъ открытiй, какъ и въ эпоху извѣстнаго выраженiя Альфонса X*). Не станемъ, однакожъ, возбуждать здѣсь запутанныхъ пренiй, въ которыхъ, незамѣтно для многихъ изъ насъ, кро­ются высочайшiе и непостижимые теологическiе вопросы и надѣюсь, читатели найдутъ разумнымъ, если мы не затронемъ предмета этого въ настоящемъ, не-дидактическомъ сочиненiи.


*) Известно, что Альфонсъ X, король Кастильскiй, отличный астрономъ и авторъ Альфонсовыхъ таблицъ, созвавъ ученыхъ для разрѣшенiя нѣкоторыхъ спорныхъ вопросовъ Птолемеевой системы, увлекся однимъ неосторожнымъ выраженiемъ, которое, будучи превратно истолковано, сделалось одною изъ причинъ, вслѣдствiе которыхъ Альфонсъ лишился короны. При видѣ перепутанныхъ сферъ, входившихъ въ составъ древней системы неба, король вскричалъ, „что если-бы Богъ, создавая вселенную, посовѣтовался съ нимъ, королемъ, онъ далъ-бы ему благiе совѣты относительно болѣе простаго и болѣе разумнаго устройства мiра".


По правдѣ сказать, нѣкоторые изъ обитателей Земли не всегда благосклонно смотрѣли на обитателей Марса. Если верить Фонтенелю, то о нихъ и думать не слѣдуетъ, а по гадательнымъ умозрѣнiямъ знаменитаго философа Канта, они нисколько не умнѣе насъ, (Однакожъ)!.. Наконецъ, если повѣримъ теорiи Фурье, то Марсъ ока­жется мiромъ низшаго разряда. Туссенель въ своей прекрасной книгѣ „О душѣ животныхъ" говоритъ, что невозможно исчислить, какимъ множествомъ отвратительныхъ, ядовитыхъ, гадкихъ и гнусныхъ типовъ Земля обязана Марсу, въ числѣ которыхъ, — изящно добавляетъ авторъ, — нельзя не упомянуть о жабѣ, эмблемѣ попрошайки, выставляющей на показъ свои язвы и у которой за спиною виситъ цѣлый ворохъ грязныхъ и оборванныхъ дѣтенышей. Неужели та­кого рода милыя вещи приходились по вкусу извѣстному любезнику, богу войны? Разсуждать объ этомъ мы не беремся. О. Аѳанасiй Кирхеръ въ своемъ Itinerariun extaticum celeste , по обычаю астрологовъ своего времени, не очень благосклонно взиралъ на Марса и не допуская, въ силу религiозныхъ убѣжденiй, существовавiя людей въ мiрѣ этомъ, приписывалъ послѣднему одни лишь гибельныя влiянiя. Впрочем, онъ нисколько не удивляется этому и благодушно намекаетъ, что „Создавшiй пресмыкающихся, гадовъ, пауковъ, ядовитыя растенiя, снотворныя травы, мышьякъ и другiе яды, очень легко могъ помѣстить среди неба роковыя свѣтила, оказывающiе гибельное влiянiе на нечестивыхъ людей". Нисколько не удивляясь этому, онъ полагаетъ, что исполнители карательныхъ велѣнiй судьбы, существа безплотныя, управляютъ теченiемъ Марса. Путникъ, находящiйся близь планеты этой можетъ видѣть, какъ они носятся, вооруженные пламенными мечами и страшными прутьями, на огромныхъ, съ свирѣпыми глазами коняхъ, извергающихъ ноздрями пламя. Благодушный патеръ вполнѣ погруженъ въ свои фантазии! Поскорѣе уйдемъ отъ него и возвратимся къ нашему предмету.


Если объ обитателяхъ Марса можно сказать что-либо рацiональное и наиболѣе правдоподобное, то развѣ только то, что они должны представлять больше сходства съ нами, чѣмъ съ обитателями другихъ мiровъ нашей системы. Если органическiя свойства, и, быть можетъ, духовныя способности наши находятся въ гармонiи съ обитаемымъ нами мiромъ; если организация живыхъ существъ состоитъ во внутреннемъ соотношенiи съ природою, отъ которой зависятъ су­щества эти, то слѣдующее соображенiе представляется уже вполнѣ законнымъ: сходные между собою по астрономическому положенiю, занимаемому ими въ солнечной группѣ нашей, мiры эти подобны другъ другу, какъ относительно внутреннихъ условiй ихъ обитаемо­сти, такъ и самыхъ обитателей.


Земля наша представляет наблюдателямъ, находящимся на окраинахъ Марса, ту-же послѣдовательность фазъ, какую представляетъ намъ Венера; вообще, послѣднее свѣтило является имъ въ томъ-же видѣ, какъ и намъ. Вслѣдствiе положенiя, занимаемаго Землею и Марсомъ на ихъ относительныхъ орбитахъ, намъ гораздо легче наблю­дать, географическiя очертанiя планеты этой въ эпоху ея наибольшаго приближенiя, чѣмъ астрономамъ Марса наблюдать поверхность Земли, потому что именно въ это время Земля показываете самый узкiй серпъ свой и находясь въ нижнемъ соединенiи своемъ, представляетъ фазу, подобную фазѣ Луны, нѣсколько дней предъ новолунiемъ, или послѣ новолунiя. Для обитателей Марса Земля есть вечерняя и утрен­няя звѣзда, отстоящая отъ Солнца на 48°; Венера кажется имъ та­кою, какою мы видимъ Меркурiя, а что касается послѣдняго, то онъ постоянно скрытъ въ ослѣпительномъ блескѣ дневнаго свѣтила. Марсъ получаетъ отъ Солнца въ два раза меньше свѣта и теплоты, чѣмъ земной шаръ, однакожъ намъ известно, что отъ этого обитателямъ Марса не холодно. Кассини первый открылъ его атмосферу, затемъ Маральди занялся продолжительными изслѣдованiями про­зрачности и физическихъ свойствъ этой атмосферы, изслѣдованiями, которыя завершились впослѣдствiи учеными изысканiями Беера и Медлера, имена которыхъ навсегда связаны съ именемъ Мер­курiя.


Итакъ, астрономическое положенiе Марса на орбитѣ, по которой онъ движется, климатъ и явленiя, усматриваемыя въ его общей физикѣ, его удѣльный вѣсъ, суточное обращенiе и зависящiя отъ послѣдняго явленiя, наконецъ его атмосфера — все это составляетъ совокупность характеристическихъ признаковъ, общихъ какъ мiру Меркурiя, такъ и нашему и, какъ кажется, ставящихъ оба свѣтила эти на одну ступень необъятнаго амфитеатра планетной жизни.


ГЛАВА V.
Астрономiя обитателей Юпитера.


Наконецъ мы достигли до перваго изъ громадныхъ мiровъ, вращающихся въ далекихъ пространствахъ нашей системы, до главнѣйшаго изъ тѣлъ небесныхъ, входящихъ въ составъ нашей планетной группы, до того изъ нихъ, которое, какъ кажется, находится въ самомъ благопрiятномъ положенiи относительно общихъ условiй обитае­мости. Это Юпитеръ, по справедливости возведенный древнею миѳологiею на первую ступень олимпiйской iерархiи; Юпитеръ, нѣкогда царь боговъ и людей, въ настоящее время лишенный номинального владычества своего, но все-же оставшiйся принцемъ при дворѣ Солнца и притомъ „богатѣйшимъ изъ дома Аполлонова", какъ назвалъ его астрологъ-геомантъ Катерины Медичи, наблюдавший очертанiя Юпи­тера съ высоты небольшой башни Хлѣбнаго Рынка (Halle au blé).


Дѣйствительно, Юпитеръ началъ пользоваться прекрасною, со­ставленною ему репутацiею съ той минуты, какъ онъ такъ безцеремонно свергъ съ престола отца своего, Сатурна, вслѣдствiе чего послѣднiй много потерялъ въ уваженiи свѣта и одному Богу извѣстно, какихъ только пакостей не позволяли, да и теперь еще не позволяютъ себѣ разсказывать на счетъ Сатурна! Заключая по величинѣ Юпитера, сравнительно съ нашею маленькою Землею, мы находимъ, что планета это совершенно приличная и вполнѣ достойная милостей природы. Такъ какъ онъ больше Земли въ тысячу четыреста разъ, то даже люди, смотрящiе на нашъ мiръ, какъ на нѣчто чрезвычайно большое, не въ состоянiи отрицать громаднаго превосходства Юпитера. Затѣмъ, принимая во вниманiе перiоды, которыми измѣряется жизнь его обитателей, мы увидимъ, что годъ Юпитера почти въ двѣнадцать разъ продолжительнѣе нашего года и что втеченiи того времени, когда мы насчитываемъ столѣтiе, обитатели Юпитера насчи­тывают только восемь лѣтъ. Такимъ образомъ, если живутъ они столько юпитеровыхъ годовъ, сколько живемъ мы нашихъ земныхъ, то жизнь столѣтнихъ старцевъ Юпитера длится около 1.200 нашихъ лѣтъ. Это все равно, какъ если-бы мы сказали, напримѣръ, что кто-либо изъ стариковъ нашихъ видѣть Карла Великаго во время своего детства, или участвовалъ въ Крестовыхъ походахъ.


Однакожъ два эти элемента — величина планеты и перiодъ ея годичнаго кругообращенiя, сопоставленiе которыхъ съ аналогическими элементами нашей планеты было-бы очень полезно для уразумѣнiя особенностей, которыми свѣтила отличаются одни отъ другихъ, не составляютъ еще капитальной важности при примѣненiи ихъ къ бiологiи планетъ и особенно по отношенiю къ Юпитеру: если, съ одной сто­роны, ими опредѣляется бóльшая степень силы и медленности общихъ органическихъ отправлений, то съ другой — здѣсь является элементъ, безпрестанно нарушающiй эти отправленiя и вызывающiй частыя повторенiя жизненныхъ процессовъ. Мы говоримъ здѣсь о непродолжительности дней и ночей на Юпитерѣ.


Въ самомъ дѣлѣ, суточное кругообращенiе Юпитера совершается менѣе чѣмъ въ десять часовъ, т. е. въ 9 часовъ, 55 минутъ и 45 секундъ, вслѣдствiе чего планета эта пользуется только пятью часами дѣйствительнаго дня. Въ теченiе перiода этого должны совер­шиться всѣ ежедневныя отправленiя жизни. Если заключать на основанiи того, чтó дѣлается у насъ на Землѣ, гдѣ органы утомляются и вмѣстѣ съ тѣмъ истощаютъ человека тѣмъ скорее, чѣмъ чаще вызы­ваются они къ дѣятельности, то мы придемъ къ заключенiю, что жизнь на Юпитерѣ еще скоротечнее, чемъ у насъ; но разумно истол­ковывая указанiя природы, разсуждая на основанiи ея дѣйствительнаго могущества и согласно со способами, какими дѣйствуетъ она повсюду, мы просто должны допустить, что между многоразличными условiями обитаемости, свойственными планете этой, существуетъ извѣстнаго рода солидарность и что жизнь, какъ на Юпитерѣ, такъ и у насъ находится во внутренней связи съ мiромъ, въ, которомъ она возникаетъ.


По поводу скоротечности дней и ночей на Юпитерѣ, Литровъ, отецъ нынѣшняго ученаго директора вѣнской обсерваторiи, въ книгѣ своей: — Wunder des Himmels, задавался вопросом: какимъ образомъ лакомки Юпитера устраиваютъ свои гастрономическiе обѣды въ теченiе короткаго пятичасоваго промежутка времени? Онъ скорбѣлъ также на счетъ живущихъ на Юпитерѣ дамъ, по причинѣ столь короткихъ ночей на этой планетѣ и еще болѣе короткихъ баловъ, но взамѣнъ того очень радовался, что астрономы Юпитера въ полдень могутъ наблюдать простымъ глазомъ прекраснѣйшiя изъ звѣздъ, такъ какъ сила солнечнаго свѣта на Юпитерѣ въ двадцать семь разъ слабее силы солнечныхъ лучей на нашей Землѣ.


Здѣсь намъ можно выставитъ на видѣ мнимую трудность, кото­рую съ нашей стороны мы представимъ на усмотрѣнiе г. Карлу Литрову. Если на Юпитерѣ сила свѣта въ 27 разъ слабее, чѣмъ у насъ, то глаза обитателей этой планеты должны быть устроены сообразно съ силою свѣта, такъ что въ ихъ полдень, напримѣръ, они пользуются такимъ-же свѣтомъ, какимъ пользуемся мы въ нашъ полдень. Въ противномъ случаѣ, не только обитатели Юпитера, но въ гораздо большей мѣрѣ обитатели Сатурна, Урана, Нептуна и проч., жили-бы еще въ болѣе слабомъ свѣтѣ и даже въ потемкахъ, въ которыхъ глаза наши не могли-бы распознавать предметовъ внѣшняго мiра, чего, повидимому, допустить нельзя. Если-же чувствительность глазъ, о которыхъ идетъ рѣчь, усиливается по мѣрѣ разстоянiя отъ Солнца, то свѣтъ послѣдняго имѣетъ для нихъ только относительную силу, или другими словами — въ полдень они не лучше нашего видятъ звѣзды.


Но вѣнскiй астрономъ отвѣчаетъ: „Или глаза у обитателей Юпи­тера такiе-же, какъ и у насъ, или чувствительность ихъ усиливается по мѣрѣ уменьшенiя для насъ свѣтозарности солнечныхъ лучей. Пер­вое предположенiе, рѣшительно и съ полнымъ правомъ отвергаемое вами, должно выяснить, что они лучше насъ видятъ звѣзды, такъ какъ глаза ихъ не столько ослепляются светомъ Солнца, въ 27 разъ лучезарнѣе, чѣмъ для насъ".


Второе предположенiе не измѣняетъ сущ­ности вопроса; вспомните, что чувствительность глазъ независима отъ относительной видимости предметовъ и если зренiе обитателей Юпитера живее воспринимаетъ свѣтъ Солнца, то въ равной-же мѣрѣ оно чувствительно и къ звѣздному свету. Но вы согласны съ нами, что звѣзды представляютъ для Юпитера такую-же абсолютную силу свѣта, какъ и для насъ, слѣдовательно, для обитателей Юпитера оне должны быть въ 27 разъ лучезарнѣе, чѣмъ для насъ".


Экваторъ Юпитера почти совпадаетъ съ плоскостью его орбиты, такъ какъ наклоненiе эклиптики не больше 3° 5'. На окраинахъ свѣтила этого царствуетъ вѣчное равнодѣнствiе; отъ начала до конца года дни равны между собою и притомъ — на всемъ Юпитере; кли­маты постоянны подъ всѣми широтами; перемѣны временъ года едва чувствительны; вѣчная весна царитъ въ мiре этомъ. Вотъ картина бiологическихъ данныхъ, сообщающихъ Юпитеру условiя обитаемо­сти, высшiя тѣхъ, которыя свойственны нашему мiру.


Быть можетъ намъ возразятъ, что перемѣны временъ года, раз­нообразя нашу жизнь, составляютъ для насъ источникъ удовольствiй; что красота весны оценивается только чрезъ контрастъ ея съ печальною зимою; что безъ непостоянства временъ года — порою не­сколько непрiятнаго — нашъ мiръ покрылся-бы пеленою безотраднаго однообразiя; что различiе климатовъ составляетъ для насъ причину уси­ленной дѣятельности и что, наконецъ, если-бы пессимистамъ захотѣлось измѣнить существующiй на Землѣ порядокъ, то они очень затруднялись бы, какому видоизмѣненiю подвергнуть ее съ цѣлью ея усовершенствованiя. На это мы отвѣтимъ, что Юпитеръ, при безпрерывномъ обновленiи на немъ процессовъ жизни, можетъ являться въ бóльшемъ, чѣмъ Земля, разнообразiи, въ силу своихъ вѣчно юныхъ красотъ; что если тѣни на немъ не столь рѣзки, за то онѣ болѣе гар­моничны и что, наконецъ, неисчерпаемое плодородiе природы, дока­зательства котораго мы встрѣчаемъ на каждомъ шагу, могло вызвать на Юпитерѣ неизвѣстные нашему крошечному мiру чудеса, тѣмъ болѣе разнообразныя, что климаты на свѣтилѣ этомъ, какъ кажется, измѣняются отъ экватора до полюсовъ, слѣдуя неизменнымъ законамъ.


Но и на это вѣроятно возразятъ и, притомъ, съ бóльшею степенью кажущейся справедливости, что основныя начала жизни находятся въ тѣсной связи съ перемѣнами временъ года и что безъ зимнихъ морозовъ, напримѣръ, хлѣбные злаки росли-бы въ стебель и не давали-бы обильныхъ колосьевъ, главнѣйшимъ образомъ составляющихъ пищу нашу; что то-же самое было-бы и въ отношенiи другихъ хлебныхъ растенiй; но гдѣ нѣтъ зимы, тамъ нѣтъ хлѣбныхъ растенiй, нѣтъ хлѣба и, быть можетъ, нѣтъ даже людей. Не смѣй­тесь, читатель: это было сказано или, покрайней мѣрѣ, было на­печатано*). Предполагать, будто въ другихъ мiрахъ природа под­чиняется частнымъ, нашему мiру присущимъ законамъ и что тамъ, гдѣ не существуетъ началъ жизни, свойственныхъ Землѣ, не существуетъ вмѣстѣ съ тѣмъ никакихъ проявлений жизни — это значило-бы не понимать тѣхъ громадныхъ силъ, при помощи которыхъ по всюду проявляется дѣятельность природы.


*) Къ свѣденiю г. Бабинэ: „Мы должны быть благодарны Провидѣнiю за пре­красное устройство Земли. Юпитеръ, не имѣющiй полярныхъ льдовъ, не производитъ хлѣбныхъ растенiй, слѣдовательно не можетъ питать людей", Entretiens populaires de l'Association polytechnique. 1863.


Изъ небесной механики намъ извѣстно, что наклоненiе эклип­тики колеблется вокругъ средняго положенiя и что никогда оно не достигало и никогда не достигнетъ нуля; съ другой стороны, изъ физiологiи известно, что земная жизнь заключена въ извѣстныхъ предѣлахъ, внѣ которыхъ проявляться она не можетъ. Но утверждать, что подобный-же строй жизни существуетъ въ мiрахъ, существенно раз­нящихся отъ Земли нашей своими астрономическими условiями, это значило-бы упорствовать въ самомъ тщетномъ заблужденiи. Это все равно какъ утверждать, будто Земля есть общемiровой типъ, что только она одна обитаема и что въ пространствѣ могутъ существо­вать только подобные ей мiры. Измѣнимъ въ нашемъ частномъ примѣрѣ только наклоненiе эклиптики — и вмѣстѣ съ этимъ измѣнятся времена года, также какъ условiя жизни и самая жизнь. Но какъ изъ всѣхъ астрономическихъ положенiй, перпендикулярность оси вращенiя представляется, повидимому, самою выгодною, то изъ этого вывели заключенiе, будто планеты, находящiяся въ такомъ положенiи, занимаютъ, относительно условiй обитаемости, первейшѣе мѣсто сравнительно съ другими планетами и что чрезвычайно распорядитель­ная природа приличнымъ образомъ позаботилась о питанiи и содержанiи своихъ милыхъ чадъ.


Для обитателей Юпитера Солнце представляется въ пять разъ меньшимъ, чѣмъ намъ; они видятъ его въ формѣ круглаго диска, имѣющаго въ дiаметрѣ 5' 45"; какъ уже сказано, свѣтъ Солнца на Юпитерѣ въ 27 разъ слабѣе, чѣмъ у насъ. Гюйгенсъ предложилъ слѣдующiй способъ для представленья себѣ силы солнечнаго свѣта на Юпитерѣ: „Надо взять" — говоритъ онъ — извѣстной длины трубку, закрыть ее съ одной стороны маленькою пластинкою, посрединѣ которой имѣется круглое отверстiе; ширина отверстiя должна относиться къ длинѣ трубки, какъ 1 къ 570. Повернувъ затѣмъ трубку къ Солнцу, на другомъ концѣ ея примемъ, на кусокъ бѣлой бумаги, вошедшiе въ отверстiе солнечные лучи, стараясь, чтобы въ трубку не проникалъ свѣтъ. Лучи эти представятъ въ образуемомъ ими кружкѣ видъ Солнца, свѣтъ котораго будетъ таковъ, какимъ имѣютъ его обитатели Юпитера во время ясной погоды. Принявъ бумагу и приставивъ глазъ къ тому-же мѣсту, мы увидимъ Солнце въ такомъ объемѣ и въ такомъ блескѣ, въ какихъ представляется оно обитателямъ Юпитера. Свѣтъ этотъ не такъ слабъ, какъ вообще полагаютъ; мнѣ помнится, напримѣръ, что при одномъ солнечномъ затмѣнiи, втеченiи котораго не оставалось и двадцатой части солнечнаго диска, не покрытой Луною, едва можно было замѣтить, чтобы Солнце сдѣлалось темнѣе противъ обыкновеннаго".


Видимое съ Юпитера, Солнце слѣдуетъ по звездной сферѣ отъ за­пада на востокъ и совершаетъ движенiе свое среди зодiакальныхъ созвѣздiй втеченiи 4,332 дней съ небольшимъ, или 11 лѣтъ, 10 мѣсяцевъ и 17 дней. Зодiакъ Юпитера имѣетъ въ ширину только 6° 10'.


Звѣзды направляются съ востока на западъ и совершаютъ полный оборотъ меньше чѣмъ за десять часовъ, такъ что промежутокъ между восхожденiемъ и захожденiемъ одной и той-же звѣзды никогда не превышаете пяти часовъ.


Небо Юпитера почти всегда мрачно, въ особенности у экватора; быстрыя атмосферическiя теченiя безпрестанно волнуются въ его обширныхъ экваторiальныхъ областяхъ и гряды облаковъ тянутся надъ тропиками. Кассини и другiе астрономы замѣтили, что на Юпитерѣ изъ облаковъ падалъ „быстро таявшiй" снѣгъ; у полюсовъ, сильно сжатыхъ вслѣдствiе вращательнаго движенiя планеты, находятся, повидимому, большiя скопленiя замерзшей воды, точно такъ, какъ у полюсовъ Земли.


Очень можетъ быть, что на Юпитерѣ неизвѣстны ни Меркурiй, ни Венера, такъ какъ обѣ послѣднiя планеты вѣчно находятся среди солнечнаго сiянiя и слишкомъ удалены для того, чтобы описывать на небѣ несколько замѣтную дугу. Наблюдателю, находящемуся на Юпитерѣ, Земля кажется крошечною, незамѣтною или едва замѣтною для невооруженнаго глаза звѣздою, появляющеюся за нѣсколько минутъ до утренней зари и скрывающеюся послѣ сумерковъ. Она удалена отъ Солнца только на двѣнадцать градусовъ. Но Марса видѣть легче, такъ какъ онъ отстоитъ отъ Солнца почти на семнадцать гра­дусовъ. Такимъ образомъ, Марсъ и Земля — это единственныя изъ нижнихъ планетъ, извѣстныхъ астрономамъ Юпитера*). Сатурнъ — планета верхняя и движенiе его перемежается перiодами втеченiе которыхъ Сатурнъ бываетъ неподвиженъ. То-же самое можно сказать объ Уранѣ и Нептунѣ.


*) Для Юпитера, уголъ образуемый Землею и Солнцемъ, почти равенъ 12°, потому что для разстоянiй среднихъ, . Такимъ-же образом:


Наибольшее удаленiе.


Марса = 17° 2'


Венеры = 8° 0'


Меркурiя = 4° 16'


Четыре спутника Юпитера совершаютъ свои кругообращенiя, сравнительно съ кругообращенiями нашей Луны, въ очень непродолжительныя времена. Если примемъ за единицу радiусъ экватора Юпитера, то среднiя разстоянiя спутниковъ отъ центра планеты и перiоды ихъ звѣздныхъ кругообращенiй выразятся слѣдующим обрязомъ:


Разстоянiя въ радiусахъ Юпитера


Звѣздное кругообращение или мѣсячное.


Первый спутникъ .... 6,05 или 108,268 лье =1,77


Второй спутникъ.....9,62 „ 172,183 = 3,55


Третiй спутникъ.... 15,35 „ 274,742 = 7,15


Четвертый спутникъ.. 20,00 „ 483,200 =16,69*)


*) Болѣе тщательное изслѣдованiе движенiй этихъ привело насъ къ открытiю двухъ очень простыхъ законовъ:


Первый законъ. Средняя скорость движенiя перваго спутника, сложенная со среднею скоростiю движенiя третьяго, равна утроенной скорости движенiя вто­раго спутника.


Второй законъ. Средняя долгота перваго, безъ утроенной долготы втораго, сложенная съ удвоенного долготою третьяго спутника, всегда равна 180°.


Изъ послѣдняго закона слѣдуетъ, что первые три спутника Юпитера нико­гда не бываютъ невидимы одновременно.


Плоскость орбиты перваго спутника, какъ кажется, совпадаетъ съ плоскостiю орбиты Юпитера, такъ что обитатели послѣдняго могутъ каждый день наблюдать одну Луну, бóльшую нашей, находящу­юся отъ нихъ въ разстоянiи 108,000 лье и подвергающуюся правильнымъ затмѣнiямъ чрезъ промежутки времени, равные 1 и ¾ на­шего дня или тремъ днямъ Юпитера, по стилю земному. Быстрота движенiй этихъ составляетъ для мореплавателя точный способъ для опредѣленiя долготы мѣстъ, въ которыхъ онъ находится. Лунныя и солнечныя затмѣнiя съ каждымъ днемъ приводятъ насъ къ болѣе легкимъ способамъ усовершенствованiй въ дѣлѣ мореплаванiя. Впрочемъ, ничего нѣтъ болѣе обыкновеннаго для обитателей Юпитера, какъ затмѣнiя; заключая по видимому нами, можно положительно сказать, что не проходитъ недѣли, втеченiи которой не произошло-бы пяти или шести затмѣнiй въ той, или другой части этой планеты и если не имѣется тамъ Делоне и Ганзена, душою и тѣломъ преданныхъ Теорiи Лунъ то Вычислители временъ (Calculalateurs de la connaissance des temps) не слишкомъ довольны тѣмъ, что приходится имъ опредѣлять четыре лунныхъ измѣненiя. Съ этой точки зрѣнiя, ихъ участь не лучше нашей, тѣмъ болѣе, что на Юпи­терѣ день длится всего пять часовъ*).


*)Такая продолжительность дня, замѣчаетъ нашъ коллега, Измаилъ-Эффенди-Мустафа (въ настоящее время Измаилъ-бэй), египетскiй астрономъ, — даетъ намъ возможность опредѣлить, относительно, сколько минутъ служащiе по администрацiи посвящаютъ на Юпитерѣ служебнымъ занятiямъ.


Замѣтимъ по поводу быстроты движенiя юпитеровыхъ лунъ, что ближайшая изъ нихъ совершаетъ свое кругообращенiе втеченiи сорока двухъ часовъ, или четырехъ дней Юпитера, переходя такимъ образомъ каждый день отъ одной четверти къ другой и отъ полнолунiя къ послѣдней четверти. Но ни эта Луна, ни слѣдующiя за нею никогда не бываютъ видимы въ ихъ полнолунiи, такъ какъ при каждомъ оборотѣ они покрываются тѣнью планеты, само собою разумѣется — въ эпоху полнолунiя. Переходы эти совершаются такъ бы­стро, что ихъ можно наблюдать невооруженнымъ глазомъ. Такъ какъ у Юпитера четыре спутника, то обитатели этой планеты насчитываютъ четыре различныхъ мѣсяца: первый заключаетъ въ себѣ че­тыре, второй — восемь, третiй — семнадцать, а четвертый — сорокъ два юпитеровыхъ дня. Надо полагать, что очень нелегко разбирать древнюю хронологiю народовъ Юпитера и если дѣло усложняет­ся еще легендами, то лѣта первыхъ патрiарховъ Юпитера должны достигать сказочныхъ размѣровъ.


Въ то время какъ дiаметръ Юпитера равняется 35,731 лье, дiаметръ перваго изъ спутниковъ его заключаетъ въ себѣ 982. втораго — 882, третьяго — 1,440, а четвертаго -1,232 лье. Видимый съ первой Луны, дискъ Юпитера занимаетъ на небѣ пространство, въ тысячу разъ бóльшее занимаемаго нашею Луною на нашемъ небѣ. Свой­ства почвы не одинаковы на спутникахъ: третiй изъ нихъ отливаетъ желтымъ свѣтомъ, а три остальные — синеватымъ.


ГЛАВА VI.
Астрономiя обитателей Сатурна.


Ни въ одномъ изъ мiровъ системы нашей защитники принципа конечныхъ причинъ не пользуются большею свободою, какъ въ мiрѣ Сатурна. Если тамошнiе философы обладаютъ тщеславiемъ, равнымъ нашему, то по всѣмъ вѣроятiямъ они не могутъ возвыситься до идеи объ универсальности законовъ природы и въ этомъ отношенiи больше насъ похожи они на того аѲинскаго сумасброда, который полагалъ, что всѣ корабли, входившiе въ Пирей, построены собственно для него.


Мы не сомнѣваемся, что на Сатурнѣ есть существа разумныя, первоначально вовлеченныя въ заблужденiе свидѣтельствомъ чувствъ и полагавшiя поэтому, что они находятся въ центрѣ вселенной; но освободившись мало по малу отъ этихъ обманчивыхъ иллюзiй, они при­шли къ убѣжденiю, что ихъ мiръ есть планета, обращающаяся вокругъ оси своей втеченiи 10 часовъ и 16 минутъ (по земному сти­лю) и совершающая полный оборотъ вокругъ Солнца въ 25,421 день (по стилю Сатурна). Надлежащимъ образомъ разсматривая предметъ тотъ и освѣщая наши умозаключения свѣтомъ, доставляемымъ намъ исторiею наукъ, мы ставимъ себѣ вопросъ: Кольца Сатурна, принесшiя послѣднему столько чести, не послужили-ли они скорѣе ко вреду, чѣмъ къ пользѣ космографическихъ познанiй обитателей этой планеты? Если у насъ хороша память, то сдается намъ, что 322 года тому назадъ Коперникъ съ трудомъ уничтожилъ воображаемые круги, которые порепуталъ Птоломей въ видахъ поддержанiя своей системы мiра; отъ этихъ эпицикловъ осталось теперь только воспоминанiе о былыхъ заблужденiяхъ. Если Копернику и его преемникамъ такъ трудно было уничтожить эти чисто-воображаемые круги, то неужели астрономы Сатурна безъ труда могли или могутъ изолировать дѣйствительные круги ихъ звѣзднаго неба и смотрѣть на Кольца, какъ только на приложенiе, составляющее достоянiе ихъ мiра и не имѣющее никакого отношенiя къ остальной вселенной? Безъ сомнѣнiя, найдутся тамъ, точно такъ какъ и у насъ, астрологи, наполняющiе эти Кольца всевозможными мiрами, безъ малѣйшаго труда объясняющiе небесныя движенiя и очень можетъ быть, что Альфонсы X Сатурна не имѣли-бы одинаковаго права съ земными Альфонсами X удивляться запутанности системы неба.


Необходимо знать, что обитатели Сатурна видятъ надъ собою блестящую полосу, болѣе или менѣе широкую, смотря по мѣстности, и пересѣкающую небо съ востока на западъ, по направленно суточнаго кругообращенiя планеты. Если-бы полоса эта была неподвижна, если-бы движенье звѣздъ казалось совершающимся внѣ ея, то астро­номы вскорѣ убѣдились-бы, что такое движенье вполнѣ не­зависимо отъ полосы этой; но какъ на бѣду, послѣдняя движется съ востока на западъ со скоростью, почти равною видимой скоро­сти неба. Для обитателей экваторiальныхъ странъ, Солнце всегда представляется подъ этою полосою, наклоненнымъ то на сѣверъ, то на югъ, а огромную дугу Колецъ они видятъ только въ нижнихъ ея частяхъ и никоимъ образомъ не могутъ опредѣлить ея продольныхъ размеровъ. Для обитателей умѣренныхъ поясовъ, отъ экватора до 66-й параллели, по мере приближенiя къ полюсамъ, Кольца представляются склоняющимися къ горизонту. Наиболь­шую угловую величину Кольца получаютъ около 45 градуса, где они образуютъ дугу въ 3° 19' и затѣмъ опускаются и исчезаютъ подъ 66° 36', такъ, что жители полярныхъ странъ, до 23° 24', не подозрѣваютъ даже существованiя Колецъ.


Въ каждомъ данномъ мѣстѣ поверхности планеты, положенiе Колецъ постоянно соотвѣтствуетъ однимъ и тѣмъ-же точкамъ горизонта и одному и тому-же поясу звѣздъ. Среди тянущихся въ про­странствѣ полосъ этихъ происходить дивная игра свѣта, смотря по тому, позлащаетъ-ли ихъ восходящее Солнце своими лучами, катится-ли оно надъ ними, обдаетъ-ли ихъ при закатѣ пурпуровыми волнами, носятся-ли вокругъ нихъ серебристые свѣтильники ночи. Очаровательный видъ! Но замѣчательнѣе всего то, что каждую ночь тѣнь Сатурна проходитъ вдоль кольцеобразныхъ и свѣтлыхъ полосъ, носящихся надъ горизонтомъ. Непосредственно послѣ солнечнаго заката, тѣнь эта покрываетъ восточную часть Колецъ, причемъ первою появляется ихъ западная часть. По мѣрѣ наступленiя ночи, западная сторона Колецъ уменьшается, а восточная начинаетъ бѣлѣть на востокѣ. Въ полночь, круглая или овальная тѣнь (смотря по временамъ), раздѣляетъ Кольца на двѣ равныя части. Западная часть скрывается, а восточная увеличи­вается до утренней зари. Картина*, приложенная въ началѣ настоя­щей книги, снята у 10° экватора, въ полночь, во время лѣтняго солнцестоянiя и тѣнь, о которой мы только-что упомянули, ясно обозначается среди системы Колецъ.



Картин в книге нет, вероятно, имеется ввиду французское издание. — Хл.


Когда вспомнишь, сколько трудовъ стоило намъ придумать круги движенiй небесныхъ, съ цѣлью объясненiя видимыхъ явленiй, — и невольно подумаешь, что обитатели Сатурна, найдя эти круги вполнѣ готовыми, долго должны были довольствоваться ими и не выдѣляли ихъ изъ общей системы мiроваго устройства. Мы не утверждаемъ однакожъ, что они вѣчно должны довольствоваться кругами этими, такъ какъ склонны мы думать, что если обитатели Сатурна не выше насъ, то, по меньшей мѣрѣ, равны намъ по умственнымъ способностями. Къ тому-жъ, они владѣютъ на правѣ собственности мiромъ довольно внушительныхъ размѣровъ: извѣстно, что отъ Сатурна до перваго изъ Колецъ 8,300 лье; что послѣднiя имѣютъ въ ширину 27,200 лье; что отправившись съ ихъ внѣшней окраины на поверхность перваго спутника, придет­ся продѣлать 12,500 лье, а для достиженiя восьмой луны необходимо еще пройти 910,000 лье. Этотъ небольшой мiръ, имѣющiй въ окружности 5,800,000 лье, далеко превосходитъ нашу древнюю вселенную, измѣрявшуюся паденiемъ Гезiодовой наковальни и подобную по величинѣ размѣрамъ Iеговы, приводимымъ въ книгѣ Рафiэль*).


*) Сказавъ, что наковальня летѣла-бы съ неба до Земли втеченiи девяти дней и столъко-же съ поверхности Земли до преисподней, Гезiодъ полагалъ, что посредствомъ этого определится дiаметръ вселенной. (Замѣтимъ здѣсь, что пробѣгая въ секунду 70,000 лье, лучъ свѣта употребляетъ пятнадцать тысячъ лѣтъ для прохожденiя туманности, къ которой мы относимся — Млечнаго пути!) Ангелъ Рафiэль, въ книгѣ носящей его имя, даетъ Iеговѣ — олицетворенiю безконечно-великаго — слѣдующiе размѣры: ростомъ Онъ — 2,360,000 лье. Онъ возсѣдитъ на престолѣ въ 1,800,000 лье; отъ лѣвой зѣницы Его до правой — 30,000 лье. (Каждая изъ этихъ лье, говоритъ Рабби-Акива, заключаетъ въ себѣ 100,000 локтей, а каждый локоть — четыре съ половиною длины руки).


Восемь лунъ съ быстро измѣняющимися фазами представляютъ на небѣ Сатурна зрѣлище, подобное тому, какое представляют луны на небѣ Юпитера; но въ первомъ случаѣ зрѣлище болѣе блестяще и богато. Первая луна втеченiи пяти часовъ переходитъ отъ очень слабаго приращенiякъ полной четверти и движенiе фазъ этихъ должно быть столь-же явственно, какъ ходъ часовой стрѣлки по циферблату. Солнечныя и лунныя затмѣнiя въ системѣ Сатурна не столь часты, какъ въ системѣ Юпитера, вслѣдствiе наклоненiя экватора Сатурна къ орбитѣ Солнца (27°);изъ этого слѣдуетъ, что обитатели Сатурна, преимущественно предъ обитателями Юпи­тера, часто видятъ на своемъ небѣ нѣсколько полныхъ лунъ. У нихъ восемь родовъ мѣсяцевъ и замѣчанiе, сдѣланное нами по поводу запу­танности хронологiи въ исторiи первобытныхъ народовъ Юпитера, вдвойнѣ можетъ быть примѣнимо къ исторiи древнихъ народовъ Сатурна.


Обитатели Сатурна по многимъ причинамъ даже не подозрѣваютъ существованiя нашей Земли и первая изъ причинъ этихъ, избавляющая насъ отъ необходимости приводить остальныя, состоитъ въ томъ, что они никогда не видятъ насъ. Нашъ маленькiй мiръ, всегда залитый солнечнымъ сiянiемъ, удаленъ отъ Солнца не больше какъ на 6°. Отъ Сатурна до Земли насчитывается, по ближайшему разстоянiю, 326 миллiоновъ, а по дальнѣйшему — 400 миллiоновъ лье. Если что-либо и можетъ быть лестно для репутацiи, которою мы пользуемся у обитателей Сатурна, то разве только, то что терпѣ­ливые астрономы, вооруженные отличными телескопами, порою различаютъ насъ въ видѣ маленькой крошечной черной точки, проходящей по диску Солнца; къ сожалѣнiю, столь сладостное предположенiе очень шатко, такъ какъ эта маленькая точка всегда пред­ставляется астрономамъ Сатурна явленiемъ случайнымъ, исчезающимъ среди другихъ солнечныхъ пятенъ, вообще гораздо большихъ, чѣмъ Земля. Но если-бы какой-либо дерзновенный философъ, основы­ваясь на перiодическомъ появленiи маленькаго пятна — появленiи очень рѣдкомъ и констатировать которое чрезвычайно трудно — вздумалъ утверждать, будто маленькое пятнышко это есть мiръ, планета, обитаемая земля... Ахъ, Боже мой! Послѣдствiя подобной дерзости слишкомъ велики для того, чтобы мы решились описывать дурной прiемъ, который великiе и сильные Сатурна не преминули-бы оказать такой мысли.


На Сатурнѣ извѣстны только Марсъ и Юпитеръ; но Марсъ пред­ставляется тамъ до того малымъ, что съ трудомъ можно разглядѣть его. Вотъ уклоненiя всѣхъ планетъ, уклоненiя, вычисленныя по обсерваторiи Сатурна, или другими словами — самыя большiя разстоянiя, на которыя планеты могутъ удаляться отъ Солнца, на востокъ или на западъ:


Дiаметръ


Мiръ Сатурна получаетъ отъ Солнца во сто разъ меньше свѣта и теплоты, чѣмъ нашъ мiръ, при равныхъ поверхностяхъ, и читателю уже извѣстно, какое значенiе имѣютъ теплота эта и свѣтъ для обитателей Сатурна. Экваторъ Сатурна наклоненъ къ плоскости его орбиты подъ угломъ 26°48', а экваторъ Земли — подъ 23° 27', вслѣдствiе чего времена года на первомъ изъ свѣтилъ этихъ нѣсколько характеристичнѣе, чѣмъ на второмъ. Впрочемъ, времена года Сатурна и Марса представляют большое сход­ство съ временами года на нашей Землѣ; только вмѣсто того, чтобы длиться 4 мѣсяца, длятся они 7 лѣтъ и 4 мѣсяца. Въ то время, какъ земные полюсы ежегодно лишены Солнца втеченiи шести мѣсяцевъ, на Сатурнѣ одинъ день и одна ночь, равные пятнадцати нашимъ годамъ, поперемѣнно господствуют въ полярныхъ странахъ. Снѣжный поясъ, видимый съ Земли въ холодныхъ областяхъ этихъ, есть неизбѣжное слѣдствiе подобныхъ перемѣнъ. Дѣйствительно, годъ Сатурна равенъ 29 нашимъ годамъ и 181 дню, такъ-что вмѣстѣ съ удовольствiемъ — обитать въ столь обильномъ феноменами мiрѣ, жители Сатурна имѣютъ еще въ виду счастливую и продолжительную жизнь.


Хотя наблюдать очертанiя и величину Сатурновыхъ Колецъ гораздо для насъ легче, чѣмъ для обитателей полярныхъ странъ Сатурна, во всякомъ случаѣ свѣденiя наши въ этомъ отношенiи не на столько прочны, чтобы можно было установить на нихъ какiя-либо бiологическiя соображенiя. Если Кольца эти — быть можетъ плотныя и окруженныя атмосферою — составляютъ мѣстопребыванiе существъ разумныхъ и любознательныхъ, то во всей солнеч­ной системѣ нѣтъ страны болѣе живописной, обитаемой мыслящими тварями. Надъ обитателями внутренней стороны перваго Кольца, близъ планеты, вечно носится громадный шаръ, поперемѣнно то свѣтлый, то мрачный, въ то время какъ на западѣ и на востокѣ двѣ горныя цѣпи высятся въ небо надъ сферою Сатурна. Обитатели Колецъ не только видятъ планету, безпрестанно открывающую свои страны вслѣдствiе суточнаго обращенiя своего и вѣчно повисшую на горизонтѣ, подоб­но вертящемуся жернову, затерявшемуся среди этой новой системы свѣтилъ, — но и наслаждаются еще игрою свѣта среди этихъ громадныхъ концентрическихъ круговъ; ночи и дни ихъ длятся по пятнад­цати лѣтъ — ночи совсѣмъ новаго рода, такъ какъ могутъ онѣ освѣщаться преломленiемъ солнечныхъ лучей, проницающихъ разнообраз­ныя трiумфальныя арки Колецъ и освѣщающихъ восемь серебристыхъ, носящихся по небу шаровъ. Не смотря на сотни лье, отдѣляющiя одно отъ другаго Кольца эти, не смотря, быть можетъ, на восемь тысячъ лье разстоянiя ихъ отъ планеты (пространство достаточное для того, чтобы наша Земля могла свободно вращаться въ немъ), — все-таки поз­волительно подумать при этомъ объ успѣхахъ воздухоплаванiяи вмѣстѣ съ этою мыслью, мѣстопребыванiе на Сатурнѣ тотчасъ-же представляется намъ самымъ дивнымъ изъ мѣстопребыванiй. Оно даже черезчуръ соблазнительно и, поистинѣ, причиняетъ намъ такое множество скорбей, что мы даже не считаемъ себя обязанны­ми распространяться на счетъ его дивныхъ картинъ.


ГЛАВА VII.
Астрономiя обитателей Урана.


Мiръ, обитаемый уранiйцами, очень маленькiй мiръ: онъ всего въ 82 раза больше земнаго шара, а отъ продолжительности его годовъ просто можно придти въ отчаянiе. Дѣйствительно, каждый изъ нихъ продолжительнѣе 84 нашихъ годовъ, взятыхъ вмѣстѣ: времена года его чрезвычайно различны и надѣляютъ обитателей Урана двадцатилѣтними, чрезвычайно суровыми зимами. Да и то-ли еще? Уранъ обращается вокругъ своей оси не такъ, какъ прочiя планеты, съ запада на востокъ, но съ востока на западъ, чтó представляется довольно страннымъ, не взирая даже на остроумно-простую теорiю одного любителя-астронома, упорно наблюдающаго въ зеркалѣ теченiе свѣтилъ небесныхъ*).


*) Шарль Эммануель.


Отъ Урана до Солнца насчитывается отъ 785 до 750 миллiоновъ лье, каждая лье въ четыре километра, чтó равняется 19 разъ взятому разстоянiю отъ Земли до дневнаго свѣтила. Вслѣдствiе столь приличнаго удаленiя, Уранъ получаетъ, при равныхъ поверхностяхъ, въ 360 разъ меньше свѣта и теплоты, чѣмъ мы. Читателямъ, слѣдившимъ за предъидущими соображениями нашими относительно обитае­мости планетъ, извѣстно, что никто изъ философовъ не затруднился-бы согласить холодный климатъ этихъ далекихъ странъ съ физическимъ строенiемъ ихъ обитателей; имъ извѣстно также, что было-бы большою ошибкою принимать среднюю температуру Земли за нуль термометрической скáлы мiровъ и что при всякаго рода астрономическихъ соображенiяхъ нашъ мiръ можетъ служить только точкою отправленiя, но никакъ не абсолютною точкою сравненiя. Так какъ ничто не даетъ намъ права думать, чтобы обитатели Урана (по отношенiю къ самимъ себѣ) жили въ средѣ болѣе холодной, чѣмъ наша земная среда (по отношенiю къ намъ); какъ, съ другой стороны, все заставляетъ насъ допускать, все указываетъ намъ, что дѣятельность природы всегда совершается въ необходимом соотношенiи съ суще­ствующими условiями и сообразно съ преобладающими силами, что тѣсная и всемiрная солидарность связуетъ между собою всѣ существа, то и въ правѣ мы утверждать, что людямъ, родившимся на Уранѣ очень недурно въ ихъ отѣчестве и попади они на Землю, хоть-бы въ Сибирь, и непремѣнно они задохнутся.


Недавно „Presse Scientifique" заявила, что въ числѣ причинъ, наиболѣе способныхъ поднять среднюю внѣшнюю температуру какой-либо планеты, на центральную теплоту слѣдуетъ обратить особое вниманiе, такъ какъ она играетъ важную роль въ общей экономiи планеты. Роль эта дѣйствительно существуетъ и мы первые заявили объ этомъ; во всякомъ случаѣ, она не столь значительна, какъ кажет­ся на первый взглядъ. Со времени прекрасныхъ изслѣдованiй Фурье земной теплоты, мы несомнѣнно знаемъ, что дѣйствiе внутренней тепло­ты земнаго шара на температуру внѣшней его оболочки въ настоящее время представляется неощутимымъ. Нѣсколько миллiоновъ столѣтiй тому назадъ, такое дѣйствiе обладало нѣкоторою силою, увеличивающеюся по мѣрѣ того какъ мы восходимъ къ плутоническому происхожденiю планеты; но со времени далекихъ эпохъ этихъ, дѣйствiе внутренней теплоты чрезвычайно уменьшилось и притомъ очень уже давно, чтó и можетъ быть доказано многими фактами изъ области астрономiи и физики. Но мѣсто для этого не здѣсь и мы удовольству­емся только заявленiемъ, что скорость движенiя Земли находится въ тѣсной связи со среднею температурою планеты; но какъ со времени Гиппарха, т. е. втеченiи двухъ тысячъ лѣтъ, движенiе Земли не ускорилось на сотую долю секунды, слѣдовательно средняя температура Земли не понизилась на 1 / 170 часть градуса.


Всеми термологическими опытами доказывается, что въ вопросѣ о температурѣ на поверхности планетъ, первое мѣсто принадлежитъ дѣйствiю солнечной теплоты, но что дѣйствiе это видоизмѣняется въ очень широкихъ предѣлахъ, согласно съ прозрачностью атмосферы, съ теплотворными свойствами почвы, со свойствами среды и ея воспрiимчивостью къ теплоте, съ магнитическими и гигрометрическiми условiями и проч. и вообще сообразно съ тысячами причинъ внѣземныхъ, о которыхъ мы не можемъ имѣть ни малѣйшаго понятiя.


Мы сказали, что отъ Солнца до Урана 732 миллiона лье. Солнце, этотъ лучезарный владыка дня, видимый въ такомъ отдаленiи, представляется очень скромнымъ властелиномъ и „ потоки свѣта, которымъ онъ озаряетъ своихъ ничтожныхъ хулителей", не залили-бы насъ своимъ лучезарнымъ блескомъ, хотя отъ насъ очень недалеко до его престола! Мы свыклись съ царственнымъ свѣтиломъ и, живемъ себе въ его ослѣпительномъ сiянiи, не подозревая даже этого. Хоть у обитателей Урана спросите.


Если астрономамъ Урана известно о нашемъ существовании (въ чемъ мы сильно однакожъ сомнѣваемся), то обитаемый нами мiръ они обозначаютъ названiями, соотвѣтствующими положенiю, которое Земля занимаетъ, проходя по Солнцу. Чтобъ усмотрѣть эту маленькую точку, необходимы очень сильные телескопы! Все, что можно только предста­вить себѣ самаго отраднаго для репутацiи, которою пользуемся мы у уранiйскихъ ученыхъ, это предположенiе, что после самыхъ тщательныхъ наблюденiй, прохожденiе Земли по Солнцу было замечено астрономами Урана, обозначившими ее очень меткими названiями: Маленькаго Пятна, Соринки, Черной Точки, Пылинки и другими менее лестными наименованiями, приводить которыя было-бы беспо­лезно. Какая разница между этими неграцiозными названiями и гром­кими титулами, которыми мы наделяли Урана въ эпоху его открытiя, начиная съ небесныхъ названiй Нептуна, Цибелы и Астреи и кончая Georgius Sidus, именемъ слишкомъ ужъ земнымъ для небесныхъ владѣнiй. Если на Уранѣ замѣчены правильные перiоды появленiя и изчезанiя Земли, совершающiеся 84 раза втеченiи уранiйскаго года, то очень можетъ быть, что ее возвели въ званiе спутника Солнца, вслѣдствiе чего кто-либо изъ туземныхъ Лескарбо, подобно нашему другу д'Оржеру, присвоилъ Земле миѲологическое имя Вулкана или Циклопа. Несомненно, что для уранiйских ученыхъ Земля не можетъ быть ничѣмъ инымъ, какъ мiромъ сожженнымъ и это еще лучшая, могущая постигнуть ее участь. Но если-бы какой-либо дерзкiй безумецъ предположилъ на Землѣ существованiе живыхъ существъ, людей мыслящихъ, которыхъ мозгъ можетъ быть вмѣстилищемъ благородныхъ духовныхъ способностей, то все-же онъ никакъ не могъ-бы отрѣшиться отъ преобладающей мысли, что всѣ земныя головы — головы прогорѣвшiя.


Трактуя о видимости Земли на какой-либо изъ далекихъ планетъ, мы упомянули объ очень естественной ошибкѣ, въ которую впали многiе изъ писателей. Когда поэтъ, мыслитель, философъ мысленно созерцаютъ звѣздное небо; когда покидаютъ они наше дремлющее полушарiе и возносятся, среди безмолвныхъ и мрачныхъ ночей, къ блестящимъ въ пространствѣ мiрамъ,— то впечатлѣнiе, дѣйствiю котораго они безсознательно подчиняются, есть впечатлѣнiе мрака и безмолвiя. Достигнувъ цѣли своего воздушнаго путешествiя и оглянувшись назадъ, они мысленно стараются воспроизвести образъ покинутой ими Земли; но какъ первое впечатлѣнiе остается въ своей силѣ, то путешест­венники и изображают нашъ мiръ погруженнымъ во мракъ кромѣшный. Въ этомъ мѣстномъ колоритѣ никогда не бываетъ недостатка. Прочтите „Экстатическое путешествiе" о. Кирхера, просмотрите сочиненiя какъ его предшественниковъ, такъ и послѣдовавшихъ за нимъ писателей, и вы убѣдитесь, что эти фиктивные путешественники погрѣшали противъ главнѣйшихъ требованiй ораторскаго искусства и разрушали иллюзiю на первыхъ-же страницахъ своихъ произведений.


Однакожъ, при первомъ взгляде можно замѣтить, что по мѣрѣ удаленiя нашего отъ Земля, послѣдняя все болѣе и болѣе кажется приближающеюся къ Солнцу и ни въ какомъ случаѣ не можетъ она погрузиться во мракъ пространства, разве стали-бы мы направ­ляться къ Солнцу, что было-бы довольно трудно, особенно ночью. Такимъ образомъ, видимая съ Сатурна, Земля наша кажется маленькимъ, крошечнымъ пятнышкомъ на Солнце.


Свита изъ восьми спутниковъ сопровождаетъ Урана въ его годичномъ кругообращенiи, спутниковъ, увлекаемыхъ вокругъ планеты отступательнымъ движенiемъ съ востока на западъ. Первая изъ его лунъ, удаленная отъ планетнаго свѣтила на 51,000 лье, совер­шаетъ свое мѣсячное кругообращенiе въ два съ половиною дня; послѣдняя луна, отстоящая отъ Урана больше чѣмъ на 723,000 лье, употребляем для полнаго оборота своего не менѣе трехъ месяцевъ съ половиною. „Богъ создалъ девять свѣтiлъ для освѣщенiя мiра Урана"; первое изъ нихъ служитъ днемъ, остальныя — ночью. Поборники принципа конечныхъ причинъ очень счастливы маленькими услугами, которыя эти восемь свѣтилъ оказываютъ Урану, лишенному, по ихъ мнѣнiю, благодѣянiй нашего прекраснаго Солнца.


Видъ звѣзднаго свода одинаковъ какъ для обитателей Урана, такъ и для насъ; звѣзды представляютъ одни и тѣ-же фигуры; общее расположенiе неба тождественно. Въ главѣ „Астрономiя обитателей Венеры" мы показали, что для того, чтобы замѣтить перемѣну въ расположенiи свѣтилъ въ пространствѣ, необходимо перенестись въ другую солнечную систему. На какой-бы планетѣ нашей системы мы ни находились, видъ неба будетъ для насъ всегда одинъ и тотъ-же.


Нѣкоторые писатели, желая перемѣстить адъ на небо (странный контрастъ, но есть-ли возможность поступить иначе?), выразили мнѣнiе, будто Сатурнъ — мѣсто ссылки вселенной; другiе-же, принимая кометы за типъ негостепрiимнѣйшихъ изъ обителей, считаютъ ихъ свѣтилами отверженiя; впрочемъ, всѣ теорiи эти пройдутъ предъ глазами нашими въ обзорѣ воображаемыхъ мiровъ. Странно, однакожъ: одинъ только Уранъ не подвергается клеветѣ, Уранъ, болѣе Сатурна заслуживающiй столь печальное наименованiе и болѣе всѣхъ кометъ оправдывающiй соображенiя подобнаго рода. Чтобы не остаться однакожъ при столь прискорбной мысли, постараемся возвыситься до уразумѣнiя законовъ природы, ея плодотворныхъ силъ, ея безконечнаго могущества и скажемъ, что не смотря на кажущееся несовершенство мiра Урана и условiй его обитаемости, быть можетъ поверхность его украшается населенiемъ, превосходящимъ насъ въ физическомъ и умственномъ отношенiяхъ.


ГЛАВА VIII.
Астрономiя обитателей Нептуна.

Свѣтило, которое вы не видите вотъ тамъ, въ этомъ созвѣздiи — это Нептунъ, богъ морей, своим трезубцемъ полагающий въ настоящее время предѣлы нашему планетному архипелагу.


Свѣтило, которое вы не видите... Да и въ самомъ дѣлѣ, чей смертный взоръ можетъ замѣтить, въ разстоянiи одного мильярда и ста пятидесяти мильоновъ лье, крошечное свѣтило, едва-ли во сто разъ бóльшее земнаго шара? Въ эпоху своего наибольшаго удаленiя, Нептунъ отдѣленъ отъ насъ пространствомъ въ одинъ мильярдъ и 196 мильоновъ лье; въ эпоху ближайшаго разстоянiя, онъ можетъ приблизиться къ нашей планетѣ на одинъ мильярдъ и 100 мильоновъ лье. Даже этотъ minimum — дистанцiя почтенныхъ размѣровъ.


Хотя и трудно видѣть недосягаемое и крошечное божество это, но все же мы не станемъ повторять мнѣнiя людей, сомнѣвающихся и даже теперь отвергающихъ существованiе Нептуна. Иные осмѣливаются даже утверждать, будто его родитель совсѣмъ нета личность которую считали до сихъ поръ отцемъ Нептуна. Во всемъ этомъ кроются (для посвященныхъ, конечно) личные вопросы, которые не должны смущать человѣка безпристрастнаго. Какими-бы предлогами и ухищренiями ни старались затемнить фактъ, но фактъ останется фактомъ. Вотъ, напримѣръ, г. Сироденъ, какъ всѣмъ извѣстно, драматический писатель и кондиторъ; онъ изобрѣлъ, говорятъ, отличнѣйшiя лепешки и какъ-бы ни возставали противъ артиста этого, но никто не увѣритъ г. Сиродена, чтобы изобрѣтенныя имъ лепешки не были верхомъ совершенства.


Во всякомъ случаѣ, благодарные обитатели Сатурна сторицею воздаютъ намъ за наши сомнѣнiя: они не только не подозрѣваютъ существованiя нашего мiра, но имъ математически невозможно, даже при помощи отличнѣйшихъ инструментовъ, заметить атомъ Земли на ихъ скромномъ Солнцѣ.


Соображенiя, которыя привели мы относительно того, что Земля невидима для наблюдателя, находящегося на Сатурнѣ или Уранѣ, a fortiori могутъ быть отнесены и къ Нептуну и намъ приходится предположить, что нашъ мiръ вполнѣ неизвѣстенъ на послѣдней планетѣ. Тоже самое должно сказать о планетахъ, находящихся внѣ Нептуна, о Гиперiонѣ и о другихъ, равно какъ и о миллiонахъ миллiоновъ звѣздъ, усѣевающихъ безпредѣльность небесныхъ пространствъ. Земное человѣчество можетъ погаснуть до послѣдняго изъ представителей своихъ, Земля можетъ корчиться въ судорогахъ и коченѣть въ смертельной стужѣ, а между тѣмъ событiя эти, какъ ни важны они собственно для насъ, не будутъ даже замѣчены на звѣздахъ тверди небесной.


На сколько можно заключить съ поверхности Земли, обитателямъ Нептуна извѣстны только три внутреннiя планеты: Юпитеръ, Сатурнъ и Уранъ, да и то съ трудомъ могутъ они видѣть Юпитера. Сатурнъ и Уранъ служатъ для нихъ то вечерними, то утренними звѣздами, точно такъ, какъ Меркурiй и Венера для насъ. Что-же касается планетъ внѣшнихъ, то нептунiйцы имѣютъ предъ нами то преимущество, что могутъ они наблюдать пространства, недоступныя еще ни для взоровъ нашихъ, ни для нашихъ методовъ наблюденiя.


Солнце кажется въ 1,300 разъ меньшимъ на Нептунѣ, чѣмъ на Землѣ; дiаметръ его съ трудомъ опредѣляется тамъ; свѣтъ его тоже въ 1,300 разъ слабѣе на Нептунѣ, чѣмъ на поверхности Земли, такъ что для насъ онъ равнялся-бы лунному свѣту. Одинъ критикъ, возражая философамъ, старавшимся доказать, на основанiи законовъ физики, будто солнечный свѣтъ существовалъ за четыре дня до сотворенiя Солнца, говоритъ, что библейский разсказъ можно допустить въ томъ лишь случаѣ, если допустимъ вмѣстѣ съ тѣмъ, что словомъ: Fiat lux создано не больше свѣта, чѣмъ видно его во время темной ночи. Толкованiе сказаннаго критика очень применимо къ мiру Нептуна, столь мало освѣщенному въ сравненiи съ нашимъ мiромъ, освѣщеннымъ такъ сильно!


Но какъ зрѣнiе этихъ невѣдомыхъ существъ несравненно чувствительнѣе нашего зрѣнiя, то изъ этого слѣдуетъ, что не находясь въ вѣчномъ мракѣ, какъ можно-бы предположить на первыхъ порахъ, обитатели Нептуна, по всѣмъ вѣроятiямъ созерцаютъ картины болѣе разнообразныя и богатыя, чѣмъ мы. Звѣздное небо не помрачается для нихъ отъ восхода до заката Солнца; великолѣпное свѣтило дня (выраженiе, имѣющее лишь относительное значенiе), позволяетъ имъ слѣдовать за собою въ каждое изъ жилищъ, составляющiхъ царство зодiака; игра свѣта то въ утреннихъ и вечернихъ облакахъ, то въ незримыхъ для насъ явленiяхъ электричества и планетнаго магнитизма, то въ естественныхъ красотахъ, разлитыхъ надъ далекими странами этими, однимъ словомъ — всѣ явленiя, подлежащiя чувству зренiя, должны доставлять обитателямъ Нептуна впечатлѣнiя относительно болѣе живыя и сильныя.


Сила солнечнаго свѣта на планетахъ находится въ связи съ теплотою, получаемою послѣдними отъ центральнаго свѣтила; но какъ начала, обусловливающая теплоту извѣстной планеты, болѣе многочисленны и подчинены болѣе сложному дѣйствiю силъ, чѣмъ начала, которыми опредѣляется свѣтъ планетъ, то и остаемся мы поэтому на счетъ ихъ въ тѣмъ большемъ невѣдѣнiи. Не доказывая вмѣстѣ съ благодушнымъ Уэвелемъ (Whewel), что Нептунъ есть пустыня вѣчныхъ льдовъ и обитель смерти и что ни одно животное не могло-бы жить въ мiрѣ этомъ, по причинѣ господствующей на немъ жестокой стужи; не утверждая, что нѣтъ тамъ ни одного изъ физiологическихъ условiй, допускающихъ возможность существованiя малейшей травки, мы говоримъ, что нептунiйцы живутъ очень привольно at home, что они не окоченели отъ холода и не ослепли и если-бы какой-либо Микромегасъ предложилъ имъ переселиться изъ ихъ родины въ нашу, при даровомъ помѣщенiи и содержанiи въ роскошнѣйшемъ изъ дворцовъ нашихъ, то все-же на Нептунѣ не оказалось-бы недостатка въ Уэвеляхъ, утверждающихъ, что невозможно жить въ этой раскаленной печи и что если-бы даже наша Земля существовала, то никто немогъ-бы обитать на ней. Однимъ словомъ они на-отрѣзъ отвергли-бы предложенiе сказаннаго Микромегаса.


Нептунъ в 21 разъ тяжелее Земли. Но какъ объемомъ онъ превосходитъ Землю в 105 раз, изъ этого слѣдуетъ, что плотность его составляетъ только пятую часть средней плотности нашей сферы и равняется плотности буковаго дерева. Такимъ образомъ, Нептунъ можетъ плавать на водѣ, подобно легкому шару. Это одинъ изъ аргументовъ, выставляемыхъ противниками ученiя множественности мiровъ. Въ ослѣпленiи своемъ они не допускаютъ, что повсюду живые организмы созданы согласно съ физическими условiями среды, въ которой они должны обитать.


Если-бы, до открытiя Нептуна, у защитниковъ принципа конечныхъ причинъ спросили ихъ мнѣнiе, то они не преминули-бы надѣлить эту планету покрайней мѣрѣ восемью спутниками. И никто не сталъ бы оспаривать право ихъ въ этомъ отношенiи. Юпитеру необходимы четыре луны для освѣщенiя его ночей; онъ и имѣетъ ихъ. Сатурнъ, болѣе удаленный отъ Солнца, имѣетъ право на большее число спутниковъ, поэтому онъ получилъ ихъ восемь. Тоже самое и Уранъ. Итак, если за Ураномъ существуетъ еще какая-либо планета, то она непремѣнно обладаетъ равнымъ-же числомъ лунъ. Чрезвычайно разумный выводъ, противъ котораго мы и не возражаемъ; прискорбно только, что у Нептуна оказывается всего одинъ мизерный спутникъ, а много-много, если два. Спутникъ этотъ удаленъ отъ планеты на 100,000 лье и совершаетъ свое кругообращенiе втеченiи 5 дней и 21 часа.


Такъ какъ Нептунъ удаленъ отъ Солнца на среднее разстоянiе одного мильярда и 150 слишкомъ лье, вслѣдствiе чего орбита его равняется 7 мильярдамъ лье, — то несомнѣнно, что владѣнiя Солнца не могутъ простираться дальше этихъ предѣловъ. Впрочемъ, кометы — какъ напримѣръ комета 1680 года — удаляющiяся отъ Солнца на 32 мильярда лье, доказываютъ противное. Между Нептуномъ и ближайшею звѣздою лежитъ пространство въ 7,500 раз, бóльшее расстоянiя между Нептуномъ и Солнцем. Какъ видно, это довольно обширный цвѣтникъ, который природа обильно усѣяла цвѣтами. Но для насъ, слѣпо-рожденныхъ, цвѣтникъ этотъ скрытъ во мракѣ пространства, куда не могутъ донести насъ наши слабыя крылья. Итакъ, остановимся на Нептунѣ, послѣдней станцiи нашего пути и скажемъ на счетъ его наше послѣднее слово.


Далекiй мiръ этотъ совершаетъ свое годичное кругообращенiе вокругъ Солнца впродолженiи 164 лѣтъ и 226 земныхъ дней. Въ то время, какъ отъ начала христiанской эры мы считаемъ 1,875 лѣтъ, обитатели Нептуна насчитывают не больше одиннадцати лѣтъ съ четвертью. Хронологiя почтенная, въ сравненiи съ которою наша хронологiя — чисто дѣтская игрушка! Если среднимъ числомъ нептунiйцы живутъ столько своихъ годовъ, сколько живемъ мы нашихъ земныхъ, то тамошнiе старики существовали раньше той эпохи, когда поэты Египта и Грецiи измыслили бога Нептуна и надѣлили его господствомъ надъ океанами.


Сколько царствъ рухнуло съ того времени на Землѣ нашей, сколько миѲологiй сменились одна другою, сколько людей исзчезло, а между тѣмъ на Нептунѣ ходъ времени едва былъ замѣтенъ! Прекрасный предметъ для размышленiй тѣмъ изъ людей, которые считаютъ себя достигшими обладанiя абсолютнымъ! Sic transit gloria mundi.


Для философа, умѣющаго наблюдать, анализировать и учиться, немного есть столь плодотворныхъ предметовъ изученiя, какъ изученiе неба и если-бы умозрительныя доктрины, поперемѣнно злоупотреблявшiя безпокойною мыслью человѣческою, не созидались въ силу однихъ вздорныхъ требованiй принциповъ, стоящихъ внѣ великихъ истинъ природы, исторiя утопiй представлялась-бы менѣе нелѣпою, а человѣчество оплакивало-бы меньше ошибокъ и уничтожало меньше заблужденiй на скрижаляхъ лѣтописей своихъ. Природа, незыблемая и всеобъемлющая, по выраженiю Галилея, всегда будетъ самою надежною наставницею духа человѣческаго и доколѣ мы не отступимся отъ нея, до тѣхъ поръ не будемъ мы заблуждаться и не подвергнемся опасности рухнуть въ бездну. Будемъ вопрошать ее, эту всегда нелицепрiятную природу, будемъ повиноваться ея указанiямъ. Она выясняетъ намъ относительность всего сущаго и взаимныя отношенiя живыхъ существъ, отношенiя, на которыхъ зиждутся умозаключенiя наши; она классифицируетъ наши опредѣленiя по вѣсу и мѣрѣ (in pondere et mensura) и даетъ намъ сравнительную скáлу всѣхъ количествъ и всѣхъ величинъ. Поставимъ ее судьею какъ при изученiи физическаго строенiя вселенной, такъ и при изученiи внутреннихъ процессовъ, относящихся къ области духа.


ГЛАВА IX
Астрономiя обитателей малыхъ планетъ.


Мы еще не упоминали о малыхъ телескопiческихъ мiрахъ, носящихся между Марсом и Юпитером, и если отправимся мы за этою мятежною звѣздною демократiею, по какому-то чуду избѣгнувшею прожорливаго аппетита Юпитера, то не потому собственно, чтобы желали мы, по обычаю царедворцевъ, воспѣвать, какъ говорится, „славу тирановъ неба" . Мы не занимаемся здѣсь политикою и читателямъ, достаточно ознакомившимся съ нашими принципами, извѣстна какъ полнѣйшая наша въ этомъ отношенiи невинность, такъ и желанiе наше всегда предлагать имъ достойные ихъ предметы, вслѣдствiе чего мы и избрали сюжеты, въ родѣ Юпитера, Солнца и проч. Но побесѣдуемъ нѣсколько и о крошечныхъ планетахъ, благо представился къ тому случай.


Вотъ всѣ онѣ предъ нами. Восемьдесятъ планетъ — не такъ-ли на­звать iхъ? Со времени открытiя Паллады, которая имѣла неосторож­ность явиться послѣ того, какъ Церера всѣмъ ужѣ крайне надоела, имъ отказываютъ въ этомъ титулѣ... Но мы на столько велико­душны, что поклонимся имъ тѣмъ ниже, чѣмъ меньше заявляютъ оне претензiй. Итакъ, предъ нами восемьдесятъ планетъ, перепу­тавшихся своими орбитами, подобно кольцамъ цѣпи и къ тому-же такъ плотно, что будь эти кольца матерiальныя, то за одно изъ нихъ можно было-бы приподнять всѣ остальныя. Не ду­майте однакожъ, что эти планеты затисканы въ слишкомъ тѣсное про­странство и что имъ не хватаетъ мѣста для движенiя. Нѣтъ, подобнаго примера еще не бывало въ природѣ: во владѣнiи ихъ нахо­дится поясъ шириною во сто миллiоновъ лье, слѣдовательно, онѣ не подвергаются опасности столкнуться въ пространствѣ и нисколько не стѣснены въ своихъ движенiяхъ. Очень можетъ быть также, что не взирая на неизбѣжные законы всемiрнаго тяготѣнiя, мы никогда не увидимъ, чтобы парочка планетъ этихъ дружелюбно подошла другъ къ другу въ пространствахъ небесныхъ и, случись такое чудо, зажила-бы съ той поры, подобно составнымъ частямъ двойной звѣзды.


Что громадные мiры, царящiе въ пространствахъ планетной си­стемы, составляютъ пребыванiе жизни и интеллекта — это фактъ, ко­торый безъ малѣйшаго ограниченiя допустятъ наши читатели, тѣмъ болѣе, что дѣло это у насъ давно уже рѣшенное; но чтобы лиллипутскiй архипелагъ астероидовъ могъ быть допущенъ на пиръ всемiрной жизни, въ этомъ, быть можетъ, иные еще и усомнятся. Когда втихомолку мы задаемся этимъ вопросомъ, то кажется намъ, какъ будто и мы невполнѣ убѣждены въ существовали такой породы карликовъ. Мы ясно представляемъ себе роскошную раститель­ность астероидовъ, вероятно очень слабую, но чрезвычайно разнообразную по формамъ и цвѣтамъ; допускаемъ даже существованiе тамъ тварей, имеющихъ нѣкоторое сходство съ нашими животными, но что касается людей...


Все зависитъ отъ происхождения астероидовъ и отъ силъ, кото­рыми возбуждены проявляющаяся на нихъ формы жизни. Втеченiи долгаго времени полагали, да и теперь еще многiе полагаютъ, что асте­роиды — это обломки мiра, на которомъ царила нѣкогда жизнь, но который погибъ вслѣдствiе какого-то громаднаго переворота, причемъ обломки его разлѣтались въ пространствѣ. Хотя и совершилось это далеко отъ насъ и притомъ въ эпоху, когда на Землѣ не открывался еще ни одинъ человѣческiй глазъ, но все-же это трагическое событiе не ли­шено для насъ интереса, особенно если вспомнимъ, что и намъ, быть можетъ, предстоитъ подобная-же участь. Не станемъ, однакожъ, ду­мать объ этомъ. Ольберсъ, открывъ Палладу, столь неожиданнымъ образомъ усложнившую прежнюю систему, вообразилъ себѣ, будто Паллада и Церера могутъ быть обломками одной и той-же планеты*). Точка пересѣченiя двухъ орбитъ, по законамъ механики должна быть мѣстомъ, гдѣ совершилась катастрофа. Такъ какъ плоскости орбитъ пересѣкаются по линiи, которая съ одной сто­роны примыкаетъ къ сѣверной сторонѣ Дѣвы, а съ другой — къ Киту, то при существованiи другихъ, подобныхъ-же обломковъ, можно было надеяться, что когда-либо ночью они пройдутъ тамъ. Дѣйствительно, въ этихъ узлахъ первоначально была замѣчена Юнона, а затѣмъ Ве­ста и другiе астероиды и обитательницы пространствъ ежегодно посѣщали мѣсто, гдѣ роковая катастрофа навѣки разлучила ихъ. Итакъ, предположенiе, повидимому, потвердилось. Въ такомъ случаѣ (нерѣдко, однакожъ, жизнь возникаетъ изъ смерти), свѣтильникъ жизни могъ погаснуть на разбитомъ свѣтилѣ въ ту минуту, когда рука смерти коснулась его и эта громада планетныхъ обломковъ, лишен­ная царства жизни, одиноко носится теперь среди пустынь простран­ства. Но позднѣйшiя открытiя, увеличивъ число астероидовъ, распутавъ ихъ орбиты и расширивъ занимаемые ими пояса, ослабили авторитетъ предъидущей гипотезы и дали поводъ къ допущенiю другой единицы происхожденiя астероидовъ, если только единица эта существуетъ.


*) Известно, что теоретическое предположенiе о существованiи планеты между Марсомъ и Юпитеромъ, возникло еще до Тицiя (Titius) и принадлежитъ Кеплеру. Полюбуемся мимоходомъ, съ какою безцеремонностью Кеплеръ обходился с планетами: „Intra martem et Jovem interposui planetam", говорить онъ. (Myst. cosm) . соат.). „Я помѣстилъ планету между Марсомъ и Юпитеромъ" .


Единица эта, клонящаяся въ пользу обитаемости малыхъ мiровъ, есть космогоническая единица Лапласа. Если допустимъ, что планеты образовались вслѣдствiе сгущенiя паровыхъ колецъ, постепенно покидаемыхъ солнечнымъ экваторомъ, то для объясненiя одно существованiя всѣхъ астероидовъ между Марсомъ и Юпитеромъ. до­статочно предположить, что въ ихъ первичномъ кольцѣ находилось одновременно нѣсколько центровъ притяженiя. Это вѣроятнѣйшая изъ всѣхъ гипотезъ. Въ такомъ случаѣ слѣдуетъ допустить, что жизненныя начала, проявляясь различнымъ образомъ и согласно съ преобла­дающими на планетахъ силами, должны были вызвать къ бытiю органическiя царства, соотвѣтственно съ органическими условiями этихъ мiровъ. Но какъ везде, такъ и здесь въ особенности, воздерживаемся отъ личныхъ соображенiй на счетъ природы, условiй существованiя, величины и образа жизни этихъ невѣдомыхъ существъ.


Преположимъ однакожъ, что тамъ, какъ и у насъ, есть крошечныя мыслящiя существа: безъ этого невиннаго предположенiя глава, которую вы читаете, не имѣла-бы никакого значенiя и пла­неты интересовали-бы насъ только въ смыслѣ оцѣнки многотрудныхъ бдѣнiй нашего добрѣйшаго г. Гольдшмидта.


Если сутки на астероидахъ заключаютъ въ себѣ 24 часа, что, повидимому, подтверждается изслѣдованiями только-что упомянутаго знаменитаго наблюдателя, то въ этомъ только и состоитъ общая точка соприкосновенiя между астероидами и нашею Землею, точка, которую мы не упустимъ однакожъ изъ вида. Но это почти единственная связь, соединяющая насъ съ мiрами этими, такъ какъ въ силу всѣхъ другихъ характеристическихъ условiй, астероиды являются мiромъ, совершенно отличнымъ отъ нашего.


Среднее разстоянiе ихъ отъ Солнца равняется 2,645, если примемъ разстоянiе Земли отъ Солнца за 1, а годичное кругообращенiе = 1,571 дню, или четыремъ годамъ съ третью. Но какъ разстоянiя ихъ, такъ и самое кругообращенiе измѣняются въ очень широкихъ предѣлахъ. Такъ планета Флора, наименѣе удаленная, можетъ приблизиться къ намъ только на 30 миллiоновъ лье, а самая дальняя, Максимилiана, отстоитъ отъ насъ на 190 миллiоновъ лье. Годъ первой планеты заключаетъ въ себѣ 1,198 дней, или три года съ третью, а послед­ней — 2,343 дня, или болiе 6 лѣтъ, слѣдовательно годичные ихъ перiоды изменяются отъ единичнаго содержанiя почти до двойнаго. Нѣкоторыя изъ планетъ обладаютъ почти равными годами: такъ, напримѣръ, относительные годы Пандоры, Паллады и Летицiи заключаютъ въ себѣ 1,683 дн. ., 2; 1,683 дн. ., 9; 1,684 дн. ., 8. дн. . Свѣтъ и теплота, получаемые ими отъ Солнца, измѣняются еще въ большей мѣрѣ, уменьшаясь въ обратномъ отношенiи квадратовъ разстоянiй.


Времена года — элементъ, представляющiй столь важное бiологическое значенiе — вообще не таковы на малыхъ планетахъ, какъ на большихъ. Наши времена года зависятъ отъ наклоненiя оси вращенiя Земли къ эклиптикѣ. Земной шаръ поочередно представляетъ Солнцу оба полушарiя свои: отъ весны до осени-сѣверное полушарiе, а отъ осени до весны — южное. Въ то время, какъ мы наслаждаемся лѣтнею теплотою, наши антиподы зябнутъ, и наоборотъ; времена года беспрерывно вращаются вокругъ земнаго шара и такимъ образомъ пополняютъ другъ друга. Это первый порядокъ временъ года. Извѣстно, что во время своего годичнаго движенiя вокругъ Солнца, Земля не описываетъ правильный кругъ. Различiя въ температуре, обусловливаемыя наибольшимъ приближенiемъ Земли къ Солнцу во время перигелiя и наибольшимъ удаленiемъ ея во время афелiя (иначе — ея эксцентричностью], производятъ второй порядокъ временъ года, нечувствительный для насъ вслѣдствiе силы перваго порядка.


Но не то происходитъ на малыхъ планетахъ: на большей части изъ нихъ, первый порядокъ временъ года не чувствителенъ, вслѣдствiе преобладанiя втораго, Ихъ орбиты гораздо эксцентричнѣе, чѣмъ орбиты большихъ планетъ. Самая слабая эксцентричность — 0,040 для Гармонiи и 0,046 для Конкордiи — въ три раза больше эксцентрич­ности Земли; а наибольшая равна 0,338 для Полимнiи и 0,320 для Азiи, но это уже эксцентричность кометная. Изъ этого слѣдуетъ, что на планетахъ, которыя подобно Полимнiи, Азiи и даже Эвридикѣ, въ своихъ перигелiяхъ находятся въ два раза ближайшемъ разстоянiи отъ Солнца, чѣмъ въ афелiяхъ, — зима и лѣто опредѣляются измѣненiемъ разстоянiй, а не наклоненiемъ оси вращенiя, разве наклоненiе это черезчуръ ужъ велико. Вмѣсто того, чтобы пополнять другъ друга, времена года одинаковы во всѣхъ точкахъ малыхъ планетъ и притомъ въ однѣ и тѣ-же эпохи. Теплота и свѣтъ, получаемые ими отъ центральнаго свѣтила, измѣняются въ отношенiи 4 къ 1; видимый дiаметръ Солнца равняется отъ 8' до 4', въ то время какъ для Земли крайнiе члены пропорцiи разнятся только на 1 / 30 своихъ величинъ. Итакъ, какъ климатъ, такъ и времена года астероидовъ существенно разнятся отъ нашихъ и, кроме того, подвергаются постояннымъ измѣненiямъ, обусловливаемымъ наклоненiемъ оси вращенiя планетъ.


Третiй порядокъ временъ года, недавно указанный намъ нашимъ запальчивымъ товарищемъ, г. де-Фонвiелемъ, зависитъ отъ наклоненiя планетныхъ орбитъ къ солнечному экватору. Небольшiя планеты, ка­ковы Нiобея, Евфросинiя и въ особенности Паллада, представляютъ большое наклоненiе. Извѣстно, что различныя части солнечнаго диска не въ одинаковой мѣрѣ обладаютъ свѣтовою и теплотворною силами и что полюсы Солнца холоднѣе и темнѣе, чѣмъ его экваторiальныя облас­ти. Изъ этого слѣдуетъ, что сумма теплоты, получаемой астероидомъ, должна находиться въ обратномъ отношенiи къ его гелiоцентрической широтѣ.


Явленiе это, незамѣтное на земномъ шарѣ, плоскость котораго наклонена къ плоскости солнечнаго экватора только подъ угломъ 6°, должно замѣчаться на вышеупомянутыхъ планетахъ, а въ особенности на Палладѣ, которой наклоненiе равно 30°. Въ связи съ эксцентрич­ностью (вообще очень большою для сильно-наклоненныхъ орбитъ), явленiемъ этимъ устанавливается на малыхъ планетахъ порядокъ временъ года, очень отличный отъ таковаго на земномъ шарѣ.


Въ сравненiи съ нашимъ мiромъ, мiры эти очень малы. Очень жаль, что не были они открыты въ эпоху препирательствъ Лейбница и Бернульи на счетъ безконечно-малыхъ величинъ, а то эти знаме­нитые бойцы могли-бы послать имъ свои „Pipericoles" . Дѣй­ствительно, дiаметръ бóльшей изъ планетъ, Весты, равенъ 105 лье, а ея радiусъ имѣетъ около пятидесяти лье. Вотъ очень скромный островокъ среди необъятнаго архипелага, едва-ли соблазнили-бы наше самолюбiе. Впрочемъ, какъ знать? Нерѣдко гордость находится въ обратномъ отношенiи къ достоинствамъ. Быть можетъ обладатели этого островка считаютъ себя первыми послѣ Бога, превознесенными среди живыхъ тварей; быть можетъ, подобно тому, какъ дѣлается это у насъ, они проводятъ жизнь въ старанiяхъ присоединить къ своимъ владѣнiямъ нѣсколько вершковъ земли или оттягать песчинку. Но въ сравненiи съ подругами своими, Веста — это гигантъ; есть планеты которыя можно-бы почти захватить рукою и покатить по полямъ нашимъ, подобию тому, какъ пускаемъ мы по рельсамъ огромные поѣзды нашихъ желѣзныхъ дорогъ. Гестiю, напримѣръ, дiаметръ которой не болѣе трехъ лье, можно-бы перевезти на нѣсколькихъ товарныхъ поѣздахъ. Поверхность этихъ крошечныхъ планетъ меньше поверхно­сти иныхъ изъ департаментовъ Францiи и хорошiй ходокъ могъ-бы обойти вокругъ нихъ втеченiи одного дня. Какъ мы велики и могуще­ственны въ сравненiи съ этими пигмеями! Несомнѣнно, что сравненiе клонится въ нашу пользу, а потому останемся здѣсь, гдѣ мы царимъ во всемъ блескѣ нашего всемогущества. Главное... не будемъ про­стирать взоровъ нашихъ дальше этого лиллипутскаго архипелага, такъ какъ онъ можетъ упасть — увы! — на громадную и благородную планету Юпитера, царственно носящуюся въ небесныхъ пространствахъ, причемъ и мы рухнемъ тогда въ бездну нашего ничтожества.


ГЛАВА X
Астрономiя обитателей Солнца.


Не можемъ закончить нашiхъ изслѣдованiй по части астрономiи обитателей солнечной системы, не поглядѣвъ хоть нѣсколько мгновенiй на центральное свѣтило — источникъ теплоты, свѣта и плодородiя мiровъ. Не имѣя намѣренiя, въ большей противъ прежняго мѣрѣ об­суждать условiя его обитаемости (это значило-бы возвращаться къ прежнимъ занятiямъ нашимъ), мы хотимъ только опредѣлить, въ какомъ видѣ внѣшнiй мiръ представлялся-бы жителямъ Солнца, будь оно обитаемо разумными существами.


Резюмируя въ нѣсколькихъ словахъ пренiя, длящiяся еще и те­перь по поводу физическаго строенiя Солнца, скажемъ. что не взирая на множество превосходныхъ наблюденiй, невзирая на искусство неутомимыхъ наблюдателей, не смотря на чрезвычайно несходныя между собою теорiи, возникшiя за послѣднее время, — по вопросу объ обитаемости Солнца и нынѣ нельзя ничего сказать ни pro, ни contra. Хотя выясненiе этой тайны и подвинулось впередъ, но полное разрѣшенiе ея находится въ томъ-же положенiи, въ какомъ находи­лось оно во времена Гершеля.


„Если-бы мнѣ предложили вопросъ: „Обитаемо-ли Солнце"? говорилъ Араго, — то я отвѣтилъ-бы: ничего я не знаю; но пусть меня спросятъ, могутъ-ли жить на Солнцѣ существа одинаковой организацiи съ тѣми, которыя населяютъ нашъ мiръ, и не колеблясь я буду отвечать утвердительно''.


Въ настоящее время Араго поколебался-бы: въ прогрѣссивномъ ходе своемъ, наука не слѣдуетъ по прямому пути, но часто отходить назадъ и вмѣстѣ съ поступательнымъ движенiемъ своимъ, по временамъ какъ-бы возвращается къ своей точкѣ отправленiя. Въ настоящее время трудно было-бы утверждать, что Солнце оби­таемо органическими существами, подобными живущимъ на Землѣ, особенно если вспомнимъ о жарѣ, равняющемся жару, про­изводимому горѣнiемъ слоя каменнаго угля, окружающаго всю поверхность Солнца и имѣющаго семь лье въ высоту. (Свѣтило это больше Земли почти въ 1,500,000 разъ). Съ другой сто­роны, находясь въ слишкомъ большомъ невѣдѣнiи на счетъ физическихъ и химическихъ свойствъ солнечнаго ядра и его оболочекъ для того, чтобы позволить себѣ какiя-бы то ни было предположенiя отно­сительно его обитаемости, мы смѣло можемъ однакожъ сказать, что Солнце можетъ быть обитаемо существами отличными отъ насъ и организацiя которыхъ приспособлена къ условiямъ жизни, свойственной этому мiру. Мы въ очень малой мѣрѣ допускаемъ мысль, что Солнце будетъ обитаемо разумными существами только въ эпоху, когда, вслѣдствiе истощенiя свѣта своего, оно сдѣлается обыкновенною планетою: удовольствоваться подобною гипо­тезою, значило-бы оказаться слишкомъ робкимъ и даже допустивъ ее, все-таки потребовалось-бы еще указать, какимъ Солнцемъ будетъ то­гда освѣщаться потухшее свѣтило. Вообще, будетъ гораздо сообразнѣе съ указанiями природы, если мы допустимъ безконечное разнообразiе въ проявленiяхъ жизненныхъ силъ.


Если, какъ полагаетъ Гершель, глубина солнѣчной атмосферы, въ которой совершается химическая свѣтовая реакцiя, равна миллiону лье, то свѣтозарность самой поверхности Солнца не превосходитъ свѣта обыкновенныхъ сѣверныхъ сiянiй. Что-же касается новѣйшей теорiи, представляющей Солнце жидкимъ, раскаленнымъ и необiтаемымъ шаромъ, то не заключаетъ она въ себѣ ничего абсолютнаго. Намъ неизвѣстны ни свойства солнечнаго огня, ни происхожденiе, ни составъ таинственнаго светила этого, слѣдовательно нельзя утвер­ждать, основываясь только на законѣ лучеиспусканiя, чтобы ядро Солнца находилось въ состоянiи бѣлаго каленiя. Гипотеза эта опро­вергается доводами Гершеля, а еще положительнѣе въ этомъ отношенiи изслѣдованiя о. Секки пониженiя температуры въ тѣхъ точкахъ солнечнаго диска, въ которыхъ появляются пятна. Во всякомъ случаѣ, очень можетъ быть, что отражающая оболочка, обладающая неизвѣстными физическими свойствами, дана Солнцу для предохраненiя его отъ зноя фотосферы и отраженiя въ пространство потоковъ свѣта и жара.


Какъ-бы то ни было, но первое замѣчательное явленiе, усматрива­емое въ природе Солнца, состоитъ въ томъ, что неизмѣнная свѣтовая оболочка окружаетъ его вѣчнымъ блескомъ и что мракъ и холодá на­ши никогда не нарушаютъ его неизмѣнной лучезарности. Это пер­вая отличительная черта, полагающая радикальную преграду между этимъ мiромъ и нашимъ и поражавшая воображенiе, переносив­шееся на поверхность Солнца съ целью обозренiя и описанiя пос­лѣдней. Послушайте астронома Боде, помѣщавшего на Солнцѣ самые высокие умы нашей солнечной системы: „Блаженные обитатели этаго избраннаго мiра нисколько не нуждаются въ перемѣнахъ ночи и дня, чистый и неугасимый свѣтъ вѣчно блеститъ для ихъ очей и среди солнечнаго сiянiя, подъ сѣнью крыльевъ Всемогущаго, они наслаждаются прохладою и спокойствiемъ".


Одни и тѣ-же явления поражаютъ насъ различно и нерѣдко истолковываются самымъ противоположнымъ образомъ. Такъ, напримѣръ. германецъ Боде и его соотечественникъ Кантъ считаютъ Солнце великолѣпною обителью, а Фонтенель, не смотря на свое воображе­нiе, никого не находить тамъ, кромѣ слѣпцовъ, которымъ вполнѣ неизвѣстна вселенная. Въ этомъ отношенiи онъ представляетъ два соображенiя, изъ которыхъ второе, говоря по справедливости, не лишено основанiя. — Лучезарный блескъ Солнца ослѣпляетъ обитате­лей свѣтила этого, а окружающая его оболочка скрываетъ отъ ихъ взоровъ всю вселенную.


Дѣйствительно, трудно объяснить, какимъ образомъ обитатели темнаго солнечнаго ядра могли-бы проникать взоромъ дальше верхнихъ и яркихъ слоевъ, которые со всѣхъ сторонъ окружаютъ ихъ и за предѣлами, этого неизмѣннаго свѣта наблюдать планеты нашей системы и затерявшiяся въ глуби неба звѣзды. Такъ какъ сила свѣта звѣздъ несомнѣнно слабѣе блеска атмосферы, окружающей обитателей Солнца, то почему свѣтъ этотъ не помрачается для ихъ глазъ? Не допустить-ли, что они не видятъ неба и даже не подозрѣваютъ о существованiи планетъ, нашей Земли, кометъ и вообще всѣхъ малыхъ свѣтилъ, подлежащихъ власти Солнца? Печальная-же это власть, если не знаешь, надъ чѣмъ собственно властвуешь! Не допустить-ли, что мрачныя отверстiя, которыя кажутся намъ пят­нами, составляютъ единственныя окна, которыми взоры обитателей Солнца порою проникаютъ въ безпредѣльныя пространства, слѣдя за какимъ-либо мiромъ? Но что станется съ подобною гипо­тезою, если отверстiя эти, какъ мы уже сказали*), произведены волканическими переворотами и сильными атмосферическими возмущенiями? Въ такомъ случаѣ, не допустить-ли, что таинственныя существа эти, одаренныя непонятными силами зрѣния поднимаются над свѣтозарными и знойными пространствами и, быть можетъ, основываютъ обсерваторiи въ небольшихъ мiрахъ, сосѣднихъ съ Солнцемъ? Тайна и тайна! Но можно-ли предположить, чтобы это прекрасное Солнце было мiромъ второстепеннымъ, негостепрiимною обителью, или громаднымъ свѣтильникомъ, который предвѣчная рука держитъ въ пространствѣ для освѣщения путей странствующихъ мiровъ? Нѣтъ! На Солнцѣ есть неизвѣстныя и непостижимыя существа!


Для нихъ вся система звѣздъ кажется движущеюся вокругъ Солнца и совершающею свое кругообращенiе въ перiодъ, равный, приблизительно, 25 нашимъ днямъ — система звѣздъ, одинаковая съ представляющеюся намъ на Землѣ. Но экваторъ неба для нихъ не таковъ, какъ для насъ, равно и ихъ полярныя звѣзды — не наши полярныя звѣзды.... Экваторъ этотъ проходитъ чрезъ двѣ дiаметрально противоположныя точки, отстоящiя отъ нашей равноденственной точки на 75° и 255°. Звѣзды восходятъ и заходятъ тамъ, слѣдуя съ востока на западъ и служатъ обитателямъ Солнца основанiемъ для измѣрения времени. Дѣйствительно, звѣздный день — это единственная величина, къ которой они могутъ все приравнивать, но которая далеко не обладаетъ свойствами нашихъ сутокъ, состоящихъ изъ дневныхъ и ночныхъ перiодовъ: одинъ и тотъ-же неизмѣнный свѣтъ, не уменьшаясь и не возобновляясь, постоянно озаряетъ атмосферу солнечнаго мiра. Обитатели Солнца не имѣютъ ни нашихъ годовъ, ни нашихъ временъ года, не знаютъ никакихъ перемѣнъ и живутъ на лонѣ вѣчной неподвижности.


Движенье планетъ по созвѣздiямъ совершается въ одномъ и томъ-же направленiи, но съ неравными скоростями, по которымъ обитатели Солнца не могутъ определять отношенiя разстоянiй. Для нихъ не существуетъ ни стоянiй, ни возвратныхъ движенiй, ни вообще никакихъ затрудненiй, обременявшихъ нашу древнюю астрономiю и такъ долго задерживавшихъ полетъ науки. Кромѣ того, нѣтъ для нихъ замѣчаемыхъ нами фазъ Венеры, Меркурiя и другихъ пла­нетъ. Они видятъ только освѣщенныя стороны вращающихся сферъ и не имѣютъ возможности опредѣлить: сами-ли собою свѣтятся эти сферы или освещаются онѣ лучами Солнца. Слѣдовательно, неслож­ность явленiй далеко не содействуетъ прогрессу и нерѣдко составляетъ причину невѣжества, въ то время какъ многоразличiемъ наблюдаемыхъ феноменовъ вызываются диспуты и обусловливаются успѣхи познанiй.


Для обитателей Солнца извѣстныя намъ планеты распадаются на три отдѣльный группы. Меркурiй, Венера, Земля и Марсъ принадлежатъ къ первой группѣ; эти четыре малыя планеты, сосѣднiя съ центральнымъ свѣтиломъ, совершаютъ свои кругообращенiя втеченiи по­чти 24 часовъ. Ко второй группе относятся планеты телескопическiя, пересекающiяся своими орбитами. Громадные мiры Юпитера, Сатур­на, Урана и Нептуна, съ ихъ лунными системами, составляютъ третью группу и мало удалены отъ небеснаго экватора. Что касается кометъ, то онѣ появляются на небѣ обитателей Солнца, то въ видѣ огромныхъ скопленiй паровъ, за которыми тянутся длинныя свѣтящiяся полосы, то въ видѣ слабыхъ туманностей, опускающихся какъ-бы хлопьями и затѣмъ поднимающихся, чтобы изчезнуть въ пространствѣ.


Поверхность Солнца въ 12,000 разъ больше поверхности Земли; дiаметръ его равняется 360,000 лье, а окружность больше чѣмъ 1.000,000 лье. Для того, чтобы объѣхать вокругъ Солнца (кругосвѣтное путешествiе длится у насъ три года), потребовалось-бы, за сохраненiемъ всѣхъ условiй, въ которыхъ находятся земные морепла­ватели, около трехсотъ лѣтъ. Поверхность Солнца, въ 12,557 разъ бóльшая поверхности Земли, круглымъ числомъ равна 6 трильонамъ и 400 бильонамъ квадратныхъ километровъ. Объемомъ Солнце пре­восходить Землю въ 1.407,187 разъ и содержитъ въ себѣ громадное количество 1 квинтильона, 520 квадрильоновъ, 996 трильоновъ и 800 бильоновъ кубическихъ километровъ. Если-бы на Солнцѣ жiзнь не длилась несравненно дольше, чѣмъ на Землѣ, то человѣкъ во весь вѣкъ свой не могъ-бы войти въ сношенiя со всѣми современными ему народами. Законы тяжести на Солнцѣ дѣйствуютъ съ гораздо большею силою, чѣмъ на Землѣ: въ первую секунду паденiя, тѣла пробѣгаютъ у насъ 4 мет. 90 сант., а на Солнцѣ — 144 метра. Изъ этого слѣдуетъ, что существа, подобныя намъ и животныя, въ родѣ нашихъ слоновъ, лошадей, собакъ, вѣсили-бы на Солнцѣ въ 27 равъ больше, чѣмъ у насъ и были-бы неподвижны, какъ-бы прикованы къ землѣ. Мы вѣсили-бы приблизительно 2,000 кило. Слѣдовательно, обитатели Солнца — существа, вполнѣ отличныя отъ насъ, но да сохранитъ насъ Господь отъ предположенiй на счетъ ихъ вида! Съ давняго уже времени дѣлается такое множество гипотезъ подобнаго рода, что къ подражанiю мы не имѣемъ ни малѣйшей охоты.


Вѣроятно Солнце тоже имѣетъ свои годы, опредѣляемые его движенiемъ вокругъ центральнаго свѣтила. Но что это за годы! Наши вѣка — это секунды годовъ этихъ и дуга громаднѣйшей, описываемой Солнцемъ окружности, едва-ли выразится миллiонами миллiоновъ. Каса­тельная къ дугѣ, по которой движется теперь Солнце, направляется къ созвѣздiю Геркулеса. Но когда будетъ измѣрена часть этой дуги? Какъ опредѣлится другая касательная, которая должна наступить за настоящею? Когда найдется центръ этой громадной окружности? Все, относящееся къ Солнцу, отмѣчено такимъ величiемъ; на всемъ лежитъ печать преобладанiя надъ нашими малыми мiрами и его державнаго господства въ порядкѣ небеснаго творенiя. Величина, объемъ, перiоды, движенiе, свѣтъ -— все это царственные элементы, принадлежащее къ его свѣтлой державѣ. Почему-же неизвѣстныя, обитающiя на его поверхности существа, не могли-бы находиться, по отношенiю къ намъ, въ положенiи, которое нельзя сравнивать съ нашимъ положенiемъ? Почему ихъ физическое строенiе не можетъ находиться внѣ земныхъ, извѣстныхъ намъ законовъ? Почему условiя ихъ жизни во всемъ не отличались-бы отъ нашихъ, начиная альфою и кончая омегою ихъ существованiя?


ГЛАВА XI
Мiры освѣщаемые сложными и цвѣтными Солнцами.


Излагая астрономiю различныхъ планетъ нашей солнечной системы и разсматривая, въ какомъ видѣ представляется вселенная наблюдателямъ, находящимся на различныхъ планетахъ, мы не выходили изъ предѣловъ одной и той-же системы феноменовъ. Всѣ наши планеты почерпаютъ теплоту и свѣтъ изъ одного источника; каждая изъ нихъ озаряется одинакимъ свѣтомъ, ихъ жизненная дѣятельность возбуждается, въ различныхъ степеняхъ напряженности, одинакими силами, ихъ существованiе и существованiе находящихся на нихъ тварей подчиняется однимъ и тѣмъ-же законамъ. Это одинъ городъ, части котораго различаются между собою, но единство котораго остается неизмѣннымъ. На Марсѣ, на Землѣ, на Юпiтерѣ и на Венерѣ восходитъ и заходить наше единственное Солнце, разливая плодородiе на пути своемъ; облака носятся въ воздухѣ и орошаютъ поля дождями; дуютъ вѣтры, чередуются времена года, природа питается однѣми и тѣми-же стихiями, живетъ одною и тою-же жизнью.


Но все измѣнится, какъ скоро оставимъ мы эти области съ цѣлью посѣщенiя другихъ частей вселенной. Вполнѣ новыя картины представятся взорамъ нашимъ и свѣтъ, къ которому мы привыкли, исчезнетъ предъ новымъ свѣтомъ. Перспективы измѣнятся, новый мiръ откроется предъ нами и если-бы не дивная универсальность законовъ природы, свидѣтельствующихъ — какъ здѣсь, такъ и вездѣ — объ единой рукѣ и единой мысли, то можно-бы подумать, что перенеслись мы въ державу другаго Творца.


Отправимся, напримѣръ, на одну изъ планетъ, сосѣднихъ съ звѣздою α въ, созвѣздiи Центавра. Извѣстно, что эта звѣзда наша сосѣдка: она гораздо ближе къ намъ, чѣмъ слѣдующая за нею, 61 въ созвѣздiи Лебедя, удаленная на разстоянiе въ два раза бóльшее. Однимъ словомъ, она находится отъ насъ въ разстоянiи 8 трильоновъ, 603 мильярдовъ и 200 миллiоновъ лье — въ дистанцiи столь малыхъ размером, что лучъ свѣта, пробѣгая въ секунду 70,000 лье, употребляетъ три съ половиною года для прохожденiя пространства, отдѣляющаго насъ отъ этой звѣзды.


Итакъ, мы находимся на планетѣ, относящейся къ α въ созвѣздiи Центавра. Здесь очень уже изменяются нѣкоторыя перспективы; наши созвѣздiя представляются въ нѣсколько другомъ видѣ; видимыя движенiя звѣздной сферы не имѣютъ никакого соотношенiя съ движенiями, которыя мы наблюдаемъ съ Земли и даже наше Солнце представляется уже звездою, вошедшею въ составъ созвѣздiя Персея. Что-же касается насъ и всѣхъ планетъ, лунъ и кометъ нашей системы, то нечего и говорить, что все это не существуетъ для этого мiра.


Но что больше всего покажется намъ страннымъ, едва ступимъ мы ногою на эту планету, то это фактъ, что освѣщать будетъ насъ не одно солнце, а два великолѣпныхъ свѣтила, поочередно занимающiя тысячи положенiй на своихъ относительныхъ зодiакахъ. И въ самомъ дѣлѣ, покинуть нашу Землю и вдругъ очутиться въ мiрѣ, освѣщенномъ двумя солнцами — что можетъ быть поразительнѣе этого? Смотря по наклоненiю планеты, два упомянутыя солнца могутъ чередоваться въ правильной послѣдоватѣльности: одно можетъ восходить въ ту минуту, когда заходитъ другое, причемъ ихъ движенiя и свѣтъ, пересекаясь въ моментъ кульминацiй, слѣдуютъ по общему пути, сохраняя между собою разстоянiе, перiодически то увеличивающееся, то уменьшающееся. Во время прохожденiя своего надъ горизонтомъ, они комбинируются тысячами различныхъ способовъ, а цвѣта ихъ, находясь въ болѣе или менѣе близкомъ между собою разстоянiи, могутъ производить нѣизвестную для насъ игру свѣта.


Если — какъ и по всему слѣдуетъ заключать — каждое изъ этихъ Солнцъ составляетъ центръ группы извѣстныхъ планетъ, то самый фактъ одновременнаго существованiя двухъ Солнцъ долженъ вызывать въ средѣ мiровъ этiхъ невообразимое многоразличiе въ дѣятельности природы. Въ нашей солнечной системѣ нѣтъ ни одной силы, которая, не ограничиваясь ежедневными явленiями теплоты и свѣта, управляла-бы тайнымъ ходомъ жизни въ каждомъ изъ относящихся къ ней мiровъ. Наши правильныя времена года не представляютъ ни малѣйшаго сходства съ часто повторяющимися временами года, обусловливаемыми положенiемъ и наклоненiемъ планетъ къ ихъ орбитамъ, относительно положенiя, которое занимаютъ два озаряющiя ихъ свѣтила. Планеты, ближайшiя къ одному изъ солнцъ, подчиняются его преобладающему влiянiю, причемъ дѣйствiе другаго солнца оказывается ничтожнымъ. Для планетъ промежуточныхъ первое влiянiе уничтожается силою противодѣйствующею, а для крайнихъ — дѣйствiя солнцъ комбинируются, сочетаются или борятся между собою, вызывая такимъ образомъ строй жизни, несовмѣстный съ тѣмъ, который намъ извѣстенъ.


Солнца эти не одинаковой величины и не одинаковой силы дѣйствiя. Удаленiе ихъ значительно, такъ какъ большая полуось орбиты, видимая съ Земли перпендикулярно, подставляется стягивающею уголъ въ 12". Размѣры, опредѣляемые этою величиною (относительно разстоянiя α отъ Центавра), кажутся намъ слишкомъ необычайными; поэтому поговоримъ о нихъ. Малое солнце обращается вокругъ большаго въ 78 нашихъ лѣтъ, необходимо увлекая за собою свою планетную систему. Для большей точности слѣдовало-бы сказать, что центры обеихъ системъ вращаются вокругъ ихъ общаго центра тяготѣнiя и центръ этотъ есть ничто иное, какъ математическая точка, лежащая въ пространствѣ между двумя светилами. Такое движенiе повiдимому свойственно всѣмъ двойнымъ звѣздамъ и всѣмъ звѣзднымъ системамъ. Законы тяготѣния управляютъ мiромъ. Звѣзды, составляющiя двойную группу, не могутъ оставаться и не остаются неподвижными. Если точно обозначить положенiе бóльшей звѣзды, то меньшая окажется движущеюся вóкругъ большей, находясь порою то какъ-разъ на востокѣ или на западѣ, а иногда на сѣверѣ или на югѣ и запаздывая на полъ-оборота.


Блестящее доказательство всеобщности законовъ притяженiя Ньютона! Первые изслѣдователи, занимавшiеся наблюденiемъ сложныхъ звѣздъ, и не подозрѣвали, что послѣднiя образуютъ дѣйствительную систему; звѣзды эти казались астрономамъ свѣтилами независимыми, случайно помѣщенными на двухъ зрительныхъ линiяхъ, недалекихъ одна отъ другой и только вслѣдствiе перспективы кажущихся очень сосѣдними. Даже Уильямъ Гершель, которому мы обязаны починомъ въ дѣлѣ серьезнаго изученiя звѣздной астрономiи вообще, а этой отрасли ея въ особенности, и не воображалъ въ началѣ своихъ изслѣдованiй, что между сложными звѣздами существуетъ неизменная связь. Онъ только старался отыскать способъ для опредѣленiя разстоянiя, въ которомъ находится отъ Земли самая яркая звѣзда, а между тѣмъ нашелъ то, чего собственно не искалъ. Впрочемъ, случается это нерѣдко. Благодаря ему и его преемникамъ мы знаемъ, что дѣйствiе мiровыхъ законовъ тяготѣнiя — какъ въ безднахъ пространства, такъ и вокругъ насъ — совершается въ прямомъ отношенiи массъ и въ обратномъ отношенiи квадратовъ разстоянiй. Это фактъ капитальный, полезность котораго не уступаетъ его важности и прежде чѣмъ онъ былъ констатiрованъ, мы не имѣли никакого права утверждать, что притягательная сила присуща матерiи и что послѣдняя не можетъ существовать без первой въ невѣдомыхъ пространствахъ вселенной.


Вмѣстѣ съ тѣмъ, это вопросъ, относящiйся къ области физики и философiи, бывшiй некогда сомнительнымъ, но теперь вполнѣ доказанный. Не упоминая о его философскомъ значенiи, скажемъ только, что его математическiя послѣдствия очень важны. Пусть будутъ даны: угловая скорость движенiя малой звезды вокругъ большой и радiусъ ея орбиты и изъ этого легко уже выводится числовая величина ея паденiя, въ секунду, къ центральному свѣтилу. Изъ сравненiя этой величины съ законами паденiя на Земле или на Солнце, выводится отношенiе массы большой звѣзды къ массе Земли, или къ массе Солнца. Съ той минуты, какъ опредѣлится разстоянiе двойной звезды, звѣзда эта будетъ такъ-же взвѣшена, не смотря на ея громадное удаленiе, какъ взвешены Луна и планеты. Есть поводы думать, что въ такомъ положенiи находится уже 61 звѣзда созвѣздiя Лебедя и что ея масса (считая обѣ составныя звѣзды) равна 0,353, если массу Солнца примемъ за 1.


Разстоянiе двойныхъ звѣздъ отъ Земли опредѣляется при помощи наблюденiя послѣднихъ и сравненiя временъ, втеченiи которыхъ лучи свѣта достигаютъ къ намъ отъ второй звѣзды, смотря по тому, находится-ли она въ части своей орбиты самой близкой, или самой удаленной отъ Земли.


Въ виду чрезвычайно важныхъ результатовъ, которыми во многихъ отношенiяхъ мы обязаны или будемъ обязаны познанiю этихъ далекiхъ системъ, мы не можемъ воздержаться, чтобъ не вспомнить о неправильномъ толкованiи принципа конечныхъ причинъ. Въ 1779 году аббатъ Майеръ написалъ брошюру о звѣздныхъ группахъ, брошюру, мало достойную ея автора. Николай Фуссъ, членъ С.-Петербургской Академiи Наукъ, рѣшился опровергнуть нѣкоторые явные промахи брошюры этой и въ числѣ ихъ тотъ, который помѣщаетъ спутниковъ на многiе градусы угловаго разстоянiя отъ ихъ планетъ. Но оружiе, которое употребилъ Фуссъ и которое не слѣдовало-бы ему употреблять, состояло все-таки въ вопросѣ: cie bono? „Къ чему свѣтлымъ тѣламъ обращаться вокругъ имъ подобныхъ? говорить онъ. Солнце — это единственный источникъ, изъ котораго планеты почерпаютъ теплоту и свѣтъ. Тамъ, гдѣ цѣлыя солнечный системы подчиняются другимъ солнцамъ, ихъ близость или ихъ движенiя не имѣютъ уже цѣли, ихъ лучи — пользы. Солнцамъ нѣтъ нужды заимствоваться отъ постороннихъ тѣлъ тѣмъ, чѣмъ они обладаютъ и сами. Если второстепенныя звѣзды суть свѣтлыя тѣла, то въ чемъ состоять цѣль ихъ движенiй?" Прекрасные выводы ума умѣющаго претензiю видѣть дальше, чѣмъ дозволяется это его силами! Сколько разъ своимъ обманчивымъ миражемъ они задерживали насъ въ слѣдованiи по прямому пути!


Сложность естественныхъ явленiй, усматриваемая нами въ системахъ двойныхъ звѣздъ, еще усилится, когда перенесемся мы въ систему звѣздъ тройныхъ. Отдѣлъ послѣднихъ меньше отдѣла первыхъ. Изъ числа 120,000 звѣздъ, видимыхъ на небѣ, 3,000 звѣздъ принадлежатъ къ отдѣлу двойныхъ, слѣдовательно на одну двойную звѣзду, среднимъ числомъ приходится 40 простыхъ. Намъ извѣстно около 50 тройныхъ звѣздъ. Мiры, подчиняющiеся подобнымъ системамъ и различнымъ пертурбацiямъ, производимымъ солнцами, сосѣдними къ солнцу мiровъ этихъ, должны образовать систему, къ которой мы не можемъ приравнять ничего аналогичнаго. Въ большей части тройныхъ звѣздъ одна звезда занимаетъ преобладающее положенiе и находится въ видимомъ центрѣ тройственной системы; ея спутникъ — двойная звѣзда. Первая есть центральное солнце, вокругъ котораго вращаются остальныя; вторая, составляя центральное светило для третьей, увлекаетъ последнюю въ своемъ кругообращенiи. Это все равно, какъ если-бы Земля и Луна были малыми Солнцами. Хватило-бы только охоты придумывать планетную систему для каждаго изъ этихъ трехъ свѣтилъ — и можно-бы создать мiръ, далеко выходящiй за пределы всего, что только можетъ измыслить самое причудливое воображенiе.


Что сказать, наконецъ, о четверныхъ звѣздахъ, о звѣздѣ ε въ созвѣздiи Лиры — свѣтилѣ, которое на первыхъ порахъ кажется двойнымъ, въ сущности-же каждая изъ его составныхъ частей есть двойная звѣзда? Что сказать о системахъ еще болѣе богатыхъ, напримѣръ о ο Орiона, состоящемъ изъ четырехъ главныхъ звѣздъ, расположенныхъ въ четырехъ углахъ трапецiи, причемъ двѣ звѣзды, находящiяся въ основанiи, имѣютъ еще по одному лучезарному спутнику?


Люди, заключающее о вселенной на основанiи видимаго ими на Землѣ, очень далеки отъ истины. Если-бы изученiе сложныхъ звѣздъ не имѣло другой цѣли, кромѣ обнаруженiя заблужденiй людей этихъ, то это одно заслуживало-бы уже нашей признательности. Пусть поборники абсолютнаго въ природѣ взглянуть на небо нашими глазами. Это будетъ для нихъ полезнѣйшимъ занятiемъ и предохранитъ ихъ отъ исключительныхъ теорiй, идущихъ вразладъ съ великою гармонiею вселенной.


Но насколько это невообразимое разнообразiе явленiй природы въ мiрахъ, относящихся къ малымъ солнечнымъ плеядамъ, должно еще увеличиться вслѣдствiе различiй въ силѣ, величинѣ и цвѣтѣ замѣчаемыхъ въ каждомъ изъ солнцъ? Вотъ, напримѣръ, система α въ созвѣздiи Овна: большое солнце бѣлаго цвѣта, малое — голубаго;; въ системѣ γ Андромеды: большое солнце — оранжевое, другое — изумрудно-зеленое; въ системѣ ρ Персея: одно солнце ярко-красное, другое — темно-голубое; въ системѣ σ Змѣи: оба солнца — голубыя, 8 звѣзда Единорога состоитъ изъ большаго желтаго солнца и малаго — пурпуроваго; въ α Кассiопеи: большое солнце — красное, малое — зеленое и проч. Это разнообразiе оттѣнковъ — фактъ и не происходить оно, какъ можно подумать на первыхъ порахъ, вслѣдствiе оптическаго обмана. Какою причиною обусловливается такое множество цвѣтовъ? Не возрастъ-ли это свѣтилъ, проходящихъ, отъ перваго дня своего существованiя до послѣдняго, извѣстною градацiею различныхъ видовъ? Однакожъ много голубыхъ звѣздъ и звѣздъ временныхъ (тѣ, напримѣръ, которыхъ появленiе и кончину вы видели въ 1572, 1604 годахъ и проч.), не проходили этого градацiею оттѣнковъ. Но, быть можетъ, временный звѣзды, по природѣ своей одинаковы со звѣздами неподвижными? Едва-ли: атмосферы, столь различныя по своимъ поглощающимъ свѣтъ свойствамъ, не различнымъ-ли образомъ влiяютъ на дѣйствiя звѣзды, свѣтъ которой онѣ возбуждаютъ? Какое влiянiе оказываютъ другъ на друга два солнца, различныя по физическому строенiю своему и обладающiя неравною степенью лучезарности? Опытами нашими поставлены въ соотношенiе съ дѣйствiемъ Солнца только тѣла земныя и тутъ попрежнему исчезаетъ уже всякаго рода аналогiя. Когда мысленно переносимся мы въ далекiе предѣлы неба и духомъ присутствуемъ при зрѣлищѣ дивныхъ мiровъ, освѣщаемыхъ многими различно окрашенными солнцами; когда видимъ мы, что разливая въ пространствѣ всевозможныхъ оттѣнковъ свѣтъ, за голубымъ солнцемъ слѣдуетъ солнце красное, за золотистымъ шаромъ — шаръ изумрудно-зеленый; когда къ этимъ великолѣпнымъ свѣтиламъ присоединяются еще цвѣтныя луны, носящiяся на небѣ своими многоцвѣтными дисками, — и разнообразiе явленiй этой природы представляется намъ удаленнымъ отъ нашей природы на столь громадное разстоянiе, что земное естество, со всѣмъ относящимся къ нему, меркнетъ въ тѣни и исчезаетъ въ своемъ ничтожествѣ! Что это за мiры, гдѣ нѣтъ ни дней, ни ночей, ни мѣсяцевъ, ни годовъ; гдѣ время не отпечатлѣваетъ слѣдовъ своихъ, отмѣчающихъ у насъ дорогу жiзни и гдѣ бытописанiя исторiи пишутся кистью Ириды? Таинственная природа неба, какiя тайны хранишь ты еще и какъ безконечно-малы являемся мы, когда мысль наша возносится къ тебѣ изъ бездны нашего ничтожества!


ГЛАВА XII
О типѣ человѣческомъ въ другихъ мiрахъ и вообще о формѣ живыхъ существъ.


Что человѣчества, пребывающiя на далекихъ островахъ небеснаго архипелага, родственны намъ по разуму, а духовныя существа, стоящiя на различныхъ ступеняхъ безконечной iерархической лѣстницы, принадлежатъ къ одной семьѣ и стремятся къ общему предназначенью; что абсолютные начала истины и блага повсюду во вселенной составляютъ основы для одной и той-же нравственной истины — вѣрить этому побуждаетъ насъ, съ одной стороны, философiя наукъ, а съ другой — самъ разумъ даетъ намъ право утверждать необходимость такого факта. Безусловныя начала истины всеобщи и всякiй сознательный духъ обязанъ стремиться къ уразумѣнию ихъ и признанию ихъ всемiрнаго тождества. Если-бы не опасенiе — неточно выразить мысль, саму по себѣ весьма точную — то мы сказали-бы, что духовный строй всякаго разумнаго существа вездѣ одинъ и тотъ-же, что вездѣ мышленiе должно представлять психологическому анализу одни и тѣ-же свойства (это не значитъ, однакожъ, одинаковую степень развитiя) и что на Нептунѣ и въ мiрахъ сосѣднихъ съ Сирiусомъ, точно такъ-же, какъ и на Землѣ мыслительная способность подобна самой себѣ.


Но можно-ли сказать то-же самое о формах физическихъ? Если разумъ обитателей Венеры управляются тѣми-же законами, какимъ подлежитъ разумъ обитателей Земли; если какъ первые, такъ и вторые, одинаковымъ образомъ понимаютъ истины нравственный и математическiя, если въ равной мѣрѣ обладаютъ они способностью логического мышленiя, — то необходимо-ли и правдоподобно, чтобы чувства ихъ были тождественны съ нашими, чтобы зрѣние у нихъ дѣйствовало у нихъ при помощи глазъ, помѣщенныхъ въ верхней части головы, обонянiе и вкусъ — при помощи органовъ, подобныхъ нашимъ, слухъ — при помощи боковыхъ отвѣрстiй. Необходимо-ли и правдоподобно, чтобы существа разумныя, стоящiя на верхней ступени животной iерархiи, представляли въ каждомъ отдѣльномъ месте вселенной извѣстныя намъ, человѣческiя формы? Однимъ словомъ — всеобщ-ли типъ человѣческiй, или видоизмѣняется онъ соотвѣтственно съ мiрами?


Для разрѣшенiя этого вопроса, прежде всего устранимъ отъ суда людей, полагающихъ, что поставленный такимъ образомъ, вопросъ этотъ становится недоступнымъ для человѣческаго изслѣдованiя. Послѣ этого не представлялось-бы уже возможности быть любознательнымъ и мы разомъ лишились-бы одной изъ драгоцѣннѣйшихъ способностей нашихъ. Въ самомъ дѣлѣ, не составляетъ-ли любознательность одного изъ самыхъ похвальныхъ и высокихъ стремленiй духа нашего? Конечно, любознательности мы обязаны изгнанiемъ нашимъ изъ земнаго рая, где человѣкъ на вѣки-вѣковъ былъ осужденъ не прикасаться къ древу познанiя добра и зла; но съ сыновнею благодарностью сохраняя блестящее наслѣдiе прародительницы нашей, будемъ все-таки стремиться согласно съ прирожденными свойствами нашими, къ прiобрѣтенiю познанiй.


Воспользуемся настоящимъ случаемъ для того, чтобы равнымъ-же образомъ устранить отъ суда людей, задающихся вопросомъ: къ чему ломать себѣ голову надъ задачею, такiя-ли головы у обитателей другихъ мировъ, какъ у насъ и вообще — есть-ли у нихъ головы. Къ чему?.. Ахъ, Боже мой! Да, послѣ этого къ чему все, интересующее насъ въ области поэзiи и воображенiя? Къ чему все, плѣняющее душу нашу приманкою новизны? Къ чему бóльшая часть трехсотъ тысячъ часовъ, проводимыхъ нами на Землѣ? Время, употребленное на размышленiя, изысканiя, изслѣдованiя и мечты, въ сущности затрачивается не столь непроизводительнымъ образомъ, какъ время, которое посвящаемъ мы важнымъ, по нашему мнѣнiю жiтейскимъ дѣламъ. Впрочемъ, времени хватить на все, тѣмъ болѣе, что въ настоящемъ случаѣ мы не столько имѣемъ въ виду самую науку, какъ ея примѣненiе. Не мѣшаетъ однакожъ вспомнить, что въ основѣ возбужденнаго нами вопроса кроются самыя трудныя задачи новѣйшаго времени, задачи, относящiяся къ вопросу о происхожденiи вещей, следовательно чрезвычайно важныя и разрѣшенiе которыхъ подвигается столь медленно, что свѣтильникъ девятнадцатаго столѣтiя еле-еле освѣщаетъ дорогу къ нимъ.


Os homini sublime dedit coelumque tueri

Jussit, et erectos ad sidera tolleri vultus


Когда, переносясь воображенiемъ въ другiе мiры, подобно земному шару носящiеся въ пустыняхъ пространства, мы рѣшаемся представить себѣ, кѣмъ они могутъ быть обитаемы; когда взоры наши обнимаютъ совокупность движенiй, совершающихся какъ въ мiрахъ этихъ, такъ и на Землѣ, — то первое впечатлѣнiе, котораго мы никакъ не можемъ избежать, есть впечатлѣнiе чисто-земное, находящееся въ связи съ нашею обычною обстановкою. Для насъ, европейцевъ, въ Iюнѣ мѣсяцѣ равнины раздваиваются золотистыми нивами и зелеными лугами, холмы увѣнчиваются густыми лѣсами, пейзажъ разнообразится теченьемъ рѣкъ и немногаго не достаетъ для того, чтобы картина эта не представила намъ, съ высоты птичьяго полета, въ глубинѣ какой-либо долины нѣсколько хижинъ, прiютившихся у сѣренькой колокольни, или города съ древними валами, прорѣзывающими горизонтъ своими суровыми очертанiями. Но для обитателей странъ экваторiальныхъ и тропическiхъ, не имѣющихъ временъ года, пейзажъ не представляетъ уже такихъ видовъ: песчаные берега вѣчнаго океана смѣняются тамъ непроходимыми лѣсами, лѣса — холмами, которые никогда не украшаются ни золотомъ нивъ, ни зеленью луговъ; растительность и животныя — все видоизмѣняется. Обитатель пустынь видитъ нѣчто, еще болѣе суровое. Nihil est in intellectu quin fuerit prius in sensu, гласитъ одно древнее положенiе эмпирической школы: ничто не проникаетъ въ сознанiе, не пройдя предварительно чрезъ ощущенiе. Въ основе положенiя этого есть доля истины: дѣйствiе внѣшняго мiра и отраженiе его на нашемъ внутреннемъ существѣ громадны и ими обусловливаются образы, способные возникать въ душѣ вашей. Поэтому можем быть увѣрены, насколько это относится къ нашему предмету, что если предположить въ другихъ мiрахъ людей въ шесть футовъ ростомъ и столь-же бѣлыхъ, какъ мы сами, то Китайцы представятъ ихъ себѣ желтыми, а Эскимосы — совершенно смуглыми дикарями. Опустимся еще ниже: обезьяны увидятъ тамъ стаи гориллъ и орангутанговъ, рыбы — пловцовъ, попугаи — искусныхъ говоруновъ съ золотыми клювами и зелеными перьями, муравьи — муравейники съ ихъ мелкимъ населенiемъ. Подобную наклонность духа нашего мы обозначаемъ словомъ, по нашему мнѣнiю вполнѣ опредѣляющимъ ее: антропоморфизмъ.


Однакожъ, что такое человѣкъ: главное въ вопросѣ этомъ. Съ анатомической и физiологической точки зрѣнiя, человѣкъ есть совершеннѣйшiй, крайнiй и далеко выдвинувшiйся впередъ представитель ряда существъ, выраженiе всѣхъ предшествовавшихъ ему на жизненной лѣстницѣ тварей и стоитъ онъ въ концѣ смыкающагося ряда. Допустимъ-ли вмѣстѣ съ Жофруа Сентъ-Илеромъ великолѣпную, но еще недосказанную мысль о единствѣ въ планѣ природы; вмѣстѣ-ли съ Кювье предпочтемъ четыре различныхъ органическихъ отдѣла, — во всякомъ случай нельзя не признать капитального факта, что организацiя человѣка не отличается отъ организацiи животныхъ, что она принадлежитъ къ тому-же зданiю и вѣнчаетъ послѣднее, что произведена она одинакими силами, управляется одинакими законами, зависитъ отъ одной и той-же системы и — чтобы ничего уже не прибавлять — отъ послѣдняго изъ позвоночныхъ къ человѣку, незамѣтными градацiями ведетъ непрерывная животная цѣпь. Въ этомъ случаѣ мы опираемся на точныя науки — анатомiю и эмбрiологiю.


Разъ допустивъ это, поднимемся мысленно къ началу или къ началамъ тварей. Какимъ-бы образомъ природа ни создала первичные организмы, приводящiе жизнь къ ея простѣйшему выраженiю — инфузорiй этихъ, состоящихъ только изъ пищепроводнаго канала; этихъ зоофитовъ, повидимому служащихъ связью между двумя царствами, — какимъ-бы образомъ, говоримъ мы, ни возникли существа эти, необходимо однакожъ допустить, что форма, величина, организацiя, способъ существованiя, природа первичныхъ организмовъ, обусловливались вызвавшими ихъ къ бытiю силами, средами, въ которыхъ пребывали они, обстоятельствами, окружавшими ихъ колыбель и общими, постоянными условiями ихъ существованiя. При преобладанiи другихъ силъ, существованiи другихъ началъ, проявленiи другихъ комбинацiй, совокупности другихъ условiй, существа эти, очевидно, болѣе или менѣе были-бы не такими, какими являются они теперь. Впрочемъ, истину эту мы усматриваемъ ежедневно; даже нынѣ всѣ существа — растенiя и животныя — видоизмѣняются согласно съ условiями, въ которыхъ они живутъ. Было-бы излишнимъ останавливаться на фактѣ этомъ и мы считаемъ себя вправѣ установить правило, что живыя существа родятся въ соотвѣтствiи съ мѣстомъ ихъ происхожденiя.


Птицы приспособлены къ летанiю, такъ какъ воздухъ — это ихъ царство и съ предназначенiемъ этимъ гармонируютъ не только орудiя ихъ спецiальныхъ отправленiй, но и различные ихъ органы, начиная съ механизма легкихъ и кончая устройствомъ маленькихъ канальцевъ въ крыльяхъ. Рыбы должны обитать въ глубинѣ водъ и достаточно одного взгляда на ихъ организацiю, чтобы догадаться объ ея отправленiяхъ. Будемъ-ли говорить о земноводныхъ животныхъ и летучихъ рыбахъ, упомянемъ-ли о цѣлыхъ полчищахъ черепокожихъ — послѣднихъ баронахъ допотопнаго Нептуна, о мирiадахъ насѣкомыхъ съ ихъ дивными метаморфозами, о сонмахъ свирѣпыхъ обитателей лѣсовъ? Какъ тѣ, такъ и другiя свидѣтелъствуютъ въ пользу непререкаемаго положенiя: вездѣ животныя находятся въ гармонiи съ обитаемою ими средою.


Замѣтимъ: какъ скоро ихъ не оказывается тамъ, т. е. какъ скоро перемѣстятъ ихъ въ другую среду или видоизмѣнятъ среду, въ которой они находятся, животныя тотчасъ-же применяются къ своей обстановкѣ, точно такъ, какъ матерiя приспособляется къ условiямъ равновѣсiя, температуры и движенiя.


И такъ, разнообразiе животныхъ формъ находится въ соотношенiи съ силами, средами, влiянiями, ассимилированными питательными веществами, прошедшими вѣками, климатами, плотностями и проч. Питая грибы углекислотою, при высокой температурѣ, можно искуственнымъ образомъ воспроизвести условiя жизни вторичной формацiи. Что произойдетъ въ данномъ случаѣ? Грибъ растетъ-растетъ, делается громаднымъ, чудовищнымъ и является наконецъ представителемъ колоссальныхъ тайнобрачныхъ растенiй, погребенныхъ теперь въ торфяникахъ первобытнаго мiра. Подобное дѣйствiе не ограничивалось-бы одними только растенiями и примѣнялосъ-бы къ животнымъ, если-бы организацiя послѣднихъ не была закрѣплена теченiемъ предшествовавшихъ вѣковъ. Но не выходя изъ предѣловъ нормальныхъ условiй настоящаго времени, мы видимъ, что поверхность земнаго шара населена существами, приспособленными къ условiямъ ихъ жизни.


Вмѣсто земнаго шара, взглянемъ теперь на другой мiръ системы нашей и перенесемся въ эпоху перваго возникновенiя жизни на его поверхности. Для большей точности возьмемъ мiръ Юпитера. Такiя-ли стихiи въ мiрѣ этомъ, какъ и у насъ? Вода на Юпитерѣ состоитъ-ли изъ извѣстнаго числа частей водорода и кислорода? Слагается-ли воздухъ изъ 79 частей азота и 21 части кислорода? Не преобладаютъ-ли тамъ другiе газы, другiе пары, другiя жидкiя тѣла? Съ другой стороны, масса светила этого, сравнительно съ массою Земли, больше въ триста тридцать восемь разъ, а плотность его въ четыре раза меньше; удѣльный вѣсъ на Землѣ выражается числомъ 5.48, а на Юпитерѣ -1,31. Объемомъ Юпитеръ превосходитъ Землю въ 1,400 разъ. Продолжительность кругообращенiя его составляетъ только четыре десятыхъ кругообращенiя земли, день его длится всего десять часовъ, а годъ, напротивъ, почти въ двадцать разъ продолжительнее нашего года. Временъ года онъ не имѣетъ; разстоянiе его отъ Солнца въ пять разъ больше разстоянiя Земли и онъ получаетъ отъ дневнаго свѣтила въ двадцать семь разъ меньше теплоты и свѣта, чѣмъ мы. Четыре спутника влiяютъ на его атмосферу и океаны. Въ какихъ условiяхъ находятся и находились его магнетическiя и электрическiя силы? Въ какомъ видѣ произошли первичныя комбинацiи, какого рода механическiе и физическiе, процессы совершились тамъ? Какая сила, какой законъ являлись преобладающими въ эпоху возникновенiя живыхъ организмовъ? — Изученiе законовъ природы даетъ намъ право отвечать, что жизнь на Юпитерѣ, во всѣхъ видахъ своихъ существенно разнится отъ жизни земной, и что твари, образующiя органическое царство свѣтила этого, по природе своей существенно различны отъ тѣхъ, которыми проявляется органически жизнь на Землѣ. Царство животныхъ — это цѣпь; второй созданный видъ (выраженiе неточное) зависитъ отъ перваго вида, или правильнѣе — отъ того-же мiра, какъ и первый видъ, и слѣдовательно связанъ съ послѣднимъ неизгладимымъ сходствомъ; третiй связанъ со вторымъ, тысячный съ сотымъ, и переходя отъ одного къ другому, мы приближаемся наконецъ къ послѣднему виду — къ тому, который выражаетъ собою всѣ другiе, принадлежитъ къ той-же системѣ, составляетъ послѣднее звено цѣпи и выражаетъ, своимъ наиболѣе выдающимся типомъ, форму существъ, предшествовавшихъ ему на лѣстницѣ жизни; — приближаемся къ человѣку и узнаемъ, что и онъ не изъятъ отъ общихъ законовъ природы, что подобно всему остальному, онъ подчиняется силамъ матерiяльнымъ и вездѣ находится въ соотношенiи съ физiологическими началами каждой изъ планетъ.


Если таковъ порядокъ въ мiрахъ нашей системы, повидимому получившей начало отъ Солнца, то что будетъ, если взглянемъ мы на далекiя планеты, сверкающiя въ мозаикѣ неба? Среди подобнаго многоразличия, среди этихъ сложныхъ солнцъ, вокругъ которыхъ вращаются планеты, движимыя непрестанными пертурбацiями, гдѣ годы, времена года и дни слѣдуютъ въ неправильной послѣдовательности и тысячи силъ взаимно уравновѣшиваются; среди мiровъ, ласкаемыхъ разноцвѣтными лучами многихъ свѣтильниковъ, гдѣ царство свѣта устанавливается во всей свѣтозарности своей; среди мiровъ, поперемѣнно переходящихъ отъ света къ мраку, отъ знойныхъ пространствъ къ ледяной стужѣ — возможно-ли, говоримъ мы, на лонѣ подобнаго разнообразiя поддерживать мысль о всеобщности типа и всеобщности того организма, отличительныя свойства которого состоять въ томъ, что онъ примѣняется ко всякой данной формѣ, входитъ въ тонъ окружающей гармонiи и въ столь высокой степени обладаетъ пластичностью, что нигдѣ, ни въ одной изъ системъ, не находится онъ, такъ сказать, внѣ своей родины.


Внѣшняя и внутренняя организацiя наша находится въ тѣсной связи съ нашимъ мiромъ. Легкiя, предназначеныя для вдыханiя воздуха, претворяютъ венозную кровь въ артерiальную; наша кишечная система приспособлена къ пищѣ растительной и животной; весь жизненный аппаратъ нашъ, содержится въ системѣ костей нашихъ и форма и свойства каждаго квадратнаго сантиметра тѣла нашего, начиная съ лодыжки и кончая рѣсницами, обусловливаются извѣстными причинами. Но при измѣненiи рода нашей пищи и способовъ нашего дыханiя, существо наше, вслѣдствiе влiянiя окружающей среды, необходимо принимаетъ другой видъ и примѣняются къ условiямъ своего новаго назначенiя. Вмѣстѣ съ тѣмъ видоизмѣнятся второстепенные органы и ихъ различные примѣненiя. И въ самомъ дѣлѣ, не смѣшно-ли утверждать, будто мозгъ всѣхъ мыслящихъ существъ, для выдѣленiя мысли, долженъ быть повсюду одинаковаго состава и одинаковой формы, что спецiальныя отправленiя, приспособленныя къ земной средѣ, должны быть исполняемы и замѣняемы во всей вселенной аналогичными-же отправленiями, которымъ подчинены подобные нашимъ органы? Не болѣе-ли еще нелѣпая шутка предположенiе, будто существо разумное состоитъ, во всѣхъ мiрахъ, изъ канала, предназначеннаго только для провода пищи? — Пройдемъ молчанiемъ подробности, могущiя возникнуть при болѣе подробномъ ислѣдованiи этого вопроса. — И такъ, по сказанному нами, отсутствiе извѣстной системы органовъ необходимо влечетъ за собою, въ видахъ возстановленiя необходимой гармонiи, совершенное видоизмѣненiе въ единствѣ организма. Тамъ, гдѣ законъ смерти не является закономъ жизни — какъ на Землѣ нашей, на которой существованiе твари есть слѣдствiе разрушенiя — болѣе совершеннымъ строенiемъ должно обусловливаться существованiе организмовъ, отличныхъ отъ нашихъ. Предположимъ, напримѣръ, что процессъ дыханiя въ болѣе разрѣженной атмосферѣ совершается при помощи дыхательнаго горла, отличнаго отъ нашего; предположимъ также, что механизмъ нашего рта будетъ не одинаковъ, по причинѣ различiя пищи, пищи воздушной, напримѣръ, почерпаемой изъ питательной атмосферы, — и въ силу этого говоръ нашъ станетъ совершенно не похожъ на нашъ настоящiй говоръ. Впрочемъ, почему одинъ и тот-же органъ долженъ повсюду служить для выраженiя мысли?


Не станемъ обманывать себя на счетъ нашей чисто-относительной красоты, которая какъ и всякая красота физическая, есть понятiе условное. Всякая другая органическая система, устроенная по другимъ комбинацiямъ, обусловленная другими силами, приспособленная къ другiмъ средамъ, тоже обладала-бы ей свойственною, характеристичною красотою. Силы, вслѣдствiе которыхъ возникло анатомическое строенiе различныхъ существъ и которыми обусловливаются у насъ единство и гармонiя, и на планетахъ могли вызвать къ жизни иныя системы, согласно съ условiями различныхъ мiровъ.


Но что же это за люди? спросятъ насъ. Вы не даете имъ ни нашихъ свойствъ, ни нашихъ лицъ, ни физическаго строенiя нашего. Чѣмъ замѣните вы эти руки, пригодныѣ для столькихъ дѣлъ; эту грудь, въ которой бьется мужественное сердце; эти могучiе глаза, вмѣстилище мысли?.. Съ другой стороны, какою красотою замѣните вы осязательную красоту, эти излюбленныя, столь дорогiя намъ формы? О, мы даже не попытаемся замѣнять ихъ. Мы не обладаемъ творческими силами и зная, что всѣ вымыслы наши отличались-бы чисто-земнымъ характером, мы ничего и не станемъ измышлять. Но намъ извѣстно, что если мы существа конечныя, слабыя и невѣжественныя, то въ мiрѣ есть Существо безконечное, сущность котораго состоитъ въ безконечномъ творенiи безконечныхъ формъ. Затѣмъ, мы уже вполнѣ будемъ спокойны на счетъ того, что это безконечное Существо съ поразительною легкостью замѣнитъ чѣмъ-нибудь другимъ самыя драгоцѣнныя, созданныя имъ формы.


Мы полагали, что не безполезно заявить здѣсь, на какомъ основанiи установлена нами относительность земнаго типа, такъ какъ люди, носившiеся воображенiемъ среди небесныхъ мiровъ, вообще поддерживали мнѣнiе, противоположное нашему. Гюйгенсъ распространяется на счетъ того, что обитателямъ другихъ планетъ крайне необходимо во всемъ быть подобными намъ; Сведенборгъ виделъ въ одной области звѣзднаго мiра барашковъ à la Florian, а одинъ послѣдователь нашего ученiя недавно еще поддсрживалъ, въ прекрасномъ сочиненiи своемъ*), идею всемiрности человѣческаго типа. Настоящая глава написана съ цѣлью опровержения этихъ неосновательныхъ воззрѣний.


*) Les lois de Dieu et l’Esprit moderne , par Ch. Richard , ancien élève de l’Ecole polytechnique, commandant de Génie.


Панорама формъ.


Прежде чѣмъ покончить съ вопросомъ о живыхъ формахъ въ другихъ мiрахъ, вызовемъ фантастическiя полчища существъ, созданныхъ воображенiемъ человека, начиная съ далекихъ эпохъ, когда робкая душа человека олицетворяла силы природы и до среднихъ вѣковъ, когда мистицизмъ населилъ мiръ новыми химерами. Призовемъ доктора Фауста и его адскаго спутника и пусть Мефистофель дастъ намъ второе представленiе классической Вальпургiевой ночи. Опустимся на Фарсальскiя поля: вотъ область Матерей, таинственное начало всего сущаго или имѣющаго существовать, пребывающее внѣ пространства и времени. Это не вѣщiя колдуньи Шекспира и не од-адамическiя формы Байрона: это бытiе, болѣе близкое къ началу всего сущаго. Какъ говорилъ Гердеръ, внѣ низшихъ сферъ природа показываетъ намъ только переходные моменты, а въ сферахъ высокихъ — только формы въ состоянiи развитiя. Природа обладаетъ тысячами незримыхъ путей преобразованiя. Это царство нерукотвореннаго, νλη или Hades. Невидимое скрыто для насъ; посмотримъ, чтó подходитъ къ предѣламъ видимаго.


Среди фантастическаго, вызваннаго нами легiона, замѣчается символическое существо, олицетворяющее собою производительныя силы природы: странное сочетанiе формъ человѣческихъ, звѣриныхъ и свѣтилъ. Рога на головѣ его имѣютъ притязанiе изображать собою лучи солнца и серпъ луны; его косматая грудь испещрена пятнами, какъ шкура леопарда, и усѣяна звѣздами; ноги и ступни у него козлиныя. Вокругъ Пана — его уже узнали — видны Сатиры и Сильваны; какъ у него, нижняя часть ихъ тѣла звѣриная, верхняя — человѣческая. Фавны — это римскiе потомки своихъ греческихъ предковъ. Дрiады и Гамадрiады посѣщаютъ берега рѣкъ; золоточешуйчатые Тритоны никогда не покидаютъ державу Нептуна.


Здѣсь не мѣсто представлять тридцать тысячъ второстепенныхъ божествъ римской миѲологiи и мы прослѣдимъ только одну за другою формы нечеловѣческiя. На горахъ, съ быстротою вѣтра носятся Центавры или Гиппоцентавры Ѳессалiйскiе — полу-люди, полу-кони; въ водахъ плещутся сладкогласныя Сирены, приподнимая надъ волнами несравненной красоты женскiй станъ, въ то время какъ нижняя часть ихъ тѣла, похожая на рыбiй хвостъ, остается скрытою. Горгоны, надъ которыми царитъ Медуза, вооруженныя страшными когтями, приводятъ въ трепетъ взглядомъ единственнаго ихъ глаза, помѣщеннаго посрединѣ лба, какъ у древнихъ Циклоповъ. Въ воздухѣ носятся Гарпiи — чудовища съ лицами старухъ, съ когтями и туловищемъ коршуновъ съ отвислыми грудями и лошадиною гривою. Но никто изъ общества этого не сравнится съ Протеемъ, который по желанiю измѣняетъ видъ свой и въ мгновенiе ока принимаетъ форму льва, птицы, дракона, рѣки или пылающаго огня.


Вотъ Сфинксы, которымъ превѣжливо кланяется Мефистофель. „Здравствуйте, прелестныя дамы!" Дѣйствительно, лица у нихъ и груди, какъ у молодыхъ дѣвушекъ, а остальная часть тѣла львиная, съ крыльями и хвостомъ дракона. А вотъ недалеко и Гриффоны; какъ и предшествующiя формы, родились они на таинственномъ востокѣ. Тѣло ихъ, ноги и когти — львиныя; голова и крылья — орлиныя; уши лошадиныя, съ плавательными перьями вмѣсто гривы, спина покрыта перьями. Впрочемъ Элiанъ поясняетъ, что перья на спинѣ черныя, на груди — красныя, а на крыльяхъ бѣлыя. Если-бы мы полюбопытствовали взглянуть на головы и ноги этихъ баснословныхъ существъ, то увидѣли-бы мы внизу крошечныхъ Мирмидоновъ, а вверху — исполинскихъ Аримасповъ.


Начиная съ индiйской древности и до среднихъ вѣковъ, мы видимъ Единорога съ туловищемъ лошади, хвостомъ вепря, съ рогомъ насрединѣ лба, каковой рогъ длиною никакъ не меньше двухъ локтей. Это опаснѣйшее въ мiрѣ животное; однакожъ св. Григорiй увѣряетъ, что улыбка дѣвушки можетъ смирить его. Рядомъ съ Единорогомъ мы находимъ Iенсу (Yença), который по произволу можетъ мѣнять свой полъ и Паранду эѲiопiйскую, принимающую какой угодно цвѣтъ, подобно хамелеону. Маникорна и Василискъ обдаютъ васъ холодомъ ужаса. Но въ воздухѣ витаютъ прелестные образы: Лилиты (Liliths), окрыленные херувимы; Ламiи (Lamies), змѣеподобныя чудища съ кроткими лицами; Стриги (Stryges), крылатыя ночныя женщины, похищающiя дѣтей. На берегахъ рѣкъ порою встрѣчается Гвивра, происходящая отъ греческой Гидры и Вивра (Vivre), полу-женщина, полу-змѣя; вмѣсто глазъ у нея карбункулы, которые она оставляетъ иногда на берегахъ рѣкъ.


Но этимъ далеко не исчерпывается классическiй романтизмъ средневѣковое баснословiе показало намъ одну только грань своего многоцвѣтнаго многогранника. Отправившись съ Данте въ адъ, мы встрѣтимъ тамъ Цербера, Минотавра и Фурiй съ волосами Церастовъ; ливiйскихъ змѣй, Хелиндръ (Chelyndres), Якуловъ (Iaculi), Фаровъ (Phares), Амфисбемъ (Amphusbèmes), Дракона седьмой пропасти и Феникса пятивѣковаго. Если вмѣстѣ съ Тассомъ проникнемъ мы за огненную ограду очарованнаго лѣса, то странные взоры еще болѣе странныхъ ликовъ поразятъ насъ изумленiемъ: Исмена представить намъ цѣлыя полчища Химеръ и Фантомовъ. Спустившись въ Ѳессалiйскiй лабиринтъ, мы тотчасъ-же будемъ окружены фантастическимъ людомъ: Кабирами, Тельхинами, Псиллами, Дактилями, Форкiадами, Имзами, Духами вѣтровъ, Духами водъ, Духами лѣсовъ и безмолвныхъ пещеръ. Отъ тропической Индiи до Скандинавiи все живетъ, все олицетворяется; Брама и Одинъ подаютъ другъ другу руку; тысячи формъ, тысячи образовъ возникаютъ въ созерцательныхъ умахъ и въ полетѣ своемъ устремляются къ небу фантазiи. Блестящiе призраки, выдѣляющееся среди туманныхъ облаковъ своими причудливыми формами, воздушныя видѣнiя, фантомы, порожденные воображенiемъ или страхомъ — мiръ населенъ вами въ своихъ сокровеннѣйшихъ и недоступнѣйшихъ предѣлахъ! Станемъ-ли разсматривать покрытыя рисунками лѣтописи тысячныхъ годовъ; поднимемся-ли по спиральнымъ лѣстницамъ, ведущимъ на вершину древнихъ храмовъ; прослѣдимъ-ли прошедшее до эпохи скандинавскихъ руновъ и египетскихъ iероглифовъ — и вездѣ увидимъ мы покровы вѣчнаго символизма, которыми духъ человѣка облекаетъ природу; вездѣ эмблематическiе, преувеличенные образы въ громадной картинѣ представляютъ намъ невообразимое многоразличiе живыхъ формъ, заброшенныхъ въ воздушныя пространства плодотворною мыслью человѣческою.


Но неужели воображенiе человека плодотворнѣе самой природы? Неужели въ созиданiи образовъ оно выше той вѣчной силы, которая носила въ лонѣ своемъ безконечное число живыхъ тварей? Нѣтъ! Развѣ мы не видимъ, что способности человѣческiя, въ самомъ широкомъ развитiи своемъ, въ самомъ незаконномъ выраженiи своемъ, въ самыхъ смѣлыхъ преувеличенiяхъ своихъ, не обладаютъ истинно творческими свойствами и только видоизмѣняютъ, преобразовываютъ первичный типъ? Развѣ не замѣчаемъ мы, что духъ человѣческiй не создаетъ типовъ, чуждыхъ видимой природѣ? Онъ только видоизмѣняютъ воспринятые ощущенiемъ впечатлѣнiя, развиваетъ ихъ, уменьшаетъ сочетаетъ ихъ по своему желанiю, подчиняетъ ихъ своему произволу — однимъ словомъ, дѣйствуетъ только на основанiи данныхъ, доставленныхъ внѣшнимъ наблюденiемъ.


Съ другой стороны, въ сравненiи съ силами природы, плодотворность воображенiя представляется чрезвычайно слабою. Въ самомъ дѣлѣ, какое могутъ имѣть даже въ смыслѣ странности и причудливости формъ — всѣ эти баснословныя, фантастическiя существа, порожденныя воображенiемъ человека, если поставить ихъ въ паралелль съ громаднымъ разнообразiемъ произведенiй природы? Возвратимся къ первичнымъ эпохамъ существованiя Земли и несколько мгновенiй будемъ присутствовать при разнообразномъ зрѣлищѣ исчезнувшей природы допотопныхъ перiодовъ. Вотъ границы громадныхъ, залитыхъ водою, лѣсовъ. Что это за необычайныя битвы рогатыхъ крокодиловъ, длиною въ пятьдесятъ футовъ, съ чешуйчато-кольчатыми змѣями, которыхъ изгибы скрываются въ высокихъ болотныхъ травахъ? Изъ лона водъ поднимается вихрь пламени, вокругъ котораго носятся летучiя рыбы: вотъ грибы, высотою во сто футовъ и папоротники, выше нашихъ дубовъ. Громъ бури и вѣтровъ заглушается какимъ-то необычайнымъ шумомъ: это исполинскiй ящеръ, длиною въ пятьдесятъ футовъ и съ зубами игуаны, величиною своихъ костистыхъ членовъ превосходящiй громаднѣйшихъ слоновъ нашихъ, — это Игуанодонъ, сцѣпившийся съ Мегалосавромъ, въ пятнадцать метровъ длиною, страшные зубы котораго похожи на ножи, на сабли и пилы. Страшныя пресмыкающiяся пожираютъ другъ друга. Пещеры оглашаются ихъ пронзительнымъ крикомъ; быстро улетаютъ Рамфоринхи и Птеродактилы. Что это за животныя? Первое изъ нихъ представляетъ нѣкоторое родственное сходство съ Химерами, которыя мы видимъ на башняхъ собора Богоматери въ Парижѣ: голова его похожа на голову утки, крокодила и журавля; позвоночный столбъ его заканчивается костистымъ и кольчатымъ хвостомъ; два прямыя и крѣпкiя крыла защищаютъ, точно бастiонъ, его тѣло; его лапы заканчиваются тремя пальцами, на шеѣ у него виситъ ожерелокъ индѣйскаго пѣтуха. Второй изъ этихъ воздушныхъ гадовъ (по всѣмъ вѣроятiямъ — Адамъ вампировъ) — это летучая мышь, величиною съ нашего лебедя, первообразъ нашихъ драконовъ, которыми такъ беззастѣнчиво пользовалась древняя миѲологiя, Его крокодилья пасть вооружена острыми зубами. Есть тутъ и Pterodactyle macronyx и Pterodactyle crassirostris (мелодическiя названия!). Не существуй эти земно-водныя амфибiи и можно бы держать пари, что никакое воображенiе не придумало-бы ихъ.


Не заходя такъ далеко въ исторiю чудесъ творенiя и „немедленно-же приближаясь къ потопу'', возьмемъ просто маленькую каплю воды и станемъ наблюдать ее въ фокусѣ солнечнаго микроскопа. Не думаете-ли вы, что тутъ не найдется множество формъ, болѣе еще странныхъ, чѣмъ весь рядъ сельскихъ полубожествъ миѲологiи! Посмотрите, какъ перекрещиваются въ движенiяхъ своихъ эти ящерицы, эти змѣи, эти проворные ужи. Обратите вниманiе на всѣ осуществившiяся здѣсь геометрическiя фигуры: тутъ шаръ вращается вокругъ самаго себя, тамъ четырехугольникъ, кубъ; дальше — цѣлая коллекцiя многосторонниковъ. Посвятите несколько минутъ наблюденiю — и какихъ только метаморфозъ вы не увидите! Не кажется-ли вамъ, что глядите вы сверху на слона, важно размахивающаго вправо и влѣво своимъ хоботомъ? Что это за глаза, которые, не смигнувъ, уставились на насъ, точно они насъ и не видятъ? Можно подумать, что это берегъ Ламаншскаго канала со своими раковинами, послѣ отлива. И вотъ, въ капелькѣ воды, объемомъ въ одинъ кубическiй миллиметръ, мы находимъ цѣлый мiръ, болѣе своеобразный и менѣе вымышленный, чѣмъ баснословный мiръ, созданный воображенiемъ человѣка.


Такимъ образомъ, въ ископаемыхъ первобытнаго мiра, въ допотопныхъ пластахъ, въ мѣловыхъ отложенiяхъ геологическихъ формацiй, въ каплѣ воды, въ сухомъ пескѣ, разносимомъ вѣтромъ по воздуху, на листочкѣ травки мы видимъ на Землѣ микроскопическiя существа и необъятное множество формъ, многоразличныхъ образовъ и тварей, способомъ существованiя своего открывающихъ предъ нами безграничные горизонты. Многоразличiе земной твари, начиная съ полиповъ, составляющихъ границы царствъ ископаемаго и растительнаго и кончая насѣкомыми, владѣющими свѣтлою областью воздуха, не можетъ быть опредѣлено тысячами тысячъ. Одна Земля наша служитъ источникомъ для невообразимаго многообразiя формъ. Но если силы, присущiя скромному земному шару, дали начало такому ряду существъ, то что будетъ, если взглянемъ мы на мiры чуждые нашему мiру и гдѣ отъ начала вѣковъ действовали невѣдомыя силы? Что значитъ разнообразiе баснословныхъ, созданныхъ воображенiемъ существъ, въ сравненiи съ разнообразiемъ тварей естественныхъ? Первое меркнетъ, стушевывается и неудивительно, если осуществляется оно или въ нашемъ, или въ другихъ мiрахъ. Оно ничтожно въ сравненiи съ естественными богатствами, съ гибкостью дѣйствующихъ силъ, съ видоизмѣняемостью слѣдствiй, зависящихъ отъ свойства и силы причинъ. Пластика природы не чета нашей слабенькой пластики и не ограничивается она извѣстными предѣлами и условными правилами, которыя мы необходимо должны блюсти, чтобы въ произведенiяхъ нашихъ не впасть въ негармоничное и безобразное. Въ царствѣ творенiя, какъ форма, такъ и жизненныя начала сопричастны безконечности природы; силы дѣйствуютъ, а матерiя, послушная и гибкая до безконечности, безъ малѣйшаго труда повинуется дѣйствiю творческихъ началъ.


Мiръ формъ возможныхъ и существующихъ на столько можетъ быть бесконеченъ въ проявленiяхъ, на сколько безконеченъ онъ въ силах своихъ, такъ что всѣ вымыслы человѣческой фантазiи неизбѣжно остаются ниже уровня дѣйствительности. Жизнь растительная, животная, человѣческая могутъ проявляться въ системахъ, совершенно различныхъ отъ техъ, которыя намъ известны; различныхъ по отправленiямъ, следовательно и по органамъ своимъ; различныхъ какъ по условiямъ внутренней жизни, такъ и по наружному виду своему. „Вотъ, сказалъ однажды Гете, показывая множество фантастическихъ цвѣтовъ, набросанныхъ имъ на бумагѣ во время разговора, — вотъ очень странныя и причудливыя формы, но будь они въ двадцать еще разъ страннѣе и причудливѣе, и все-таки можно-бы спросить, не существуетъ-ли ихъ типъ гдѣ-либо въ природѣ. Душа проявляетъ въ рисункѣ часть своей сущности и такимъ образомъ высказываетъ, въ ихъ основахъ, глубочайшiя тайны творенiя, покоющiяся на рисункѣ и пластикѣ." Но все, что душа, въ единенiи съ творческими силами, можетъ воспроизвести и создать, будетъ безмѣрно ниже дѣйствительности.


Переносить на Луну, на Марса и на Солнце людей и предметы земные — это значило-бы ошибаться на счетъ самыхъ основъ жизни органическихъ существъ. Кто увидитъ во снѣ Венеру, тотъ откроетъ мiръ, новѣе того, который Марко Поло видѣлъ въ Южныхъ Островахъ. Пусть умы поверхностные забавляются заселенiемъ свѣтилъ земными колонiями, но для насъ будетъ полезнѣе заняться изученiемъ природы въ дѣйствительности ея всемогущества и такимъ образомъ болѣе и болѣе познавать ее, вместо того, чтобы теряться въ преположенiяхъ. Никогда не должно упускать изъ вида подобнаго рода методъ, станемъ-ли изучать природу непосредственно, или-чтó мы и намѣрены сдѣлать въ скорости — въ ея отраженiи на духѣ человѣческомъ.


ГЛАВА XIII
О законахъ тяжести въ другихъ мiрахъ и въ особенности о нѣкоторыхъ замѣчательныхъ явленiяхъ центробѣжной силы на планетахъ съ быстрымъ вращательнымъ движенiемъ.

I. — Вѣсъ тѣлъ на поверхности свѣтилъ.


Не надо заходить слишкомъ далеко въ исторiю науки для того, чтобы усмотрѣть всю несостоятельность мыслей относительно сущности законовъ тяжести, такъ какъ на обитаемую нами Землю втеченiи долгаго времени смотрѣли, какъ на абсолютный центръ вселенной и постоянную точку, къ которой сводились всѣ космографическiя начала.


Исторiя множественности мiровъ обильна, въ этомъ отношенiи, странными и интересными мыслями, могущими служить указанiемъ, какъ легко заблуждается человѣкъ, полагая, что рассуждаетъ онъ правильно и основываетъ свои умозаключенiя на фактахъ, повидимому прочно установившихся. Такъ, у Плутарха мы видимъ, независимо отъ опасенiя нѣкоторыхъ народовъ на счетъ падѣнiя Луны, престранныя предположенiя о причинахъ, по которымъ обитатели этого свѣтила не валятся намъ на голову. Возвышенныя мысли краснорѣчиваго Лактанцiя и св. Августина тоже обязаны своими происхожденiемъ ложному пониманiю законовъ тяготѣнiя. Оба автора эти съ величайшимъ единодушiемъ обзываютъ глупцами, невѣждами, простофилями и сумасбродами людей, которые полагаютъ. будто у антиподовъ люди могутъ ходить головою внизъ, а ногами вверхъ и что градъ, дождь и снѣгъ падаютъ тамъ снизу вверхъ и проч. Исчисленiе всего, что люди степенные серьезно говорили объ этомъ, заняло-бы слишкомъ много мѣста.


Свидѣтельство чувствъ и нравственная сила инерцiи производятъ на насъ столь громадное влiянiе, что на первыхъ порахъ намъ невозможно отрѣшиться отъ общепринятыхъ понятiй высокаго и низкого и прiйти къ убѣжденiю, что слова эти имѣютъ лишь чисто-относительное значенiе и ничего не выражаютъ внѣ того примѣненiя, которое мы можемъ дать имъ въ сферѣ притяженiя извѣстной планеты. Во вселенной нѣтъ ни низа, ни верха и поднявшись (какъ вообще говорятъ) на уровень неподвижныхъ звѣздъ, мы были-бы въ сущности не выше, чѣмъ здѣсь, или въ разстоянiи 100 мiллiоновъ лье отъ Земли. Дѣйствительно, понять это трудно и мы ежедневно слышимъ выраженiя, въ родѣ слѣдующихъ: „А если звезды попадаютъ? Развѣ не сказано, что предъ завершенiемъ временъ, звѣзды должны низвергнуться съ неба! Вы говорите, что Земля брошена въ пространство, изолирована, что она не имѣетъ точекъ опоры; но въ такомъ случаѣ, почему-же она не падаетъ?"...Всѣ слова эти: верхъ, низъ, падать, подниматься — имѣютъ лишь ограниченное, относительное значение и не выражаютъ ничего абсолютнаго.


Центръ тяжести извѣстной сферы, точка, къ которой влекутся всѣ другiя сферы въ силу законовъ всеобщаго тяготѣнiя, къ которой стремятся всѣ тѣла, на которую, если хотите, они падаютъ — это есть низъ и нѣтъ другаго низа. Для насъ, обитателей Земли, центръ Земли есть низъ, для Селенитовъ — центръ Луны, для обитателей Юпитера -— центръ Юпитера.


Въ болѣе обширномъ значенiи и выражаясь астрономически, для Луны Земля находится внизу, для Земли — Солнце. Но и эти отношенiя не заключаютъ въ себѣ ничего абсолютнаго, такъ какъ, въ концѣ концовъ, зависятъ они отъ силъ, безпрестанно видоизмѣняющихъ ихъ взаимныя дѣйствiя.


На основанiи свидѣтельства нашихъ чувствъ мы полагаемъ, что предметы, помѣщенные надъ нашими головами, находятся вверху и что оставивъ занимаемое ими положенiе, они попадали-бы на Землю. Нас очень мало удивляетъ, когда такъ называемое „американское извѣстiе" сообщат, намъ, что нѣкiй обитатель Марса упалъ въ воду, мы хотимъ сказать — въ геологическiй пластъ. Въ этомъ отношенiи нѣкоторые номера газеты „Pays," были прочтены прошедшею осенью съ извѣстнаго рода интересомъ и — наивностью. Если-бы намъ сказали, что нога Большой Медвѣдицы упала въ океанъ, то и это не показалось-бы намъ положительно невозможнымъ. Но обитателю Венеры на столько-же невозможно упасть на Землю, на сколько намъ самимъ нельзя упасть на планету, вѣстницу разсвѣта, хотя, съ другой стороны, и не подлежитъ сомнѣнiю, что Земля можетъ рухнуть на одно изъ свѣтилъ (на Солнце, напримѣръ), въ то время, какъ ни одно изъ свѣтилъ не можетъ упасть на Землю.


Само собою разумѣется, что всѣ существа, относящiяся къ какой либо сферѣ, соединены съ послѣднею закономъ притяженiя и что каждая планета обладаетъ своею индивидуальностью, своими владѣнiями, своимъ личнымъ и непререкаемымъ правомъ господства надъ принадлежащими ей предметами. Поверхность каждаго мiра — это магнитъ для его обитателей; каждое свѣтило имѣетъ свою сферу притяженiя въ предѣлахъ котораго заключены всѣ существа, родившiяся на свѣтилѣ этомъ и платящiя ему дань. Но съ какою силою притяженiе дѣйствуетъ на поверхности другихъ мiровъ? Каковъ вѣсъ тѣл на планетахъ нашей солнечной системы1?


Ни сила, ни тяжесть сами по себѣ не имѣютъ никакого значенiя и вполнѣ зависятъ отъ количества вещества, содержимаго планетою, на которой онѣ пребываютъ. Вѣсъ тѣла опредѣляется массою планеты. Если сообразимъ съ одной стороны, что матерiальная сфера дѣйствуетъ такъ, какъ будто вся масса ея сосредоточена въ ея центрѣ, а съ другой — что сила притяженiя уменьшается въ отношенiи квадратовъ разстоянiя, которое есть ничто иное, какъ радiусъ самой сферы, то нетрудно уже видѣть, что для опредѣленiя силы тяжести на поверхности какого-бы ни было свѣтила достаточно раздѣлить его массу на квадратъ радiуса. Для большей точности слѣдовало бы принять въ разсчетъ полярную сжатость сфероида и противодѣйствiе центробѣжной силы. Первое изъ явленiй этихъ не имѣетъ значенiя, но второе кажется намъ заслуживающимъ спецiальныхъ изслѣдованiй, представляемыхъ намъ открытиями, изложенными во второй половинѣ настоящей статьи.


Зная съ одной стороны массу небесныхъ тѣлъ, а съ другой — ихъ объемъ, нашли возможнымъ опредѣлить силу тяжести на ихъ поверхности. Вотъ данныя, исчисленныя для Солнца, планетъ и Луны. Въ первымъ столбцѣ небольшой нижеслѣдующей таблицы показана сила тяжести, сравнительно съ силою тяжести на Землѣ; во второмъ — дѣйствительная сила тяжести, т. е. пространство, въ метрахъ, пробѣгаемое тѣлами въ первую секунду паденiя на поверхности различныхъ мiровъ.


Солнце29,37143,91
Меркурiй 1,155,63
Венера 0,954,64
Земля 1,004,90
Марсъ0,402,16
Юпитеръ2,55 12,49
Сатурнъ1,095,34
Уранъ 1,115,44
Нептунъ1,025,00
Луна0,221,08

Такимъ образомъ, въ первую минуту паденiя тѣла проходятъ на солнцѣ 143,91 метра, на Землѣ — 4,90 метра, а на Лунѣ — только 1,08 метра. На малыхъ планетахъ сила тяжести слабѣе и тѣла падаютъ еще медленнѣе.


Такъ какъ вѣсъ тѣла вполнѣ зависитъ отъ силы тяжести, или, выражаясь точнѣе, опредѣляется послѣднею, то понятно, что изъ этого вытекаютъ значительныя различiя при относительномъ сравненiи различныхъ мiровъ. Человѣкъ средняго роста (это упущено изъ вида людьми, странствовавшими въ небесныхъ пространствахъ) и имѣющiй на Землѣ 60 килограммовъ вѣса, на Лунѣ вѣсилъ-бы только 13 килограммовъ, а на Солнцѣ — 1,762 килограмма.


Различiя, вызываемыя отношенiями этими въ строенiи, видѣ и величинѣ обитателей планетъ, подтверждают, въ другой только формѣ, соображенiя, изложенныя нами въ главѣ „О типѣ человѣческомъ" и вмѣстѣ съ тѣмъ, представляютъ изобрѣтателямъ и описателямъ планетныхъ жителей не легко устранимыя затрудненiя. Такъ какъ поперечникъ Солнца, говоритъ одинъ критикъ, равняется 112 земнымъ поперечникамъ, то свѣтило это надѣлили обитателями, выше насъ ростомъ въ 112 разъ, изъ чего слѣдуетъ, что ростъ жителей Солнца равенъ 200 метрамъ, т.е. тройной высотѣ башень парижскаго собора Богоматери. Но какъ сила тяжести на поверхности Солнца почти въ 29 разъ больше силы тяжести на Землѣ, то каждый обитатель этого громаднаго свѣтила, какъ-бы несущiй на плечахъ своихъ тяжесть 29-ти себѣ подобныхъ, не могъ-бы двигаться, а потому и пришлось нѣсколько уменьшить ихъ ростъ и воображаемыхъ гигантовъ превратить въ пигмеевъ. Такимъ образомъ, вмѣсто титановъ, возводящихъ зданiя высотою въ Монъ-Бланъ, явились человѣчки, не больше нашихъ крысъ, еле-еле ползущiе къ крошечнымъ, съ трудомъ возведеннымъ зданiямъ — однимъ словомъ, вышло нѣчто, вполнѣ противоположное первоначальнымъ предположенiямъ.


Если вѣсъ тѣлъ измѣняется на свѣтилахъ, сообразно съ измѣненiемъ силы тяжести, то изъ этого необходимо слѣдуетъ, что въ такой-же мѣрѣ должна видоизмѣняться, относительно силы, мускульная система животныхъ. Посмотримъ, что произойдетъ, если-бы масса Земли увеличилась или уменьшилась въ два, три или въ десять разъ, если-бы объемъ земнаго шара уменьшился или увеличился, если-бы вѣсъ животныхъ увеличился въ два, три или десять разъ. Не приращаясь въ той-же мѣрѣ, двигательныя силы стали-бы относительно слабѣе и не могли-бы поддерживать дѣятельную жизнь животнаго. Противоположное явленiе произошло-бы во второмъ случаѣ, слѣдовательно необходимо допустить, вмѣстѣ съ докторомъ Плиссономъ и докторомъ Ларднеромъ, что для свободнаго перемѣщенiя необходимо, чтобы развитiе силъ животнаго находилось въ соотношенiи съ вѣсомъ его тѣла, измѣняющимся, смотря по количеству матерiи и объему планеты, на которой находится животное.


Изъ предыдущихъ соображенiй слѣдуетъ, что книжний мiръ обладаетъ спецiальною системою законовъ тяготѣнiя, что вѣсъ тѣлъ существенно различенъ на каждой изъ планетъ и что строенiе и мускульная сила живыхъ существъ видоизмѣняются пропорцiонально съ началами, свойственными каждой изъ обитаемыхъ планетъ.


II. центробѣжная сила и вѣсъ тѣлъ въ мiрахъ съ быстрымъ вращательнымъ движениемъ.


Напередъ просимъ у читателей извиненiя за то, что находимся мы въ необходимости приводить здѣсь именно нѣкоторыя формулы и вычисленiя, не взирая даже на наше полнѣйшее желанiе представлять, по нашему обыкновенiю, только окончательные результаты изслѣдованiй. Страницы рацiональной механики не всегда укладываются въ литературныя рамки, а небесная механика въ особенности требуетъ математическихъ прiемовъ. Въ вознагражденiе за это, мы постаремся быть краткими и удобопонятными для возможно-бóльшаго числа читателей; быть можетъ, результаты, которыхъ мы достигнемъ, настолько окажутся интересными, что они заставятъ насъ забыть умственное напряженiе, требуемое подобнаго рода изслѣдованiями.


Вѣсъ тѣлъ не зависитъ, исключительно (какъ замѣчено нами выше) отъ притяженiя массы Земли и числовыя данныя, выведенныя для силы тяжести, вычисленной по массѣ и радiусу планетъ, не выражаютъ еще въ точности силы этой. Въ вычисленiе слѣдуетъ внести элементъ, о которомъ мы еще не упоминали.


Извѣстно, что Земля, обращаясь вокругъ самой себя въ двадцать четыре часа, описываетъ экваторомъ, въ сутки, вокругъ линiи своихъ полюсовъ, окружность въ 9,000 лье, иначе: 1,671 километра въ часъ, 464 метра въ секунду. Такъ какъ всякое вращательное движенiе производитъ извѣстную центробѣжную силу, примѣръ чего мы видимъ въ камнѣ, брошенномъ пращею, — то изъ этого слѣдуетъ, что въ экваторiальныхъ областяхъ Земли центробѣжная сила прiобрѣтаетъ значительное напряжете.


Мы говоримъ: въ экваторiальныхъ областяхъ. Дѣйствительно, самое поверхностное наблюденiе тотчасъ-же укажетъ нам что въ сфѣрѣ, вращающейся вокругъ самой себя, точки поверхности, гдѣ происходить самое быстрое движенiе, находятся въ наибольшемъ разстоянiи отъ линiи полюсовъ, вокругъ которой совершается вращенiе. У полюсовъ, гдѣ заканчивается ось вращенiя, движенiе незначительно. Очевидно, что точки, наиболѣе удаленныя отъ полярной оси, суть точки экватора и по мѣрѣ того, какъ мы удаляемся отъ полюсовъ и приближаемся къ кругу экватора, движенiе ускоряется, такъ какъ въ одну и ту-же единицу времени каждая точка планеты должна проходить бóльшiй путь. Подъ наибольшемъ изъ круговъ, перпендикулярныхъ къ оси вращенiя движенiе достигаетъ своего maximum'а. Такъ, въ Рейкьявикѣ, въ Исландiи, быстрота вращательнаго движенiяне не превышаетъ 202 метровъ въ секунду; въ Парижѣ она достигаете 305 метровъ, а въ Квито, подъ экваторомъ, 464 метровъ.


Слѣдующимъ опытомъ доказывается дѣйствiе центробѣжной силы. Предположимъ башню въ 200 футовъ высотою; подъ экваторомъ, центробѣжная сила, происходящая отъ вращенiя Земли, должна быть значительнѣе на вершинѣ башни, чѣмъ у ея основанiя. Если прикрѣпить на вершинѣ башни этой отвѣсъ, достигающiй до поверхности Земли, то направленiе отвѣса будетъ зависѣть отъ направленiя силы тяжести, въ связи съ силою центробѣжною, вычисленною у основанiя башни. Затѣмъ, если въ недальнемъ разстоянiи отъ перваго отвѣса, на востокъ, прикрѣпимъ другой отвѣсъ, который очень мало опускался-бы ниже своей точки прикрѣпленiя, то направленiе втораго отвѣса опредѣлится направленiемъ силы тяжести (такой-же, какъ и для перваго) и силы центробежной, вычисленной на вершинѣ башни. Однакожъ, направленiе обоихъ отвѣсовъ будетъ неодинаково, что докажется, если перерѣжемъ второй отвѣсъ: падая по тому направленiю, въ какомъ онъ натягивалъ нитку, отвѣсъ упадетъ въ 22 миллиметрахъ восточнѣе отъ перпендикуляра своей точки прикрѣпления. Такъ, напримѣръ, если-бы мы прикрѣпили два отвѣса въ 30 миллиметрахъ одинъ отъ другаго, то второй отвѣсъ упалъ-бы не въ тридцати миллиметрахъ отъ перваго, достигающаго до поверхности Земли, но въ разстоянiи 52 миллиметровъ.


Вмѣстѣ съ этимъ можно замѣтить, что направленiе отвѣса, или вертикальная линiя даннаго места, не идетъ прямо къ центру Земли, такъ какъ линiя эта есть равнодействующая силы притяженiя и силы центробѣжной. Направленiе послѣдней силы постоянно составляетъ бóльшiй или меньшiй уголъ съ направленiемъ силы притяженiя; послѣдняя направляется къ центру Земли, а сила центробѣжная — по продолженному радiусу окружности, описываемой теломъ перпендикулярно къ оси шара. Только подъ экваторомъ и у полюсовъ направленiе вертикальной линiи не измѣняется отъ действiя центробежной силы.


Разсмотримъ теперь величину центробѣжной силы. Движенiе какого-либо тѣла m, находящагося въ относительномъ покоѣ на поверхности Земли, есть движенiе круговое и равномерное; слѣдовательно, ничего не можетъ быть проще, какъ соотвѣтствующая ему сила центробѣжная. Если примемъ массу тѣла m за единицу, а угловую скорость вращательнаго движенiя Земли, въ секунду, означимъ буквою ω, буквою r — разстоянiе тѣла отъ мiровой оси, вокругъ которой совершается движенiе, то сила центробѣжная, увеличивающаяся въ отношенiи квадратовъ скорости, выразится:


2 r


Такъ какъ звѣздный день состоитъ изъ 86,164 секундъ, то угловая скорость ω въ единицу времени получится отъ дѣленiя окружности Земли на число это. Итакъ:


Радiусъ экватора Земли = 6.376,821 метру.


Log.ω 2 + log. r = 2,5300.


Откуда ωr = 0,0339 метр.


Съ другой стороны извѣстно, что ускоренiе движенiя, производимое силою тяжести и обыкновенно обозначаемое въ физике буквою g, равно 9,8088 метр.


И такъ, отношенiе ускоренiя, производимаго центробѣжною силою, къ ускоренiю, обусловливаемому силою тяжести, выразится:


Одна двести-восемдесятъ девять сотая. Такимъ образомъ, подъ экваторомъ центробѣжная сила производить на вѣсъ тѣлъ лишь незначительное дѣйствiе. равняющееся только одной трехсотой доли вѣса тѣлъ. Предметъ, который заключаетъ въ себѣ 289 килограммовъ вѣса у полюсовъ, подъ экваторомъ вѣситъ только 288 килограммовъ: разница небольшая. Замѣтимъ однакожъ: такъ какъ центробѣжная сила увеличивается въ отношенiи квадратовъ скоростей, а 289 есть квадратъ 17 (17 X 17 = 289), то если-бы Земля обращалась въ 17 разъ скорѣе, тѣла подъ экваторомъ не имѣли-бы уже вѣса. Предметы, приподнятые надъ поверхностью земли, не падали-бы на послѣднюю и были-бы подобны легкимъ засохшимъ листочкамъ, которые вѣтеръ поднимаетъ и уноситъ въ пространство.


Поищемъ однакожъ, не найдется-ли въ числѣ этихъ мiровъ такой, гдѣ-бы подобный порядокъ осуществлялся и гдѣ дѣйствiе центробѣжной силы, по крайней мѣрѣ приблизилось къ указаннымъ даннымъ. Въ самомъ дѣлѣ, не пикантный-ли это вопросъ, не любопытно-ли дознаться, не существуетъ-ли гдѣ-либо на планетахъ столь слабой силы сцѣпленiя, что тамъ невозможно было-бы держаться на ногахъ? Если-бы подобное явленiе гдѣ-либо встрѣтилось, то не взирая на полнѣйшее желанiе наше, мы не могли бы населить такiя планеты никѣмъ другимъ, кромѣ безплотныхъ духовъ. Однакожъ возвратимся къ нашимъ вычисленiямъ.


Юпитеръ и Сатурнъ, въ сравненiи съ Землею, планеты громадныя и вращаются онѣ вокругъ самихъ себя съ большою скоростью. Первая изъ нихъ, въ 1,414 разъ бóльшая Земли, совершаетъ свое кругообращенiе въ 9 часовъ и 55 минутъ; вторая больше земнаго шара въ 734 раза и обращается вокругъ своей оси въ 10 часовъ и 16 минутъ. Значить, есть нѣкоторыя основанiя предполагать, что на поверхности ихъ мы встрѣтимъ интересное явленiе, относящееся къ затронутому нами вопросу.


Такъ какъ методъ вычисленiй, какъ въ настоящемъ случаѣ, такъ и въ предъидущемъ, одинъ и тотъ-же, то мы ограничимся приведенiемъ главнѣйшихъ числовыхъ данныхъ, прибегая къ помощи одинакихъ же символовъ.


На Юпитерѣ:


Слѣдовательно, на Юпитерѣ, подъ экваторомъ, центробѣжная сила почти равна одинадцатой части силы тяжести. Тѣло, имѣющее въ себѣ, въ полярныхъ странахъ, 110 кило вѣса, подъ экваторомъ вѣситъ только около 100 кило, и если-бы Юпитеръ обращался около трехъ разъ быстрее, то тѣла подъ его тропиками не имѣли-бы вѣса*).


*) Вычисленiемъ доказывается, что на Солнцѣ, не взирая на величину его радiуса, дѣйствiе центробѣжной силы, обусловливаемое вращательнымъ движенiемъ, составляетъ только одну стотысячную долю тяжести.


На Сатурнѣ дѣйствiе центробѣжной силы, относительно силы тяжести, еще значительнѣе, вслѣдствiе слабости послѣдней силы, едва превышающей силу тяжести на поверхности Земли. Такимъ образомъ, для мiра Сатурна мы находимъ:


Немного меньше одной шестой. Слѣдовательно числа, приведенный во второмъ столбцѣ небольшой таблицы первой части нашего этюда, (стр. 111) и выражающiя пространства, проходимыя телами на поверхности планетъ въ первыя минуты паденiя, должны быть уменьшены на количество, равное этой дроби. Такъ, вместо 12 мет. ,49 для Юпитера и 5 мет. ,34 для Сатурна, для перваго получится 11, мет. 36, а для второго — 4 мет. ,51. Достаточно, чтобы Сатурнъ вращался два съ половиною раза быстрѣе, чтобы притягательная сила подъ его экваторомъ не оказывала уже никакого дѣйствiя.


Въ виду столь поразительныхъ результатовъ, намъ уже хочется останавливаться на поверхности Земли и невольно мы устремляемъ взоры къ исполинскiмъ Сатурновымъ Кольцамъ, вращающимся надъ экваторомъ на высотѣ болѣе чѣмъ восьми тысячъ лье, съ быстротою, мало чѣмъ уступающею скорости самой планеты (10 час 32 мин.). Внѣшнiй дiаметръ внутренняго Кольца равенъ 61,000 лье, а дiаметръ внѣшняго Кольца — 71,000 лье. Какъ дѣйствуетъ цетробѣжная сила на поверхности этихъ громадныхъ кругов? Вотъ три числа, изъ которыхъ первое выражаетъ ускоренiе производимое центробѣжною силою на поверхности планеты, второе — ту-же силу на внутреннемъ Кольцѣ, а третье — на Кольцѣ внѣшнемъ.


1 мет.
3
3
,659
,252
,779


Не имѣя положительныхъ данныхъ на счетъ массы Колецъ, мы не можемъ опредѣлить двѣ силы — центробѣжную и центростремительную, но во всякомъ случаѣ ясно, что вѣсъ тѣлъ на поверхности Колецъ существенно обусловливается этими силами, что слѣдуетъ пренебрегать тутъ, какъ дѣлается это на Землѣ дѣйствiемъ вращательной силы и что организацiя и форма обитателей этихъ мiровъ, вѣчно подчиняющiяся дѣятельнымъ силамъ природы, a priori могутъ быть вполнѣ чужды организацiи обитателей земнаго шара.


ГЛАВА XIV
О движенiи во вселенной.


Когда глубокая и безмолвная ночь окружаетъ насъ и взоры наши, переходя отъ одного свѣтила къ другому, позволяютъ душѣ свободно витать въ пространствѣ; когда сонъ природы распространяетъ вокругъ насъ спокойствiе и тишину, — тогда кажется намъ, будто находимся мы на лонѣ абсолютной неподвижности, бездѣятельности и покоя. Звѣздная сфера, повидимому, медленно вращается вокругъ мiровой оси; движенiе это неуловимо для глаза и даже Луна дремлетъ въ своей воздушной колыбели, неподвижныя звѣзды уснули на тверди небесной. Ни одинъ часъ дня не можетъ представить намъ картины бóльшаго покоя, ни одинъ городъ не приближается къ ней среди наибольшего затишья своего. Даже духъ нашъ, находясь подъ гнетомъ внѣшнихъ влiянiй, охватывается чувствомъ покоя и тишины.


Въ то время, какъ мы мечтаемъ на лонѣ глубокаго покоя, въ пространствѣ несется одна сфера, имѣющая въ дiаметрѣ три тысячи лье, вполнѣ уединенная и одиноко повисшая въ безпредѣльной пустотѣ. Сфера эта не неподвижна; она несется въ пространствахъ съ страшною скоростью, въ сравненiи съ которою скорость нашихъ лучшихъ локомотивовъ кажется черепашьимъ ходомъ. Чтобы составить себѣ точное понятiе о быстротѣ движенiя этого шара, необходимо стать къ точкѣ неба, находящейся невдалекѣ отъ пути, по которому слѣдуетъ сфера; тогда мы увидѣли-бы, какъ этотъ свѣтлый шаръ появляется въ отдаленiи, приближается, увеличивается, дѣлается громаднымъ, чудовищнымъ.... Вотъ онъ проходить, исчезаетъ съ быстротою молнiи, удаляется в мгновенiе ока, увлекаемый все тѣмъ-же одуряющимъ, беспрерывнымъ и вѣчнымъ движенiемъ. Съ какою быстротою несется онъ въ пространствахъ беспредѣльнаго неба? Двадцать семь тысячъ лье въ час, иначе, больше тридцати тысячъ метровъ въ секунду!


День и ночь, безпрерывно, свѣтило это пролагаетъ свой путь въ звѣздныхъ пространствахъ. Но — спросятъ насъ — почему-же не видно, чтобы оно проходило по этому и безмятежному и чистому небу, котораго звѣзды сiяютъ такъ кротко? Очень просто, почему: свѣтило, устрашающее насъ своимъ вѣчнымъ движенiемъ — это обитаемая нами Земля.


Да, ночь покойна и тиха, все покоится вокругъ насъ глубокимъ сномъ, а между тѣмъ мы сами находимся... на имперiялѣ вагона, несущагося въ пространствѣ съ страшною быстротою шестисотъ тысячъ лье въ сутки...


Дѣйствiе чувствъ до того сильно, что производимая ими илюзiя всецѣло овладѣваетъ нами. Мы не можемъ освободиться отъ изумленiя — вполнѣ законнаго, впрочемъ — производимаго мыслью о подобномъ движенiи, въ которомъ мы принимаемъ безсознательное участiе и не взирая на очевидность этой истины и привычку къ математическимъ соображенiямъ, привычку, вслѣдствiе которой мы вполнѣ освоились съ послѣдними, безъ изумленiя мы не можемъ подумать о громадной силѣ самаго явленiя. Дѣйствительно, нѣтъ ничего болѣе противоположнаго нашимъ первоначальнымъ понятiямъ о неподвижности земнаго шара, ничто такъ не противорѣчитъ идеѣ покоя, какъ фактъ этотъ, издавна и прочно установившiйся въ насъ на основанiи обыденнаго наблюденiя. Само по себѣ, явленiе представляется намъ какимъ-то чудомъ, а между тѣмъ оно только и истинно, а всѣ первоначальныя понятiя наши существенно ложны.


Человѣкъ, желающiй имѣть правильное понятiе о природѣ вселенной, прежде всего долженъ освободиться отъ иллюзiй, производимыхъ чувствам и признать дѣйствительность указанiй, вытекающихъ изъ наблюденiя фактовъ. Вмѣсто того, чтобы присутствовать при картинѣ безмятежной ночи, покоющихся свѣтилъ и усыпленнаго неба, взглянемъ на движенiя небесныя въ ихъ дѣйствительности, не опасаясь, чтобы вмѣстѣ с иллюзiею исчезла поэтическая сторона звѣздной ночи: по природѣ своей реальность безконечно выше вымысла, даже если смотреть на нее съ точки зрѣнiя чувства. Вмѣсто образа смерти, предъ нами предстанетъ царство движенiя и жизни.


И такъ, Земля безпрерывно движется со скоростiю 30,550 метровъ въ секунду. Ей предстоитъ въ 365 дней пройти всю орбиту, описываемую ею вокругъ Солнца и орбита эта, радiусъ которой равенъ 38 миллiонамъ лье, имѣетъ въ окружности 241,000,000 лье. Вотъ путь, проходимый Землею ежегодно, для чего ей необходимо нестись съ быстротою 660,000 лье въ сутки. Не слѣдуетъ забывать, что вмѣстѣ съ этимъ поступательнымъ движенiемъ, Земля совершаетъ еще и вращательное движенiе вокругъ самой себя, достигающее до 464 метровъ въ секунду.


Движенiя, подобный движенiямъ Земли, замечаются и въ ряду другихъ планетъ. Направляясь къ Солнцу, мы встрѣчаемъ планеты Венеры и Меркурiя. Первая описываем орбиту въ 172.000,000 лье. Годъ ея состоитъ, приблизительно, изъ 225 дней. Для совершенiя пути этого въ означенное время, Венерѣ необходимо проходить въ секунду 36,800 метровъ, или 32,190 лье въ часъ, или 772,585 лье въ сутки. Такая скорость превосходитъ даже скорость движенiя Земли и здѣсь именно можно повторить прежнiй вопросъ: почему незамѣтно прохожденiе свѣтилъ по небу? Читатель уже разгадалъ это: онъ знаетъ, что удаленiе звѣздъ не позволяетъ намъ сделать точную оцѣнку ихъ движенiямъ, становящимся менѣе ощутимыми по мѣрѣ разстоянiя отъ насъ планетъ и что величина послѣднихъ можетъ быть опредѣлена тогда только, когда извѣстно ихъ удаленiе.


Скорость движенiя планетъ увеличивается по мѣрѣ близости ихъ къ Солнцу. Въ то время, какъ Земля проходитъ въ секунду 30,550 метровъ, Венера несется со скоростью 36,800 и Меркурiй — 58,000 метровъ въ секунду. Меркурiй проходитъ въ часъ 52,520 лье, 1,260,000 лье въ сутки и въ 88 земныхъ дней совершаетъ весь путь свой, равный 111 миллiонамъ лье.


Возвращаясь назадъ и подвигаясь отъ Солнца къ предѣламъ системы, мы послѣдовательно встрѣчаемъ Марса, Юпитера, Сатурна и проч. Орбита первой изъ этихъ планетъ заключаетъ въ себе 362 миллiона лье; средняя скорость планеты равна 22,000 лье въ часъ, т. е., 24,448 метрамъ въ секунду. Мы говоримъ: средняя скорость (выраженiе это примѣнимо ко всѣмъ мiрамъ), такъ какъ каждая планета движется съ тѣмъ большею скоростiю, чѣмъ ближе находится она къ Солнцу, что происходитъ во время перигелiевъ каждаго изъ планетныхъ кругообращенiй, имѣющихъ, какъ известно, не вполнѣ круговидную форму, но болѣе или менѣе приближающихся къ формѣ эллипса. Напротивъ, планета движется съ меньшею скоростью въ точкахъ пути своего, наиболѣе удаленныхъ отъ Солнца. Такое различiе движенiй въ особенности замѣтно въ планетахъ, эллипсъ которыхъ очень удлиненъ. Нѣкоторыя кометы проходятъ въ перигелiѣ 30 лье въ секунду, а въ афелiѣ — только несколько метровъ.


Юпитеръ употребляем 12 нашихъ годовъ для прохожденiя своей орбиты, равной 1 мильярду 214 миллiонамъ лье. Скорость движенiя его въ секунду равна 12,972 метрамъ, 778 километрамъ въ минуту, 11,675 лье въ часъ, 280,200 лье въ сутки.


Путь, проходимый Сатурномъ втеченiи его года, состоящаго изъ 10 760 дней, равенъ 2 мильярдамъ, 287 миллiонамъ и 500 тысячамъ лье. Средняя скорость его достигаетъ до 212,600 лье въ сутки, 8,858 лье въ часъ, 9,842 метровъ въ секунду. Скорость движенiя Урана, проходящаго свою орбиту въ 4 мильярда 582 миллiона и 120 тысячъ лье, втеченiи 84 лѣтъ, равна только 149,300 лье въ сутки, или 6,000 лье въ часъ.


Орбита Нептуна представляетъ протяженiе въ 7 мильярдовъ 170 миллiоновъ лье, а скорость, съ какою планета проходитъ по орбитѣ своей втеченiи 164 лѣтъ, равна 20,000 километрамъ въ часъ, или 5½ километрамъ въ секунду.


Изъ этого видно, насколько быстрота планетныхъ движенiй постепенно уменьшается, начиная съ Меркурiя, проходящаго 58 километровъ въ ту-же единицу времени. Относительныя скорости эти, выраженные рядомъ чиселъ, въ километрахъ и секундахъ, представляютъ, отъ Меркурiя до Нептуна, слѣдующiя отношенiя:


58, 37, 30, 24, 13, 10, 7, 5.


Вотъ скорости, съ какими небесныя сферы носятся въ предѣлахъ пространства. Мы не упоминали еще о небольшихъ планетахъ, выполняющихъ промежутокъ между числами 24 и 13 въ ряду приведенныхъ цифръ. Бесчисленное множество этихъ малыхъ тѣлъ, величиною въ какую-нибудь область, вращается вокругъ Солнца со среднею скоростью 18 километровъ въ секунду, или 16,200 лье въ часъ. Изъ этого видно, что не взирая на незначительность этихъ планетъ, встрѣча съ ними не представляла-бы однакожъ ничего особенно прiятнаго.


Спутники увлекаются своими планетами вокругъ Солнца и притомъ со скоростями, равными скоростямъ планетъ; кромѣ того, первые быстро вращаются вокругъ послѣднихъ. Земля, Луна, планеты, спутники, кометы несутся по небу съ быстротою, о которой не можетъ дать понятiя никакое уловимое для насъ движенiе. Такъ движутся всѣ свѣтила небесныя. Звѣзды, до сихъ поръ называвшiяся неподвижными, обладаютъ наибольшими скоростями, какiя только могутъ быть присущи матерiи. Какая-нибудь звезда, кажущаяся намъ неподвижной въ созвѣздiи — Арктуръ, напримѣръ, — несется въ далекiхъ пространствахъ неба со скоростью 21 лье въ секунду; но пространство, отделяющее ее отъ Земли, такъ громадно*), что перемѣна звѣздою мѣста едва замѣчается нами. 61-я звѣзда въ созвѣздiи Лебедя стремится со скоростью 18 лье въ секунду; какая-нибудь другая звѣзда, Коза, напрiмѣръ, проходить 10½ лье въ секунду, а Сирiусъ — 9 лье въ ту-же единицу времени. Подумайте только о путяхъ, проходимыхъ этими свѣтилами въ часъ, въ сутки, въ годъ, въ столѣтiе! Разстоянiе, отделяющее ихъ отъ насъ, такъ велико, что громадный путь, проходимый ими втеченiи вѣка, — путь, который не можетѣ быть выраженъ величайшимъ изъ чиселъ, не занимаетъ однакожъ на звѣздной сферѣ видимаго мѣста въ одинъ палецъ шириною! Въ этомъ заключается тайна незримости этихъ ужасающихъ движенiй и глубокаго покоя звѣздныхъ ночей.


*) Проходя въ секунду 70,000 лье, лучъ свѣта достигаетъ отъ звѣзды этой до Земли въ 25 лѣтъ и 11 мѣсяцевъ.


Не замечая того, мы несемся въ пространствѣ съ различными скоростями: подъ широтою Парижа 305 метровъ въ секунду, вслѣдствiе вращательнаго и 30,000 метровъ въ секунду, вслѣдствiе поступательнаго движенiя Земли вокругъ Солнца. Присоединимъ къ этому еще движенiе Солнца въ пространствѣ, движенiе, увлекающее за центральнымъ свѣтиломъ всѣ относящаяся къ нему планеты и никакъ не меньшѣе 8,000 метровъ въ секунду, и вотъ три главныхъ движенiя, не считая уже второстепенныхъ, которымъ подчиняется Земля. Говоря по справедливости, Солнце и всѣ планеты низвергаются въ бездну пространства съ ужасающею, указанною нами скоростью. Само по себѣ, Солнце та-же звѣзда и носится оно въ пустынныхъ пространствахъ, подобно звѣздамъ, сестрамъ своимъ, о воздушныхъ странствованiяхъ которыхъ мы уже говорили.


Пусть впечатлѣнiя, производимое совокупностью движенiй тѣлъ небесныхъ, освободить насъ отъ обмана чувствъ; пусть оно не только вполнѣ убедить насъ въ постоянной дѣятельности различныхъ частей вселенной, но и оставить насъ въ полной увѣренности, что существованiе послѣднихъ не можетъ прекратиться безнаказанно,*) такъ какъ оно составляетъ необходимое условiе бытiя мiра.


*) Если-бы планеты, встрѣтiвъ препятствiе своему теченiю, остановились по прошествiи извѣстнаго времени, то центробѣжная сила, производимая ихъ движенiемъ, прекратилась-бы, не оказывала-бы противодѣйствiя притягательной силѣ Солнца, вслѣдствiе чего всѣ планеты прямо рухнули-бы на послѣднее свѣтило. Сколько времени потребовалось-бы для этого паденiя? Меркурiй достигъ-бы до Солнца въ 15 1 / 5 дней; Венера — до истеченiя 40 дней; Земля въ 64 дня и 14 часовъ; Марсъ — черезъ четыре мѣсяца; Юпитеръ — въ два года и одинъ мѣсяцъ, или въ 767 дней, Сатурнъ — въ 1,900 дней, Уранъ — чрезъ 5,383 дня, т. е. чрезъ пятнадцать лѣтъ.


Но если-бы вмѣсто постепеннаго замедленiя, движенiе планетъ прекратилось мгновенно, то послѣднiя подверглись-бы престранному видоизмѣненiю. Такъ какъ движенiе не теряется, но превращается въ теплоту, то количество теплорода, происшедшее, напримѣръ, вслѣдствiе внезапной остановки Земли, оказалось бы достаточнымъ, не только для того, чтобы расплавить всю планету вмѣстѣ съ ея обитателями, но даже превратить ее отчасти въ пары. Задержать Землю въ ея теченiи — это значило-бы уничтожить жизнь на ея поверхности.


ГЛАВА XV
Начало и конецъ мiровъ.


Послѣднiй взглядъ, посвящаемый нами общему обозрѣнию, обойметъ две крайнiя точки предмета — начало и конецъ мiровъ, которыхъ жизнь и красоту мы описуемъ въ настоящую минуту. Покровъ, скрывающiй отъ взоровъ нашихъ тайну первичныхъ причинъ еще не приподнятъ, но выводы науки разсѣеваютъ мракъ, облекающей таинства природы и даютъ намъ общее понятiе о законахъ, управляющих сововупностью ея отправленiй. Начало и конецъ мiровъ еще скрыты от насъ и толь ко умы мечтательные или поверхностные могутъ думать будто они владѣютъ ключемъ къ разгадкѣ во всякомъ случаѣ историческое и сравнительное изученiе тверди небесной доставляетъ достаточно данныхъ для нѣкотораго удовлетворенiя человеческой любознательности. Не лишнимъ будетъ присовокупить, что настоящее изслѣдованiе, по добно предъидущимъ и послѣдующимъ, вообще имѣетъ цѣлью опроверженiе закрѣпленныхъ временемъ заблужденiй, а въ частности — указанiе неправдоподобности и несостоятельности нѣкоторыхъ понятiй о началѣ и концѣ мiровъ.


Мiры родятся, живутъ и умираютъ, подобно всѣмъ существамъ. Это не значитъ однакожъ, что они существа сознательныя и разумныя, одаренныя волею и страстями, доступныя чувствамъ удовольствiя и го ря, счастiя и страданiй; нѣтъ, и противники наши слишкомъ благовоспитаны для того, чтобы заставлять насъ говорить то, чего мы собственно не думаемъ. Это значить, что свѣтила, подобно розамъ, родятся для того только, чтобы умѣреть. Нѣкоторыя изъ нихъ красовались только „втеченiи одного утра." На глазахъ одного и того-же рода зажглось и погасло двадцать одно свѣтило: первое изъ нихъ была звѣзда, показавшаяся въ созвѣздiи Скорпiона, 134 года до Р. X., послѣднее — звезда, появившаяся 28 Апреля 1848 года, въ Офiухѣ. Но ни одно изъ нихъ не произвело такого шума, какъ звѣзда въ Кассiопеѣ, 1572 года, показавшаяся за 37 лѣтъ до изобрѣтенiя телескопа, въ концѣ робкаго средневѣковаго перiода, видѣвшаго въ ней предвѣстницу послѣдняго присшествiя Христа, грядущаго судить живыхъ и мертвыхъ. Тихо Браге, имя котораго сохранилось въ потомствѣ, какъ свидѣтельство заблужденiй, въ которыя онъ впалъ, желая создать новую систему (печальная участь великихъ людей), наблюдалъ фазы этой новой звѣзды и оставилъ намъ безъискуственное, но живое описанiе ея.


„Оставивъ Германiю — говорить онъ — съ тѣмъ, чтобы возвратиться на датскiе острова, я остановился въ древнемъ геррицвальденскомъ монастырѣ, находящемся въ прелестномъ мѣстоположенiи и принадлежащемъ дядѣ моему, Стенону Билле. Здѣсь я усвоилъ себѣ привычку оставаться въ моей химической лабораторiи до наступленiя сумерковъ. Наблюдая однажды, по своему обыкновенiю, сводъ небес ный, съ видомъ котораго я такъ освоился, я съ несказаннымъ изумленiемъ замѣтилъ близь зенита, въ Кассiопеѣ, лучезарную, необычайной величины звѣзду. Пораженный удивленiемъ, я не зналъ, вѣрить-ли собственнымъ глазамъ. Чтобы убѣдиться однакожъ, что это не меч та и заручиться свидѣтельствомъ другихъ лицъ, я позвалъ рабочихъ, занятыхъ въ моей лабораторiи и спрашивалъ у нихъ, равно и у всѣхъ прохожихъ, видятъ-ли они, подобно мнѣ, столь внезапно появившую ся звѣзду? Впоследствiи я узналъ, что въ Германiи возчики и некоторыя лица изъ простонародiя предсказали астрономамъ появленiе великаго знаменiя на небе, что дало поводъ къ возобновленiю обычныхъ насмешекъ надъ учеными, какъ случалось это по отношению кометъ, появленiе которыхъ не было предсказано.


У новой звѣзды не было хвоста; туманъ не окружалъ ее; она точь въ точь походила на другiя звѣзды и только мерцала сильнѣе даже, чѣмъ звѣзды первой величины, превосходя блескомъ своимъ свѣтъ Сирiуса, Лиры и Юпитера. Ее можно было сравнить только съ Венерою, когда послѣдняя находится въ ближайшемъ разстоянiи отъ Земли. Люди, обладавшiе хорошимъ зрѣнiемъ, могли видеть звѣзду днемъ, даже въ полдень, при ясномъ небѣ. Ночью, когда небо заволакивалось, новую звѣзду часто различали сквозь до вольно густой покровъ облаковъ; но другiя звѣзды въ это время не были видны. Разстоянiя, тщательно опредѣленныя мною въ слѣдующемъ году, между этою звездою и другими звѣздами Кассiопеи, убѣ дили меня въ полнѣйшей ея неподвижности. Начиная съ Декабря мѣсяца 1572 года (она появилась перваго Ноября), блескъ звѣзды началъ ослабѣвать; свѣтомъ равнялась она тогда Юпитеру, а въ Январе 1573 года стала слабѣе Юпитера. Вотъ результаты произведенныхъ мною фотометрическихъ сравненiй: въ Февралѣ и Мартѣ новая звѣзда равнялась свѣтомъ блеску звѣздъ первой величины; въ Апрѣлѣ и Маѣ — блеску звѣздъ второй величины; въ Iюлѣ и Августѣ — блеску звѣздъ третьей величины, а въ Октябре и Ноябре блеску звѣздъ четвертой величины. Къ Ноябрю мѣсяцу она не пре вышала свѣтомъ одиннадцатую звѣзду, находящуюся въ нижней части спинки сѣдалища Кассiопеи. Переходъ отъ звѣзды пятой величи ны къ звѣздѣ шестой величины совершился въ промежутокъ времени отъ Декабря 1573 г. до Февраля 1574. Въ слѣдующемъ мѣсяцѣ но вая звѣзда исчезла, не оставивъ никакихъ слѣдовъ, уловимыхъ для простого глаза" *).


*)De admiranda nova stella, etc (Progumnasmata)


Прибавимъ вмѣсте съ Гумбольдтомъ, которому мы обязаны предъидущимъ разсказомъ, что цвѣтъ звѣзды измѣнялся столько-же, какъ и ея блескъ. Въ первое время своего появленiя, втеченiи двухъ мѣсяцевъ, она казалась бѣлою, но затѣмъ приняла желтый оттѣнокъ и, наконецъ, красный. Весною 1573 года она начала меркнуть, чтó и продолжалось до ея полнаго исчезновенiя. Карданъ видѣлъ въ ней несомнѣнное знаменiе судебъ божiихъ и въ одной полемической статьѣ, направленной противъ Тихо Браге, онъ восходитъ даже до звѣзды Волхвовъ, съ целью отождествленiя этихъ двухъ явленiй. Исторiя новыхъ звѣздъ, явившихся и исчезнувшихъ на памяти людей — это сокращенная исторiя всѣхъ звѣздъ небесныхъ. Было время, когда не существовало ни Земли, ни планетъ, ни Солнца и если мы не въ состоянiи съ достовѣрностью изслѣдовать формацiю астро номическую, то намъ извѣстна въ настоящее время геологическая формацiя обитаемаго нами мiра и, такъ сказать, мы идемъ по стопамъ времени, отъ эпохъ историческихъ до вѣковъ, когда земной шаръ на ходился еще въ жидкомъ или расплавленномъ состоянiи, что и доказы вается сфероидальною формою планеты. Въ настоящее время нельзя не допустить, что мiръ начался такимъ образомъ; иначе пришлось-бы, вмѣстѣ съ Бернарденомъ де-Сенъ-Пьеромъ и съ нѣкоторыми чудаками нашей эпохи, предположить, будто мiръ созданъ вполнѣ развитымъ, что вышелъ онъ изъ рукъ Творца подобно тѣмъ шарамъ, которые, по мановенiю жезла фигляра, появляются изъ приспособленнаго для этого сосуда. На основанiи такого предположенiя, по слову Всемогущаго стада стали тотчасъ-же рѣзвиться на лугахъ, птицы запѣли въ древесной листвѣ, курица никогда не бывала маленькимъ цыпленкомъ въ яйцѣ, (о вопросѣ этомъ серьезно трактуютъ со временъ ПиѲагора), гiены стали пожирать трупы не существовавшихъ животныхъ — однимъ словомъ, земныя и водныя животныя родились скорѣе грибовъ. Но не таковы законы природы: они дѣйствуютъ медленно, свидѣтельствуя о предвѣчной Мудрости, которая въ дѣйствiяхъ своихъ не даетъ отчета преходящему времени.


Бесконечное въ пространствѣ, вѣчное во времени — вотъ начала, которыя будутъ намъ служить точками опоры. Но какъ оба эти отмеченныя понятiя, не взирая на ихъ значенiе и необходимость, представляютъ, однакожъ, очень мало существеннаго, то мы присоединимъ къ нимъ начало болѣе осязательное, назвавъ его эфиромъ, если хоти те. Названiе ни къ чему насъ не обязуетъ и если вы предпочитаете наимѣнованiе космической матерiи, то безъ малейшаго труда мы со гласны и на это.


Сказавъ, что эфиръ есть вещество болѣе осязательное, чѣмъ метафизическая отвлеченность, мы тѣмъ самымъ открываемъ уязвимыя стороны наши для составителей квинтэссенцiй, о которыхъ такъ забавно говоритъ остроумный авторъ Гаргантуа и у насъ могутъ спросить: какую степень осязаемости мы предполагаемъ въ этой первичной стихiи? Итакъ: кубический сантиметръ воздуха, разлитый въ пространствѣ отъ Земли до Сатурна, былъ-бы плотнѣе, чѣмъ эфиръ. Вообразите себѣ вѣсы съ гирными досками, величиною въ земной шаръ; на од ной изъ гирныхъ досокъ нѣтъ ничего, но предположите, что на дру гой находится столбъ эфира, шириною въ нашу Землю, а высотою какъ отъ насъ до Солнца, и все-таки послѣдняя гирная доска не опустится. Что сказать послѣ этого? Эфиръ -— это матерiя болѣе тонкая, чѣмъ пустота, образующаяся подъ колоколомъ нашихъ лучшихъ воздушныхъ насосовъ. Но тонкость и небытiе — вещи очень различныя — читатель согласится съ нами въ этомъ и какова-бы ни была стихiя наша, но она достаточно существенна для того, чтобы открыть собою ряд творческихъ процессовъ.


Действительно, очень можетъ быть, что въ областяхъ пространства, в которыхъ мы заключены и гдѣ находится Млечный путь, къ составу коего мы относимся, — совокупность движенiй, обусловливае мыхъ магнетизмомъ, электричествомъ, теплородомъ, однимъ словомъ — существенными, присущими матерiи свойствами, произвела съ теченiемъ времени вращательное движенiе, первымъ послѣдствiемъ котораго явилось развитiе теплорода. Для обитателей мiровъ, относящихся къ болѣе дремнiмъ туманностямъ, эти громадныя массы представля лись въ видѣ тѣхъ расплывчатыхъ, блѣдныхъ и бѣлесоватыхъ сiянiй, которыя проносятся по небу, подобныя легкимъ парамъ. То были бѣловатыя облака, въ которыхъ вѣка долженствовали зародить безчисленное множество свѣтлыхъ точекъ, а законъ всемiрнаго тяготѣнiя образовать многiе центры сгущенiя. Светозарные центры эти, вращательное движенiе которыхъ ускорялось по мѣрѣ увеличенiя ихъ плотности, вслѣдствiе притягательной силы центральнаго свѣтила выдѣляли изъ своей окружности рядъ концентрическихъ колецъ, отторгнутыхъ центробѣжною силою. Такимъ образомъ поочередно возникали планеты, начиная съ самыхъ удаленныхъ отъ центровъ,; такимъ образомъ образовалось Солнце — начало и основанiе системь.


По всѣмъ вѣроятiямъ, древнѣйшая изъ извѣстныхъ планетъ нашей системы — это Нептунъ, образовавшiйся на экваторѣ Солнца въ ту эпо ху, когда это громадное свѣтило простирало до этихъ предѣловъ га зообразную сферу свою. За Нептуномъ, по старшинству следуютъ: Уранъ, Сатурнъ, Юпитеръ, астероиды; затѣмъ — Марсъ, Земля, Ве нера и Меркурiй. На этомъ основанiи и путемъ сравненiя можно-бы гадательнымъ образомъ опредѣлить (инымъ только способомъ, чѣмъ сдѣлалъ это Бюффонъ) относительную продолжительность времени охлажденiя свѣтилъ, причемъ, быть можетъ, выяснилось-бы, что съ точки зрѣнiя обитамости, удаленныя планеты слишкомъ ужъ охладѣли для того, чтобы какая-бы то ни была система жизни могла существовать на нихъ.


Но подобнаго рода занятiя слѣдуетъ предоставить теоретикамъ, охотно тратящимъ время на чистыя химеры.


Изъ протяженiя и положенiя планетныхъ орбитъ вытекаютъ нѣкоторыя соображенiя (ихъ можно будетъ пояснить впослѣдствiи), от носительно продолжительности существованiя системы и постепеннаго сокращенiя планетныхъ кругообращенiй, обусловливаемая противодѣйствiемъ эфира. Въ самомъ дѣлѣ, извѣстно, что комета Энке, при близительно въ перiодъ 33-хъ лѣтъ, теряетъ тысячную часть своей скорости, вслѣдствiе чего легче уступаетъ действiю притягательной силы Солнца и незамѣтно приближается къ этому свѣтилу. По той-же самой причинѣ, планеты со временемъ могутъ попадать на небо. Многiе пытались приблизительно опредѣлить, во сколько времени эфиръ — причина гибели мiровъ — совершить свое дѣло разрушенiя; но какъ подобнаго рода опредѣленiя слишкомъ ужъ гадательны, то останавливаться на нихъ мы не будемъ.


Съ другой стороны, если спутники имѣютъ матерями свои отно сительныя планеты, а послѣднiя происходятъ отъ Солнца, то какъ тѣ, такъ и другiя, въ концѣ концовъ находятся въ зависимости отъ су ществованiя Солнца и, быть можетъ, что теплота и магнитическiя дѣйствiя послѣдняго светила достаточны для поддержанiя жизни на по верхности всѣхъ мiровъ. Въ послѣднемъ и вѣроятномъ случаѣ жизнь планетной системы должна длиться до тѣхъ поръ, пока чело ея владыки будетъ озаряться свѣтомъ. Опредѣлять время кончины мiровъ, это значило-бы опредѣлять эпоху, когда погаснетъ Солнце. Но какъ со времени древнѣйшихъ наблюдений производимыхъ надъ Солнцемъ, ни теплота его, ни свѣтъ не уменьшились замѣтнымъ образомъ, то напередъ можно сказать, что пройдутъ еще сотни вѣковъ, прежде чѣмъ ослабленiе элементовъ этихъ серьезно потревожитъ обитателей Земли и другихъ планетъ. Въ самомъ дѣлѣ, дневное свѣтило заключаетъ въ себѣ быть можетъ, не менѣе 8 миллiоновъ градусовъ жара, а по теорiи Поассона, Земля, имѣвшая 3,000 градусовъ жара въ ту эпо ху, когда находилась она въ расплавленномъ состоянiи, постепенно лишалась ихъ въ продолженiе 100 миллiоновъ лѣтъ, т. е. по одному градусу въ 33.000 лѣтъ. Но какъ скорость охлажденiя неравныхъ сферъ находится въ обратномъ отношенiи квадратовъ ихъ дiаметровъ и какъ дiаметръ Солнца въ 110 разъ больше дiаметра Земли, то умноживъ 33,000 на квадр. 110, т. е. на 12,100, и затѣмъ умноживъ еще новое произведенiе на 8 миллiон. градусовъ вѣроятнаго жара Солнца, мы будешь близки къ предположенiю, что Солнце просуществуетъ еще 3,200,000,000,000 лѣтъ. Слѣдовательно, если солнца умираютъ, „то очень медленною смертью," по выраженiю Шарля Ришара.


Во времена Уильяма Гершеля, вышеприведенная космогоническая гипотеза о происхождении всѣхъ планетъ, казалось, подтверждалась дѣйствительнымъ видомъ неба т. е. туманностями, находив шимися, повидимому, въ состоянiи развитiя. Ихъ возрастъ опредѣляется по степени ихъ плотности, т. е. по степени свѣтозарности туманной матерiи, подобно тому, какъ лѣта деревьевъ опредѣляются по числу концетрическихъ круговъ, образующихся подъ корою. Въ настоящее время, какъ кажется, это опредѣленiе (не необходимое, впрочемъ) нельзя считать точнымъ въ виду того, что всѣ туманности, повидимому состоятъ изъ скопленiя звѣздъ, а не изъ массы паровъ или космической матерiи. По мѣрѣ увеличенiя силы телескоповъ выяснялось, что туманныя пятна, первоначально казавшiяся чѣм-то загадочнымъ и въ которыхъ глазъ усматривалъ какое-то слабое мерцанiе, образуются скопленiемъ множества звѣздъ.


Телескопъ лорда Росса показалъ, что космическiя облака, на которыя смотрѣли прежде, какъ находящiяся въ зачаточномъ состоянiи планетныя системы, образуютъ собою великолѣпнѣйшiя спирали солнцъ, лучезарныхъ не менѣе того, которое освѣщаетъ насъ и, подобно послѣднему, обильныхъ свѣтомъ и теплотою. Гипотеза, называемая „гипотезою туманностей", допускается въ наше время только немногими, тѣмъ болѣе, что изъ числа всѣхъ небесныхъ, извѣстныхъ намъ тѣлъ, туманности наиболѣе удалены отъ Земли и свѣтъ ихъ не достигалъ бы до насъ, если-бы онъ проистекалъ отъ жидкой массы, а не отъ звѣздныхъ центровъ.


Это не препятствуетъ, однакожъ, считать туманныя пятна проис шедшими послѣдовательно отъ Солнца и соединенными съ ихъ родиною неразрывными узами, несмотря даже на мнѣнiе Малье и нѣкоторыхъ изъ новѣйшихъ писателей, утверждающихъ, что если-бы Солнцѣ погасло, то планеты, не нуждаясь уже въ немъ, отправились-бы на поиски за новымъ и болѣе гостепрiимнымъ центральнымъ свѣтиломъ. Допустимъ-ли, что вслѣдствiе противудѣйствiя матерiи, наполняющей повидимому пространства небесныя, планеты, утрачивая мало по малу свою скорость и центробѣжную силу, одна за другою будутъ поглощены громаднымъ горниломъ, горящимъ въ центрѣ на шей системы; ослабѣетъ-ли съ теченьемъ вѣковъ это горнило и погаснетъ прежде чѣмъ мы достигнемъ до него, — во всякомъ случаѣ мы спокойно можемъ ввѣрить будущность человѣчества продолжительности астрономическихъ перiодовъ. На звѣздныхъ часахъ наши столѣтiя проходятъ, подобно секундамъ и когда послѣднiя чада Земли увидятъ свою родину въ смертный часъ, исторiя нынѣшняго человѣчества давнымъ-давно будетъ уже забыта.


Но размышляя объ этихъ движенiяхъ, кажется, какъ будто разум ная, обусловливающая ихъ причина, не вполнѣ скрыта отъ насъ. Если, съ одной стороны, орбиты планетъ незамѣтно сокращаются, а самыя планеты мало по малу приближаются къ ихъ центру; если, съ другой стороны, творческiя силы свѣтозарнаго светила незамѣтно ослабѣваютъ и постепенно уменьшаются, — то не находятся-ли во взаимномъ соотношенiи эти два явленiя и не требуется-ли закономъ божественнымъ, чтобы семья приближалась къ родоначальнику по мѣрѣ того, какъ послѣднiй дряхлѣетъ? Или, выражаясь съ бóльшею точностью, не правдоподобно-ли, что обитатели солнечныхъ владѣнiй приближа ется къ источнику теплоты и свѣта по мѣрѣ того, какъ ослабѣваетъ согрѣвающая ихъ теплота и уменьшается озаряющiй ихъ свѣтъ?


ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
Критическiй обзоръ теорiй научныхъ и романическихъ, древнихъ и новѣйшихъ, относительно обитателей свѣтилъ небесныхъ.


Предисловiе


Научная и философская доктрина множественности мiров, невзирая на древность ея въ области человѣческой мысли могла принять свойственный ей характеръ и установиться на прочныхъ основахъ только въ нашъ вѣкъ научнаго анализа и позитивной аргументацiи. Мы не имѣемъ въ виду начертанiе исторiи доктрины этой, такъ какъ съ позитивной точки зрѣнiя, подобная исторiя немыслима. Только идея множественности мiров можетъ считать за собою прошедшее — и притомъ — славное прошедшее въ исторiи всѣхъ переворотовъ, среди которыхъ подвигался духъ человѣка въ эпоху своего младенчества. Вокругъ этой исполненной жизни идеи, подобно могучему дереву высящейся на почвѣ прошедшихъ вѣковъ, разрослись произведенiя воображенiя, во многихъ отношенияхъ достойныя изученiя. Сдѣлать имъ обзоръ — это почти равносильно странствованiю по тому полу-ученому мiру, подъ наружною оболочкою котораго, по временамъ причудливо оттѣненною, таится несомнѣнно не одно полезное указанiе.


Мы сказали, что ученiе наше могло утвердиться только въ девятнадцатомъ столѣтiи и, по замѣчанiю бóльшей части крiтиковъ, для этого было необходимо содѣйствiе и помощь всѣхъ наукъ. Как ни важна здѣсь астрономическая сторона вопроса, но одной астрономiи не возвести-бы зданiе нашего ученiя: ей предназначалось положить прочныя ему основы, предоставивъ другимъ наукамъ продолжить начатое ею дѣло. Физика извѣстной сферы, физiологiя ея существъ, бiологiя — однимъ словомъ, всѣ отрасли знанiя, извѣстные подъ общимъ названiемъ естествѣдѣнiя, должны были, насколько это относится къ каждой изъ нихъ, положить основы сооруженiю, по указанiямъ философiи природы, возвести зданiе во всемъ его объемѣ. Таковъ единогласный судъ на счетъ условiй, при которыхъ могло установиться ученiе о множественности мiровъ. Считаемъ однакожъ приличнымъ не приводить здѣсь мнѣнiя прессы относительно нашей доктрины.


Въ нижеприведенныхъ картинахъ разоблачится исторiя идей и людей, предшествовавшихъ этой доктринѣ. Если убѣжденiя наши уста­новились только въ силу успѣховъ науки, тѣмъ не менѣе они были предугаданы, указаны и подготовлены прошедшими вѣками. Въ ихъ пользу возникали извѣстныя стремленiя, ими были внушены извѣстныя теорiи и произведенiя духа человѣческаго, болѣе или менѣе прочныя, на различныхъ основанiяхъ разъясняли ихъ идею. Положительная наука не всегда порождала стремленiя эти: очень часто, особенно въ первые вѣка, они возникали вслѣдствiе наклонности къ чудесному, таящейся въ глубинѣ всякой человѣческой души, тѣмъ не менѣе всегда исходили они изъ характеристическихъ началъ, интересныхъ для каждаго наблюдателя. Картина ихъ представитъ, въ многоразличныхъ проявленiяхъ, дивную силу духа человѣческаго, который, при очень незначительныхъ средствахъ совершаетъ самыя смѣлыя дѣла и въ силу самой природы дѣлъ этихъ и ихъ мѣстнаго колори­та, всегда указываетъ историку на степень величiя своего въ различныя, проходимыя имъ эпохи.


Много написано книгъ по поводу идеи множественности мiровъ и монографiя ихъ гораздо богаче и сложнѣе, чѣмъ кажется это при первомъ взглядѣ. Но многiя изъ нихъ, подобныя блестящимъ узорамъ, недолго продержались на небѣ мысли на своихъ немощных крыльяхъ (какъ случается это съ бóльшею частью слабыхъ произведенiй), и одна за другою, покрытая пылью, попадали на землю. Только нѣсколько именъ перешло въ потомство, именъ людей, понявшихъ все величiе мысли, зародышъ которой таился въ словахъ: множе­ственность мiровъ. Остальныя были преданы забвенiю, но если порою они всплывали на поверхность океана вѣковъ, то развѣ въ силу вѣчныхъ прилива и отлива, поперемѣнно то покрывающихъ, то обнажающихъ неизвѣстныя страны.


Если-бы въ извѣстныя эпохи нашъ перечень переполнялся произ­ведениями слабыми, но все-же достойными упоминанiя, то мы сгруппируемъ ихъ вокругъ главной идеи, къ которой они относятся и по­стараемся, не нарушая единства предмета, не отвлекать безполезно вниманiе читателей нашихъ.


Произведенiя, которыя мы намѣрены представить здѣсь, могутъ быть разделены на три категорiи.


Имена людей ученыхъ, философовъ и мыслителей, изучавшихъ вопросъ въ его дѣйствительномъ видѣ и сдѣлавшихъ его предметомъ серьезный и глубоко-обдуманныхъ занятiй, должны быть начертаны на фронтонѣ вашего храма. Они составляют нашу первую, теоре­тическую категорию. Затѣмъ слѣдуютъ романисты, поэты и писатели съ пылкимъ воображенiемъ, смотрѣвшiе на предметъ съ точки зрѣнiя картинности или занимательности и которые, не заботясь ни о прочности, ни о несостоятельности положенiй своихъ, давали полную свободу своей мысли. Предъ судомъ науки они стоятъ ниже писателей первой категорiи, но, во всякомъ случаѣ, заслуживаютъ второе мѣсто, такъ какъ не безплодный интересъ, который они сообщили произведенiямъ своимъ, даетъ имъ право быть хорошо принятыми съ нашей стороны. Третью категорию составляютъ наконецъ писатели, для которыхъ идея множественности мiровъ была только предлогомъ или сценою для сатиры или комедiи.


Несмотря на существенное различiе этихъ столь рѣзко охарактеризованныхъ категорiй, трудно провести пограничныя черты между упомянутыми авторами. Книги, о которыхъ мы станемъ говорить, рядами слѣдуютъ одна за другою и такъ плотно сливаются въ последовательныя звенья, что существующiе между ними промежутки становятся неуловимыми для глаза. Если-бы каждую изъ этихъ категорiй обозначить рѣзкимъ цвѣтомъ, то находящiеся между ними промежутки выполнялись-бы неуловимыми оттѣнками, сливающими цѣлое въ одинъ длинный, безразличный рядъ. Такой-то авторъ, напримѣръ, несомненно принадлежитъ къ первой категорiи, другой — ­ко второй, третiй — къ третьей; но такой-то писатель относится разомъ къ первымъ двумъ категорiямъ, тотъ — къ двумъ послѣднимъ, а этотъ — къ категорiи промежуточной. Приведемъ несколько примѣровъ. Cosmotheoros Гюйгенса, Dell'Infinito Universo Джордано Бруно, More Worlds than one нашего современника, Брюстера, принадлежатъ къ первой категорiи; Les Mondes Фонтенеля, Somnium Кеплера, нѣсколько приближаются къ первой, а Небесныя Мiры Сведенборга — еще больше, хотя въ родѣ дiаметрально проти­воположномъ. Etats et Empires du Soleil et de la Lune Сирано де Бержерака, l'Homme dans la Lune Годвина, вполнѣ выражаютъ эту категорiю; Les aventures de Hans Pfaal montant vers la Lune, d'Edgard Poё — относятся къ третьей категорiи, въ которой вообще встрѣчастся множество фантастическихъ путешествiй, начиная со странствованiй Лукiана до циническихъ Hommes volans, приписуемыхъ Ретифъ де-ля-Бретонну.


Повидимому, въ нашъ перечень не слѣдовало-бы заносить романистовъ двухъ послѣднихъ категорiй или, по меньшей мѣрѣ, третьей категорiи. Назначая имъ очень второстепенное мѣсто, намъ казалось, что было-бы полезно и вмѣстѣ съ тѣмъ интересно указать на тѣ изъ ихъ мыслей, которыя, болѣе или менѣе непосредственнымъ образомъ, приходятъ въ соприкосновенiе съ нашимъ предметомъ. На удаленнѣйшихъ нивахъ воображенiя, подбирающiй колосья все-таки можетъ найти нѣсколько колосковъ, достойныхъ его снопа. А нашъ перечень — это действительно снопъ и мы хотимъ, чтобы въ немъ блестѣло какъ можно больше цвѣтовъ, хоть нѣсколько скрашивающихъ путь къ доктринѣ, слишкомъ серьезной для нѣкоторыхъ изъ сыновъ веселой Францiи.


Къ тому-жъ, духъ человѣческiй — это не лукъ, который всегда можетъ быть натянуть съ одною и тою-же силою и, если хотите, на произведенiя нашихъ фривольныхъ авторовъ можно смотреть, какъ на мѣста отдохновенiя, где путникъ забываетъ тягости слишкомъ напряженного созерцанiя.


Во всякомъ случаѣ нельзя ожидать, чтобы мы упустили изъ вида главный предметъ настоящихъ занятiй нашихъ.


Авторовъ нашихъ можно бы распредѣлить въ указанномъ по­рядкѣ: на первомъ планѣ помѣстить, напримѣръ, тѣхъ изъ нихъ, ко­торые обладаютъ высшими философскими достоинствами, установивъ такимъ образомъ умаляющуюся прогрессiю до писателей, относящихся къ области чистаго вымысла. Этотъ способъ классификации не лишенъ единства, а представляемая имъ градацiя теней въ цѣломъ не чужда нѣкотораго интереса.


За всѣмъ тѣмъ, мы предпочли естественный путь хронологiи, и къ выбору этому насъ побуждали многiя причины. Первая изъ нихъ состоитъ въ томъ, что при такой системѣ въ сознанiи человѣческомъ закрѣпляется самая исторiя идеи множественности мiровъ: кажется, будто идешь по колеѣ, проведенной въ мiрѣ нашихъ познанiй, порою глубокой, порою едва намеченной и сопровождаемой второстепенными колеями параллельно первой продолжающими то-же дѣло, подъ болѣе или менѣе поверхностною формою. При историческомъ методѣ мы познаемъ ходъ наукъ и истинъ, создаваемыхъ человѣчествомъ по мѣрѣ представляемыхъ ему временемъ новыхъ завоеванiй, дѣлаемъ оценку достоинствамъ писателей, согласно со смѣлостью и величiемъ ихъ воззрѣнiй и срав­нительно съ эпохою, въ которую они жили и, наконецъ, усматриваемъ: при посредствѣ, какого рода филiацiи, истина проявляется иногда то въ видѣ научныхъ открытiй, то подъ покровомъ вымысла. Кромѣ того, и другiе поводы побуждали насъ къ усвоенiю подобнаго метода. Мы полагали, что представляя разсказы наши согласно съ эпохами ихъ внезапнаго возникновенiя, но не оттеняя книгу нашу соотвѣтственно съ большимъ или меньшимъ блескомъ разбираемыхъ произведенiй, мы тѣмъ самымъ сообщимъ разсказамъ нашимъ бóльшую степень разнообразiя, такъ какъ -откровенно сознаемся въ этомъ — занимательная книга казалась намъ предпочтительною книгѣ скучной и холодной.


Разсказы наши обильны большимъ разнообразiемъ: отъ бесѣды съ писателями самыхъ противоположныхъ направленiй, мы съ изумлениемъ будемъ переходить то къ знаменитымъ подвижникамъ науки, то къ нелѣпому и поверхностному мечтателю, такъ что въ пантеонѣ нашемъ цари мысли сталкиваются со своими переряженными шутами. Но мы не могли избѣжать такой странности въ виду того, что по­ставили мы себѣ задачею: приводить все, что ни говорилось разумнаго или нелѣпаго относительно идеи множественности мiровъ, начиная съ Энцеладовъ, которые, при помощи лѣстницы планетъ намѣревались, какимъ-то непонятнымъ образомъ, взобраться на небо и до молчаливыхъ учениковъ суровой Уранiи, проводившихъ жизнь въ созерцанiи и изслѣдованiи великихъ таинствъ.


Съ какой-бы точки зрѣнiя мы ни смотрѣли на философiю исторiи, но движенiя духа человѣческаго заметны для людей, обладающихъ способностiю анализа. Въ нашей критической монографiи мы будемъ присутствовать при всѣхъ фазахъ духа человѣческаго, отражающагося въ предметѣ нашемъ, какъ въ зеркалѣ. Вначалѣ духъ олицетворяетъ силы природы и не выходя изъ тѣснаго круга видимыхъ явлений, полагаетъ, что вселенная, какъ организованное тѣло, проникнута разумною жизнью. Затѣмъ мысль развивается, повсюду возникаютъ болѣе смѣлыя воззрѣнiя; начинаютъ размышлять о причинахъ, о тайнахъ происхожденiя мiровъ и ихъ настоящаго строенiя; медленнымъ полетомъ возносясь до понятiя безконечности, мысль начинаетъ сознавать, что одинъ мiръ не можетъ выполнить всего объе­ма вселенной и что за сферою неподвижныхъ звѣздъ, ограничивающихъ сводъ неба, быть можетъ существуютъ другiе мiры и другiя небеса. Въ первые вѣка нашей эры, двѣ системы задерживали полетъ подобныхъ стремленiй и представляли природу съ болѣе простой точки зрѣнiя: система Птоломея, помѣстившая Землю въ средоточiи вселенной и тѣмъ самимъ сообщившая ей первенствующее значенiе въ мiрозданiй и духовная христiанская система, завершившая систему Птолемея установленiемъ вѣчнаго дуализма Земли и неба. Затѣмъ, вопросъ принимаетъ еще болѣе мистическiй и таинственный видъ, чѣмъ въ первыя столѣтия, такъ какъ въ средневѣковой перiодъ онъ усложняется мечтами и легендами. Въ эпоху возрожденiя наукъ, на­чатую Коперникомъ и изобрѣтенiя телескопа, идея множествѣнности мiровъ подвергается полнѣйшему видоизмѣненiю, начинаетъ сознавать подъ собою реальную почву и съ этой поры собственно откры­вается для нея новая эра. Но какъ дѣйствiе первыхъ зрительныхъ трубъ ограничивалось предѣлами лунной сферы и какъ вообще съ особымъ удовольствiемъ останавливались на изученiи этого недалекаго мiра, то втеченiи нѣсколькихъ столѣтiй Луна была мѣстомъ, гдѣ встрѣчались какъ теоретики, такъ и небесные странствователи. Ее описывали, посѣщали ея моря и горы, на ея поляхъ воздвигали первые города небесные.


Со смертью схоластики въ семнадцатомъ столѣтiи, философiя природы вступаетъ въ свои права, оптика продолжаетъ успѣхи свои, математическiя науки являются для измѣренiя пространства и всеобщее движенiе это ясно отпечатлѣвается въ исторiи идеи множественности мiровъ. Въ восемнадцатомъ столѣтiи, романическiе и фантастическiе узо­ры прививаются къ основной идѣе, принимающей многоцвѣтную фор­му, но въ глубинѣ сознанiя незыблемою силою таится внутреннее содержанiе доктрины и только по достиженiи всеми науками достаточной степени достовѣрности, явилась возможность возвести зданiе ученiя нашего въ его дѣйствительномъ значенiи. — Такимъ образомъ слѣдуютъ и взаимно пополняются открытiя духа человѣческаго; такимъ образомъ успѣхи наукъ и философiи неизгладимыми чертами отпечатлѣваются въ полной исторiи каждой частной идеи.


ГЛАВА I.
Древность восточная. — Первобытныѣ племена человѣческiя. — Арiйцы. — Древний натурализмъ. — Персiя. — Китай. — Религiи Зороастра, Конфуцiя и Брамы. — Галлы. — Египтяне. — Галлы. — Индо-европейская филiацiа.


Мысль о существовании мiра. подобного нашему И находящегося внѣ предѣловъ Земли, составляя, повидимому , первичное понятiе духа человѣческаго, производила на людей свое обаятельное дѣйствiе прежде чѣмъ наука проложила правильные пути для космографическихъ изысканiй. Въ первобытныя времена, когда человѣкъ, подобно ребенку, обладалъ умственнымъ запасомъ ложныхъ свѣдѣнiй исходящихъ непосредственно изъ внѣшнихъ влиянiй на чувство, на Землю смотрѣли какъ на плоскую и неопредѣленную площадь, однообразiе которой нарушалось горами и морями и со всѣхъ сторонъ замкнутую просторомъ безконечныхъ океановъ. Гдѣ заканчивались области, доступныя изслѣдованiямъ? Гдѣ прекращались самые смѣлые поиски кочевыхъ народовъ? До какихъ предѣловъ могъ доходить человѣк, не встрѣчая вѣчной преграды водъ? Едва-ли ставились даже эти наивные вопросы, съ цѣлью определенiя границъ, обитаемымъ странамъ, за которыми туманы далекихъ горизонтовъ опускали уже свою непроницаемую завѣсу. Надъ Землею разстилался лазуревый сводъ, покрывая мiръ своимъ таинственнымъ куполомъ; лучезарный предметъ, въ опредѣленныя эпохи, разливалъ повсюду теплоту и свѣтъ, другой предметъ, болѣе скромный, освѣщалъ безмолвные ночи, надъ которыми загорались въ выси невѣдомыя светила. Казалось, что столь простой видъ мiрозданiя не заключалъ въ себѣ никаких данныхъ для вдохновенiя, способныхъ возбудить мечты о другихъ мiрахъ и другихъ небесахъ и что полнѣйшѣе невѣдѣнiе на счетъ земнаго шара и его отношенiй къ другимъ свѣтиламъ, равно какъ и удаленiя и величины послѣднихъ, долженствовало поражать безплодiемъ самый пытливый умъ. Но не такъ было на дѣлѣ и подобный выводъ, который кажется намъ законнымъ, основанъ только на отношенiяхъ нашихъ настоящихъ понятiй къ понятiямъ первобытнымъ, отношенiяхъ, существенно условныхъ.


Въ самомъ дѣлѣ, зрелище природы составляетъ неисчерпаемый источникъ вдохновенiя какъ для кочеваго пастыря горъ, такъ и для образованнаго наблюдателя; причина одна и та-же, но результаты различны. Первый оставляетъ безъ руководства свою прихотливую мысль, но второй направляетъ ее къ областямъ, эксплоатацiя которыхъ можетъ быть полезна. Съ первыхъ минутъ появленiя своего на Землѣ, человѣкъ, существо мыслящее и сознательное, желая представить доказательства блестящей способности, отличавшей его отъ предшествовавшихъ ему существъ, сталъ нагромождать системы на системы въ видахъ представленiя устройства мiра и выясненiя законовъ происхожденiя вещей. Долго бродилъ онъ во мракѣ, среди заблужденiй и ошибокъ; но въ то время, какъ умъ его предавался медленнымъ изысканiямъ, его живое и любознательное воображенiе носилось уже блестящимъ и не знающимъ никакихъ границъ полетомъ. Для него мiръ былъ всегда слишкомъ тѣсенъ и даже теперь, когда телескопъ открылъ намъ безпредѣльность мiра, воображенiе едва-ли довольствуется и такими владѣнiями.


Въ глазахъ древнихъ народовъ, поприще земной жизни замыкалось чѣмъ-то въ родѣ мечты; пройдя эту область сновидѣнiй, можно было встрѣтить другiя страны, блестящiя жизнью, озаряемыя лучами другого Солнца, обитаемыя другими существами, необходимо обладавшими нѣкоторымъ съ нами сходствомъ. Не заключаетъ-ли въ себѣ идея множественности мiровъ какое-то особое обаянiе, которое, на первый взглядъ, освобождаетъ ее отъ болѣе солидныхъ достоинствъ? За предѣлами обитаемой нами Земли видѣть страны, гдѣ сверкаетъ Солнце, истинный родоначальник народовъ востока; находить другiя, увѣнчанныя кедрами горы, — холмы, цвѣтущiе оливковыми и апельсинными деревьями, — долины съ журчащими ручьями, — лѣса съ укромными убѣжищами — развѣ это не прекрасная мечта? Да, мечта великолѣпная, на которую впослѣдствiи смотрѣли, какъ на выраженiе дѣйствительности и которая, при самомъ возникновенiи своемъ, обладала уже характеромъ несомнѣнности, свойственнымъ только истинѣ. Кажется, что духъ человѣческiй, по природѣ своей обладаетъ въ этомъ отношенiи прирожденными идеями, или на него нисходитъ наитiе свыше.


Идея множественности мiровъ представлялась первобытнымъ пастушескимъ племенамъ и даже болѣе образованнымъ народамъ исторической древности не съ астрономической точки зрѣнiя, потому что собственно астрономическая наука для нихъ не существовала и являлась имъ возможною и вѣроятною внѣ всякаго математическаго воззрѣнiя на вселенную. Съ другой стороны, она не замедлила открыть готовое поприще для души, пробудившейся при первой мысли о безсмертiи; идея другаго мiра соединилась съ неопредѣленными стремленiями къ будущей жизни и втеченiи долгаго времени эти два понятiя слипались и смѣшивались.


Наука еще не народилась; человѣкъ жилъ среди иллюзiй; мiръ оставался неразгаданною тайною; системы нагромождались на системы но не освѣщали путей для научнаго наблюденiя, а только увеличивали мракъ и усложняли трудности. При помощи какихъ усилiй, путемъ какихъ элементарныхъ наблюденiй человѣкъ возвысился до познанiя вселенной; какiя формы усвоивались его мыслью на счетъ отношенiи неба и Земли; какимъ образомъ понятiе множественности мiровъ преобразилось и отождествилось съ понятiемъ объ обитаемости этихъ мiровъ; какимъ образомъ человекъ выяснилъ себе взаимный отношенiя, связующiя земную семью, къ которой мы относимся, съ другими семьями рода — исторiя этого будетъ разъяснена въ слѣдующихъ главахъ. Независимо отъ этого, настоящiй трудъ выяснить, что если воображенiе человѣка по временамъ бываетъ слишкомъ смѣло, то порывы его не всегда безплодны и если вымыселъ вообще считается болѣе поэтичнымъ, чѣмъ дѣйствительность, то въ этомъ именно и заключается ошибка. Воображенiе и поэзiя могутъ законно подать руку наукѣ: никакой вымыселъ, никакая фантазiя никогда не поднимались на высоту поэтическаго величiя, сообщаемая дѣйствительностью людямъ, умѣющимъ понимать послѣднюю.


Востокъ — это исходная точка исторiи человѣческаго рода. Въ отношенiи исторической цивилизацiи мы происходимъ отъ Римлянъ, Римляне — отъ Грековъ, Греки — отъ народовъ востока. Тутъ уже прекращается генеалогiя и, достигнувъ Ведъ, священныхъ книгъ Арiйцевъ, первая редакцiя которыхъ, повидимому, восходитъ къ четырнадцатому вѣку нашей эры, мы вмѣстѣ съ тѣмъ достигаемъ крайнихъ предѣловъ историческаго родоначалiя и мракъ далекихъ вѣковъ охватываетъ насъ своею синью.


Ригъ-Веда представляетъ намъ картину патрiархальнаго быта первыхъ племенъ человѣческихъ и состоянiе понятiй человѣка о природѣ. Картиною этою мы займемся преимущественно съ послѣдней точки зрѣнiя, такъ какъ краткое изложенiе понятiй о строѣ вселенной составляетъ естественное введенiе въ исторiю идеи множественности мiровъ.


Не впадая въ анохронизмъ, мы можемъ сопоставить космогонические идеи Индусовъ съ космогоническими понятiями Евреевъ. Арiйцы и Семиты, по всѣмъ вѣроятiямъ происходятъ отъ одного корня; но если религiозныя понятiя ихъ различны, то это объясняется различiемъ странъ, языковъ, соцiальнаго быта и духомъ этихъ народовъ.


При изученiи этихъ древнихъ памятниковъ письменности прежде всего насъ поражаетъ глубокiй натурализмъ, лежащiй у обоихъ народовъ въ основѣ ихъ воззрѣния на вселенную. Другое отличительное свойство, которое кажется намъ не менѣе очевиднымъ, это — антропоморфизмъ, господствующий надъ всѣми ихъ понятiями и вѣрованiями. Единственное исключенiе въ этомъ отношенiи можно допустить въ пользу Евреевъ, понятiя которыхъ о Богѣ болѣе возвышенны и болѣе независимы отъ явленiй природы. Евреи получили въ удѣлъ монотеизмъ — лучезарное средототочiе ихъ религiи, къ которому Индусы никогда не могли возвыситься, въ особенности послѣ переворота, произведеннаго Сакайя-Муни, апостоломъ буддизма.


Нельзя не допустить, что древнѣйшiе литературные памятники арiйскаго племени предшествовали Зендъ-Авестѣ, поэмамъ Гомера и идеалистическимъ системамъ; впрочемъ, послѣднiя у всѣхъ народовъ слѣдовали за теорiями сенсуалистическими. Прежде всего духъ поражался ежедневными явленiями природы, возбуждавшими его любознательность въ смыслѣ стремленiя къ познанiю причинъ явленiй. Очевидно, что Солнце создано для того только, чтобы освѣщать, согрѣвать Землю и содѣйствовать созрѣванiю плодовъ земныхъ. Какимъ образомъ и на основанiи какихъ данныхъ можно было предполагать, что Солнце горитъ на небѣ не для насъ собственно? Поэтому его поместили рядомъ съ облаками, воздухомъ и метеорами; подобно имъ, Солнце относилось къ системѣ Земли. Лунѣ отвели такое-же мѣсто, хотя вообще ее считали не столь благотворною, какъ вышеприведенныя стихiи. Въ замѣнъ того, ее всегда облекала поэзiя мистическихъ покрововъ, возвышавшихъ, казалось, ея значенiе.


Такимъ образомъ рядовой Арiец, скитавшiйся по берегамъ Ганга, Яксарта и отъ Каспiйскаго моря до Индостана, неспособный предохранить себя отъ атмосферическихъ влiянiй, не замедлилъ сознать въ глубинѣ своего духа нѣкоторого рода солидарность, существовавшую между нимъ и происходившими на небѣ явлениями. Небо, разстилавшее въ тихую погоду надъ Землею свой лазуревый пологъ; таинственныя свѣтила, озарявшiя по ночамъ сводъ небесный; блѣдная и трепетная Луна надъ горами; Солнце, своимъ царственнымъ обликомъ помрачавшее всѣ свѣтила; молния, мрачно бороздившая бурное небо — все это воспринимало въ его душѣ извѣстную живую форму, постоянно относимую имъ къ самому себѣ, какъ къ сознательному центру наблюденныхъ явленiй и образъ, возникавший мало по малу въ его душѣ, представлялся ему уже реальностью мыслящею и объективною, которую онъ обожалъ, или которой онъ страшился, смотря потому, какое дѣйствiе производила она на людей.


Было-ли то обожанiе или страхъ, но младенчествующiе народы, находившiеся подъ гнетомъ явленiй природы, не могли освободиться отъ идеи, развивавшейся и возникавшей въ нихъ, въ силу преобладанiя этих-же явленiй. Но чего-же они страшились и чему поклонялись? Религiю Ведъ охарактеризировали, назвавъ ее откровенiемъ свѣта. Дѣйствительно, первобытные народы обожали Солнце, свѣтозарный источникъ богатства и радостей мiра; они любили и призывали его, подателя дней, оживотворявшаго Землю своимъ присутствiемъ, надѣлявшаго ее жизнью и надеждами и каждый вечеръ, по захожденiи своемъ, погружавшаго ее въ угрюмый мракъ. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, они страшились этой ночи, соучастницы преступленiй и инстинктивный ужасъ мрака остался не безъ влiянiя на ихъ космогоническiя воззрѣнiя. Могли-ли люди, трепетавшiе по ночамъ и съ такимъ восторгомъ воспѣвавшiе восходъ Авроры, слѣдить на небѣ за теченiемъ мiровъ и возвыситься хоть-бы до смутнаго пониманiя дѣйствительныхъ отношенiй, существующихъ между звѣзднымъ мiромъ и Землею? Нѣтъ! Пусть пройдутъ первые вѣки младенчества и затѣмъ мы постараемся открыть болѣе возвышенныя понятiя, такъ какъ въ средѣ младенчествующихъ народовъ духъ человѣческiй едва-ли заявляетъ о своей индивидуальности. Но съ наступленiемъ поры умственной зрѣлости, мы потребуемъ отъ него плодовъ, находящихся пока въ зародышѣ.


Индус усматривалъ въ явленiяхъ природы непосредственное дѣйствие незримой силы, перваго божества Ведъ, бога Индры, преобразiвшагося впослѣдствiи во множество другихъ божествъ. Индра восходить въ утренней зарѣ, сверкаетъ въ Солнцѣ, оплодотворяетъ землю дождями, гремитъ въ громѣ, проносится въ вѣтрѣ. Онъ не недоступенъ, подобно Богу Израиля и находится въ болѣе непосредственномъ, и близкомъ съ нами общенiи. Индра Арiйцевъ — это возвышеннѣйшее выраженiе понятiя о божествѣ, это Зевесъ Грековъ; но какъ метафизическая идея невещественной и безконечной Сущности едва-ли могла возникнуть въ средѣ первобытнаго народа и никоимъ образомъ не могла закрепиться въ его сознанiи, то вскорѣ понятiе это вытѣснилось второстепеннымъ божествомъ — Агни, богомъ огня. Антропоморфизмъ необходимъ для религiознаго чувства; человѣкъ хочетъ видѣть, хочетъ сознавать подлѣ себя существо, на которое онъ возлагаетъ свои упованiя. Онъ разводить огонь и полагаетъ, что въ пламени этомъ пребываетъ самъ Агни, что Солнце и звѣзды — огни, подобныя нашимъ огнямъ и что потухая, послѣднiе возвращаются къ первымъ. Вскорѣ и на Солнце стали смотрѣть различно: вначалѣ, согласно съ временами года, а впослѣдствiи, согласно съ двѣнадцатью положенiями, которыя Солнце занимаетъ послѣдовательно на небосклонѣ. Эпитеты, которыми обозначалось одно и то-же существо, облекались плотiю въ сознанiи послѣдовательныхъ поколѣнiй и служили для наименованiя особыхъ божествъ. Затѣмъ вознiкаетъ уже политеизмъ; желая подняться до начала вещей, человѣкъ придумываетъ бракъ Неба и Земли: нарождаются второстепенныя божества природы и, быть можетъ, такимъ образомъ возникло древнее преданiе о Кроносѣ и Реѣ у Грековъ.


Итакъ, космогонiя Арiйцевъ устанавливается сама собою, на основанiи естественнаго происхожденiя вещей. Чуждые самыхъ элементарныхъ астрономическихъ понятiй, Арiйцы втеченiе долгаго времени не задавались вопросомъ: почему Солнце погасаетъ вечеромъ на западѣ, а утромъ возгорается на востокѣ? Послѣ долгихъ исканiй, загадка была найдена: достигнувъ предѣловъ дневнаго пути, Солнце разоблачается отъ своихъ свѣтлыхъ одеждъ и съ мрачнымъ обликомъ проходить по небу на востокъ, гдѣ на слѣдующiй день восходитъ прежнимъ лучезарнымъ дискомъ. Въ то время, какъ Индра представляетъ божество дня, Солнце, ему противопоставляется уже божество ночи — Солнце мрачное, Варуна, олицетворенiе тверди небесной послѣ солнечнаго заката. Такой способъ созиданiя божествъ даетъ намъ нѣкоторое понятiе о сбивчивости космогоническихъ познанiй у первобытныхъ народовъ.


Фактъ знаменательный въ исторiи Арiйцевъ, но яснѣе всякаго другаго свидѣтельствующiй о древности этого народа: ни Луна, ни звѣзды не считаются у него воплощенiемъ божества. Созвѣздiя не имѣютъ у нихъ особыхъ наименованiй, за исключенiемъ только Большой Медвѣдицы, а о двѣнадцати мѣсяцахъ едва-ли упоминается. Такой сабеизмъ предшествовалъ халдейской эпохи, представлявшей уже правильныя астрономическiя наблюденiя и основы теогоническихъ фабулъ. Даже планеты не отличались отъ неподвижныхъ звѣздъ и только Венера имѣла особое названiе, такъ какъ она являлась при восходѣ и закатѣ Солнца и противилась могуществу Индры.


Не поднявшись до уровня истиннаго пониманiя природы вселенной, могли-ли Арiйцы настолько отрѣшиться отъ антропоморфизма, чтобы дойти до мысли о множественности мiровъ? Земля и Небо — это нераздѣльная единица, населенная таинственными существами, изъ которыхъ каждое находится въ связи съ человѣчествомъ; очевидно, что все создано для человѣка и что вселенная совершенна въ томъ видѣ, въ какомъ она представляется намъ. Напрасно искали-бы мы здѣсь какихъ-либо указанiй на ученiе, подобное нашему; принимать-же слова за идеи — было-бы большою ошибкою. Вотъ то мѣсто въ Ригъ-Ведахъ, где мы замѣтили намекъ, самый благопрiятный для нашего ученiя: „О Агни,“ вскричалъ Васишта (Wasichta): едва ты родился, властитель мiровъ, какъ уже носишься по нимъ, подобно пастырю, посѣщающему свои стада!“ Но дѣло идетъ здѣсь не о звѣздныхъ мiрахъ и поэтъ, предшествовавшiй Ж. Б. Руссо, воспеваетъ послѣдовательное прохожденiе дневнаго свѣтила надъ различными народами Земли.


В то время, какъ Варуна, по сказанному нами, представляетъ Солнце ночи, поэмы Ведъ присоединяютъ къ нему Митру — новое название Солнца дневнаго. Этотъ Митра, какъ объясняетъ ученая паралелль г. Мори, можетъ быть родоначальникомъ персидскаго Митры, божества героическаго и побѣдоноснаго, сохранившаго большое сходство съ родителемъ своимъ. Основатель маздеизма (Зороастръ) прiурочилъ своему Митре часть признаковъ, свойственныхъ Агни Ведъ. Дѣйствительно, Митра и Ариманъ являются въ маздеизмѣ, равно какъ и въ религiи Ведъ, въ двухъ различныхъ видахъ: утренними и вечерними свѣтилами, подобными Фосфоросу Грековъ и Луциферу Римлянъ; но этотъ двоякiй характеръ оставилъ лишь слабые слѣды въ Зендъ-Авестѣ.


Персы точнее формулировали свои космотеологическiя верованiя. Они разсуждали — можно-бы сказать, бредили — съ бóльшею отчетливостiю о происхожденiи вселенной и предназначенiи разумныхъ существъ. По словамъ писателей Востока, дѣло мiрозданiя началось въ 15-й день мѣсяца Митры и завершилось въ теченiи шести дней; годовщина этого событiя торжеcтвовалась празднествомъ. По смерти, души переходили мостъ, за которымъ и воспринимали новую жизнь. Подобнаго рода вѣрованiя облекались астрономическими миѳами, мало-по-малу принимавшими характеръ дѣйствительности земной. Вмѣсто того, чтобы путемъ наблюдения и анализа явленiй возвыситься до познанiя истины, Персы придерживались психологическихъ мечтанiй, подъ которыми исчезли даже послѣднiе признаки первобытной опытной науки. Такимъ образомъ, ни Брама, ни Зороастръ, ни послѣдователи ихъ, не могли отрѣшиться отъ характерическихъ признаковъ, свойственныхъ земному человѣчеству.


То-же самое было и въ Китае, где, около шести вѣковъ до нашей эры, Конфуцiй проповѣдывалъ свою великую философскую систему. Ни научнаго наблюденiя, ни анализа. Конфуцiй представилъ только сводъ положенiй нравственныхъ, политическихъ и административныхъ. Мы не унижаемъ достоинства этихъ положенiй, но съ точки зрѣнiя нашего предмета, Китай тогдашняго времени, равно и соседняя ему Индiя, не представили ничего такого, чтó могло-бы дойти до насъ Лаоти былъ болѣе мистиченъ и его главнѣйшее (положенiе (не хотѣлось бы намъ приводить его), состоитъ въ слѣдующемъ: „Мудрый полагаетъ все свое знанiе въ отсутствiи всякого знанiя.“ Этимъ подготовлялся буддизмъ. — Какъ ни замѣчательны нѣкоторыя астрономическiя наблюденiя Китайцевъ, у которыхъ правительственныя формы такъ тѣсно связаны съ понятiями космографическими, но природа вселенной была совершенно неизвестна Китайцамъ“*).


*) Ни въ сокращенномъ изложенiи астрономiи Китайцевъ, ни въ подобномъ же сочиненiи Ж. Б. Бiо, не упоминается о природѣ свѣтилъ и ихъ назначенiи.


Само собою разумѣется, что мы не станемъ искать въ буддизмѣ ни малѣйшихъ стремленiй, клонящихся въ пользу идеи множественности мiровъ. Эта невообразимая религiя есть ничто иное, какъ трупъ. Къ чему наблюдать, трудиться и мыслить? Дѣятельность — это безплодный трудъ; желательнѣе всего квiетизмъ или, скорѣе, лѣнь. Буддистъ могъ-бы сказать, не впадая въ парадоксъ, что высочайшее блаженство заключается въ отсутствiи всякаго блаженства. Примемъ ли буквальное толкование Бюрнуфомъ (Burnouf) слова Нирвана, допустимъ-ли толкованiе его противниковъ; во всякомъ случаѣ составившееся на счетъ буддистовъ мнѣнiе никогда не будетъ благопрiятно послѣднимъ. Буддисты въ широкихъ размѣрахъ осуществляютъ флегму тѣхъ юныхъ британцевъ, которые заставляютъ говорить своихъ сосѣдей, чтобы не утомлять себѣ языка.


Но — таковъ ужъ мiръ и ничего нѣтъ абсолютнаго въ природѣ — при болѣе близкомъ знакомствѣ съ народами не-классической древности, мы открываемъ — не въ ихъ наукѣ, но въ ихъ религiи — множество благотворныхъ идей, относящихся къ нашему предмету. Подводя, такимъ образомъ, основы для общаго обзора, мы встрѣчаемъ въ пантеистическомъ культѣ силъ природы Арiйцевъ, при преобладания упованiй здѣшней жизни, идею о странствованiяхъ души то въ горнихъ небесахъ, гдѣ онѣ сiяютъ, облеченныя тонкою плотью, то въ небесахъ неизменныхъ, гдѣ ихъ питаетъ Индра, то, наконецъ, на Землѣ, гдѣ онѣ воплощаются въ различныя существа. Позже, когда Индiею стала управлять организованная жрическая каста, причемъ первобытный натурализмъ замѣнился идеалистическимъ культомъ Брамы, существовало вѣрованiе, что высшее предназначенiе душъ состоять въ пребыванiи ихъ въ горнемъ небѣ. Подобныя теорiи, относящiяся къ понятiю о странствованiяхъ душъ, повидимому замыкаютъ въ себѣ идею множественности мiровъ; въ сущности-же, это воззрѣнiя чисто религiозныя, заняться которыми намъ представится случай впослѣдствiи и которыя не имѣютъ никакого отношенiя къ физическимъ наукамъ. Не мѣшаетъ, однакожъ, на нѣсколько мгновенiй остановиться на этихъ воззрѣнiяхъ, проливающихъ интересный свѣтъ на исторiю прирожденныхъ стремленiй духа человѣческаго.


„Душа отправляется въ мiръ, принадлежащiй ея дѣламъ“ говорится въ Ведахъ. Если душа совершила дѣла, ведущiя въ мiръ Солнца, она отправляется на Солнце... Человѣкъ, имѣвшiй въ виду вознагражденiе добрыхъ дѣлъ своихъ, по смерти отправляется въ мiръ Луны. Тамъ онъ поступаетъ въ услуженiе къ правящимъ половиною Луны въ перiодъ ея приращенiя. Послѣднiе съ радостью принимаютъ его, но онъ неспокоенъ и нетъ для него счастья; вся его награда состоитъ въ томъ только, что онъ достигъ мiра Луны. По прошествiи извѣстнаго врѣмени, служитель правителей Луны въ перiодъ ея приращенiя, нисходитъ въ адъ, гдѣ и возрождается червемъ, мотылькомъ, львомъ, рыбою, собакою, или подъ иною формою (формою человѣческою).“


„Въ мiрѣ Луны душа прiемлетъ награду за добрыя дѣла, которыя она совершила, не отказываясь отъ ихъ плодовъ: но награда эта длится извѣстное время, по истеченiи котораго душа воплощается въ низменномъ мiрѣ. Напротивъ, кто отказывается отъ воздаянiя за дѣла свои и ищетъ Бога съ твердою вѣрою, тотъ достигаетъ Солнца, Великаго Мiра“*).


*) La religion des Hindous selon les Védas par Lanjuinais.


Багавадъ Гита (Bhagawad Gita), устанавливая разницу между душами праведными, возвращающимися къ предмету ихъ мысли (Богу) и душами холодными, которыя переселяются въ мiръ Луны, но впослѣдствiи возвращаются назадъ, говоритъ: „Свѣтъ, день, эпоха приращенiя Луны, шесть мѣсяцевъ пребыванiя Солнца на сѣверѣ — вотъ времена, когда души, познавшiя Бога, отправляются къ Богу. Мракъ, ночь, ущербъ Луны, шесть мѣсяцевъ пребывания Солнца на югѣ — это время, когда iоги отправляются въ мiръ Луны, чтобы впослѣдствiи возвратиться оттуда.


Такiе же мысли встрѣчаются въ бóльшей части первобытныхъ релiгий, но мы не станемъ распространяться на счетъ подобныхъ вѣрованiй тѣмъ болѣе что обитатели свѣтилъ являются здѣсь результатомъ воззрѣнiй чисто-метафизическихъ. У Египтянъ существовали такiе же понятiя о предназначенiя души, понятiя, исчезнувшiя въ чрезмѣрномъ развитiи политеизма. Маздеизмъ продолжаетъ ихъ, сообщаетъ имъ новыя формы, но не точнѣе опредѣляетъ ихъ. Наконецъ, вавилонскiе Халдеяне создаютъ болѣе стройную систему, по которой переселенiе душъ въ неизвѣстныя небеса возобновляется каждыя 36,425 лѣтъ. Такимъ образомъ, въ предѣлахъ огромнаго астрологическаго перiода устанавливается, теченiемъ сознательной жизни въ безконечныхъ пространствахъ, нѣкотораго рода солидарность между небомъ и Землею.


Интересно и полезно присутствовать при первомъ пробужденiи мысли у первобытныхъ народовъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, сознавать, что въ какомъ бы мѣстѣ земнаго шара ни находились послѣднiе, духъ человѣческiй проявляетъ одни и тѣ-же свойства, одни и тѣ-же первичныя стремленiя. Приподнимемъ-ли туманные покровы, облекающiе древнюю Скандинавiю; вспомнимъ-ли о первобытныхъ Кельтахъ и Гетахъ, чадахъ сѣвера, — и если внѣшняя форма ихъ мысли отличается отъ мысли народовъ юга меньшею степенью блеска, то все-же въ основѣ ея лежитъ тотъ-же страхъ предъ громадными силами природы, тотъ-же культъ пантеистическаго натурализма. Въ поэмахъ Осссiана (апокрифичны-ли онѣ, или нѣтъ) на столько-же выражаются подобныя стремленiя, какъ и въ Санкiяхъ (Sankyas).


До сихъ поръ мы не видимъ однакожъ, чтобы мысль о природѣ свѣтилъ опредѣлялась отчетливо, особенно съ точки зрѣния ихъ обитаемости. Воззрѣнiя поэтическiя и религiозныя носятся, туманныя, въ области беспредѣльнаго, не облекаются существенными формами и при малѣйшемъ къ нимъ прикосновенiи исчезаютъ, подобно безплотнымъ призракамъ. Но, быть можетъ, у народа болѣе способнаго къ научному наблюденiю, мы встрѣтимъ положенiя, болѣе прочныя и понятiя, менѣе неопредѣленныя.


Жанъ Рено изложилъ недавно космогонiю первобытныхъ Галловъ и трудъ его, болѣе обширный, чѣмъ можно было предполагать въ виду недостаточности историческихъ свидѣтельствъ, на рацiональномъ основанiи представляетъ философскую систему друидовъ, опредѣлившуюся съ бóльшею точностью, чѣмъ всѣ предшествовавшiя ей системы. Что друидамъ, до нѣкоторой степени были известны дѣйствительныя движенiя мiровъ и положенiе послѣднихъ въ пространствѣ — это является достовѣрнымъ въ виду оставшихся друидическихъ памятниковъ, хотя и очень сомнительно, чтобы у Галловъ существовала физическая астрономiя и чтобы они замѣчали аналогiю между Землею и другими планетами. Вотъ, однакожъ, замѣчательное свидѣтельство, оставленное намъ Гекатеемъ (Hecatée). Историкъ этотъ говоритъ, что Луна, видимая съ острова Великобританiи, кажется гораздо бóльшею, чѣмъ въ другихъ мѣстахъ и что на поверхности ея замѣчаются даже горы, подобныя земнымъ. Не отсюда-ли басня, приводимая Плутархомъ и о которой мы поговоримъ въ слѣдующей главѣ? Какъ-бы то ни было, не подлежитъ сомнѣнiю, что друиды смотрѣли на Луну, какъ свѣтило, на которое переселялись души непосредственно по смерти тѣла.


Въ Галлiи, въ Халдеѣ, да и вездѣ впрочемъ, астрономiя и религiя находились мъ столь тѣсной взаимной связи, что отдѣлить первую отъ второй, или указать относительно первой такiя черты, которыя не были-бы свойственны и последней, довольно трудно. Цезарь говоритъ, что наблюденiе неба составляло оффицiальную обязанность касты друидовъ. Слѣдующiя слова Тальезена (Taliesen) доказываютъ, что Галламъ была извѣстна истинная система вселенной: „Я спрошу у бардовъ — говоритъ онъ — чтó поддерживаетъ мiръ и почему, лишенный подпоръ, онъ не падаетъ. Но что могло-бы служить подпорою? Мiръ — это великiй странствователь! Онъ безпрерывно движется, а между тѣмъ спокойно несется по пути своемъ и какъ дивна форма пути этого, если мiръ не уклоняется отъ него ни въ одну сторону!“ Нѣкоторые изъ кельтическихъ памятниковъ свидѣтельствуютъ объ успѣхахъ астрономiи у Галловъ.


Мы не рѣшаемся высказать здѣсь мнѣнiе вышеприведеннаго автора, будто Пиѳагоръ заимствовалъ у бардовъ свѣдѣнiя относительно той системы мiра, которой онъ училъ посвященныхъ въ его эзотерическую доктрину. Однакожъ между доктриною друидовъ и пиѳагорейцевъ существуетъ такая аналогiя, что мы считаемъ Пиѳагора скорѣе ученикомъ друидовъ, чѣмъ египетскихъ жрецовъ. Действительно, пиѳагорейская школа во главѣ догматовъ своихъ ставила догматъ метампсихоза.


Орфей первый изъ Грековъ проповѣдывалъ ученiе наше. Проклъ, (Proclus) in Timoeum, lib. IV, передаетъ намъ стихи, въ которыхъ говорится, что Луна есть мiръ, на которомъ существуютъ горы, люди и города.


Altera terra vega est quam struxit, quamque Selenem

Dii vocitant, nobis nota est sub nomine Lunae:

Haec moutes habet, ac urbes, aedesque superbas. *)


*) Если эти стихи не принадлежать ни Орфею, котораго существованiе очень сомнительно, ни Пиѳагору, то ихъ можно приписать пиѳагорейцу Кекропсу. Orphicum carmen, говорить Цицеронъ (D nat. deor L. I) Pythagoric ferunt cujusdam fuisse Cecropis.


Нѣкоторыя изъ греческихъ, а также и римскихъ школъ проповѣдывали, съ различныхъ однакожъ точекъ зрѣнiя, доктрину множественности мiровъ, и только здѣсь анализъ открываетъ тѣ изъ побужденiй, которыми мотивировались подобныя воззрѣнiя на вселенную, или которыя гармонично сливались съ послѣдними. Заканчивая изложенiе предмета нашего въ древнiя времена, мы опять вынуждены ограничиться общими соображенiями, такъ какъ къ намъ не дошло ни одной книги, специально написанной по этому предмету. Генеалогическая картина, которую мы намѣрены представить, можетъ быть примѣнена ко всѣмъ временамъ: если условiя и самые мотивы человѣческаго самолюбiя измѣняются согласно съ вѣками и народами, то нельзя сказать этого о духѣ человѣческомъ, повсюду подобномъ самому себѣ.


На первыхъ порахъ, число философскихъ системъ представляется столь громаднымъ, что трудно обознаться среди ихъ и дать имъ ясную квалификацiю. Но при болѣе внимательномъ наблюденiи мы замѣчаемъ, что прежде всего онѣ могутъ быть сведены къ двумъ главнымъ системамъ и затѣмъ еще къ двумъ другимъ системамъ, исторически слѣдующимъ за первыми. По первой системѣ, системѣ матерiалистовъ, существуетъ только чувственный мiръ; наша душа есть ни-что иное, какъ совокупность впечатлѣнiй, воспринимаемыхъ нами отъ предметовъ внѣшняго мiра и возбуждаемыхъ ими представленiй, подобно тому, какъ Богъ есть несознательная единица всѣхъ явленiй природы. Но такъ какъ столь исключительная система не объясняла всѣхъ явленiй природы, то наблюденiе незримыхъ феноменовъ, совершающихся въ нашемъ сознанiи и никоимъ образомъ невыясняемыхъ системою матерiалистовъ, создало новую и противоположную ей систему спиритуалистовъ или идеалистовъ. Последняя система столь-же полна, какъ и первая, но подобно первой, не можетъ быть допущена отъ всего прочаго. Предаваясь поочередно исключительному изученiю то первой, то второй изъ системъ, человѣкъ не замедлилъ усмотрѣть, насколько онѣ противоположны одна другой, насколько онѣ несостоятельны и насколько, несмотря на ихъ антагонизмъ, онѣ не удовлетворяютъ нашей великой потребности знанiя. Здравый смыслъ вскорѣ покончилъ съ этими человѣческими измышленiями: сомнѣваясь какъ въ первой, такъ и во второй системахъ, онъ впадаетъ въ скептецизмъ — систему новую, представляющую меньше трудностей, но непослѣдовательную. Но въ силу той-же непослѣдовательности скептицизма, душа приходитъ къ потребности вѣрованiя; переходя отъ одной системы къ другой и не находя удовлетворительною ни одну изъ нихъ, она предается наконецъ мистицизму, пылкому и свободному отреченiю отъ дѣйствительности и погружается въ лоно великой причины, столь жадно отыскиваемой, но вѣчно неизвѣстной.


Собственнымъ опытомъ убѣдившись въ филiацiи главнѣйшихъ философскихъ системъ, къ которымъ могутъ быть сведены всѣ ихъ варiанты полагаемъ, что нѣтъ на свѣтѣ ни одного пытливаго ума, который не старался-бы изучить каждую изъ системъ этихъ, не убѣдившись въ концѣ концовъ, что ни одна изъ нихъ не можетъ быть допущена исключительно, что каждая изъ нихъ заключаетъ въ себѣ извѣстную долю истину и что благоразумiе требуетъ, чтобы въ духѣ нашемъ существовало равновѣсiе, хоть-бы и неустойчивое: другого, впрочемъ, и нѣтъ въ природѣ.


И такъ, въ какомъ неизмѣнномъ видѣ вопросъ о множественности мiровъ является предъ судомъ каждой изъ указанныхъ философскихъ систем?


Матерiалисты, смотрящiе на вселенную, какъ на несознательное и вѣчное произведенiе слѣпыхъ силъ, не признающiе первичной и конечной причины и усматривающiе поочередно причину въ предшествовавшемъ дѣйствiи, а дѣйствiе въ причинѣ, допускаютъ, что вслѣдствiе свободнаго дѣйствiя стихiй, въ безпредѣльныхъ пространствахъ могли возникнуть одинъ или многiе мiры, даже безконечное множество мiровъ, подобныхъ обитаемому нами. Для нихъ идея безконечнаго множества мiров заключается въ предѣлахъ возможнаго, а идея ихъ множественности — въ предѣлахъ вѣроятнаго; для нѣкоторыхъ-же послѣдняя представляется необходимою.


Идеалисты полагаютъ, что разумное начало управляло творенiемъ и распорядкомъ всего сущаго и что природа необходимо должна имѣть извѣстную цѣль. Къ предъидущимъ предположенiямъ относительно того, что все сущее произведено свободнымъ дѣйствiемъ мiровыхъ началъ, идеалисты присоединяют еще гипотезы, вытекающiя изъ идеи разумнаго управленiя вселенною. Имъ отрадно думать, что красота и гармонiя, усматриваемыя на Землѣ, проявляются, быть можетъ, въ болѣе совершенномъ видѣ въ небесныхъ пространствахъ и что бесконечное богатство явленiй, которое мы, такъ сказать, только предвкушаемъ здѣсь, свободно развивается въ предѣлахъ эфира. Кромѣ того, они вѣрятъ въ существованiе и въ безсмертiе души и требуютъ для будущей жизни своей мѣста въ горнихъ обителяхъ. Скептики... Они не были-бы скептиками, если-бы, подобно идеалистамъ, легко допускали что-либо. Поэтому мы видимъ, что они всевозможными мерами стараются возражать противъ допущенiя какого-бы то ни было положенiя, не опасаясь даже отрицать то или другое, изъ одного удовольствiя отрицать, тѣмъ болѣе, что возражать имъ очень не легко. Межъ нами будь сказано, люди эти очень полезны: безъ нихъ матерiалисты и идеалисты не рѣдко доходили-бы до крайнихъ предѣловъ абсурда. Скептики — это противовѣсъ добросовѣстнымъ мыслителямъ. Что касается идеи множественности мiровъ, то они сильно поддержили-бы ее, если-бы вообще она отвергалась; но какъ въ сущности эта идея не задѣваетъ ни одной изъ теорiй, то скептики не прочь даже и подтрунить надъ ея защитниками.


Наконецъ, вотъ мистики. Для нихъ не существуешь ни малѣйшаго повода отвергать идею множественности мiровъ; напротивъ, у нихъ есть многiе поводы для ея допущенiя. Поэтому, они нисколько не затрудняются создавать воображаемыя существа, которыми можно-бы населить безконечное число мiровъ. Но съ ними надо соблюдать осторожность и не заходить въ ихъ владѣнiя, такъ какъ извѣстно, что по принцiпу скептики (мистики) стоятъ внѣ всякаго научнаго наблюденiя, а это именно наблюденiе и составляетъ нашу опору.


Исторiя въ двухъ словахъ объяснить такую классификацию философскихъ идей и степень ихъ расположенiя въ пользу нашего ученiя. Iонiйская школа, основанная ѳалесомъ, отчасти школа Элея (Elée) и эпiкурейцевъ принадлежатъ къ первой группѣ. У Римлянъ, корифеемъ школы этой является Лукрецiй. Школы Пиѳагора, Сократа и Платона относятся ко второй группѣ; Аристотель принадлежитъ къ двумъ группамъ разомъ и въ этомъ отношенiи онъ великъ, какъ философъ, не смотря даже на его заблужденiя по части астрономiи. Софисты, циники, ново-академики принадлежатъ къ третьей группѣ и, наконецъ, Александрiйская школа и неоплатонизмъ — къ четвертой.


Въ числѣ Грековъ и Римлянъ, подобно тому какъ и между сынами нашего вика, были люди, не имѣвшiе никакого мнѣнiя, не развивавшiе свой умъ изученiемъ природы, очень мало размышлявшiе о томъ, чему слѣдуетъ и чему не слѣдуетъ вѣрить и не заботившiеся о вопросахъ отвлеченныхъ. Мы и не упоминали-бы объ этихъ людяхъ, если-бы между ними не встречались порою творцы системъ, интересныхъ для изученiя. Къ числу послѣднихъ относятся системы, основанныя на антагонизмѣ Сухаго и Влажнаго началъ, Свѣта и Мрака, Геометрическiя формы, Стремленiя естественныя — системы, изъ которыхъ возникали различные мiры, устроенные согласно съ фантазiею ихъ творцовъ. Таковы были еще космогоническiя теорiи по началу происхожденiя чиселъ, по которымъ вселенная начинается точкою и продолжается линiею — первичными движенiями, изъ которыхъ рождаются время и пространство.


ГЛАВА II.
Древность западная. — Продолженiе исторiи первобытныхъ воззрѣнiй на вселенную. — Множественность мiровъ внѣ мiра. — Лукрецiй. — Мысли древнiхъ о вселенной. — Космографическiя фикцiи Грековъ и Римлянъ. — Первыя странствованiя по Лунѣ. — Лукiанъ. — Плутархъ. — О видимомъ на Лунѣ обликѣ.


Идея множественности мiровъ настолько естественна, что была она присуща духу человеческому прежде чѣмъ стали известны первыя основы наукъ физическiхъ; ее проповѣдывали съ убѣжденiемъ и энтузiазмомъ въ тѣ времена, когда нельзя было, да и не заявлялось еще притязанiй поддерживать ее при помощи какихъ-бы то ни было научныхъ доводовъ. Логика и разумъ достаточны были для установленiя ея началъ и не выходя изъ предѣловъ логическихъ соображенiй, идею множественности мiровъ поддерживали и защищали успешно.


Странно и удивительно, что такiя понятiя могли установиться помимо всякаго физическаго наблюденiя, въ силу только соображенiй, не имѣвшихъ никакого отношенiя къ космографiи. Въ наше время однимъ изъ главнѣйшихъ аргументовъ въ пользу нашего ученiя является сходство другихъ мiровъ съ нашимъ и аналогiя послѣдняго съ другими небесными тѣлами, среди которыхъ Земля помѣщена безразлично. Но древнiе послѣдователи нашего ученiя не только не опирались на сходство свѣтилъ съ Землею, но даже устраняли и отвергали его, на основанiи убѣжденiя, что звѣзды — свѣтила временныя, питающiяся испаренiями Земли.


Такимъ образомъ, для древнихъ, о которыхъ мы говорим, мiръ слагался не только изъ одной Земли, но изъ всего ее окружающаго: воздуха, небесъ и звѣздъ. Утверждать, что существуютъ многiе мiры, это было-бы равносильно утвержденiю, что за предѣлами неподвижныхъ звѣздъ могутъ находиться Земли, подобныя нашей и окруженныя другими небесами. Для насъ важно знать подобнаго рода мысли. Лукрецiй, какъ пѣвецъ природы и Плутархъ, какъ историкъ, — это совершеннѣйшiе образцы, представляемые намъ въ этомъ отношенiи древностью.


Для знаменитого автора поэмы De natura rerum, для всей школы Эпикура и для бóльшей части сенсуалистовъ, Солнце, Луна и звѣзды представляются „въ томъ видѣ, въ какомъ усматриваются они нами на небѣ. Дискъ дневнаго свѣтила не больше и не лучезарнѣе, чѣмъ является онѣ нашимъ чувствамъ, ибо доколѣ свѣтлое тѣло, каково-бы ни было его удаленiе, посылаетъ намъ свой свѣтъ и свою теплоту, до тѣхъ поръ видимая форма предмета не измѣняется въ нашихъ глазахъ вслѣдствiе его удаленности". „Блеститъ-ли Луна собственнымъ или заимственнымъ свѣтомъ, но она проходитъ по нѣбу не въ бóльшемъ видѣ чѣмъ тотъ, подъ которымъ она поражаетъ взоры наши; сквозь покровы атмосферы, предметы далекiе представляются въ неясномъ видѣ, но какъ свѣтило ночей показываетъ намъ свои ясно обозначенные очертанiя, то, безъ сомнѣнiя, оно таково-же на небѣ, какимъ кажется намъ на Землѣ"... „Неудивительно, если такъ бываетъ въ отношенiи огней эфирныхъ, потому что всѣ свѣтила, находящiяся на нашей Землѣ, каково-бы ни было ихъ удаленiе, очень мало измѣняются въ своемъ дѣйствительномъ видѣ, доколѣ ихъ слабый свѣтъ достигаетъ до насъ. Этимъ доказывается, что небесныя свѣтила не больше и не меньше того, чѣмъ они представляются нашимъ взорамъ*).


*) De natura rerum, lib V.


Не приступая къ дальнейшему развитiю подобныхъ воззрѣнiй, мы несомненно узнаемъ здѣсь великую, усвоенную Лукрецiемъ теорiю, по которой Земля занимаетъ подобающее ей мѣсто въ средоточiи вселенной, а всѣ светила небесныя составляютъ ея достоянiе и служатъ ей. Однакожъ поэтъ воспѣваетъ идею множественности мiровъ въ смыслѣ, указанномъ нами выше: „Великое Все безконечно; здѣсь, тамъ, подъ нашими ногами, надъ головами нашими — безпредѣльное пространство. Я говорилъ тебѣ это, но то-же самое возвѣщается голосомъ природы. Итакъ, если въ безпредѣльномъ пространствѣ, безконечно простирающемся по всѣмъ направленiямъ, безчисленное множество творческихъ волнъ матерiи отъ вѣковъ носится и вращается среди Океана и безконечнаго пространства (spatium infinitum), то почему въ плодотворной борьбе своей оно не создало-бы ничего, кромѣ Земнаго шара и небеснаго свода? Можно-ли допустить, чтобы за предѣлами нашего мiра это необъятное количество стихiй было обречено на бездѣятельный покой? Нѣтъ, нѣтъ! Если наша Земля есть дѣло природы, если жизненныя начала, въ силу ихъ сущности и управляемыя законамъ необходимости, после тысячи тщетныхъ попытокъ сплотились наконецъ, видоизмѣнились и произвели массы, изъ которыхъ возникли уже небо, Земля и ея обитатели, — то согласись, что въ другихъ предѣлахъ пустоты, матерiя должна была произвести безчисленное множество живыхъ тварей, морей, небесъ, земель и усѣять пространство мiрами, подобными тому, который колеблется подъ нашими стопами на волнахъ воздуха.


„Впрочемъ, ни одинъ предметъ не рождается отдельно, единственнымъ въ своемъ родѣ каждый имѣетъ свою семью и составляетъ одно звено въ цѣпи существъ. Таково предназначенiе живыхъ тварей. И такъ, все доказываетъ, что небо, океанъ, звѣзды, солнце и всѣ великiя тѣла природы, далеко не будучи подобны только самимъ себѣ, разсѣяны въ безконечномъ числѣ въ предѣлахъ необъятнаго пространства; время ихъ существовованiя опредѣлено и подобно другимъ существамъ, они родились и умрутъ... Въ то время, когда зарождался нашъ мiръ, когда Земля, воды и Солнце возникали изъ хаоса, излишними волнами матерiи, лившейся со всѣхъ сторонъ пространства, были отложены, внѣ и вокругъ нашего, недавно родившагося, мiра, бесчисленное множество началъ и зародышей" *).


*) De natura rerum, lib II.


Итакъ, вотъ несомненный и авторитетный представитель полнѣйшаго матерiализма, проповедующiй мысль о множественности мiровъ во имя разума. Ни астрономiи, ни физики, ни закона причинности. Земля и небо — это мiръ. Внѣ его могутъ существовать другая Земля и другое небо, другiя Земли и другiя небеса. Впослѣдствiи, когда христiанизмъ сообщитъ небу и Землѣ другой видъ, мы увидимъ, что иные изъ богослововъ высказываютъ, очень осторожно впрочемъ, такiя-же мысли.


Вѣкъ спустя, Плутархъ, по поводу „Прекращенiя прорицалищъ" (Cessation des Oracles), впадаетъ въ большiя уклоненiя отъ своего предмета (уклоненiя эти часто встречаются въ его сочiненiяхъ) и выражаетъ относительно идеи множественности мiровъ подобныя-же предъидущимъ мысли, но различiе въ аргументацiи, равно какъ и наивность приводимыхъ имъ доводовъ, представляютъ не безполезный интересъ любителямъ такого рода старинныхъ и благодушныхъ бесѣдъ.


Ламприй (Lamprias), братъ Плутарха, приводящiй разговоръ, который происходилъ въ Дельфахъ относительно прорицалищъ, начиная бесѣду свою о мiрахъ, повидимому находился подъ живымъ впечатлѣнiемъ мыслей Лукрецiя. „Неправдоподобно, говоритъ онъ, чтобы существовалъ одинъ только мiръ, носящiйся уединенно въ безконечномъ пространстве, безъ всякаго общенiя и отношенiя съ чѣмъ-бы то ни было. Если въ природѣ ничего нѣтъ единичнаго — ни человѣка, ни лошади, ни звѣзды, ни бога, ни генiя, то почему-бы существовалъ одинъ только мiръ? Люди, утверждающiе, что существуетъ только одна Земля и одинъ океанъ, не замѣчаютъ очевиднаго сходства между частями этихъ предметовъ. Напрасно смущаются тѣ, по мнѣнiю которыхъ вся матерiя пошла на образованiе мiра; напрасно опасаются они, что остатки вещества, своимъ противодействiемъ хаосу или столкновениями своими нарушатъ гармонiю вселенной. При допущенiи существованiя многихъ мiровъ, каждый изъ нихъ будетъ обладать опредѣленнымъ количествомъ матерiи и вещества: ничего не будетъ излишняго, находящегося въ безпорядкѣ и выходящаго изъ своей сферы. Самая форма, свойственная каждому мiру и содержащая въ себѣ весь объемъ опредѣленной ему матерiи, не дозволяетъ, чтобы какая-либо изъ частей его, блуждая безцѣльно, отторглась отъ него и упала въ другой мiръ".


Затѣмъ разскащикъ опровергаетъ мнѣнiя Аристотеля. Такъ какъ каждое тѣло, говоритъ послѣднiй, имѣетъ свойственное ему и естественное мѣсто, то необходимо, чтобы Земля повсюду стремилась къ центру и чтобы находящаяся надъ нею вода поддерживала болѣе легкiя тѣла. Но при существованiи многихъ мiровъ, Земля во многихъ мѣстахъ будетъ превышать огонь и воздухъ, а въ иныхъ будетъ уступать имъ. То-же самое должно сказать о воздухѣ и огне, которые займутъ определенное имъ природою место или перемѣстятся. Но какъ, по мнѣнию Аристотеля, подобныя гипотезы невозможны, то существуетъ не два мiра и не множество мiровъ, но одинъ, заключающiй въ себѣ всю созданную матерiю и устроенный по законамъ природы, сообразно съ различiемъ вещества. Эти произвольныя предположенiя легко опровергаются Лампрiемъ, доказывающим, что все въ природѣ относительно. Затѣмъ, онъ поддерживаетъ свои тезисы слѣдующими замѣчательными соображенiями:


...Какова-бы ни была причина подобныхъ стремленiй и измѣненiй тѣлъ, но она содержитъ каждый изъ мiровъ въ соотвѣтствующемъ ему положенiи. Каждый мiръ обладаетъ своею Землею и своими морями, каждый имѣетъ свойственныя ему: средоточiе, стремленiя, измѣненiя тѣлъ, сохраняющiя и содержащiя его въ опредѣленномъ ему мѣсте. Находящееся внѣ мiра, будь это ничтожество или безконечная пустота, не имѣетъ центра. Но какъ существуютъ многiе мiры, то каждый изъ нихъ имѣетъ свое средоточiе, слѣдовательно и собственное свое движенiе, которое влечетъ одни тела къ центру, другiя удаляетъ отъ послѣдняго, а третьи заставляетъ вращатъся вокругъ него. Но предполагать многiя средоточiя и утверждать, будто все тяжелыя тела стремятся къ одному центру, это было-бы почти равносильно мненiю, что кровь всехъ людей течетъ въ одной жиле, или что все мозги заключены въ одной оболочкѣ. Столь-же безразсудно было-бы желанiе, чтобы существовалъ одинъ только мiръ и чтобы Луна находилась внизу, точно у людей мозгъ въ пяткахъ, а сердце въ головѣ".


„Но не безрассудна гипотеза о существованiи многихъ, отдѣльныхъ одинъ отъ другаго мiровъ, столь-же различныхъ между собою, насколько различны ихъ составныя части.


„Въ каждомъ мiрѣ, Земля, моря и небо займутъ наиболѣе приличное ихъ природѣ мѣсто. Каждый изъ нихъ будетъ иметь верхнiя и нижнiя части свои, свою окружность и средоточiе, въ самомъ себе и относительно самаго себя, а не внѣ себя и не по отношенiю къ другому мiру. Камень, который иные предполагаютъ помѣщеннымъ внѣ мiра, съ трудомъ можетъ быть мыслимъ какъ въ состоянии покоя, такъ и движенiя. Можетъ-ли онъ находиться въ покоѣ, обладая тяжестью? Можетъ-ли онъ упасть на Землю, не составляя ея части? Что касается тѣлъ, заключающихся въ другомъ мiрѣ и принадлежащихъ послѣднему, то нечего опасаться, чтобы сила тяжести отторгла ихъ отъ цѣлаго, въ составъ котораго они входятъ, какъ часть, и увлекла ихъ въ нашъ мiръ, ибо мы видимъ, какъ незыблемо каждая часть содержится въ ея естественномъ положенiи. Если мы предположимъ низъ и верхъ внѣ мiра и не по отношенiю къ послѣднему, то впадемъ въ тѣ-же несообразности, какъ и Эпикуръ, который заставляетъ стремиться все атомы къ точкамъ, находящимся подъ нашими ногами, какъ будто пустота обладаетъ ногами и точно въ безконечномъ есть низъ и верхъ."


„Поэтому, не могу я понять, чтó полагаетъ Хризиппъ, утверждая, будто мiръ находится въ средоточiи, что искони вѣковъ матерiя занимаетъ это место и что такимъ ея положенiемъ обезпечивается существованiе мiра и, такъ сказать, его несокрушимость и вѣковѣчность. Это находится въ его четвертой книге о „Возможномъ" приводя столь нелепую мечту о средоточiи въ пустомъ пространстве, Хризиппъ еще более нелепымъ образомъ полагаетъ, что воображаемое средоточiе это составляетъ причину существованiя мiра."


Если-бы Плутархъ не былъ историкомъ и моралистомъ, то можно было бы удивиться, что послѣ словъ этихъ, въ которыхъ выражаются столь здравыя мысли, онъ могъ, очертя голову, предаться мечтамъ, о которыхъ мы поговоримъ впослѣдствiи, по поводу его „Трактата о Лунѣ." Затѣмъ онъ переходитъ къ опровержению одного положенiя стоиковъ, которые, называя Бога природою, рокомъ, судьбою и провидѣнiемъ, не могли однакожъ удвоить число мiровъ, не удвоивъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, понятiе этого божества. Здѣсь Плутархъ возвышается до пониманiя истиннаго Бога. „Какая нужда, говоритъ онъ, — предполагать многихъ Юпитеровъ на томъ основанiи, что существуютъ многiе мiры и не лучше-ли допустить для каждаго мiра божество разумное и сознательное, которое, подобно тому, кого мы называемъ Владыкою и Отцемъ всего сущаго, управляло-бы каждымъ отдѣльнымъ мiромъ? Почему не могли-бы они зависить отъ судьбы и провидѣнiя Юпитера? Почему не подчинялись бы они послѣднему? Почему это верховное божество не пеклось-бы обо всемъ, не управляло всѣмъ и не сообщало всѣмъ совершающимся явленiямъ ихъ принципъ, начало и причину? Развѣ мы не видимъ, что нерѣдко цѣлое состоитъ изъ многихъ частей, изъ которыхъ каждая отдѣльно обладаетъ жизнью, разумомъ, дѣятельностью, подобно обществу гражданъ, войску или музыкальному хору? Такъ полагаетъ Хризиппъ. Развѣ невозможно, чтобы въ вѣликомъ цѣломъ вселенной существовало десять, пятьдесятъ или сто мiровъ, управляемыхъ однимъ разумомъ и подчиненныхъ одному началу?... Касторъ и Поллуксъ подаютъ помощь людямъ во время бури, но имъ не для чего спускаться на корабль и раздѣлять его опасности: они только появляются въ выси и управляютъ ходомъ корабля. (Дѣло идетъ здѣсь объ огняхъ св. Эльма, явленiи электрическомъ). Такимъ образомъ, боги поочередно посѣщаютъ различные мiры, наслаждаясь ихъ видомъ и управляя ими по законамъ природы... Юпитеръ Гомера, добавляетъ философъ, истинно возвышаясь здѣсь надъ самимъ собою, — Юпитеръ Гомера недалеко простираетъ взоры свои, перенося ихъ отъ Трои на страны Ѳракiйцевъ и на кочующiе народы береговъ Дуная. Но истинный Юпитеръ, взирающiй на многiе мiры, имѣетъ предъ своими глазами картину болѣе величественную и болѣе достойную его".


Въ той же бесѣдѣ обсуждаются различныя системы и въ особенности система Платона, ограничивавшаго число мiровъ пятью. Въ этомъ случаѣ онъ основывался на соображенiяхъ о происхожденiи числа этого, на свойствахъ пяти основныхъ геометрическихъ фигуръ, на пяти поясахъ земнаго шара и даже на пяти чувствахъ души. Приведенiе этихъ чисто-условныхъ соображенiй не представляетъ для насъ никакого интереса.


Однакожъ мы не можемъ не разсказать здѣсь исторiю одного старца на Чермномъ морѣ, который проповѣдывалъ систему ста восьмидесяти трехъ мiровъ.


Если вѣрить Клеомброту, то старецъ этотъ показывался только одинъ разъ въ году: втеченiе остальнаго времени онъ жилъ съ блуждающими нимфами и духами. „Когда, наконецъ, я отыскалъ его, говоритъ Клеомбротъ, — то онъ принялъ меня ласково и позволилъ мнѣ обратиться къ нему съ несколькими вопросами. Онъ говоритъ дорiйскимъ нарѣчiемъ; рѣчь его подобна поэзiи и музыкѣ, а запахъ, истекающiй изъ устъ его, наполняетъ всю мѣстность благоуханiемъ. Онъ никогда не бывалъ боленъ. Онъ проводитъ жизнь въ изучении наукъ, но одинъ разъ въ году отъ него нисходiтъ духъ прорицанiя и старецъ отправляется тогда на морской берегъ и предсказываетъ будущее. Онъ говоритъ, что Пиѳонъ втеченiи девяти лѣтъ не былъ въ изгнанiи въ Темпеѣ, но отправился въ другой мiръ.".


„Платонъ колебался между однимъ и пятью мiрами, прибавляетъ Клеомбротъ. Иные философы постоянно смущались при мысли о существованiи многихъ мiровъ, какъ будто чрезъ непомѣщенiе всей матерiи въ одномъ мiрѣ мы необходимо должны впасть въ неопредѣленное и столь стеснительное понятiе безконечности".— „Твой иноземецъ, сказалъ ему Лампрiй, — не опредѣлялъ-ли, подобно Платону число мiровъ, или будучи у него, ты забылъ спросить его объ этомъ?"


,,Не думаешь-ли, возразилъ первый, — что для меня могло быть что-либо интереснее беседы съ нимъ объ этомъ предметѣ? Онъ говорилъ, что существуетъ не одинъ мiръ, не безчисленное множество мiровъ и не пять мiровъ, а сто восемьдесятъ три мiра, которые расположены треугольникомъ, по шестидесяти на каждой сторонѣ и по одному еще въ каждомъ углу треугольника; они касаются другъ друга и движенiями своими производятъ нѣчто въ родѣ пляски. Площадь треугольника составляетъ поприще всѣхъ мiровъ этихъ и называется поэтому „Полемъ истины". Тамъ пребываютъ, въ состоянiи неподвижности, образы мыслей, первичныя причины всего существующаго и имѣющаго существовать, а вокругъ нихъ носится вѣчность, изъ лона которой время изливается по всѣмъ мiрамъ. Души человѣческiя, жившiя праведно, допускаются, одинъ разъ втеченiи десяти тысячъ лѣтъ, къ созерцанiю этихъ великихъ предметовъ и священнѣйшiя таинства, празднуемыя на Землѣ, не больше какъ тѣнь въ сравненiи съ этимъ велiчественнымъ зрѣлищемъ".


По мнѣнiю повѣствователя, старецъ этотъ былъ настоящiй Грекъ, которому не чужда ни одна изъ наукъ. Это доказывается его системою о числе мiровъ, системою не египетскою, не индiйскою и не дорiйскою. Она возникла въ Сицилiи и творцемъ ея былъ нѣкто Петронъ Гимерскiй. Клеомброту неизвѣстны сочиненiя послѣдняго, но онъ говоритъ, что Гипписъ Регiйскiй (Hippis de Rhège), о которомъ упоминаетъ Фанiасъ Эрезiйскiй (Phanias d'Erèse), утверждалъ, будто эти сто восемьдесятъ три мiра взаимно соприкасаются своими началами. Что значитъ: соприкасаться началами?


Какъ ни странными кажутся подобныя мысли на счетъ опредѣленнаго числа мiровъ, но онѣ не должны изумлять людей, имѣвшихъ возможность наблюдать, насколько воображенiе способно создавать различныя представленiя и затѣмъ мало по малу свыкаться со своими индивидуальными измышленiями, закрепляющимися вскоре въ сознанiи, какъ непреложныя истины. Съ нашей стороны, мы встрѣчали въ извѣстномъ кругу не мало слабыхъ умовъ, создававшихъ самыя неправдоподобныя системы, которыя считались однакожъ столь-же вѣроятными, истинными и основательными, какъ факты, добытые путемъ научнаго наблюденiя.


Теперь пора взглянуть на астрономическiя фикцiи древности греческой и римской.


Фикцiи эти, какъ и все, относящееся къ понятiямъ древнихъ о природѣ, представляютъ гораздо больше интереса съ точки зрѣнiя научной или философской, и обозренiе ихъ покажетъ намъ, какъ необходим физическiй анализъ человѣку и насколько послѣднiй способенъ заблуждаться, если въ рукахъ его нѣтъ этого пробнаго камня. Ограничиваясь только нѣсколькими примѣрами, мы распросимъ первѣйшихъ греческихъ философовъ на счетъ ихъ мнѣнiй о началѣ мiра. Ѳалесъ Милетскiй отвѣтитъ, что вода составляетъ начало всего сущаго, что все состоитъ изъ воды и что все должно претвориться въ воду. Это тотъ кругъ ошибочныхъ понятiй, который нерѣдко встречается у древнихъ, часто принимавшихъ за доказательства основательности своихъ мыслею самыя шаткiя данныя, болѣе даже шаткiя, чѣмъ мысли эти. Въ числѣ указанныхъ доводовъ встрѣчается произвольное предположенiе, будто пламень Солнца и звѣздъ питается испаренiями воды. Подобный способъ аргументацiи очень похожъ на доводы Пиѳагора, говорившаго, что Луна такая-же Земля, какъ и земной шаръ потому, что она обитаема. Анаксимандръ Милетскiй усматривалъ начало вселенной въ безконечности: жаль однакожъ, по остроумному замѣчанiю Плутарха, что Анаксимандръ не указываетъ, въ чемъ состоитъ эта безконечность: воздухъ-ли это, вода, земля, или какое-либо другое вещество? Анаксагоръ Клазименскiй полагаетъ началомъ всего гомеомерiи.


Что это за гомеомерiи? Это — однородныя части. Архелай Аѳинскiй утверждалъ, что все происходитъ отъ сгущенiя и разрѣженiя воздуха. Пиѳагоръ Самосскiй полагаетъ, что началомъ мiру служатъ числа и ихъ отношенiя. Гераклитъ и Гиппазъ (Hippasus) Метапонтскiй думали, въ противность Ѳалесу, что все происходитъ отъ огня и что все разрѣшится огнемъ. Эпикуръ создалъ свои неосязаемые атомы. Эмпедоклъ допускаетъ четыре стихiи и два начала — гармонiю и противодѣйствiе. Сократъ и Платонъ установили три начала: Бога, матерiю и идею. Аристотель создалъ энтелехiю или форму. Зенонъ допускалъ Бога и матерiю и т. д. Каждая изъ системъ этихъ обладала особымъ способомъ аргументацiи и покоилась на болѣе или менѣе правдоподобныхъ соображенiяхъ.


Не взглянуть-ли теперь, какого рода понятiя существовали у древнихъ на счетъ устройства мiра? Вообще, Земля помѣщалась въ средоточiи. Парменидъ окружаетъ ее многими кругами, лежащими одинъ на другомъ; одни изъ нихъ состоятъ изъ плотнаго вещества, другiе — изъ жидкаго. Левкиппъ (Leucippe) и Демокритъ окружаютъ ее туникою или пеленою. Платонъ на первомъ мѣстѣ ставитъ огонь, затѣмъ эфиръ, воздухъ, воду и Землю, но Аристотель помѣщаетъ эфиръ прежде огня. Эпикуръ допускаетъ все это разомъ. Относительно вещества тверди небесной, Анаксименъ говоритъ, что послѣднiй кругъ неба состоитъ изъ вещества земнаго. Эмпедоклъ полагаетъ, что небо состоитъ изъ воздуха, претвореннаго огнемъ въ стекло и похожаго на хрусталь. Что касается звѣздъ, то ихъ вообще считали испаренiями земли, а Ксенофонъ утверждалъ даже, что это легкiя облака, которыя загорались вечеромъ, а утромъ погасали. Гераклитъ и пиѳагорейцы возвысились до истиннаго пониманiя природы звѣздъ и утверждали, „что каждое светило есть мiръ, имѣющiй землю, атмосферу и эфиръ". Напрасно только Гераклитъ прибавляет, будто одинъ обитатель Луны упалъ на Землю. Платонъ пространно описываетъ въ Федрѣ выпуклые своды, образующiе твердь небесную и считаетъ звѣздный мiръ созданнымъ, собственно для человѣка. — Ничего не можетъ быть страннѣе подобной путаницы понятiй.


Анаксимандръ говоритъ, что Солнце — это кругъ въ двадцать восемь разъ больше, чѣмъ Земля, что оно подобно колесу колесницы и наполнено огнемъ и что въ одномъ мѣстѣ на Солнцѣ есть отверстiе, изъ котораго истекаютъ лучи свѣта, какъ бы изъ отверстiя флейты. Когда отверстiе закрывается, то происходитъ солнечное затмѣнiе. Анаксименъ даетъ Солнцу форму металлическаго круга; стоики утверждаютъ, что это тѣло, одаренное разумомъ; Анаксагоръ говоритъ, что Солнце — раскаленный камень, больше чѣмъ Пелопонезъ. Такого-же мнѣнiя придерживались Демокритъ и Метродоръ, но Гераклитъ полагаетъ, что Солнце не больше фута въ ширину и что оно имѣетъ вогнутую форму челнока; когда челнокъ опрокидывается, тогда наступаетъ солнечное затмѣнiе. Пиѳагореецъ Филолай высказываетъ мысль, что Солнце есть прозрачное, стекловидное вещество, отражающее свѣтъ огня, наполняющаго вселенную! Эмпедоклъ допускалъ существованiе двухъ Солнцъ. Ксенофонъ говоритъ, что Солнце есть скопленiе малыхъ огней, образуемыхъ влажными испаренiями и которые порою то потухаютъ (во время затмѣнiй), то снова возгораются.


Обилiе матерiи такъ велико здѣсь, что давать волю подобнаго рода воспоминанiямъ — это значило-бы злоупотреблять цѣною времени. Но обзоръ этихъ, столь различныхъ по существу понятiй, по меньшей мѣрѣ можетъ выяснить намъ все значенiе положительныхъ наукъ новѣйшаго времени.


Изъ этого видно, что для космографическихъ фикцiй не было недостатка въ почвѣ.


Живое воображенiе Эллиновъ одѣло землю и море грацiозными миѳами и допустимъ-ли объясненiе Эвгемера (Evhemère) о чисто-историческомъ происхожденiи божествъ, взглянемъ-ли на политеизмъ (какъ и сдѣлано это нами въ предъидущей главѣ), какъ на результатъ медленнаго олицетворенiя силъ природы, — во всякомъ случаѣ очевидно, что въ Грецiи по преимуществу отвлеченiя и идеи быстро облекались плотiю и проявлялись въ осязательныхъ формахъ. Съ цѣлью большаго распространенiя своихъ идей, наука часто скрывалась подъ личиною басни и поэтическаго вымысла и въ отдаленныя историческiя времена, подобно тому какъ и въ наши, писатели нерѣдко представляли исторiю въ фантастической одеждѣ, будучи довольны и тѣмъ, если они не искажали истину, желая представить ее въ несвойственной ей одеждѣ. Со временъ Гезiода до Плутарха ясно сознавалась нравственная польза баснословныхъ повѣствованiй, такъ что съ эпохи возникновенiя Ѳеогонiи, до времени забавнаго дiалога Улисса и Грилла о душѣ животныхъ, перiодически появлялись остроумные или наивные разсказы, успѣхъ которыхъ отозвался эхомъ даже въ нашi времена. Миѳы допускались, разсказывались баснословныя повѣствованiя, апологи Эзопа имѣли многихъ подражателей, дѣлились взаимно баснями ливiйскими, сибаритскими и египетскими. Платонъ измыслилъ своего Гера-Армянина (Her l'Arménien); Геродотъ, Ксенофонъ, Ктезiй перемѣшивали исторiю съ баснями; каждая эпоха имѣла своихъ логографовъ и миѳографовъ и въ то время, какъ Ѳукидидъ полагалъ основы истинной исторiи, его послѣдователи — Тимей, Филархъ и Изократъ носились еще въ области фикцiй. Ѳеопомпъ рассказывалъ о чудесахъ Земли Мероповъ, страны обширной внѣ нашего мiра, гдѣ, по словамъ Силена, ростъ животныхъ и людей въ два раза больше того, который намъ извѣстенъ и гдѣ самая жизнь въ два раза продолжительнѣе. На предѣлахъ страны этой находится бездна, называемая Аностосъ и наполненная краснымъ воздухомъ — не то свѣтомъ, не то тьмою; такъ протекают рѣки Наслажденiя и Страданiя; на берегахъ ихъ произрастаютъ деревья, плоды которыхъ отличаются свойствами каждой изъ сказанныхъ рѣкъ. Платонъ описываетъ свою Атлантиду, которую географы, подобные Посидонiю и Аммiану Марцеллину, считали за историческiй фактъ; вообще, писатели всѣхъ эпохъ очень серьезно относились къ ней, начиная съ Филона до нашего злополучнаго Бальи. За предѣлами извѣстнаго мiра воображенiе создавало новыя страны, безпрестанно расширявшiяся по мѣрѣ того, какъ географiя раздвигала предѣлы своихъ завоеванiй, а историки, романисты и философы различно пользовались этою творческою способностiю, доставлявшею по временамъ превосходную сцену для ихъ измышленiй.


Романъ аттическаго перiода продолжался и во времена, Александрiйской школы. „Землевѣдѣние, говоритъ Шассанъ (Chassang), — приняло въ свою среду географовъ, которые, стремясь къ осуществленiю гдѣ-бы то ни было своихъ теорiй, создавали воображаемыя страны и нерѣдко своими географическими вымыслами прiобрѣтали больше довѣрiя, чѣмъ прочими мечтами своими. Разсказы о путешествiяхъ всегда представляли живѣйшiй интересъ; человѣка естественно влекло къ неизвѣстному и необыкновенному, и только разсудокъ заставлялъ его изучать истину и обсуждать правдоподобность сообщаемыхъ ему фактовъ."


Изъ числа философскихъ романовъ о баснословныхъ странахъ, мы упомянемъ только о Аттакорахъ Амомета (Attacores d'Amomet), о Гиперборейцахъ Гекатея, о Счастливомъ островѣ Ямбула и Панхаiи Эвгемера (Panchaïe d'Evhemère). Какъ кажется, Индiя есть родина перваго произведенiя; это описанiе жизни брамановъ. Второе, какъ указываетъ его названiе, относится къ бореальнымъ странамъ, „за предѣлами той мѣстности, откуда вѣетъ Борей," подъ созвѣздiемъ Медвѣдицы и гдѣ обитали поклонники Латоны. Читая Дiодора Сицилiйскаго, можно подумать, что творцу фикцiй извѣстенъ былъ девятнадцати-мѣсячный циклъ Луны. Панхаiя Эвгемера, отвергаемая, само собою разумѣется, какъ монотеистами, такъ и политеистами, повѣствуетъ о царствахъ Юпитера, Сатурна и другихъ олимпiйскихъ божествъ. Прибывъ на Счастливый Островъ, Ямбулъ по крайней мѣрѣ увидѣлъ тамъ ничто новое. Оказывается, что тамошнiе люди совершенно непохожи на насъ: ростомъ они въ четыре локтя; кости ихъ эластичны; голова не покрыта волосами; ноздри снабжены наростами, подобными надгортанному хрящику; ихъ языкъ раздвояется при основанiи, что даетъ имъ возможность производить большое разнообразiе звуковъ и разговаривать съ несколькими лицами одновременно. Живутъ они полтора вѣка и, по достиженiи послѣднихъ предѣловъ существованiя, преспокойно умираютъ: ложатся на снотворныя травы и больше не просыпаются.


Фантазiя риторовъ и философовъ римской эпохи не менѣе богата, чѣмъ эпохи предшествовавшей: Дiонъ пишетъ свой ,,Борисѳенскiй разсказъ" (Discours Borysténique;); Элiанъ — „Темпейскую долину;" Антонiй Дiогенъ повѣствуетъ о дивныхъ вещахъ, видимыхъ за предѣлами Ѳулэ (Thulé); Этикъ (Ethicus) составляетъ свою Космографiю, въ которой, по крайней мѣрѣ по переводу св. Iеронима, отведено большое мѣсто раю и аду. Скажемъ нѣсколько словъ о произведенiи Антонiя Дiогена.


Подъ именемъ Ѳулэ разумѣлась, повидимому, Исландiя; многiе были такого мнѣнiя и въ особенности Кеплеръ, какъ выяснится это впослѣдствiи въ его описанiи Луны. На топографическихъ картахъ Эратостена, Гиппарха и Страбона приведено названiе это. Какъ-бы то ни было, но историкъ замѣчаетъ, что у обитателей сказанной страны дни и ночи длятся по нескольку мѣсяцевъ, а путешественникъ говоритъ (позже мы увидимъ у Плутарха мѣста, находящiяся въ связи съ этимъ разсказомъ), что онъ настолько приблизился къ Лунѣ, что могъ видѣть все на ней происходящее и разсказать объ этомъ людямъ любознательнымъ. Три разскащика участвуютъ въ этомъ повѣствованiи: Динiй, Дерциллiй и Мантинiй и, какъ кажется, всѣми силами стараются перещеголять другъ друга. Дерциллiй видѣлъ лошадей, мѣнявшихъ масть, подобно хамелеонамъ и людей, слѣпыхъ днемъ и зрячихъ ночью. (Въ восемнадцатомъ столѣтiи „Летающiе люди" сдѣлаютъ подобное-же открытiе). Наконецъ, въ этомъ дивномъ повѣствованiи говорится обо всемъ, чтó люди, животныя, Солнце и Луна представляютъ самого замѣчательнаго.


Популярность фантастическихъ путешествiй у Римлянъ свидѣтельствуется сатирами Лукiана *) и тотъ, кого мы будемъ называть дѣдушкою Рабле, не написалъ-бы своего Путешествiя на Луну, не будь замѣчены предшествовавшiя путешествiя. Въ нижеслѣдующемъ перечнѣ, въ которомъ сгруппированы астрономическiя поэмы Грековъ и Римлянъ, мы не находимъ ничего достойнаго фигурировать въ книгѣ о теорiяхъ, о которыхъ идетъ дѣло.


*) Изъ этого не слѣдуетъ однакожъ, что фантастическiя путешествiя находились въ соотношенiи съ идеею множественности мiровъ. Напротивъ, свѣтила не считались тогда жилищемъ людей; воображенiе не наука, а только путеводитель. Одинъ только Лукрецiй, въ своей поэмѣ, De natura rerum, серьезно затронулъ этотъ вопросъ.


Вотъ древнѣйшiя изъ поэмъ, память о которыхъ передана намъ исторiею и преданiемъ: поэмы Геркулеса, Изиды и Тезея. Затѣмъ слѣдуютъ Аргонавты Орфея, Аполлонiя Родосскаго и Валерiя Флакка; Дѣянiя и Дни Гезiода (Travaux et Jours); Дiонизiахи (Dionysiaques) Нонна, заключающiя въ себѣ 22 тысячи стиховъ (какъ разъ столько, сколько въ Иллiадѣ и Одиссеѣ,) отличаются еще чисто-аллегорическимъ характеромъ. Рядъ астрономическихъ поэмъ открывается Сферою Эмпедокла, продолжается въ древнiя времена Феноменами Арата, Астрономiею Манлiя, Уранiею и Метеорологiею Понтана, а въ новѣйшiя — Сферою Буханана, Затмѣнiями Босковича, Кометами Сусiэ, Радугою и Сѣверными сiянiями Вочетти, Сферою Рикара. Опытъ объ Астрономiи Фонтана заключаетъ въ себѣ замѣчательныя мысли, клонящiяся въ пользу нашего ученiя, но Генiй человѣка Шенедолля даже не касается этого вопроса въ своей одѣ астрономiи.


Одинъ изъ новѣйшихъ историковъ полагаетъ*), что въ книгѣ Рабле не замѣчаются ни высокiя нравственныя тенденцiи Робинсона, ни политическое или соцiальное значенiе Гулливера, но что, во всякомъ случаѣ, это не вздорное произведенiе, въ родѣ „Путешествiя на Луну" Сирано де-Бержерака. Впослѣдствiи мы увидимъ, на столько-ли „вздорна" книга Сирано, на сколько ее считаютъ таковою. А теперь подольше побесѣдуемъ о Лукiанѣ.


*) Chassahg, Du roman dans l'antiquité


ΛΟΥΚΙΑΝΟΥ ΤΟΥ ΣΑΜΟΣΑΤΕΩΕ ΤΑ ΣΩΖΟΜΕΝΑ

Лукiанъ Самосатскiй. Истинное повѣствованiе.


Авторъ Дiалоговъ въ царствѣ мертвыхъ слишкомъ извѣстенъ для того, чтобы необходимо было напомнить, что онъ относится къ третьей категорiи нашихъ писателей и что его фантастическое путешествiе есть ничто иное, какъ занимательная повѣсть, несущаяся на всѣхъ парусахъ по рѣкѣ воображенiя, какъ говаривали наши предки. Во всякомъ случаѣ, Лукiанъ даетъ намъ понятiе о фантазiяхъ, которымъ предавались древнiе относительно возможности существованiя другихъ мiровъ и другихъ людей, причемъ мифологическое освѣщенiе проливаетъ еще на его произведенiе свои оттѣнки и окраску.


Путешествiе Лукiана на Луну, на Солнце и на островъ Свѣтильнiковъ (Lampes), лежащiй между Плеядами и Гiадами, несмотря на свое старшинство въ порядкѣ времени, есть самое занимательное, интересное и вмѣстѣ съ тѣмъ самое вольное произведенiе, и на каждой страницѣ его живо чувствуется, что вѣянье, подъ дыханiемъ котораго носились ладьи Горацiя и Овидiя, не перестало еще проноситься по цвѣтущимъ полямъ Италiи.


Пройдя Геркулесовы столбы и вступивъ на хорошо снаряженномъ кораблѣ въ Атлантическiй океанъ, Лукiанъ и его товарищи втеченiи шестидесяти девяти дней носились, гонимые восточнымъ вѣтромъ, по бурному и мрачному морю и наконецъ увидѣли они очень высокiй, покрытый лѣсомъ островъ, къ которому и пристали. Тамъ протекали винныя рѣки и жили тамъ привѣтливыя женщины, Виноградныя-Лозы. Нѣкоторые изъ мореплавателей соблазнились ихъ прелестями, но Лукiанъ и его друзья настолько были благоразумны, что продолжали свой путь по безпредѣльному морю.


Однажды смерчъ поднялъ ихъ корабль на высоту трехъ тысячъ стадiй (ста лье) и съ этого дня понеслись они по небу. Семь дней и семь ночей они блуждали въ пространствѣ, но на восьмой день пристали къ большому круглому и блестящему острову, повисшему въ воздухѣ, однакожъ обитаемому. Смотря съ этого острова внизъ, можно было замѣтить какой-то мiръ, покрытый реками, морями, лѣсами и горами, изъ чего наши туристы заключили, что это земной шаръ, тѣмъ болѣе, что на немъ замѣчались города, похожiе на огромные муравейники. Едва вступили они въ страну, съ цѣлью ея обозрѣнiя, какъ тотчасъ же ихъ подхватили гиппогрифы, люди, сидѣвшiе на птицахъ о трехъ головахъ и крылья которыхъ длиннѣе и шире корабельныхъ парусовъ. По обычаю страны, чужеземцевъ представили царю.


Царь Луны тотчасъ-же узналъ по ихъ одеждѣ, что они Греки. Онъ и самъ былъ родомъ Грекъ и притомъ никто иной, какъ самъ Эндимiонъ. Въ то время онъ велъ войну съ его величествомъ Фаэтономъ, владыкою Солнца, которое есть обитаемый мiръ, какъ и мiръ Луны, и заутра предстояла великая битва между обитателями Луны и жителями Солнца.


На слѣдующiй день, ранымъ-рано, войска находились уже въ сборѣ. Велика была армiя Луны: одной пехоты насчитывалось шесть-десятъ миллiоновъ, восемьдесятъ тысячъ гиппогрифовъ, двадцать тысячъ лаканоптеровъ — большихъ, покрытыхъ травою птицъ, на которыхъ сидѣли скородомахи; тридцать тысячъ псиллотоксотовъ, верхомъ на огромныхъ блохахъ, величиною въ двѣнадцать нашихъ слоновъ... Намъ кажется, что Лукiанъ подшучиваетъ тутъ надъ номенклатурою Гомера, исчислявшаго войска, находившiеся подъ стѣнами Трои: какъ извѣстно, номенклатура эта положительно безконечна. Не станемъ приводить пространное описанiе забавнымъ разсказчикомъ воинствъ Солнца и Луны, но представимъ, какъ образчикъ причудливости фантазiи, рядъ названiй, придуманннхъ авторомъ для обозначенiя новыхъ существъ.


На предѣлахъ Земли.

Войска на Лунѣ.

Войска на

Солнцѣ

Въ созвѣздiи Кита

Женщины „Виноградныя лозы".

Гиппогрифы,

Лаканоптеры,

Скородомахи,

Цевхроболы,

Псилотоксоты полярной звѣзды.

Анемондромы,

Струтобаланы,

Гиппогерамы,

Гиппомирмехи,

Аэроконопы,

Аэрокордахи,

Коломицеты,

Кинобаланы съ Сирiуса,

Нефелоцентавры Млечнаго пути, голые Центавры

Свѣтильники Плеядъ.

Тариканы,

Тритопомендеты,

Картинокиры,

Кинокефалы,

Пагурады.

Пситтоподы

Люди съ пробочными ногами.

Минотавры,

Морскiя женщины, превращаю-

щiяся въ воду.

съ крыльями изъ травы.

сражающееся чесночинами.

метающiе льнянымъ сѣмянемъ.

гонимые вѣтромъ.

воробьи-желуди.

верхомъ на журавляхъ,

верхомъ на муравьяхъ.

воздушные комары.

носящiеся въ воздухѣ

стержни-грибы.

собаки-желуди.

соленые раки.

съ кошачьими ногами

съ клешнями морскихъ раковъ вместо рукъ.

собакоголовые.

быстроногiе.


Вотъ настоящая картина ѣ la Rabelais; замѣтимъ мимоходомъ, что веселый медонскiй куратъ, какъ кажется, нередко водилъ хлѣбъ-соль съ благодушнымъ старикомъ Лукiаномъ Самосатскимъ. Но возвратимся на Луну.


Битва двухсотъ-миллiоннаго воинства произошла на паутинѣ, протянутой между Луною и Солнцемъ и окончилась къ обоюдному удовольствiю обитателей этихъ двухъ планетъ. Былъ заключенъ мiръ, въ силу котораго враждующiе стали союзниками и обязались не тревожить жителей другихъ свѣтилъ; въ завершенiе-же мiра, Эндимiонъ уплатилъ Фаэтону десять тысячъ мѣръ росы.


На Лунѣ нѣтъ женщинъ... Молодые люди зачинаютъ въ икрѣ ноги... Ребенокъ родится мертвый, но начинаетъ дышать, когда его вынесутъ на воздухъ... Иные родятся на поляхъ, подобно растенiямъ, послѣ нѣкоторой, манипуляцiи... Когда человѣкъ состарится, онъ не умираетъ, а разрѣшается дымомъ... Обитатели Луны не ѣдятъ, а только вдыхаютъ (позже мы встрѣтимъ такую-же мысль у Бержерака) паръ жареныхъ лягушекъ... Их напитокъ состоятъ изъ сгущеннаго въ стаканѣ воздуха... Естественныхъ потребностей они не имѣютъ... Вмѣсто источниковъ, у нихъ имѣются деревья, покрытыя крупинками града (когда вѣтеръ потрясаетъ деревьями, то на Землѣ падаетъ градъ)... Животъ служитъ для ихъ карманомъ, въ который они кладутъ все, что угодно, потому что онъ открывается и закрывается, подобно сумкѣ. Они снимаютъ и приставляютъ себѣ глаза, какъ очки, но лишившись ихъ, заимствуются глазами у своихъ соседей... Уши ихъ — платановые листы... Одежда богатыхъ состоитъ изъ стекла, а иныхъ изъ мѣди; какъ первая, такъ и вторая ткутся; послѣднюю можно даже чесать, какъ шерсть, предварительно смочивъ ее...


Оставивъ Луну, путешественники понеслись въ воздушныхъ пространствахъ по направленiю къ созвѣздiямъ; отрядъ гиппогрифовъ сопровождалъ ихъ почти на пятьсотъ стадiй. Они очень недолго пробыли на дневномъ свѣтилѣ и, оставивъ его влѣво, проникли въ зодiакъ и слѣдовали по немъ до созвѣздiя Тельца. Между Плеядами и Гiадами находится дивный островъ, называемый островомъ Свѣтильниковъ, гдѣ путники и остановились при наступленiи ночи. На островѣ они не нашли ни растенiй, ни животныхъ, ни людей; одни только Светильники, точно жители какого-либо города, сновали взадъ и впередъ, то на площадь, то въ гавань; одни изъ нихъ были малы и невзрачны, какъ простолюдины, но другiе отличались величиною и блескомъ, надо полагать — богачи; впрочемъ, послѣднихъ было немного. Каждый Свѣтильникъ обозначается особымъ именемъ и имѣетъ свое жилище, подобно гражданамъ государства; они разсуждали и бесѣдовали другъ съ другомъ.


Пробывъ на островѣ одну ночь, на слѣдующiй день путники отправились дальше, возвращаясь назадъ къ предѣламъ Земли. По дорогѣ они видѣли городъ Нефелококсигiю, о которомъ упоминаетъ Аристофанъ и которымъ правилъ Киронiй, сынъ Коттифiона. Однакожъ, они не вошли въ городъ и держали путь къ океану, окружающему Землю. Мiры, оставленные ими въ пространствахъ неба, казались имъ уже далекими, ясными и блестящими точками и три дня спустя они вступили въ область океана.


Тутъ заканчивается путешествiе по небу. Лукiанъ и его товарищи приблизились къ пасти громаднаго кита, въ каковую пасть ихъ корабль былъ втянутъ теченiемъ. Тамъ они пробыли около двухъ лѣтъ, причемъ посетили страны: Тарикановъ, у которыхъ рачьи лица, а остальная часть тѣла какъ у угрей; Тритономендетовъ и многихъ другихъ, обитающихъ тамъ народовъ. По выходѣ из утробы чудовища, путешественники продолжали свой путь, и пробывъ нѣсколько мѣсяцевъ въ аду, возобновили тамъ знакомство съ древними Греками, Пиѳагоромъ и другими метампсихозистами. Затѣмъ проникли они портомъ Сна на островъ сновидѣний, къ Калипсо, посѣтили супругу Улисса, встрѣтивъ у нея Минотавровъ и, наконецъ, прибыли къ антиподамъ, гдѣ глазамъ ихъ представились сосновые и кипарисовые лиса, не имѣющiе корней и носящiеся по водѣ. Путешественники перенесли свои суда по этимъ подвижнымъ островамъ.


Лукiанъ намѣревался описать въ двухъ слѣдующихъ книгахъ диковины, видѣнныя имъ во время дальнѣйшихъ странствованiй своихъ и конецъ послѣднихъ, но намѣренiе его осталось неисполненнымъ. Одинъ изъ переводчиковъ его, Перро д' Абланкуръ, написалъ продолженiе путешествiй Лукiана. Въ двухъ послѣднихъ книгахъ представлено царство животныхъ, въ центрѣ котораго находится круглый храмъ, съ куполомъ изъ лазуревыхъ перьевъ, среди которыхъ свѣтляки и другiе свѣтящiяся насѣкомыя играютъ роль звѣздъ. Дальше представленъ островъ Пирандрiянъ (Pyrandriens) огненныхъ людей, о которыхъ могутъ дать намъ понятiе блуждающiе огни и кометы; островъ Апарктиянъ (Aparctiens), людей изъ льда, прозрачныхъ какъ стекло; островъ Поэтiянъ (Роёtiens), зачинающихъ въ полости головы и рождающихъ оконечностями пальцевъ; островъ Волшебниковъ, гдѣ юныя и нагiя красавицы отплясываютъ сарабанду съ похотливами козлами и т. д.


Послѣ романиста послушаемъ историка. Это послѣднiе отголоски древности; философы прошедшихъ вѣковъ пробуждаются при зовѣ великаго жреца дельфiйскаго: дѣло идетъ о мiрѣ Луны, о его природѣ и обитателяхъ.


ΠΛΟΥΤΑΡΧΟΥ

ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΛΜΦΑΙΝΟΜΛΝΟΥ ΠΡΟΣΩΠΟΥ ΤΩ ΚΥΚΛΩ ΤΗΣ ΣΕΛΗΝΗΣ

Плутархъ. О видимомъ на Лунѣ обликѣ.


Отъ начала мiра Луна обращена къ намъ одною и тою-же стороною, чтó слѣдуетъ изъ стиховъ Агезiанакса, переданныхъ Араго еще въ болѣе наивной формѣ, чѣмъ нижеслѣдующая:


La Lune nous présente in contour lumineux,

En elle on voit briller la douce et pure image

D'une jeune beauté que la couleur des cieux

En relevant ses traits embellit davantage.

Dans ses yeux, sur son front, une vive rougeur

S'alleic avec éclat à la simple candeur.


На Лунѣ, говоритъ Плутархъ, тѣни рѣзко обозначаются свѣтлыми массами; сочетаясь, тѣ и другiя своими контрастами образуютъ человѣческiй обликъ. Послѣдняго изъ греческихъ моралистовъ, также какъ и философовъ и простолюдиновъ, сильно смущалъ обликъ этотъ, вѣчно смотрящiй на насъ съ высоты звѣздной сферы. Аполлонидъ престраннымъ образомъ объяснялъ это. Онъ говорилъ, что образъ, принимаемый нами на Лунѣ за человѣческiй обликъ, есть ничто иное, какъ великое море, отражающееся на планетѣ этой, какъ въ зеркалѣ.


Полная Луна, вcлѣдcтвiе ровности и блеска своей поверхности, составляетъ превосходнѣйшее изъ зеркалъ. По причинѣ особаго преломленiя свѣта на Лунѣ, внѣшнее море (Океанъ) представляется на ней не въ томъ мѣстѣ, которое оно занимаетъ, но, въ томъ, гдѣ образъ воспроизводится рефракцiею. Лунныя пятна — это отраженiе Земли. Странно, что Гумбольдтъ встречалъ въ Персiи очень образованныхъ людей, думавшихъ такимъ-же образомъ. „Представляемое нами телескопомъ — говорили они — есть только образъ нашей Земли".


Плутархъ занимается опроверженiемъ этой мнимой теорiи при помощи очень наивныхъ доводовъ. Вопервыхъ, говоритъ онъ, темныя пятна не составляютъ непрерывнаго цѣлаго; но нельзя же предположить, чтобы Земля обладала многими большими морями, которыя пересѣкаются перешейками и материками! Во-вторыхъ, если на Лунѣ отражается наша Земля, то почему не отражаются на ней и другiя свѣтила? Вмѣстѣ съ этими, ни къ чему не ведущими доводами, философъ представляетъ обзоръ мнѣнiй древнихъ на счетъ Луны: стоиковъ, полагавшихъ, что свѣтило это состоитъ изъ воздуха и спокойнаго и слабаго огня, покрывающаго поверхность Луны пятнами и чернотою; — Эмпедокла, который считалъ Луну массою сжатаго холодомъ воздуха чѣмъ-то въ родѣ крупинки града, окруженной сферою огня. Повременамъ, въ этой системѣ вселенной замѣчаются, подобно жемчужинамъ в кучѣ навоза, здравыя сужденiя которыя высказываетъ Плутархъ, не подозрѣвая даже ихъ значенiя. Такъ, напримѣръ, онъ говоритъ о Грекахъ, обвинявшихъ Аристотеля въ томъ, что онъ нарушилъ покой Весты и боговъ Ларовъ, покровителей вселенной, предположенiемъ своимъ, будто небо неподвижно, а Земля движется по зодiаку въ наклонномъ положенiи и, кромѣ того, вращается еще вокругъ своей оси. Затѣмъ онъ говоритъ о Лунѣ, какъ о мiрѣ, подобномъ нашему и носящемся на волнахъ эфира.


Вообще упускаютъ изъ вида, что принятая въ наше время система мiра, точно такъ, какъ и система видимостей, можетъ требовать права старшинства въ порядке хронологическомъ и что въ отдаленнѣйшiя историческiя эпохи, первую изъ этихъ системъ разсматривали въ ея абсолютномъ значенiи, взвѣшивали трудности, препятствовавшiя ея допущенiю и — увы! — подъ конецъ отвергли ее, какъ самую неудобную для уразумѣнiя. Хотя наука тогда еще не существовала, но, казалось, что люди доходили до познания истины путемъ какого-то вдохновенiя. Интереснѣйшая сторона исторiи состоитъ въ томъ, что она даетъ намъ возможность наблюдать, какъ человѣкъ ежеминутно то приближался къ истинѣ, то удалялся отъ нея въ изысканiяхъ своихъ, имѣвшихъ однакожъ въ виду ту же истину. Вотъ, напримѣръ, памятнѣйшая изъ страницъ исторiи и достойнѣйшая храненiя на пользу грядущимъ вѣкамъ. Начертавшiй ее представляетъ систему мiра въ истинномъ ея свѣтѣ, но затѣмъ излагаетъ причины, заставляющiя его сомнѣваться въ ней и отвергать ее.


„Не станемъ слушать философовъ, нагромождающихъ парадоксы на парадоксы и противополагающихъ нелѣпымъ системамъ еще болѣе странныя и нелепыя мысли, напримѣръ, тѣхъ изъ нихъ, которые воображаютъ, будто Земля вращается вокругъ центра. Какихъ только нелѣпостей не находимъ мы въ этой системѣ! Не говорятъ-ли эти философы, что Земля имѣетъ форму сферы, несмотря даже на то, что мы замѣчаемъ на ней столько неровностей? Не утверждаютъ ли они, будто существуютъ антиподы, которые, будучи обращены головою внизъ, пристаютъ къ Землѣ, подобно древеснымъ червямъ или цѣпляющимся когтями кошкамъ? Не говорятъ-ли они, что мы стоимъ на Землѣ не отвѣсно и не подъ прямымъ угломъ, но наклонившись въ сторону, какъ люди хмѣльные? Не утверждаютъ-ли они, что тѣло, упавшее во внутренность Земли, по достиженiи центра должно остановиться, если-бы даже оно не встрѣтило препятствiя со стороны другаго тѣла и что если-бы, вслѣдствiе силы паденiя оно и миновало этотъ центръ, то немедленно-же возвратилось-бы къ послѣднему и остановилось? Не предполагаютъ-ли они, что стремительный потокъ, протекающий подъ Землею, достигнувъ центра (по ихъ мнѣнiю, центръ этотъ есть какая-то несокрушимая точка), непремѣнно остановился-бы въ теченiи своемъ и вращаясь какъ-бы вокругъ полюса, вѣчно оставался-бы повисшимъ въ пространствѣ? По большей части, мысли эти до того нелѣпы, что самое лвгковѣрное воображенiе едва-ли можетъ допустить ихъ. Это значило-бы помѣщать вверху то, чтó находится внизу, перевернуть все вверхъ дномъ и утверждать, что все, идущее отъ поверхности Земли къ ея центру, находится внизу, а все, помѣщенное внизу, находится вверху. Если-бы возможно было, чтобы пупъ человека находился какъ-разъ въ центрѣ Земли, то одновременно его ноги и голова очутились-бы вверху; если-бы за центромъ этимъ стали рыть отверстiе съ тѣмъ, чтобы вытащить оттуда сказаннаго человѣка, то часть его тѣла, находящаяся внизу, влеклась вверхъ, а находящаяся вверху — внизъ".


Подобнаго рода разсужденiями, противодѣйствовавшими истинному пониманiю системы вселенной, еще разъ было доказано, что если человѣкъ субъективно и прозрѣваетъ истину, то все-же нѣтъ въ его рукахъ положительныхъ данныхъ, доколѣ опытная наука не служитъ ему точкою опоры. Пока основныя положенiя механики и физики не сдѣлались достоянiемъ мiра, человѣкъ возводилъ въ пустомъ пространствѣ зданiе своихъ теорiй.


Трактатъ Плутарха о Лунѣ заключаетъ въ себѣ изложенiе главнѣйшихъ понятiй древнихъ о свѣтилѣ этомъ, какъ въ физическомъ, такъ и въ нравственномъ отношенiяхъ. Какъ и въ большей части подобныхъ произведенiй древнiхъ, истина перемѣшана тутъ съ заблужденiями, небылицы съ положительными свѣдѣнiями. Повидимому, Плутархъ смотритъ на Луну, на другiя свѣтила и на самую Землю, какъ на божества, достойныя нашей признательности, какъ на существа, состоящiя изъ плоти и духа: мысль столь-же древняя, какъ и самый мiръ, но подновленная благодушными философами, подобно многимъ старымъ новостямъ. Скажемъ мимоходомъ, что человѣкъ, на дняхъ отошедшiй отъ сего мiра въ другой, гдѣ, безъ сомнѣнiя, онъ яснѣе увидитъ истину*), вмѣстѣ съ Фурье раздѣлялъ ничѣмъ неоправдываемую мысль объ индивидуальности мiровъ. — Плутархъ, какъ кажется, измѣняетъ свои мнѣнiя вмѣстѣ съ выводимыми имъ на сцену собесѣдниками. Въ одномъ мѣстѣ онъ представляетъ Луну, какъ небесную страну, наслаждающуюся чистѣйшимъ свѣтомъ и указываетъ на ея поверхности восхитительной красоты мѣста; горы, сверкающiе подобно пламени и обильные золотомъ и серебромъ рудники, находящiеся на поверхности Земли, на равнинахъ или у подошвы возвышенiй. Дальше он прибавляетъ, что „замѣчаемыя на Лунѣ пятна означаютъ, что она пересѣкается большими углубленiями, наполненными водою и очень сгущеннымъ воздухомъ, и что въ углубленiя эти никогда не проникаетъ Солнце, котораго преломленные лучи въ очень слабомъ отраженiи достигаютъ до Земли." Позже онъ выражаетъ мысль, что, подобно многимъ странамъ Египта, въ которыхъ никогда не бываетъ дождей, Луна не нуждается ни въ дождяхъ, ни въ вѣтрахъ и одними силами, присущими ея почвѣ, можетъ питать растенiя и животныхъ, совершенно отличныхъ отъ живущихъ на Землѣ и что на Лунѣ могутъ существовать люди, не нуждающiеся, подобно намъ, въ пищѣ. Мысли сами по себѣ превосходнѣйшiя, но Плутархъ старается подкрѣпить ихъ примѣрами несравненной наивности въ своей исторiи народовъ Индiи, называемыхъ Астомами, потому что не имѣютъ они ртовъ и питаются, по словамъ Мегастена, какимъ-то корнемъ, который они жгутъ и затѣмъ вдыхаютъ его пары. Такiе-же нелѣпости говоритъ онъ по поводу весьма сильныхъ сотрясений Луны, доказанныхъ, между прочимъ, и тѣмъ, что однажды съ Луны упалъ въ Пелопонезъ левъ!


*) О. Анфантенъ.


Кромѣ того, Плутархъ пренаивно разсказываетъ, какъ премудрый Эпименидъ своимъ примѣромъ доказалъ, что природа можетъ поддерживать существованiе животныхъ при помощи очень небольшаго количества пищи, ибо сказанный мудрецъ съѣдалъ ежедневно только по кусочку имъ-же приготовляемаго тѣста. Затѣмъ Плутархъ добавляетъ, что обитатели Луны должны быть чрезвычайно слабаго тѣлосложенiя и питаются они самою простою пищею. „Говорятъ, продолжаетъ онъ, — что Луна, подобно звѣздамъ, питается испаренiями нашей Земли: до того увѣрены, что животныя этихъ горнихъ странъ очень слабой комплекцiи и довольствуются малымъ."


Но вотъ мысли, которыя доставятъ удовольствiе позитивистамъ нашей эпохи.


Если-бы ни одна часть вселенной, говоритъ одинъ изъ собесѣдниковъ, — не была расположена, въ противность своей природѣ, но каждая занимала свое естественное мѣсто и не нуждалась ни въ перемѣщенiи, ни въ перемѣнѣ, даже при самомъ возникновенiи вещей, то не вижу я, въ чемъ собственно состояло дѣло Провидѣнiя и чѣмъ Юпитеръ, этотъ совершеннѣйшiй изъ зодчихъ, заявилъ-бы, что онъ отецъ и творецъ вселенной. Въ войскахъ не нуждались-бы въ свѣдущихъ въ тактикѣ начальникахъ, если-бы каждый воинъ зналъ, какое мѣсто онъ долженъ занимать или защищать. Къ чему садовники и каменьщики, если-бы вода сама собою распредѣлялась по растенiямъ и увлажала ихъ; если-бы кирпичъ, дерево и камни, вслѣдствiе естественныхъ движенiя и расположенiя, сами собою занимали свои места и складывались такимъ образомъ въ правильное зданiе? Если-бы, отрѣшившись отъ усвоенныхъ привычекъ и понятiй, содержащихъ насъ въ рабствѣ, мы захотѣли свободно выразить, чтó считаемъ мы истиннымъ, то пришлось-бы сказать, что, повидимому, ни одна часть вселенной не обладаетъ ни положенiемъ, ни мѣстомъ, ни свойственнымъ ей движенiемъ, на которыя можно бы смотрѣть, какъ на ей собственно по природѣ принадлежащiя. Но когда каждая изъ частей этихъ распределяется приличнымъ образомъ, тогда находятся онѣ на своихъ надлежащихъ мѣстахъ; но такого рода распредѣление есть уже дѣло верховнаго Разума.


Послѣ замѣтки этой, скрывающей въ себѣ важнѣйшiе вопросы натуральной религiи, Плутархъ приступаетъ къ разсмотрѣнiю естественныхъ различiй, отличающихъ обитателей Луны отъ обитателей Земли и по этому поводу прибѣгаетъ. къ сравненiю, тысячу уже разъ повторявшемуся, но которое не безъ пользы повторяется еще и теперь. Мы не обращаемъ вниманiя, говоритъ онъ, на различiя, которыми существа эти отличаются отъ насъ, и не замѣчаемъ, что какъ климатъ и природа ихъ обители, такъ и самая ихъ организацiя совсѣмъ иныя и поэтому самому соотвѣтствуютъ имъ. Если-бы мы не могли подходить къ морю и, такъ сказать, прикасаться къ нему; если-бы видѣли мы его только издали, зная однакожъ, что вода его горька и солона, и если-бы, кто-либо сказалъ намъ, что въ пучинахъ своихъ море питаетъ множество животныхъ всякихъ формъ и величины, что наполнено оно чудовищами, которымъ вода служитъ для тѣхъ же цѣлей, для какихъ служитъ намъ вохдухъ, то, безъ всякаго сомнѣнiя, мы сочли-бы такого человѣка сумасбродомъ, разсказывающимъ лишенная всякаго правдоподобiя небылицы. Таково наше мнѣнiе на счетъ Луны, и мы съ трудомъ вѣримъ, чтобы она могла быть обитаема. Что касается до меня, то я полагаю, что обитатели Луны удивляются еще больше насъ при видѣ Земли, представляющейся имъ комомъ грязи и подонками вселенной сквозь покровъ облаковъ, паровъ и тумановъ, дѣлающихъ ее обителью мрака и лишающихъ ее движенiя *). Имъ съ трудомъ вѣрится, чтобы Земля могла производить и питать животныхъ, обладающихъ способностью движенiя, дыханiемъ и теплотою, и если по какому-либо случаю имъ извѣстенъ стихъ Гомера:


C'est un affreux sèjour, en horreur aux dieux même


И другiе стихи того-же поэта:


II s'enfonce aussi loin sous les terrestres lieux

Que la Terre elle-même est distante de cieux,


то, безъ всякаго сомнѣнiя, они полагаютъ, что поэтъ подразумѣваетъ тутъ нашу Землю. Они нисколько не сомнѣваются, что адъ и Тартаръ находится на земномъ шарѣ и что Луна, находящаяся въ равномъ разстоянiи отъ неба и отъ преисподней, есть истинная Земля.


*) Плутархъ впадаетъ здѣсь въ заблужденiе, производимое обманомъ чувствъ и указанное нами въ главѣ о законахъ тяжести.


Плутархъ, по мнѣнiю котораго обитатели Луны такъ лестно думаютъ о насъ, переходить затѣмъ къ палингенезической теорiи, повидимому родившейся у нашихъ сѣверныхъ предковъ.


Въ заключенiе, не можемъ воздержаться, чтобъ не привести мнѣнiй его о переселенiи душъ на Луну, мнѣнiй, говоритъ Плутархъ, получившихъ начало у обитателей одного острова на западъ отъ Великобританiи, невдалекѣ отъ полюса. Удалившись съ Олимпа, Сатурнъ самолично сталъ управлять этимъ островомъ. Изъ этого разсказа видно, что древнiе различали въ человѣкѣ тѣло, душу и разумъ; разумъ настолько выше души, на сколько душа выше тѣла. „Соединенiемъ души съ разумомъ образуется мышленiе; изъ союза души съ тѣломъ возникаетъ страсть; первое есть начало удовольствiя и страданiй, второе — добродѣтели и порока. Тѣло происходить отъ Земли, душа — отъ Луны, мышленiе — отъ Солнца; мышленiе есть свѣтило души, подобно тому, какъ Солнце есть свѣтило Луны. Мы умираемъ два раза: первый разъ на Землѣ, въ обители Цереры, отчего аѳиняне называли души усопшихъ Цереалами (céréaliens); во второй разъ — на Лунѣ, въ области Прозерпины. Втеченiи нѣкоторого времени души носятся между Землею и Луною, но затѣмъ вступаютъ въ свою родину, какъ-бы послѣ долговременнаго изгнанiя, гдѣ и умираютъ второю смертiю, вводящею ихъ въ состоянiе вѣчнаго разума. Праведники пребываютъ въ той части Луны, которая обращена къ небу, а грѣшники занимаютъ сторону, обращенную къ Землѣ и называемую „Полемъ Прозерпины."


Мы привели послѣднюю выдержку въ видахъ избѣжанiя пробѣловъ. Предшествовавшiя страницы даютъ достаточное понятiе о мнѣнiяхъ, которыхъ представителемъ является Плутархъ; они возникли въ воображенiи первобытныхъ вѣковъ, не умѣвшихъ еще различать предѣлы возможнаго. Въ физикѣ и метафизикѣ едва зарождался экспериментальный методъ: это подъемъ, по которому духъ человѣка не осмѣливался еще слѣдовать.


ГЛАВА III.
Отъ перваго года нашей эры до тысячнаго. — Теологическая система мiра. — Зогаръ (Le zohar). — Лактанцiй. — Отцы Церкви. — Общепринятыя мнѣнiя. — Козьма Индиковплестъ. — Магометъ. — Мечты и легенды.


Едва уловимая до сихъ поръ идея обитаемости мiровъ не находитъ еще условiй для своего развитiя въ эпоху, до которой мы достигли. Вопервыхъ, истины физическiя не могутъ еще выступить изъ облекающаго ихъ мрака, потому что естествовѣдѣнiе, какъ положительная наука, еще не существовало; во-вторыхъ, даже истина нравственная встречаетъ препятствия для своего проявленiя, такъ какъ религiознаго свойства оттенки, сливавшiеся въ минувшихъ вѣкахъ съ истиною этою и поддерживавшiе ее, замѣняются теперь ученiемъ дiаметрально противоположнымъ. Но самая идея не умираетъ; она находится только въ летаргическомъ снѣ, прерываемомъ повременамъ перемежающимися пробужденiями.


Странный видъ представляетъ взорамъ историка состоянiе европейскаго мiра втеченiи первыхъ вѣковъ нашей эры. Вслѣдъ за политеизмомъ греческимъ и римскимъ, за обоготворенiемъ всѣхъ силъ природы, за всестороннимъ развитiемъ всѣхъ страстей человѣческихъ, настаетъ эпоха всеобщаго утомленiя, потребности новыхъ вѣрованiй, новыхъ кругозоровъ, новыхъ надеждъ.


Чтобы замѣнить угаснувшiя вѣрованiя, необходима была новая религiя: подобно тѣлу, душа не можетъ жить безъ пищи.


Едва безчисленному множеству божествъ и героевъ противопоставилось понятiе божественнаго Единства, какъ душа, до тѣхъ поръ обуреваемая противоположными силами или увлекаемая различными стремленiями, тотчасъ же усвоила себѣ это новое понятiе, водворившее миръ тамъ, гдѣ неистовствовали прежде бури. Только люди, заинтересованные сохранениемъ стараго порядка вещей, сильные дня, противодѣйствовали распространенiю новыхъ идей, но ихъ преслѣдованiя привели къ тѣмъ именно результатамъ, которые всегда достигаются преслѣдуемыми мыслями — къ полному торжеству послѣднихъ.


Поэтому мы видимъ, что всѣ благородные и высокiе умы этой эпохи, отвергая формы древности, забываютъ о Землѣ, которая служитъ темницею для души — этой Психеи, со столь слабымъ и робкимъ полетомъ. Они привѣтствуютъ зарю новой эры и погружаются въ созерцанiе идеальныхъ, открываемыхъ религiею, красотъ. Но человѣкъ по природѣ своей такъ немощенъ, что легко выходитъ онъ изъ предѣловъ возможнаго и, подчиняясь реакцiи минувшихъ идей, тотчасъ же устремляется въ недосягаемую даль. Вѣка, радостно взиравшiе, какъ благословенные роды насыщались чистыми водами христiанскаго ученiя, въ то же время съ горестiю видѣли, что мистицизмъ обрывалъ первые цвѣты юношескихъ душъ. Разверзлись небеса, но Земля изчезла, или выражаясь точнѣе, она представлялась человѣку подъ однимъ только видомъ: внизу — юдоль испытанiй, вверху — пресвѣтлая обитель, гдѣ добродѣтель уготовляетъ избранникамъ престолъ славы.


Подъ влияниемъ подобныхъ воззрѣнiй, могла-ли идея множественности мiровъ развиваться въ умахъ, приводить въ движенiе мысль и возбуждать энтузiазмъ? Небо и Земля представляли дуализмъ, освященный глаголами Новаго и Ветхаго завѣтовъ: ничего не могло быть проще, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, и безполезнѣе такой системы. Къ чему людямъ, жизнь которыхъ составляла только переходъ къ вѣчному блаженству, заниматься изученiемъ Земли и свѣтилъ? Какое значенiе имѣли науки физическiя для того, кому откровенiе выяснило его грядущiя судьбы, которыя только и заслуживаютъ нашего вниманiя? Въ уедiненiи и молитвѣ будемъ проводить дарованную намъ Богомъ жизнь будемъ, тщательно устранять отъ себя всѣ соблазны мiрскiе, всѣ поводы, могущiе заставить насъ забыть о конечномъ предѣлѣ нашемъ; пусть взоры наши никогда не имѣютъ другой цѣли, кромѣ лучезарной точки, къ которой волны времени уносятъ всѣхъ насъ.


Палингенезическiя идеи составляютъ, повидимому, неотъемлемое достоянiе человѣчества. Жизнь находится въ постоянномъ движенiи отъ перваго до послѣдняго изъ существъ; ничего не теряется; мiръ есть безпрерывный и постоянный процессъ видоизмѣненiй. Во второмъ вѣкѣ нашей эры, Оригенъ *) является представителемъ подобныхъ воззрѣнiй. Земля занимаетъ у него второстепенное мѣсто въ средѣ миллiоновъ подобныхъ ей мiровъ и вселенная по временамъ обновляется въ своемъ составѣ уничтоженiемъ и зарожденiемъ матерiальныхъ мiровъ. Души переселяются изъ одного мiра въ другой, гдѣ и протекаетъ ихъ грядущая жизнь, а не въ неподвижномъ небѣ i не вѣчномъ аду. Хотя это не совсѣмъ согласуется съ ученiемъ Церкви, но Оригенъ никакъ не желаетъ прослыть еретикомъ. Онъ старается согласить идею множественности мiровъ съ текстомъ св. Писанiя и комментируя слѣдующiя слова Евангелiя: „И соберутъ ангелы праведниковъ отъ вершины небесъ до ихъ предѣловъ", слѣдующимъ образомъ объясняетъ значенiе употребленнаго здѣсь множественнаго числа: „Каждое небо имѣетъ начало и предѣлъ, т. е. конецъ устройства, свойственнаго этому небу. Такимъ образомъ, послѣ пробыванiя здѣсь, на Землѣ, человѣкъ достигаетъ обители въ нѣкоторомъ небѣ и заключающагося въ послѣднемъ совершенства. Оттуда онъ проникаетъ во вторую обитель, во второе небо и въ соотвѣтствующее этому небу совершенство, затѣмъ въ третью обитель, въ третье небо и въ иное совершенство. Однимъ словомъ, слѣдуетъ допустить, что всѣ небеса, въ которыхъ Богъ соберетъ избранниковъ своихъ, имѣютъ начало и предѣлъ". Въ одномъ изъ толкованiй своихъ на псалмы, Оригенъ, по замѣчанiю Жана Рено, исходитъ изъ болѣе еще опредѣленнаго свидѣтельства въ пользу идеи множественности мiровъ. Онъ утверждаетъ, что физическая красота мiровъ просвѣтляется по мѣрѣ того, какъ послѣднiе возносятся надъ Землею. По поводу словъ Давида: „Господи, дай мнѣ познать число дней моихъ", словъ, которыя Оригенъ принимаетъ далеко не въ ихъ прямомъ смыслѣ, онъ говоритъ: „Есть дни, которые принадлежатъ сему мiру, но есть и такiе, которые находятся внѣ его. Проходя по своду небесному, Солнце позволяетъ намъ наслаждаться извѣстными днями, но душа, достойная вознестись во второе небо, находитъ тамъ совсѣмъ иные дни; будучи-же восхищена, или прибывъ въ третье небо, она обрѣтаетъ тамъ дни еще болѣе лучезарные и не только наслаждается этими невыразимыми днями, но и слышитъ глаголы, повторить которыечеловѣкъ не можетъ **).


*) Родился въ 185 году, умеръ въ 252 году


**) Homelies, I, in psalm. XXXVIII. Для уразумѣнiя истиннаго значенiя этихъ трехъ небесъ, необходимо замѣтить, что по понятiямъ Оригена и христiанъ тогдашней эпохи, нашъ мiръ заключаетъ въ себѣ три небесныя сферы, окружающiя Землю: первое небо составляетъ область воздуха и облаковъ; второе — есть пространство, въ которомъ двигаются свѣтила; третье — небо, находящееся за областью звѣздъ, есть пребыванiе Всевышняго, обитель избранниковъ, созерцающихъ лице Бога.


Но какiе-же это обители и какое число дней должны совершить мы для достиженiя царства мiра? Чтобы подыскать авторитетный отвѣтъ на вопросы эти, Оригенъ еще разъ прибѣгаетъ къ истолкованiю библейскихъ словъ.


Въ книгѣ Числъ опредѣлено число становъ еврейскаго народа, отъ исхода изъ Египта, до Iордана; становъ этихъ было 42, чтó равняется числу колѣнъ отъ Авраама до Iисуса Христа. Прибавимъ, что названiя становъ имѣютъ неопредѣленное значенiе, изъ котораго толкователь можетъ почерпать все, что ему необходимо. Для Оригена не надо было больше: усматривая въ этомъ мистическое значенiе странствованiй души, начиная отъ Рамессе (движенiе нечистаго), до Абарiма (переходъ), онъ устанавливаетъ лѣствицу переселенiй души. „Послѣднiй станъ есть Iорданъ, рѣка Господа".


Но, какъ уже замѣчено, существуетъ не только множество мiровъ одновременно, но до сотворенiя нашей вселенной существовало, а послѣ ея окончанiя будетъ существовать безчисленное множество послѣдовательныхъ вселенныхъ. Кажется, что, по мнѣнiю Оригена, мiръ совѣченъ Богу и что отъ начала вѣковъ души воплощались въ различныхъ мiрахъ.


„Если вселенная имѣетъ начало" говоритъ онъ, „то чемъ проявлялась дѣятельность Бога до сотворенiя вселенной? Грѣшно и, вмѣстѣ съ тѣмъ, безумно было бы думать, что божественная Сущность пребывала въ покоѣ и бездѣятельности и было время, когда благость ея не изливалась ни на одно существо, а всемогущество ея ничѣмъ не проявлялось. Полагаю, что еретикъ не легко отвѣтитъ на это. Что касается меня, то скажу, что Богъ приступилъ къ своей дѣятельности не въ то время, когда былъ созданъ нашъ видимый мiръ и подобно тому, какъ послѣ окончанiя послѣдняго, возникнетъ другой мiръ, точно такъ до начала вселенной существовала другая вселенная (На полѣ находится помѣтка: Cave и caute lege). То и другое подтверждается св. Писанiемъ. Исаiя учитъ насъ, чтó произойдетъ поcлѣ окончанiя нашего мiра. „Будутъ другiя небеса и другой мiръ". (Isaie LXVI, 22). Эклезiастъ, съ своей стороны указываетъ, чтó было до начала мiра. „Что было? То, что должно быть. Что сотворено? То, что будетъ еще сотворено. Ничто не ново подъ Солнцемъ и никто ни можетъ сказать: „вотъ новый предметъ, ибо онъ существовалъ уже въ вѣкахъ, предшествовавшихъ намъ". Ecclésiast. I, 9). Таковы свидѣтельства, указывающiя, чтó было и чтó будетъ. Итакъ, слѣдуетъ полагать, что не только существуютъ одновременно многiе мiры, но до начала нашей вселенной существовали многiя вселенныя, а по окончанiи ея будутъ существовать другiе мiры. — Затѣмъ Оригенъ переходитъ къ филологическимъ соображенiямъ на счетъ слова χαταβολη, которое переводится словами: constitutionem Mundi.


Комментируя мысли Оригена относительно множественности мiровъ, св. Iеронимъ не слишкомъ однакожъ подрываетъ ихъ значенiе, а позже св. Аѳанасiй, доказывая единичность Бога, добавляетъ, что этимъ не обусловливается еще единичность мiра. „Творецъ всего сущаго," говоритъ онъ, — могъ создать, кромѣ обитаемаго нами мiра, и другiе мiры" *).


*) Origenis opera omnia, edit. in-fol, 1733 Principis, lib. III, cap V.


Contra Gen. I. Ipse opifex universum mundun unum fecit ut ne multis constructis, multi quogue opifices putarentur; sed uno opere existente, unus quoque ejus autor crederetur. Nec tamen, quia unus est effectus, unus quoque est mundus nam alios etiam mundos Deus fabricari poterat.


Книга, подлинность которой долго была оспариваема — Зогаръ, еврейскихъ раввиновъ и, по всѣмъ вѣроятiямъ, написанная Cимономъ-бэнъ-Iохаи во второмъ вѣкѣ нашей эры, равнымъ-же образомъ проповѣдуетъ движенiе Земли вокругъ Солнца и идею множественности мiровъ. „Доктрина о множественности мiровъ и множественности существований, говоритъ А. Пеццани *), — изложена въ Зогарѣ, Сеферѣ (Sepher), Жезирѣ (Iesirah), въ большомъ и маломъ Индра и въ прибавленiяхъ къ Зогару. Нѣкоторые Евреи относили это ученiе къ эпохѣ Моисея, сообщившаго его, въ видѣ таинственнаго преданiя семидесяти старцамъ въ то время, когда онъ далъ законъ Синая младенчествующему народу. Иные утверждаютъ, что оно было возвѣщено Аврааму. Вотъ мѣсто изъ книги этой, въ которомъ самымъ положительнымъ образомъ изложено ученiе объ истинной системѣ мiра.


„Книга Шамуна-Старца (да будетъ благословенно имя его) пространно излагаетъ, что Земля, подобная шару, вращается вокругъ самой себя. Одни изъ ея обитателей находятся вверху, а другiе внизу; виды и небеса измѣняются для нихъ, смотря по вращательному движенiю Земли, но сами они всегда сохраняютъ равновѣсiе. Когда какая-нибудь часть Земли освѣщена, то это день; когда другiя части погружены во мракъ, то это ночь. Есть страны съ очень короткими ночами" **)


Кромѣ этихъ положительныхъ выраженiй въ Зогарѣ встрѣчаются слова, въ родѣ слѣдующихъ: „Господь всѣхъ вѣдомыхъ и невѣдомыхъ мiровъ" ***).


Къ какой-бы эпохѣ ни относился Зогаръ, но въ первый разъ онъ былъ изданъ въ Испанiи, въ тринадцатомъ вѣкѣ, задолго до рожденiя Коперника. Для Евреевъ онъ былъ тѣмъ, чѣмъ было ученiе Оригена для христiанъ. Зогаръ противополагаетъ истинную систему мiра тѣмъ узкiмъ воззрѣнiямъ, въ силу которыхъ Земля считалась средоточiемъ вселенной. Изъ этого видно, что въ первые вѣка христiанской эры идея обитаемости свѣтилъ и величины вселенной находила уже послѣдователей, равно какъ и до и послѣ этой эпохи религiозного обновленiя.


*) La Pluralité des existences de L'Ame conforme à la doctrine de la Pluralité des Mondes, 1865, p. 114.


**) Le Zohar, 3 partie, fol. 10. recto. См. Франкъ, la Kabbale.


***) In Zohar, Deus Mundorum dicitur tum revelatorum, tum absconditorum. Fabricius, Bibliotheca graeca, lib. I, cap. IX


Но не таковы были общепринятая понятiя о строенiи вселенной и намъ помнится, что главнѣйшiя положенiя Оригена подверглись осужденiю на Халкедонскомъ соборѣ, а впослѣдствiи на пятомъ соборѣ Константинопольскомъ. Въ половинѣ перваго вѣка нашей эры, ложная система мiра, основанная на наблюденiи видимыхъ явленiй, освящалась ученiемъ Александрiйской школы и въ особенности — ученiемъ Птоломея. Мысли о движенiи Земли покоились сномъ въ нѣкоторыхъ таинственныхъ книгахъ, дошедшихъ отъ временъ Пиѳагора и идея превосходства нашей Земли или, скорѣе, ея единичности въ средоточiи вселенной, господствовала надъ умами и утверждала ихъ въ ложныхъ понятiяхъ. Установленный Птоломеемъ фактъ въ мiрѣ физическомъ дивно совпадалъ съ фактами, установленными евангелистами въ области нравственнности и всякое движенiе внѣ оффицiальной системы казалось или лишеннымъ здраваго смысла, или достойнымъ осмѣянiя. Отъ перваго до пятнадцатаго столѣтiй, европейское общество развивалось между поверхностью Земли и сводомъ неба, какъ будто въ безпредѣльныхъ пространствахъ не было ничего другаго, кромѣ замкнутаго со всѣхъ сторонъ земнаго шара.


Если кто-нибудь осмѣливался допускать возможность существованiя другихъ мiровъ и сомневался въ превосходствѣ Земли, то люди серьезные, учители закона, глумились надъ нимъ, если только не относились съ презрѣнiемъ къ подобнаго рода вздорамъ или не причиняли ихъ дерзкимъ творцамъ дѣйствительныхъ невзгодъ. Мы видѣли, что Плутархъ, послѣднiй представитель древняго мiра, изложилъ исторiю подобныхъ мыслей; призовемъ теперь Лактанцiя, первейшую личность того новѣйшаго мiра, который втеченiи пятнадцати столѣтiй упорно наблюдалъ только свой внутреннiй строй.


Въ трактатѣ своемъ „О ложной мудрости" (De falsa Sapientia), Лактанцiй *) премило подшучиваетъ надъ всѣми философами прошедшихъ временъ, трактовавшими о природѣ мiровъ. Выставляя на видъ парадоксы, опровергая факты съ ихъ выводами, все критикуя, онъ съ самоувѣренностью педагога рѣшаетъ спорные вопросы. Упоминая сначала о нѣкоторыхъ мысляхъ относительно обитаемости свѣтилъ, Лактацiй говорить, что по нелѣпымъ понятiямъ Ксенофана, Луна въ двадцать два раза больше Земли; въ довершенiе глупости своей, Ксенофанъ полагаетъ, что Луна вогнута и что на ней есть другая Земля, которая можетъ быть обитаема породою людей, отличною отъ нашей. Изъ этого слѣдуетъ, что Селениты имѣютъ другую Луну, обязанную освѣщать ихъ по ночамъ, подобно нашей Лунѣ, озаряющей своимъ свѣтомъ мракъ Земли. Послѣ этого и мы, чего добраго, служимъ Луною для какой-нибудь нижней Земли **)!


*) Родился около половины третъяго столѣтiя, умеръ въ 325 году.


**) Iосифъ Изеусъ (Iosephus Isaeus), въ замѣткахъ своихъ Лактанцii комментируетъ слова: Intra concavum Lunae sinum esse aliam terram. Кромѣ Ксенофана, какъ говоритъ Цицеронъ (in Lucull.), Пиѳагоръ, какъ кажется, полагаетъ, что на Лунѣ, равно какъ и на другихъ свѣтилахъ, есть четыре стихiи, горы, долины, моря, однимъ словомъ все, находящееся на Землѣ. Но если вѣрить Ямблику (de symbol. pythagor.) и св. ѳомѣ (in secundo Aristotelis de coelo com. 49), то воззрѣнiя эти представляют чисто-мистическое значенiе.


Бэль (Bayle) полагаетъ, что Лактанцiй не понялъ Ксенофана; но и Бэля вводить въ этомъ случаѣ въ заблужденiе слово sinum, которое означаетъ не внутренность Луны, а скорѣе ея сторону. Ксенофанъ очевидно хотѣлъ сказать, что обитатели Луны заключены не во внутренности планеты этой, а въ обширныхъ и глубокихъ ея долинахъ. Ясно, что Лактанцiй слѣдуетъ мысли этой, такъ какъ онъ противополагаетъ ей слова: Селениты „имѣютъ другую Луну, освѣщающую ихъ по ночамъ."


Затѣмъ онъ торжественно добавляетъ: „Что сказать о людяхъ, допускающихъ существованiе антиподовъ и помѣщающихъ какихъ-то людей подъ нашими ногами? Можно-ли быть настолько ограниченнымъ (tam ineptum), чтобы думать, будто есть люди, у которыхъ ноги выше головы, что существуютъ страны, гдѣ все стоитъ вверхъ дномъ, гдѣ плоды висятъ снизу вверхъ, верхушки деревьевъ стремятся внизъ, дождь, снѣгъ и градъ падаютъ снизу вверхъ! Послѣ этого нечего удивляться висячимъ садамъ и относить ихъ къ числу семи чудесъ, потому что есть-же на свѣтѣ философы, которые помещаютъ въ воздухе поля и моря, города и горы. Подобныя заблужденiя встречаются у людей, полагающихъ,что Земля кругла."


Затѣмъ онъ великолѣпнѣйшимъ образомъ доказываетъ, что Земля не кругла и — фактъ замѣчательный — подобно Плутарху, о которомъ мы бесѣдовали въ предъидущей главѣ, Лактанцiй изо всехъ силъ хватается за истину и затѣмъ далеко отбрасываетъ ее отъ себя. „Если спросите вы, говоритъ онъ, — у людей, поддерживающихъ подобныя нелепости, почему у антиподовъ все тела не падаютъ въ нижнюю часть неба, то вамъ отвѣтятъ, что согласно съ природою вещей, все тяжелое стремится къ центру (ut pondera in medium ferantur), что все направляется къ этому центру, подобно спицамъ въ колесе, а тѣла легкiя, каковы облака, дымъ, огонь и проч. удаляются отъ средоточiя и поднимаются вверхъ. Право, не знаю, что нелѣпѣе: заблужденiя-ли этихъ людей, или ихъ упрямство" *)?


Вотъ такимъ-то образомъ отделывали людей, осмѣливавшихся сомнѣваться въ истинности преподаваемой системы. Св. Iоаннъ Златоустъ, св. Августинъ **), преподобный Бэда и Абулензисъ (Abulensis) рукоплещутъ рѣзкимъ нападкамъ Лактанцiя и даже стараются превзойти его. Геродотъ говоритъ, что онъ не можетъ воздержаться отъ хохота, когда при немъ говорятъ, будто „море окружаетъ вселенную и что Земля кругла, какъ шаръ." Св. Iоаннъ Златоустъ тоже не далече ушелъ: онъ готовъ вступить въ состязанiе со всякимъ, осмеливающимся утверждать, что Земля кругла и что непохожа она на палатку или на шатеръ ***). Бэда добавляетъ, что „не слѣдовало-бы допускать небылицъ, разсказываемыхъ объ антиподахъ" ****).


*) Lactantii Firmiani opera quae exstant omnia. In 4°, Caesenae, 1646


**) De Civitate Dei, lib.XVI, cap. IX. Quod vult Deum, cap. XVII, ubi dogma istud philosophicum perinde ut in jure canonico, causa XXIV, quaest. III, cap. XXXIX, haeresibus adscribitur. Fabricius, Bibliotheca graeca.


***) Homélie XYI, De Epist. ad Hebroeos.


****) De ratione temporum, cap. XXII.

Прокопiй Газеусъ (Gazoeus), въ доказательство того, что нѣтъ другаго материка и что море занимаетъ нижнюю часть мiра, приводитъ слова Псалмопѣвца (псал. XXIV, 2): „Онъ основалъ Землю на водахъ" *). Тостатъ (Tostat), наконецъ, утверждаетъ, что не можетъ быть ни другого мiра, кромѣ обитаемаго нами, ни антиподовъ, ни чего-бы то ни было, потому что апостолы, странствуя по всему обитаемому мiру, не переходили однакожъ за равноденственную линiю; но какъ Iисусъ Христосъ желаетъ, чтобы всѣ люди обрѣли спасенiе и познали проповѣданную Имъ истину, то странствованiя апостоловъ по такимъ странамъ (будь только онѣ обитаемы), являлись-бы и приличными, и необходимыми, тѣмъ болѣе, что Спаситель заповѣдалъ апостоламъ наставлять всѣ народы и проповѣдывать Евангелiе во всемъ мiрѣ" **). Св. Виргилiй, епископъ Зальцбургскiй, былъ отлученъ отъ церкви папою Захарiемъ не потому собственно, что онъ вѣровалъ въ существованiе антиподовъ, но вслѣдствiе его убѣжденiя, будто подъ нашимъ мiромъ есть другой обитаемый мiръ. Поэтому, авторъ „Луннаго Мiра" (Monde dans la Lune), желая доказать, что новость идеи объ обитаемости Луны не составляетъ еще достаточной причины для того, чтобы отвергать идею эту, говоритъ: этихъ примѣровъ вы достаточно можете усмотрѣть, съ какимъ упорствомъ и ожесточенiемъ многiе изъ ученыхъ людей придерживались, столь грубаго заблужденiя и насколько, по ихъ мнѣнiю, представлялось мало вѣроятнымъ и мыслимымъ, чтобы подъ Землею существовали люди. Но отвергать мысль о существованiи людей на Лунѣ никакъ не слѣдуетъ, хотя, повидимому, она и не согласуется съ общепринятыми мнѣнiями ***).


*) Commentarii in primo capitulo Genesis.


**) Comment. in I Genesis.


***] Le Monde dans la Lune, de la trad, du Sieur de la Montagne, 1 part. p. 10.


Такъ какъ система Птоломея о неподвижности Земли въ средоточiи мiра не замыкала въ себѣ необходимо мысль о шаровидности послѣдней, то и видимъ мы, что въ шестомъ вѣкѣ установились самыя нелѣпыя мнѣнiя одного египетскаго монаха относительно новаго вида вселенной. Козьма, прозванный Индикоплевстомъ вслѣдствiе путешествiя его въ Индiю, написалъ „Топографiю христiанскаго мiра," съ цѣлью опроверженiя мнѣнiй людей, утверждавшихъ будто Земля шаровидна. По его мнѣнiю, Земля четырехугольна или, точнѣе, продолговата и подобна параллелограму, котораго большiя стороны въ два раза длиннее малыхъ; поверхность ея плоская; неопредѣленное пространство водъ окружаетъ эту равнину и образуетъ внутри материка четыре озера: Средиземное и Каспiйское моря, заливы Аравiйскiй и Персидскiй. На востокъ отъ внѣшнихъ морей, зоркiй путникъ могъ-бы увидѣть Эдемъ, но, какъ кажется, никто изъ смертныхъ не видѣлъ еще этой блаженной обители. За предѣлами водъ, въ недоступномъ пространствѣ, высятся четыре стѣны, замыкающiя вселенную; на известной высота онѣ сходятся аркою, образуя такимъ образомъ сводъ небесный, надъ которымъ находится лучезарный Эмпирей. Подъ сводомъ двигаются звѣзды; послѣдовательность дней и ночей обусловливается большою горою, находящеюся на сѣверѣ и за которую Солнце закатывается каждый вечѣръ.


Понятно, что творецъ этой клетки и не думалъ о множественности мiровъ; впрочемъ, мы несказанно благодарны ему за такое вниманiе.


Аравитяне такъ высоко ставили книгу Птоломея, что въ порывѣ восторга назвали ее Альмагестъ, самою большою книгою, книгою по преимуществу, подобно евреямъ, назвавшимъ свои священныя книги Библiею. Восточные калифы, победители константинопольскихъ императоровъ, не иначе соглашались иногда на заключенiе мира, какъ подъ условiемъ полученiя рукописи Альмагеста. Понятно, что при такихъ условiяхъ, религiозный переворотъ, произведенный Магометомъ въ седьмомъ столѣтiи, не коснулся священнаго зданiя Птоломея и возвелъ духовную систему свою на физической основѣ александрiйскаго философа. Это столь-же ясно доказывается главами Корана, въ которыхъ приведены астрономическiя соображенiя о настоящей и будущей жизни, какъ и мнимыми чудесами пророка, разсѣкшаго, будто-бы, Луну пополамъ и заставившаго Солнце обратиться вспять, въ угоду Али, который не кончилъ своей молитвы. XVII Сурата, озаглавленная „Ночное странствованiе", основана на воздушномъ путешествiи Магомета въ предѣлахъ семи небесъ къ престолу Бога, путешествiи, совершенномъ при содѣйствiи ангела Гаврiила и кобылицы Баракъ которую преданiе представляетъ существомъ окрыленнымъ, съ лицомъ женщины, туловищемъ лошади и съ павлиньимъ хвостомъ *). Идея физическаго мiра является одною и тою-же у всѣхъ народовъ и Сирацины въ этомъ отношенiи могутъ подать руку христiанамъ, такъ что законнымъ образомъ можно упрекать въ невѣжествѣ не ту или другую религiозную систему, а младенчество человѣчества. Въ послѣднемъ случаѣ упрекъ былъ-бы, впрочемъ, несправедливъ.


*) „Долго спорили, говоритъ Казимирскiй, — въ первыя времена исламизма на счетъ действительности этого небеснаго путешествiя. Одни утверждали, что ночное восхожденiе Магомета на небеса совершилось только въ видѣнiи; другiе — что оно произошло на самомъ дѣлѣ и тѣлесно. Поддерживавшiе первое толкованiе, основывались на свидѣтельствѣ Моавiи (Moawiah), товарища Магомета (впослѣдствiи калифа), который всегда считалъ видѣнiемъ путешествiе это, а также на свидѣтельствѣ Аиши (Aïcha), жены пророка, уверявшей, что Магометъ никогда не ночевалъ внѣ дома. Не доставало только вмѣшательства этихъ личностей, столь ненавистныхъ нѣкоторымъ сектамъ, шiитамъ, напримѣръ, чтобы противоположное мнѣнiе окончательно утвердилось. Такимъ образомъ, въ настоящее время мусульмане вообще убѣждены, что восхожденiе Магомета на небо совершилось въ дѣйствительности. Добавляютъ еще, что это небесное путешествiе, во время котораго Магометъ видѣлъ семь небесъ и бесѣдовалъ съ самимъ Богомъ, совершилось съ такою быстротою, что пророкъ нашелъ свою постель еще теплою и успѣлъ поддержать горшокъ, въ которомъ кипѣла вода и который готовъ былъ опрокинуться въ минуту ухода Магомета, такъ что изъ горшка не пролилось ни одной капли воды.


До сихъ поръ мы ничего еще не говорили о главномъ видѣ подъ которымъ представляется таинственная эпоха отъ перваго до десятаго вѣка, т. е. о ея легендарномъ видѣ. Втеченiи этого перiода видѣнiя смѣняются видѣнiями и христiанское ученiе о грядущей жизни пролагаешь по мистическому небу многочисленные пути, по которымъ одна за другою следуютъ благочестивыя души. Небезъинтересно замѣтить здѣсь, въ какой тѣсной связи находятся космографическiя идеи съ вымысломъ и даже съ теологическими принципами и указать на паразительное легковѣрiе, съ которымъ длинный рядъ поколѣнiй относился къ небылицамъ извѣстнѣйшихъ мечтателей. Житiя святыхъ переполнены наивными разсказами о восхищенiи на небеса, о посѣщенiи чистилища и — рѣже, впрочемъ — о нисхожденiяхъ въ адъ. Миѳы Платона о Герѣ-Армянинѣ (Her l'Arménien) и Плутарха о ѳеспезiѣ (Thespésius) исчезаютъ подъ волнами средневѣковыхъ легендъ. Св. Iоаннъ Златоустъ говорить, что „разсказы выходца съ того свѣта пользовались-бы безусловною вѣрою." Никогда слово не являлось болѣе законнымъ, никогда не подтверждалось оно болѣе блестящимъ образомъ.


Въ рамки настоящей книги не могутъ входить разсказы о видѣнiяхъ, которыя, начиная съ видѣнiй св. Карпа и св. Сатура, (во второмъ вѣкѣ) до странствованiй св. Брендама (въ одинадцатомъ вѣкѣ), занимали вниманiе христiанскихъ массъ описанiемъ обителей, уготованныхъ для будущей жизни. Они только косвеннымъ образомъ относятся къ нашему предмету и упоминать о нихъ можно только съ исторической точки зрѣнiя. Однакожъ мы представимъ два подобныхъ повѣствованiя, достаточно выясняющихъ состоянiе умовъ втеченiи этой эпохи выжиданiя.


Первое изъ нихъ относится къ шестому вѣку. Древнѣйшiе бiографы св. Макарiя Римлянина, жившаго въ то время, говорятъ, что три восточныхъ монаха: ѳеоѳiлъ, Сергiй и Гигинъ (Hygin), возимѣли намѣренiе мѣсто, гдѣ Земля и Небо соприкасаются, т. е. земной рай. Посѣтивъ святыя мѣста, они прошли всю Персiю и достигли Индiи. Еѳiопiйцы (таковы ужъ географическiя познанiя агiографовъ) тотчасъ-же ввергаютъ путниковъ въ темницу, изъ которой послѣднiе, къ счастiю, освободились. И отправившись тогда по землѣ Ханаанской (все та-же точность), пришли они въ страну цвѣтущую и вешнюю, обитаемую пигмеями, ростомъ въ одинъ локоть, драконами, ехиднами и тысячами другихъ, разсѣянныхъ по горамъ животныхъ. И вотъ, являются къ нимъ олень и голубь и ведутъ монаховъ по мрачнымъ пустынямъ къ высокому столбу, поставленному Александромъ Великимъ на предѣлахъ Земли. Послѣ сорокадневнаго пути они прошли адъ. Черезъ сорокъ другихъ дней глазамъ ихъ предстала дивная страна, оттѣненная бѣлыми какъ снѣгъ и пурпуровыми красками, съ млечными источниками, свѣтлыми видами, съ храмами, которые были украшены хрустальными колоннами. Наконецъ, они пришли ко входу въ пещеру, гдѣ и нашли Макарiя, подобно имъ чудеснымъ образомъ пришедшаго ко вратамъ рая. Болѣе ста уже лѣтъ святой мужъ находился тамъ, погруженный въ молитву. Наставленные примѣромъ этимъ, путники, восхваливъ Бога, отправились въ обратный путь къ своему монастырю *).


*)Ch. Labitte, La divine Comédie avant Dante


Здѣсь проявляется характеръ видѣнiй во всей его полнотѣ : время и пространство — это не имѣющiя никакого значенiя понятiя: подобно дворцамъ „Тысячи и одной ночи", зданiе видѣнiй возводится по произволу повѣствователя. Сказанные монахи хотѣли проникнуть въ Небо, не покидая однакожъ Земли, отыскать мѣсто, гдѣ Небо и Земля соприкасаются и пройти таинственные врата, отдѣляющiе сей мiръ отъ загробнаго. Въ такомъ видѣ представляются космографическiя понятiя эпохи: все таже юдоль земли, увѣнчанная сводомъ неба. Если возьмемъ кого-нибудь изъ праведниковъ, совершившаго путешествiе въ небо непосредственно, причемъ онъ нисколько не старался отыскивать предѣлы Земли, а только умеръ на нѣсколько дней, то и въ такомъ случаѣ подтвердятся прежнiя понятiя о вселенной. Св. Савва, напримѣръ, повѣствуетъ о небѣ proprio visu. „День спустя послѣ моей смерти, все уже было готово къ похоронамъ, какъ вдругъ тѣло пошевелилось въ гробѣ и вотъ къ великому страху людей порочныхъ, святой муж поднялся, какъ бы пробудившись отъ глубокаго сна, открылъ глаза и вскричалъ: „О, милосердный Господи! Зачѣмъ призвалъ Ты меня въ мрачную обитель мiра, если милосердiе твое въ небесахъ было мнѣ отраднѣе жизни сего развращеннаго вѣка?" И когда всѣ въ изумленiи стали спрашивать, что означаетъ такое чудо, то святой вышелъ изъ гроба, но видѣннаго имъ никому но повѣдалъ. Три дня спустя, склонившись на ихъ просьбы, онъ сказалъ своимъ братьямъ: „Когда, четыре дня тому назадъ, вы нашли меня мертвымъ въ моей потрясенной келiи, ангелы уже унесли меня и восхитили на небо; мнѣ казалось, что Солнце и Луна находятся у меня подъ ногами, равно какъ звѣзды и облака. И дверью, пресвѣтлѣе дня, я былъ введенъ въ обитель, преисполненную неизрѣченнаго света, дивную пространствомъ и полъ которой сверкалъ золотомъ и серебромъ. Она была переполнена такимъ множествомъ людей обоего пола, что ни вдоль, ни поперегъ взоры не могли проникнуть сонмище это. Ангелы, предшествовавшiе мнѣ, пролагали путь среди густой толпы и пришли мы къ одному мѣсту, которое видѣли мы уже издали и надъ которымъ носилось облако, лучезарнѣе всякаго свѣта. Нельзя было различить въ немъ ни Солнца, ни Луны, ни звѣздъ; оно сверкало собственнымъ свѣтомъ сильнѣе, чѣмъ всѣ звѣзды и изъ облака исходилъ гласъ, подобный шуму водъ многихъ... И послышался голосъ: „Да возвратится онъ на Землю, ибо необходимъ онъ Церкви нашей." Итакъ, оставивъ товарищей моихъ, рыдая отправился я назадъ, сказалъ святой, — и вышелъ тою-же дверью, которою и пришелъ." Григорiй Турскiй, приводящiй разсказъ объ этомъ путешествiи, прибавляетъ: „Клянусь Всемогущимъ, что все, разсказанное мною, я слышалъ изъ собственныхъ устъ святаго."


Таковъ легендарный характеръ эпохи. Аббаты и епископы, бѣлое духовенство и монахи эксплоатировали легковѣрiе народа и вмѣсто распространенiя свѣта во тьмѣ этой, освящали своимъ авторитетомъ подобнаго рода легенды, отводя имъ почетное мѣсто въ житiяхъ святыхъ и поучительныхъ разсказахъ. Если къ подобному душевному настроенiю прибавимъ еще заблужденiя тысячелѣтниковъ, заблужденiя, втеченiи десяти вѣковъ раздѣляемыя многими поколѣнiями, то омертвѣнiе, тяготѣвшее тогда надъ умами, становится уже вполне понятнымъ. Легковѣрiе народа, говорить Лабитъ, достигаетъ своего апогея въ мрачныя времена, наступившiя вслѣдъ за великою эпохою Карла Великаго. Въ десятомъ вѣкѣ истощается даже фантазiя составителей жизнеописанiй святыхъ и ангелъ смерти, казалось, распростеръ крылья свои надъ европейскимъ обществомъ. Цѣлыя поколѣнiя, увѣровавъ въ дѣйствительность адскихъ фантасмагорiй, ждутъ близящейся кончины мiра и роковой минуты. Termino mundi appropinquanti: такъ помѣчаются хартiи и письма. Вѣрованiя тысячелѣтниковъ сдѣлались хронологическимъ терминомъ. Казалось, что человѣчество стояло одною ногою въ могилѣ; подъ гнетомъ всеобщаго и глубокаго впечатлѣнiя никто уже не осмѣливался оставлять предѣлы настоящей жизни для опасныхъ странствованiй по путямъ жизни грядущей. Для составителей легендъ настала эпоха отдохновенiя.


ГЛАВА IV.
Конецъ тьмѣ. — „Сводъ." св. Ѳомы и богословiе. — Дуализмъ Неба и Земли. — „Божественная Комедiя Данте". — Кардиналъ Куза. — Арiостъ и Раблэ. — „Зодiакъ жизни человѣческой".


Тысячный годъ канулъ въ бездонную пучину вѣковъ, но вмѣстѣ съ этимъ не заканчивалось легковѣрiе предковъ нашихъ: боязнь свѣтопреставленiя тяжелымъ бременемъ лежала на нихъ и человѣчество уединенно стояло между поверхностью неба и сводомъ неба. Комментировались пророчества, Апокалипсисъ и предсказанiя извращался смыслъ св. Писанiя, но въ эпоху минутнаго затишья кометы появленiемъ своимъ снова возбуждали вниманiе умовъ. При постоянномъ преобладанiи теологическихъ вопросовъ, никто не старался проникнуть тайны тлѣнной природы, долженствовавшей вскорѣ погибнуть при общемъ обновленiи всего сущаго. О внѣшней природѣ забывали съ тѣмъ, чтобы замкнуться въ созерцанiи внутреннихъ процессовъ духа и преходящiя явленiя физическаго мiра изсчезали предъ величiемъ судебъ небесныхъ. Рисунки, которыми искусные живописцы украшали рукописи тогдашней эпохи, даютъ намъ указанiе или, скорѣе зеркало того, чтó происходило въ сказанное время. За недостаткомъ типографiи намъ осталась живопись и роскошные, великолѣпные рисунки, съ десятого вѣка до тринадцатаго, представляютъ намъ иллюстрированное описанiе мiра предковъ нашихъ.


На нѣсколько мгновенiй развернемъ эти древнiя хартiи и обратимъ вниманiе на ихъ поля и заголовки. Не замѣчаете-ли вы здѣсь той замкнутости мысли, подъ влiянiемъ которой начертаны эти образы? Не видите-ли вы, насколько интересы небесные преобладают надъ интересами земными, поглощаютъ и уничтожаютъ послѣднiе? Все забыто, за исключенiемъ престоловъ святыхъ, вратъ чистилища и адскаго пламени. Нѣтъ другаго неба, кромѣ неба мистическаго; самый видъ Земли измѣняется и становится неузнаваемъ. Если и представлено нѣсколько животныхъ, то въ какомъ искаженномъ видѣ! Изъ-за символизма даже о природѣ забываютъ. Вотъ левъ, заметающiй хвостомъ слѣды свои: это преобразованiе Скрывающая свои пути. Но приглядитесь: это левъ геральдический, существующiй только въ живописи, въ гербовникахъ среднихъ вѣковъ. Вотъ орелъ, царящiй въ области воздуха, подобно тому, какъ левъ царитъ въ пустыняхъ, но какой-то странный орелъ, сохранившiйся только на германскихъ знаменахъ; его шею не затруднятся украсить двумя головами, а льву вскорѣ дадутъ два могучiя крыла и преобразится онъ въ гриффа. Въ воздухѣ будутъ носиться окрыленные змѣи и драконы; пеликанъ станетъ утопать въ своей крови, а столѣтнiй фениксъ сброситъ съ себя свое ветхое оперенiе. Земля преобразилась; мiръ Земли и Неба, весь живой мiръ исчезъ, уступивъ свое мѣсто измышленiямъ порожденнаго страхомъ символизма.


Въ то время, какъ Западъ замыкался въ изученiи метафизики, аттрибутовъ невѣдамаго Бога и природы духовныхъ существъ, обитающихъ въ незримомъ мiрѣ, Востокъ бодрствовалъ и наблюдалъ. Аравитянамъ и Александрiйской школѣ новѣйшая астрономiя обязана длиннымъ рядомъ наблюденiй, давшихъ семнадцатому столѣтiю возможность создать космологическую науку. Такъ какъ астрономическiя наблюденiя представляютъ одинаковое значенiе и совершенно тождественны какъ въ системѣ видимостей, такъ и въ теорiи истинной системы вселенной, то явилась возможность вывести общiе законы природы на основанiи множества драгоцѣнныхъ фактовъ, собранныхъ астрономами Востока. Въ этомъ отношенiи мы должны смотрѣть на упомянутыхъ астрономовъ, какъ на людей, стоящихъ выше, чѣмъ средневѣковые монахи, дѣйствовавшихъ въ силу лучшихъ убѣжденiй и болѣе достойныхъ нашей признательности. Несомнѣнно, что монастыри сохранили для насъ, во время вторженiй варваровъ, сокровищницу латинской и греческой литературъ; но втеченiе пятнадцати вѣковъ, они почти безплодно потратили свое время на науку отвлеченную, не представлявшую никакой пользы для положительныхъ знанiй. Метафизика должна следовать за физикою; это истинная этимологiя этого слова; измѣнять естественный порядокъ сказанныхъ наукъ было-бы большою ошибкою *).


*) Слово метафизика произошло въ новѣйшее время: оно не существовало ни у Грековъ, ни у Римлянъ. За вѣкъ до нашей эры, Андроникъ Родосскiй опредѣлилъ произведенiя Аристотеля, впослѣдствiи получившiя названiе метафизическихъ, слѣдующими словами: „Mετà τà φνσιχà:" слѣдуетъ читать послѣ физики".


Чтобы дать ясное и авторитетное понятiе не только объ общепринятыхъ мнѣнiяхъ этой эпохи, но и объ ученiи отцевъ Церкви, не лишнимъ будетъ обратиться съ вопросомъ къ тому изъ послѣднихъ, о которомъ одинъ папа сказалъ, что онъ просвѣтилъ мiръ больше, чѣмъ всѣ ученые, взятые вмѣстѣ; къ тому, который былъ причисленъ къ лику святыхъ не больше, какъ пятьдесятъ лѣтъ послѣ его смерти и получилъ наименованiе Ангела школы; однимъ словомъ, къ человѣку, который, по единогласному мнѣнию всѣхъ вообще, признается „величайшимъ богословомъ и величайшимъ философомъ среднихъ вѣковъ."


Св. Ѳома Аквинскiй *), прозванный соучениками своими Нѣмымъ быкомъ, такъ какъ въ первые годы ученiя онъ не отличался большими умственными способностями, но о которомъ его учитель (Альбертъ Великiй) сказалъ: — „Быкъ этотъ впослѣдствiи зареветъ такъ громко, что услышитъ его весь мiръ", — въ двухъ главнѣйшихъ сочиненияхъ своихъ изложилъ ученiе о догматическихъ понятiяхъ христiанъ. Сочиненiя эти — Сводъ (Somme) Вѣры противъ язычниковъ и Сводъ богословiя. Послѣднее сочиненiе вообще извѣстно подъ именемъ Свода, такъ какъ дѣйствительно оно есть сводъ всѣхъ наукъ, входившихъ въ составъ христiанской доктрины, а потому приличнѣе всего обратиться къ „Своду", чтó мы немедленно и сдѣлаемъ въ главѣ: Utrum sit Mundus unicus?


*) Родился въ 1227, умеръ въ 1274 году.


Существуетъ ли одинъ только мiръ? *)


*) Somme théologique, part 1, quaestio XLVII, art. 3


Чтобы хорошо понять способъ аргументацiи автора, необходимо знать, что на данныя, представляемыя вопросомъ, всегда получается утвердительный отвѣтъ; затѣмъ авторъ начинаетъ разсужденiе свое возраженiями противъ приведенныхъ данныхъ и заканчиваетъ опроверженiемъ этихъ возраженiй.


1) Повидимому, существуетъ не одинъ мiръ, но множество мiровъ, ибо, какъ говорить св. Августинъ (Quaest. lib. LXXXIII, 46), нельзя утверждать, чтобы Богъ создалъ вещи безъ причины. Но причина, по которой Богъ создалъ одинъ мiръ, могла побудить Его создать и многiе мiры, такъ какъ Его безконечное могущество не можетъ быть ограничено сотворенiемъ одного мiра.


2) Природа творитъ самое лучшее, а Богъ тѣмъ паче. Но было-бы предпочтительнѣе, чтобы существовалъ не одинъ мiръ, а множество мiровъ, такъ какъ существованiе большаго количества хорошихъ вещей предпочтительнѣе существованiю небольшаго количества таковыхъ. Итакъ, Богъ создалъ многiе мiры.


3) Всякая тварь, которой форма связана съ матерiею, можетъ быть повторена численно, причем сущность ея не уничтожается и не видоизмѣняется, такъ какъ численное повторенiе совершается при помощи матерiи. Но форма мiра связана съ матерiею, слѣдовательно ничто не препятствуетъ существованiю многихъ мiровъ.


(Таковы возраженiя противъ единичности мiровъ. Вотъ отвѣтъ св. ѳомы):


Напротивъ, ибо у св. Iоанна сказано: Мiръ сотворенъ Имъ (1, 10), и если св. Iоаннъ говоритъ о мiрѣ въ единственномъ числѣ. то потому именно, чтобы доказать существованiе одного только мiра."


Заключенiе. „Такъ какъ Богъ создалъ всѣ твари для себя собственно и подчинилъ ихъ дивному порядку, то и слѣдуетъ допустить существованiе одного мiра, а не многихъ мiровъ."


...Необходимо сказать, что порядокъ, установленный между созданными Богомъ тварями, есть очевидное доказательство единичности мiра. Ибо если мiръ единиченъ, то потому только, что подчиняется онъ единственному порядку, въ силу котораго части мiра находятся во взаимномъ между собою соотношенiи. Но все созданныя Богомъ твари, находясь во взаимномъ между собою порядкѣ, относятся къ самому Богу, слѣдовательно все сущее необходимо принадлежитъ къ одному и тому-же мiру. По этому люди, не признающiе всеустраивающую Мудрость творцемъ мiра, допускаютъ существованiе многихъ мiровъ. Такъ, Демокритъ говорить, что нашъ мiръ и множество другихъ мiровъ произведены дѣйствiемъ атомовъ."


„На первый аргументъ необходимо ответить, что причина, по которой мiръ единиченъ, заключается въ томъ, что все твари должны относиться къ одной цели, подчиняясь одному и тому-же порядку. Поэтому Аристотель выводитъ единичность правящаго нами Бога изъ единства порядка, существующаго между всѣмъ сущимъ, а Платонъ доказываем единичность мiра на основанiи единства типа и первообраза, котораго преобразованiемъ является мiръ."


„На второй аргументъ слѣдуетъ ответить, что нѣтъ дѣйствiя, которое полагало-бы своею конечною целью матерiальную множественность, потому что послѣдняя не имѣетъ извѣстнаго предѣла: по сущности своей, она стремится къ неопредѣленности, а неопредѣленность не можетъ составлять конечную цѣль ни для чего сущаго. Когда говорятъ, что многiе мiры лучше одного мiра, то подъ этимъ разумеется множественность матерiальная. Но это „лучшее" не может быть цѣлью Бога: ибо если два мiра лучше, чемъ одинъ мiръ, то три будутъ лучше двухъ и такъ дальше до безконечности."


„На третiй аргументъ надо отвѣтить, что мiръ заключаетъ въ себѣ матерiю во всей ея полнотѣ и невозможно, чтобы существовала другая Земля, кромѣ нашей, потому что въ такомъ случаѣ каждый мiръ естественно стремился-бы къ центру, въ какомъ-бы мѣстѣ онъ ни находился. Такимъ-же образомъ можно разсуждать о прочихъ тѣлахъ, входящихъ въ составъ другихъ частей мiра."


Такова аргументацiя „Ангельскаго учителя" противъ идеи множественности мiровъ. Чтобы не оставалось никакого сомнѣнiя на счетъ теологическаго значенiя мнѣнiй св. ѳомы, одинъ изъ его переводчиковъ прибавляетъ: „Оригену ставили въ упрекъ сказанное имъ, будто до начала сего мiра существовали многiе мiры и что по окончанiи его возникнуть другiе мiры. Идея множественности мiровъ допускалась многими философами; считая матерiю вечною, они допускали безпредѣльный рядъ слѣдующихъ одинъ за другимъ мiровъ. Но св. Писанiе говоритъ только объ одномъ мiрѣ и всѣ Отцы Церкви учили, что существуетъ одинъ только мiръ *).


*) L'abbé Drioux, traduction dediée à Mgr l'évêque de Langres. 1851.


По понятiямъ знаменитаго автора, выражающаго мысли всей Церкви, Земля составляетъ верховную цѣль творенiя и все Небо, отъ Луны и до послѣдней изъ горнихъ областей, создано для обитателей Земли. Послушаемъ, какъ св. ѳома комментируетъ св. Писанiе, ясно высказывая при этомъ свои мысли.


„Чтобы отклонить народъ отъ идолопоклонства, Моисей достаточно выяснилъ причину, въ силу которой созданы свѣтила, показавъ, что сотворены они на пользу человѣку, т. е. для того, чтобъ они служили ему для различенiя временъ, дней, годовъ и проч. Свѣтъ iхъ озаряетъ людей въ ихъ дѣлахъ и даетъ имъ возможность познавать всѣ предметы, подлежащiе чувствамъ, по сказанному: Да сiяютъ они на тверди небесной и освѣщаютъ Землю. Они указываютъ перемѣну временъ года, устраняющихъ однообразiе жизни, поддерживающихъ здоровье человѣка и дающихъ ему всѣ необходимое для существованiя. Ничего подобнаго не могло-бы существовать, если-бы зима или лѣто длились вѣчно; поэтому сказано, что свѣтила сотворены для опредѣленiя временъ, дней и годовъ. Они служатъ для регулированiя дѣлъ торговыхъ и вообще всякаго рода дѣлъ, указываютъ время дождей, вёдро, вѣтры и все, могущее влiять на человѣческую дѣятельность" *).


*) Quaestio LXX, art. 2.


Пусть говоритъ „Ангелъ школы," а мы, между тѣмъ, прослѣдимъ его мысль отъ начала до конца мiра. Мы видимъ, что по его мнѣнiю свѣтила созданы спецiально для Земли; вполнѣ естественно послѣ этого, что какъ скоро прекратится существованiе Земли, то и свѣтиламъ не для чего будетъ существовать. Но что произойдетъ тогда?


Обновится-ли мiръ?


Пророкъ говоритъ устами Бога: „ Я сотворю другiя небеса и другую Землю и все существовавшее прежде изгладится изъ памяти людей." А св. Iоаннъ свидетельствуетъ: „Я видѣлъ другое Небо и другую Землю, потому что прежнее Небо и прежняя Земля — миновали."


„Обитель должна соотвѣтствовать обитателю. Мiръ созданъ для того, чтобы въ немъ обитали люди, слѣдовательно мiръ соотвѣтствуетъ человѣку;, но какъ послѣдний будетъ обновленъ, то и мiръ тоже обновится."


„Каждая тварь любитъ себѣ подобныхъ (Eccles., XIII, 19); изъ этого очевидно, что сходство составляетъ причину любви. Но человѣкъ обладаетъ сходствомъ съ мiромъ, почему и называется онъ малымъ мiромъ. Человѣкъ любитъ весь мiръ по естественному влеченiю и желаетъ ему блага; слѣдовательно необходимо, чтобы мiръ усовершенствовался въ видахъ удовлетворенiя желанiй человѣка..." Если этотъ аргумента кажется вамъ яснымъ, то и толковать тутъ нечего.


Заключение. „Итакъ, необходимо, чтобы мiръ обновился, подобно тому, какъ прославится человѣкъ." (Quaest. XCI, art.I).


Прекратится-ли движенiе тѣлъ небесныхъ?

(Quaest. XCI, art.2).


„По сказанному въ св. Писанiи, явившiйся ангелъ поклялся Живымъ въ вѣкахъ, что время перестанетъ существовать вслѣдъ затѣмъ, какъ седьмой ангелъ вострубитъ въ трубу, при звукѣ которой должны воскреснуть мертвые, по слову апостольскому. Но вмѣстѣ съ завершенiемъ времени, перестанетъ существовать движенiе неба, слѣдовательно движенiе это прекратится.



Пророкъ сказалъ: „Солнце ваше не будѣтъ закатываться и Луна не будетъ подвергаться ущербу." Но Солнце закатывается и Луна подвергается ущербу вслѣдствiе движенiя Неба. Слѣдовательно, движенiе это когда-либо прекратится."


Аристотель доказываетъ, что движенiе Неба происходитъ отъ безрерывнаго нарожденiя низшихъ существъ. Но нарожденiе прекратится вмѣстѣ съ завершенiемъ числа избранныхъ, слѣдовательно движенiе Неба тоже прекратится."


„Покой возвышеннѣе движенiя, ибо неподвижностiю своею вещи наиболѣе уподобляются Богу, который есть верховная неподвижность. Движенiе низшихъ тѣлъ необходимо имѣетъ предѣломъ покои, но какъ небесныя тѣла совершеннѣе земныхъ, то ихъ движенiе естественно имѣетъ предѣломъ также покой."


Заключение. „Небесныя тѣла, равно какъ и другiя тѣла, созданы на потребу человѣку, но какъ люди, осiянные горнею славою, не нуждаются въ этихъ тѣлахъ, то движенiе неба, по волѣ божiей прекратится вслѣдъ за прославленiемъ человѣка."


Итакъ, само сабою разумѣется, что крошечная, обитаемая нами Земля составляетъ верховную цѣль Творца. Мы ничего не истолковываемъ, ничего не объясняемъ: безпристрастный историкъ долженъ вопрошать выводиммхъ имъ на сцену людей, поставляя себѣ закономъ — выслушивать ихъ. Чтобы не оставалось однакожъ ничего больше желать, закончим нашъ разсказъ, пополнивъ предъидущiя мысли объясненiемъ природы неба.


Слова: „Въ началѣ Богъ создалъ Небо и Землю," истолковывавались въ томъ смыслѣ, что подъ словомъ Небо должно разуметь не твердь небесную, а Эмпирей и огненное небо. Отъ начала мiра было приличнымъ, чтобы существовала преславная обитель блаженныхъ, лучезарное небо, которому дано названiе Неба-эмпирея.


При настоящихъ условiяхъ существованiя вселенной, тѣла чувственныя обладаютъ движенiемъ, такъ какъ движенiемъ вещества производится многоразличiе стихiй. Но съ завершенiемъ славы, прекратится движенiе вещества. Отъ начала вселенной являлось приличнымъ, чтобы Эмпирей занималъ такое мѣсто.


Изъ словъ св. Василiя явствуетъ, что Небо заканчивается формою сферы: оно настолько твердо и плотно, что разграничиваетъ содержащиеся в немъ отъ того, что находится внѣ его. Поэтому за нимъ простирается пустынная и безсвѣтная область, препятствующая дальнейшему распространенiю свѣтлыхъ солнечныхъ лучей. Хотя твердь небесная плотна, но вмѣстѣ съ тѣмъ она прозрачна, такъ какъ мы видимъ звѣзды сквозь промежуточныя небеса. Можно сказать, что Небо-эмпирей не есть сгущенный свѣтъ, что оно не издаетъ лучей, подобно Солнцу и обладаетъ свѣтомъ болѣе тонкимъ, болѣе жидкимъ; можно-бы сказать еще, что оно сверкаетъ блескомъ небесной славы, неимѣющимъ ничего общаго съ натуральнымъ свѣтомъ." (Quaest. LXVI, art.3).


Св. ѳома добавляетъ, что могутъ существовать многiя небеса, подобно многимъ окружностямъ вокругъ одного центра, но что слѣдуетъ дать общее названiе Неба всему, окружающему Землю, отъ Эмпирея, до атмосферы. Онъ полагаетъ, что по этой причинѣ св. Василiй выразилъ мнѣнiе о существованiи многихъ небесъ, но послѣднiй авторъ заходитъ еще дальше, говоря: „Безконечное Существо могло бы забросить въ пространства многiе мiры, подобные тѣмъ пузырькамъ, которые образуются на поверхности взволнованныхъ водъ." Во всякомъ случаѣ, и здѣсь замѣчается условная форма, а не прошедшее совершенное.


Философская система „Ангельскаго учителя" выражаетъ, сказали мы, философскую доктрину всей католической Церкви и по этой именно причинѣ мы нѣсколько распространились объ этой главѣ „Свода" съ цѣлью подробнее распросить автора на счетъ предметовъ, находящихся въ связи съ нашею доктриною. До настоящего времени его схоластическая философiя истолковывалась не иначе, какъ въ томъ смыслѣ, въ какомъ мы представили ее, причемъ больше обращали вниманiя на личныя мнѣнiя св. ѳомы, чѣмъ старались уменьшать значенiе его докторальныхъ положенiй.


Все это представляло однакожъ одни чисто-теоретическiя соображенiя: телескопы, выяснившiе намъ природу свѣтилъ, не были еще изобрѣтены въ тринадцатомъ столѣтiи и нечего удивляться, если въ сказанную эпоху не стесняясь преподавали ложную систему и принимали ее за основу для самыхъ смѣлыхъ и вмѣстѣ съ тѣмъ, шаткихъ выводовъ. Но удивительно, что впослѣдствiи нѣкоторые люди упорствовали въ поклоненiи авторитету, освященному и, вмѣстѣ съ тѣмъ, ослабленному вѣками, считали истиннымъ написанное въ эпоху невѣжества и сомнѣвались въ томъ, что въ столь яркомъ свѣтѣ представляетъ намъ наука новѣйшихъ временъ. Въ числѣ богословскихъ сочиненiй (это очень хорошо извѣстно докторамъ каноническаго права), книга о. Гудена пользовалась огромнымъ авторитетомъ *), такъ что люди, не читавшiе св. ѳому, останавливались на менѣе грубомъ научномъ изложенiи перваго изъ сказанныхъ авторовъ. Богослову этому, повидимому, были извѣстны новѣйшiя открытiя по части астрономiи. Онъ посѣщалъ новую королевскую обсерваторiю въ Парижѣ и Кассини показывалъ ему въ телескопъ свѣтила небесныя; онъ самъ измѣрялъ высоту лунныхъ горъ, а къ третьему тому его сочинений приложены три прекрасныя карты Луны; он видѣлъ Кольцо Сатурна, полосы на Юпитерѣ, очертанiя Марса и солнечныя пятна, но несмотря на это, о. Гуденъ, подобно св. ѳомѣ, не допускаетъ идею множественности мiровъ и придерживается системы Птолемея. Будучи убѣжденъ въ нетлѣнности неба и звѣздъ и въ превосходствѣ Земли въ средѣ творенiя, онъ снова приводитъ аргументы „Ангельскаго учителя", клонящiеся въ пользу единичности мiра и въ особенности тѣ изъ нихъ, которые вытекаютъ изъ идеи единичности Бога и такимъ образомъ впадаетъ, подобно своему знаменитому учителю, въ указанный Плутархомъ заблужденiя, какъ будто на основанiи того, что существуетъ одинъ только зодчiй, мы вправѣ заключать о существованiи одного только зданiя... Не можемъ не перевесть нѣкоторыя изъ положенiй автора Philosophia Livi Thomae.


*) Philosophia juxta inconcussa tutissimaque dim Thomae dogmata, quatuor tomis comprehensa. Editio decima, prioribus accuratior. Paris, 1692.


„Если-бы свѣтила и планеты подвергались перемѣнамъ и измѣненiямъ, обусловливаемымъ существованiемъ на нихъ органической жизни, то прежде всего это доказывалось-бы Луною, планетою, столь намъ близкою. Но мы видимъ въ телескопъ, что она постоянно покойна и бездѣятельна и что на поверхности ея не происходить другихъ перемѣнъ, кромѣ тѣхъ, которыя производятся тѣнями при дѣйствiи солнечныхъ лучей. На ней легко можно-бы было замѣтить малѣйшiя измѣненiя, движенiя животныхъ, колебанiя деревьевъ, ходъ растительной жизни. Но какъ не замѣчается ничего подобного, то очевидно, что люди, уподобляющiе Луну Землѣ и помѣщающiе на ней моря, рѣки, воздухъ, лѣса, города и животныхъ, находятся въ полнѣйшемъ заблужденiи."


„Намъ могутъ возразить, что планеты подобны земному шару, что съ поверхности другой планеты насъ можно-бы видеть между Марсомъ и Венерою, слѣдовательно, какъ тамъ, такъ и здѣсь необходимо должна проявляться жизнь, тѣмъ болѣе, что нельзя предположить, чтобы столь обширные мiры были лишены обитателей и оставались громадными пустынями. Но я не допускаю ни сходства планетъ съ Землею (Nego planetas esse telluri similes), ни мысли, что послѣдняя есть планета. Земля сотворена для того, чтобы, быть мѣсторожденiемъ рода человѣческаго, а планеты помѣщены на Небѣ; для освѣщенiя Земли (Ut terram illuminent. По истинѣ, не велико-же освѣщенiе!) и управлять теченiемъ жизни на поверхности земнаго шара, какъ учитъ св. Писанiе. Слѣдовательно, помѣщать на свѣтилахъ чтобы то ни было — представляется излишним" *).


*) T. III. Quaest. II, § 2. An coelorum substantia sit corruptibilis.


А относительно звѣздъ, Лактанцiй говоритъ: „Что онѣ нетлѣнны, доказывается это самою нетлѣнностью неба. Значить, было-бы напрасною тратою времени опровергать бредни древнихъ авторовъ, повторяемыми также и новѣйшими писателями, смотрѣвшими вообще на свѣтила, а въ особенности на планеты, какъ на обитаемые мiры, на которыхъ находятся рѣки, моря, лѣса, горы, животныя, растенiя и проч. Все это вытекаетъ, быть можетъ, изъ орфическихъ поэмъ, но все это чистѣйшiя небылицы**)."


**) De Sideribus.


И въ концѣ XVII в. ученый докторъ богословiя не опасается закончить свой трактатъ о системѣ неба слѣдующими предложенiями:


„Не слѣдуетъ допускать систему Коперника, но, по всей справедливости, ее должно отвергнуть на томъ основанiи, что было-бы дерзновенно сообщать Землѣ движенiе и удалять ее изъ средоточiя вселенной."


„Система Тихо Браге сноснѣе (tolerabilius) системы Коперника, такъ какъ первая оставляетъ Землю въ центрѣ вселенной; во всякомъ случаѣ, и эта система не доказана."


„Система Птоломея вѣроятнѣе всѣхъ прочихъ. Однакожъ движенiе Меркурiя и Венеры представляетъ нѣкоторыя затруднения и не мѣшало-бы придумать четвертую систему, которая заняла-бы посредствующее положенiе между системами Коперника и Тихо Браге."


Оставимъ нашего метафизика съ его отрицанiями и сомнѣнiями, не простивъ ему однакожъ его прегрѣшенiй, чтó съ величайшею готовностью мы дѣлаемъ по отношенiю св. ѳомы и возвратимся къ тринадцатому вѣку, который на нѣсколько времени мы оставили за собою.


За богословомъ средневѣковаго христiанскаго перiода вскорѣ появляется поэтъ: Данте на безсмертной лирѣ воспоетъ ученiе, проповѣдывавшееся священнослужителями съ высоты каѳедръ и мрачный флорентiйскiй мечтатель посѣтитъ небесныя сферы и круги, описанные учителемъ Церкви. Но прежде чѣмъ дойдемъ до видѣнiй Алигiери, побесѣдуемъ нѣсколько мгновенiй съ его учителемъ, энциклопедистомъ тринадцатаго вѣка, итальянцемъ Брунетто Латини. Изгнанный гибелинами въ 1260 году, онъ прiютился въ добромъ городѣ Парижѣ, гдѣ и издалъ на французскомъ языкѣ свое сочиненiе „Сокровищница всего существующаго" (Trésor de toutes choses). Это одна изъ первыхъ, написанныхъ на французскомъ языкѣ книгъ и ради курьеза мы представимъ, безъ всякихъ покрововъ, слова подлинника, въ которомъ такъ наивно отражается та далекая эпоха, когда предки наши разсуждали о природѣ вещей. Дѣло идетъ о Небѣ, Небѣ-эмпиреѣ.


„Итакъ знайте, что надъ твердью высится наипрекраснѣшiй и пресвѣтлый хрустальный сводъ, почему и называется онъ хрустальными Небомъ; это мѣсто, откуда были низвергнуты падшiе ангелы... Безъ сомнѣнiя есть и другое, пурпуроваго цвѣта, называемое Эмпиреемъ, гдѣ пребываетъ пресвятое и преславное Божество съ ангелами и съ тайнами своими, говорить о которыхъ авторъ настоящей книги не дерзаетъ, предоставляя это, какъ и подобаетъ, божественнымъ учителямъ и владыкамъ святой Церкви."


Въ этой выдержкѣ отражаются народныя понятiя, въ сущности тождественыя съ тѣми, которыя проповѣдывались учителями Церкви. Ихъ наивная форма показываетъ, съ какимъ пассивнымъ повиновенiемъ народъ относился къ ученiю высшихъ авторитетовъ. Однакожъ Брунетто Латини не ученикъ, а учитель и его „ Сокровищница" есть энциклопедия, заключающая въ себѣ весь сводъ человѣческихъ познанiй современной эпохи, начиная отъ свѣтилъ небесныхъ и до полевыхъ букашекъ. Во всѣхъ вопросахъ, которые, подобно нашему, приходятъ въ соприкосновение съ догматомъ, Брунетто подчиняется господствующимъ идеямъ, ни о чемъ не разсуждаетъ и ничего не объясняетъ. Слѣдуя системѣ Птоломея, онъ имѣетъ однакожъ правильные понятiя о законахъ тяжести, о притягательной силѣ Земли и — какъ замѣтилъ одинъ ученый *) — если Данте, въ XXXIV книгѣ Ада поступаетъ согласно съ законами тяготѣнiя, то, быть можетъ, люди безпристрастные замѣтятъ влiянiе Брунетто Латини въ слѣдующей выдержкѣ, въ которой онъ излагаетъ свои мысли о Землѣ, подобно тому, какъ въ первой выдержкѣ онъ уже изложилъ свои мнѣнiя о Небѣ.


*) Фердинанд Дени (Dénis), въ его книгѣ: Le monde enchanté.


„Говоря по правдѣ, Земля подобна точкѣ компаса, которая всегда находится въ центрѣ своего круга и никогда не уклоняется ни въ ту, ни въ другую сторону. Слѣдовательно, Земля необходимо шаровидна, такъ какъ при иной формѣ въ одномъ мѣстѣ она находилась-бы ближе къ Небу и тверди, чѣмъ въ другомъ. Но это немыслимо и еслибы можно было остановить Землю и выкопать колодезь, который проходилъ-бы ее насквозь, причемъ въ колодезь этотъ мы бросили-бы огромнѣйший камень или другое тяжелое тѣло, то, по моему мнѣнiю, камень не пролетелъ-бы сквозь всю землю, но возвратился къ ея центру."


Можно-бы подольше послушать автора „Сокровищницы", представляющаго намъ фантастическую систему естествовѣденiя этой дивной эпохи, равно какъ и мнѣнiя современныхъ ему „астрономiйцевъ" но слава ученика затмѣваетъ славу учителя, такъ что въ наше время многiе знаютъ о существованiи Латини только по тѣмъ совѣтамъ, которые онъ даетъ знаменитому флорентiйцу въ его „Нисхожденiи въ Адъ:"


Sieti raccommandato'l mio Tesoro,

Nel quale i'vivo ancora; e piu non cheggio


Данте Алигiери, Рай (JI Paradiso).


Въ страстную пятницу 1300 года, имѣя отъ роду тридцать три года, Данте низошелъ въ адъ. Въ двадцать четыре часа онъ прошелъ всѣ круги, достигъ средоточiя Земли и съ трудомъ обойдя вокругъ громаднаго тѣла Люцифера, находящагося какъ разъ въ центрѣ, поднялся къ ногамъ его, вышелъ на поверхность Земли въ южномъ полушарiи, а на слѣдующiй день приблизился къ горѣ Чистилища, гдѣ Вергилий поручилъ его руководительству Беатрисы. Очистившись въ земномъ раѣ, онъ отправился на Небеса, посѣтивъ послѣдовательно мiры Луны, Меркурiя, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна, Неподвижныхъ звѣздъ, Перваго Двигателя и Эмпирея. — Предметомъ нижеприведенныхъ картинъ будетъ то изъ громадной поэмы Данте, что находится въ связи съ направленiемъ настоящей книги.


„Слава Того, Который всему сообщаетъ движенiе, наполняетъ Собою вселенную и въ нѣкоторыхъ частяхъ ея сiяетъ больше, чѣмъ въ другихъ".


„Я былъ въ Небѣ, наиболѣе воспринимающемъ Его свѣта и видѣлъ я то, чего не знаетъ и чего не можетъ повѣдать никто изъ приходящихъ оттуда".


„Беатриса смотрѣла вверхъ, а я гдядѣлъ на нее и втеченiи непродолжительнаго времени, въ которое стрѣла налагается на лукъ, отдѣляется отъ тетивы и летитъ",


Я очутился въ мѣстѣ, гдѣ нѣчто дивное приковало къ себѣ взоры мои. Та, для которой мысли мои не могли быть тайною",


„Повернулась ко мнѣ и столь-же грацiозная, какъ и прекрасная, сказала: „Вознесись къ Богу благодарнымъ духомъ, къ Нему, приведшему насъ на первое свѣтило".


Это первое свѣтило была Луна (дальше поэтъ называетъ ее Вечною Жемчужиною) и казалась она шаромъ изъ прозрачнаго алмаза; когда путники приблизились къ ней, то свѣтлое облако обдало ихъ; ихъ тѣла, казалось, проницали тѣло Луны, какъ будто послѣдняя не обладала физическимъ свойствомъ, называемымъ непроницаемостью. Луна есть обитель цѣломудрiя, не въ томъ однакожъ смыслѣ, чтобы обитали на ней смертные, которыхъ главную добродѣтель составляетъ цѣломудрiе, но, подобно прочимъ шести небеснымъ сферамъ, Луна служитъ мѣстопребыванiемъ для праведныхъ душъ, которыя впослѣдствiи должны вознестись въ обитель блаженныхъ. Небесныя сферы составляютъ, такъ сказать, предверiе рая, въ которомъ пребываетъ Богъ во славѣ своей.


Поэтъ встрѣчаетъ на Лунѣ души женщинъ, давшихъ обѣтъ дѣвства, но, вслѣдствiе насилiя, нарушившихъ обеты свои. Пиккарда, сестра Форизы, говоритъ ему, что блаженные довольствуются степенью славы, доставшейся имъ въ удѣлъ, а Беатриса объясняетъ разницу между волею смѣшанною и абсолютною.


Они вознеслись въ мiръ Меркурiя, более свѣтлый, чѣмъ мiръ Луны и — достойно замѣчания — по мѣрѣ того, какъ они поднимаются по лѣстницѣ планетной iерархiй, мiры дѣлаются все лучезарнѣе, ихъ вещественная форма просвѣтляется и очищается. Достигнувъ мiра Меркурiя, они увидѣли безчисленное множество блаженныхъ духовъ, и въ числѣ ихъ императора Юстинiана, повѣдавшаго имъ славу римскихъ знаменъ. Въ мiрѣ этомъ обитаютъ души людей, прославившихся своими доблестными дѣянiями. Начинаютъ рассуждать о философiи и Беатриса объясняетъ положенiе схоластиковъ, что душа животныхъ создана природою, а душа человѣка — непосредственно Богомъ.


Языческая Венера располагаетъ къ любви, но дѣйствiе ея оказывается здѣсь совершенно чистымъ и духовнымъ. „На свѣтилѣ, на свѣтлыя рѣсницы котораго и развѣвающiеся по плечамъ волосы Солнце взираетъ съ удовольствiемъ", душа Карла Мартелла, котораго Данте знавалъ во Флоренцiи, произноситъ слѣдующiя прекрасныя слова: „Я скрыть отъ взоровъ твоихъ сверкающимъ окрестъ меня блаженствомъ, которое окружаетъ меня, подобно заключенному въ шелковой ткани мотыльку".


На лучезарныхъ равнинахъ дневнаго светила, Данте и Беатриса ветрѣчаютъ „Ангельскаго учителя" — св. ѳому Аквинскаго, краснорѣчiе котораго разрѣшаетъ сомнѣнiя, таившiяся еще въ душѣ поэта. Альбертъ Кельнскiй, Грацiанъ, Петръ Ломбардъ, Павелъ Орозъ (Orose), Боэцiй, Соломонъ, Денисъ Ареопагитъ бесѣдуютъ съ Данте; головы этихъ знаменитыхъ духовъ увѣнчаны свѣтлыми коронами. Св. Бонавентура поименовываетъ души, обитающiя на Солнцѣ. Всѣ бесѣды эти относятся къ числу мистическихъ. По отношенiю къ бесѣдующиму съ нимъ св. ѳомою, Данте находится какъ-бы въ центрѣ приводимаго во вращательное движенiе стакана съ водою, а по отношенiю къ Беатрисѣ — какъ-бы на окружности этого круга.


Беспрестанно укрѣпляясь, очищаясь и просвѣтляясь, воодушевляемый священнымъ рвенiемъ, поэтъ продолжаетъ свое экстатическое странствованiе и возносится съ Беатрисою въ пятое небо, на небо Меркурiя . Область эта лучезарнѣе всѣхъ предшествовавшихъ ей, а ея обитатели-духи сверкаютъ неизреченнымъ свѣтомъ. „И между двухъ лучей явилось мнѣ сiянiе столь ослѣпительное и багровое, что я вскричалъ: „О, Гелiосъ, какъ ты изукрасилъ его!.. И подобно тому какъ Млечный путь, усѣянный малыми и большими свѣтилами, простираетъ между полюсами мiра столь свѣтлую полосу, что вводитъ она въ сомнѣнiе мудрѣйшихъ, такъ точно скопленiемъ этихъ лучей образуется въ глубинѣ Марса Пречестное Знаменiе".


Дѣйствительно, сонмы духовъ складывались на Марсѣ въ образъ громаднаго креста, на которомъ сiяло тѣло Спасителя. И подобно тому, какъ лютня и арфа множествомъ струнъ своихъ производить сладостную гармонiю, понятную даже для того, кто не различаетъ каждый звукъ отдѣльно, такъ точно скопленiемъ свѣтилъ образовалась на крестѣ мелодiя, которою поэтъ былъ восхищенъ, хотя въ пеньи этомъ онъ не мог разслышать ничего, кромѣ хвалебныхъ словъ: „Воскресни и явись побѣдителемъ"!


Каччиагвида, пращуръ поэта, предсказываетъ будущее и поименовываетъ многихъ изъ духовъ, образующихъ собою знаменiе креста на Марсѣ, затѣмъ Данте, съ подругою своею, возносится въ мiръ Юпитера, в шестое небо. Души святыхъ, достойно отправлявшихъ дѣло правосудiя, составляютъ здѣсь собою образъ огромнаго орла. Это сатира на современныя скупость и сiмонию. Бонифацiй VIII обвиняется въ томъ, что онъ налагалъ запрещенiя съ темъ, чтобы отъ нихъ откупались деньгами. Въ небесномъ орлѣ замѣчаются души праведниковъ, обитающихъ на Юпитерѣ: въ зрачкѣ орла — пѣвецъ Духа Святаго, переносившiй ковчегъ завѣта изъ города въ городъ (Давидъ); въ бровяхъ — утѣшитель вдовы, лишившейся сына (Траянъ), и тот, который замедлилъ ходъ смерти истиннымъ покаянiемъ (Езехiя). На Сатурнѣ пребываютъ души людей, жившихъ созерцательной жизнью, поэтъ видитъ тамъ символическую лѣстницу, по которой нисходило и восходило такое множество сiянiй, что, казалось, собрались здѣсь всѣ свѣтила тверди небесной. (По поводу символовъ этихъ, мы задавались порою вопросомъ: не былъ ли вызванъ Сведенборгомъ — позже и онъ появится у насъ на сценѣ — въ числѣ его учителей и духъ Данте)?


Когда божественный пѣвецъ и его путеводитель возносились к сферѣ неподвижныхъ звѣздъ, то первый изъ нихъ обратилъ взоры свои на семь планетъ и увидѣвъ нашу Землю, улыбнулся ея жалкому виду. „Я видѣлъ дщерь Латоны, говоритъ онъ, — пылавшую во мракѣ и считалъ я ее поэтому и жидкою, и плотную; я вынесъ видъ твоего сына, о Гиперiонъ, и видѣлъ я, какъ близъ него и вокругъ него вращались Майя и Дiоней (Dioné). Оттуда предсталъ взорамъ моимъ Юпитеръ, умѣрявший своего отца и своего сына и ясно видѣлъ я, какъ передвигались съ мѣста на мѣсто. И всѣ семь планетъ предстали мнѣ въ ихъ объемахъ и выяснилась мнѣ скорость ихъ движенiй и взаимныя ихъ разстоянiя".


Данте проникъ въ сферу неподвижных звѣздъ созвѣздiемъ Близнецовъ; его спутница выпрямилась и стала внимательна, подобно птицѣ, когда полузакрытая сѣнью древесною, она наблюдаетъ погоду въ излюбленной листвѣ, подлѣ гнѣзда своихъ милыхъ птенцовъ и страстно ждетъ восхода солнечнаго. Слѣдя за ея взоромъ, поэтъ увидѣлъ въ выси Христа, Который подобно Солнцу сiялъ надъ избранниками Своими, а подлѣ него Богородицу и Апостоловъ; ихъ окружалъ ореолъ изъ чистѣйшаго изъ небесныхъ сiянiй. Попросивъ апостоловъ благосклонно отнестись къ поэту, Беатриса выразила св. Петру желанiе, чтобъ онъ испыталъ Данте въ вѣрѣ; поэтъ отвѣчаетъ апостоламъ на счетъ трехъ богословскихъ добродѣтелей, затѣмъ Адамъ начинаетъ разсказъ о временахъ своего блаженства и несчастiй... Святые возносятся и скрываются, а Данте съ Беатрисою вступаютъ въ девятую сферу, называемую Первымъ Двигателемъ (Premier mobile).


Оттуда Данте начинаетъ говорить; послушаемъ его (Зачѣмъ знаменитый флорентиецъ былъ поэтомъ ложной системы)?


„Природа мiра, содержащая въ покоѣ средоточiе и приводящая во вращательное движенiе все прочее, начинается отсюда, какъ отъ своего предѣла".


„И Небо не имѣетъ другаго предѣла кромѣ Божественнаго Духа, отъ Котораго возжигается какъ любовь, приводящая Небо во вращательное движенiе, такъ и сила, заставляющая его производить дождь".


,,Свѣтъ и любовь окружаютъ Небо, подобно тому, какъ оно само окружаетъ другiя сферы и предѣлы эти извѣстны лишь Создавшему ихъ".


„Его движенiе не производится никакимъ другимъ движенiемъ; но движенiе прочихъ небесъ соразмѣряется съ движенiемъ Перваго Двигателя, подобно тому какъ десять соразмѣряется со своею половиною и съ пятою частью своею".


И теперь ты уразумѣешь, какимъ образомъ время пребываетъ корнями своими въ этомъ сосудѣ а вѣтвями — въ другихъ сосудахъ".


Поэтъ говорить, что ему суждено было узреть божественную Сущность, лучезарную точку, сiявшую самымъ яркимъ блескомъ; вокругъ нея двигались девять круговъ. Девять круговъ этого сверхъ-мiроваго мiра (по выраженiю схоластиковъ), соотвѣтствуютъ девяти сферамъ чувственнаго мiра. Еще выше, поэтъ находится уже въ Эмпиреѣ. Беатриса облекается здѣсь дивною красою; появляются оба воинства небесныя — святые и ангелы. „Отъ большей изъ сферъ небесныхъ, говорить Беатриса — мы вознеслись на небо, которое есть чистѣйшiй свѣтъ, свѣтъ духовный, преисполненный любви къ истинному и обильному радостями благу — радостями, превосходящими всякую сладость". Этотъ апоѳеозъ христiанскаго Рая, въ которомъ Апокалипсисъ апостола Iоанна является въ столь странномъ смѣшенiи съ идеями мантуанскаго пѣвца, неизмѣннаго путеводителя мрачнаго флорентiйца по областямъ Ада; этотъ божественный и свѣтлый апоѳеозъ оставляетъ насъ на вершинѣ лучезарной iерархiи, со взорами, благоговѣйно устремленными на неисповѣдимую Троицу, носящуюся надъ безпредѣльностью мiровъ. Здесь поэтъ останавливается въ полетѣ своемъ; но, кажется, что въ ослѣпленныхъ очахъ Данте проносится еще одно видѣнiе — это проявленiе человѣчества въ Богѣ... Действительно, поэма Данте — это обоготворенiе человѣческой мысли, или очеловѣченiе мысли божественной. Съ такой точки зрѣнiя должно смотрѣть на вѣрованiя среднихъ вѣковъ, не понимавшiхъ ни истиннаго величiя Бога, ни относительной незначительности человѣческаго общества и заключавшихъ въ однѣ и тѣ-же рамки два понятiя несовмѣстимыя. Кто въ эту эпоху осмѣлился-бы говорить объ существахъ, не принадлежащихъ къ роду Адамову, но все-же чадахъ Божiихъ, подобно намъ достойныхъ благодѣянiй ихъ небеснаго Отца? Мiръ ограничивался окружностью въ нѣсколько сотъ лье; пространство и время — это еще неизвѣстныя понятiя. Но съ эпохи Колумба, озарившаго земной шаръ новымъ свѣтомъ, съ появленiемъ Кеплера, открывшаго предъ нами небесныя пространства — человѣчество стряхнетъ съ себя оцѣпененiе вѣковой спячки и быстрымъ полетомъ устремится къ новымъ горизонтамъ науки.


Еще до Кеплера, первый годъ пятнадцатаго столѣтiя начался рожденiемъ знаменитаго ученаго, имя котораго, — втеченiе почти двухъ cтолѣтiй, было свѣтиломъ для мыслящихъ людей, но къ 1600 году оно померкло и вскорѣ затѣмъ совсѣмъ погасло. Поставимъ на подобающий ей пьедесталъ статую, которую мракъ минувшихъ вѣковъ уже покрывалъ своею завѣсою и такъ несправедливо скрывалъ отъ взоровъ нашихъ. Мы говоримъ здѣсь о кардиналѣ де-Куза, Для насъ рекомендацiею служитъ ему не его духовный санъ и санъ этотъ ни на одну минуту не заставитъ насъ упустить изъ вида обязанностей историка.


Николай де-Куза. — De docta ignorantia. (ученое невѣжество.)
(1440-1450).


Вотъ одинъ изъ князей церкви, смѣло несущiй знамя идеи множественности мiровъ и притомъ — втеченiи пятнадцатаго столѣтiя! Мы никакъ не можемъ понять, какимъ образомъ этотъ знаменитый мужъ, облеченный римскимъ пурпуромъ, могъ, не подвергаясь преслѣдованiямъ, высказывать свои столь смѣлыя мысли въ то время, какъ сто пятьдесятъ лѣтъ позже, Бруно Джордано быль осужденъ какъ еретикъ и сожженъ живымъ за подобныя мнѣнiя, а Галилея принудили позорно отречься отъ такихъ же мыслей. Но, быть можетъ, мысли ученаго кардинала сдѣлались извѣстны только по его смерти.


Николай Кребсъ (ракъ), родившiйся въ Кусѣ на Мозелѣ и потому прозванный Кузанусъ, откуда уже произошло имя Куза, по всей справедливости можетъ считаться высочайшимъ умомъ не только пятнадцатаго и предшествовавшихъ вѣковъ, но и шестнадцатаго столѣтiя. Въ физикѣ, въ астрономiи и въ философiи оно стоитъ неизмѣримо выше своихъ современниковъ. За сто лѣтъ до Коперника, онъ проповѣдуетъ уже движенiе Земли; въ самомъ дѣлѣ, трактатъ Коперника о движенiи тѣлъ небесныхъ. какъ известно, появился въ 1543 году, между тѣмъ Николай де-Куза писалъ объ этомъ предметѣ еще въ 1444 году, чтó и доказывается однимъ мѣстомъ рукописи, собственноручно писанной кардиналомъ и найденной докторомъ Клеменсомъ въ Кусскомъ госпиталѣ. Николай Кребсъ родился въ 1401, а умеръ въ 1464 году, слѣдовательно онъ отошелъ въ вѣчность за девять лѣтъ до рожденiя того человѣка, имя которого навсегда связано съ истинною системою мiра.


Куза опередилъ ходъ наукъ своего времени не только съ точки зрѣнiя нашего ученiя объ обитаемости мiровъ, не только въ отношенiи истинныхъ началъ астрономiи, но и въ отношенiи спецiальныхъ вопросовъ, представляющихся самыми загадочными. Порою, говоритъ Гумбольдтъ, въ счастливыхъ предчувствiяхъ и въ вымыслахъ воображенiя таятся, независимо отъ всякаго реальнаго наблюдения, зародыши правильныхъ понятiй. Греческая древность обильна подобнаго рода фантазiями которыя впослѣдствiи осуществились. Такъ точно, въ пятнадцатомъ вѣкѣ мы находимъ въ сочиненiяхъ кардинала де-Куза ясно выраженное предположение, что Солнце само по себѣ есть тѣло, окруженное легкимъ покровомъ свѣтовой сферы, что посрединѣ — вѣроятно между темнымъ ядромъ и лучезарною атмосферою — находится прозрачный воздухъ, сложный, влажный и подобный нашей атмосферѣ. Онъ добавляетъ, что выдѣление свѣтовыхъ лучей, одѣвающих нашу Землю растительностiю, свойственно не ядру Солнца, но окружающей его фотосферѣ. По его мнѣнию, Солнце можетъ быть обитаемо, подобно другимъ свѣтиламъ; планеты — это мiры, подобные нашему. Вотъ главнѣйшiя положенiя его знаменитаго трактата „Объ ученомъ невѣжествѣ" *).


*) D Nicolai de Kusa, cardinalis, utriusque juris doctoris, in omnique philosophia incomparabilis viri opera, etc. Cum priv. caes. majest. Basileae, 1566 in-fol.


Для насъ несомнѣнно движенiе Земли, хотя явленiе это и не подпадаетъ непосредственно чувственному наблюденiю, такъ какъ о движенiи мы можемъ заключать только по сравненiю съ тѣмъ, что находится въ состоянiи неподвижности. Находящiйся на кораблѣ, спокойно несущемся вдоль береговъ рѣки, познаетъ свое движенiе только чрезъ движенiе береговъ рѣки. Такимъ образомъ, движенiе Солнца и другихъ свѣтилъ указываетъ намъ на наше собственное движенiе.


Незначительностью Земли еще не доказывается, что она тѣло ничтожное и низкое, такъ какъ Земля не составляетъ аликвотной части безконечнаго: во вселенной нѣтъ ни большаго, ни малаго, ни середины, ни окраинъ, ни опредѣленныхъ частей, а только относительныя. Хотя Земля имѣетъ темный видъ, но не слѣдуетъ считать ее ничтожною, ибо если она кажется намъ темною, то оттого только, что мы находимся на ней; издали она казалась-бы намъ свѣтлою. То-же самое можно сказать и о Лунѣ, которую ея обитатели должны находить очень темною. Даже на Солнцѣ, быть можетъ, не знаютъ свѣта, которымъ оно горитъ для насъ. Земля есть свѣтило и ей присущи тѣ же силы, свойства и влiянiя, какiя присущи и прочимъ свѣтиламъ.


Не слѣдуетъ также говорить, что Земля есть меньшее изъ свѣтилъ. Затмѣнiями доказывается, что она больше Луны; а что она больше Меркурiя, это намъ хорошо извѣстно.


Мы не знаемъ также, составляетъ-ли Земля лучшую или худшую обитатель для людей, животныхъ и растѣнiй. Богъ есть средоточiе и окружность всѣхъ звѣздныхъ мiровъ и всякое совершентство и величiе исходятъ отъ Него: далекiе мiры эти не пустынны, но обитаемы разумною породою, одинъ изъ видовъ которой населяетъ Землю. Но какъ назвать этихъ обитателей и какъ опредѣлить их? Даже попытка подобнаго рода должна считаться слишкомъ ужъ смѣлою. Обитатели другихъ мiровъ ни въ какомъ отношенiи не могутъ быть приравниваемы къ намъ: Improportionales sunt, ясно говорится въ текстѣ. Такъ какъ области вселенной скрыты отъ насъ, то мы должны отказаться отъ познанiя природы ихъ обитателей. Мы видимъ, что даже на Землѣ животныя особыхъ породы, обитающiя въ извѣстныхъ странахъ, во всемъ отличаются отъ прочихъ животныхъ. Всѣ предположенiя наши насчетъ двухъ планетъ, наиболѣе намъ извѣстныхъ, т. е. насчетъ Луны и Солнца, ограничиваются лишь тѣмъ, что обитатели Солнца должны быть совершеннѣе обитателей прочихъ свѣтилъ.


Очень возможно, что обитатели Солнца во многихъ отношенiяхъ причастны природѣ свѣтила этого: они свѣтозарны, свѣтлы, разумны и гораздо болѣе духовны чѣмъ Селениты, близкiе къ природѣ Луны и чѣмъ обитатели Земли, еще больше матерiальные и грубые. Теплотворныя дѣйствiя Солнца, влiянiе, производимое Луною на атмосферу, и океаны и матерiальная тяжесть Земли заставляютъ насъ вѣрить этому. То-же самое можно сказать о другихъ свѣтилахъ, которыя, безъ сомнѣнiя подобно всѣмъ остальнымъ, не лишены обитателей: suspicantes nullam inhabitoribus carere, такъ какъ каждое изъ нихъ составляетъ отдѣльный мiръ и число ихъ извѣстно лишь Тому, кто все устроилъ согласно съ мѣрою и числомъ.


Тлѣнность всего существующаго на Землѣ, извѣстная намъ изъ опыта, не составляетъ еще достаточнаго доказательства ничтожности нашего мiра. Такъ какъ мiръ безпредѣленъ и какъ дѣйствiе свѣтилъ одновременно распространяется по всѣмъ мiрамъ, то и не можемъ мы утверждать тлѣнность чего-бы то ни было, въ истинномъ значенiи этого слова. Намъ извѣстны только видоизмѣненiя и перемѣны, происходящiя въ состоянiи вещей и вызываемыя различными влiянiями. По словамъ Виргилiя, смерть есть претворенiе сложнаго существа въ другое, сложное-же. Но кто можетъ утверждать, что этотъ процессъ претворенiя свойственъ только обитателямъ Земли? Некоторые писатели полагали, будто на Землѣ существуетъ столько родовъ вещей, сколько звѣздъ на небѣ. Свѣтила производятъ на другiе мiры дѣйствiя подобныя темъ, которыя они производятъ и на нашъ мiръ; Земля влiяетъ на нихъ, какъ Луна влiяетъ на насъ, такъ что между различными частями вселенной происходитъ беспрерывный обмѣнъ какъ въ области духа, такъ и въ области матерiи.


Въ сочиненiяхъ кардинала де-Куза замѣчается удивительное смѣшенiе предметовъ, существенно различныхъ между собою, чтобы не сказать — противоположныхъ. Богословiе, астрономiя, астрологiя, чернокнижiе и алхимiя — все это часто сливается въ одномъ перiодѣ, длинномъ, тяжеломъ, запутанномъ, съ безконечными вводными предложенiями. Порою, въ промежуткѣ отъ одного параграфа до другаго, переходишь отъ глубочайшаго мрака къ днѣвному свѣту; но относительно нашего предмета, кардиналъ никогда ни прибѣгаетъ къ оттяжкамъ. Онъ не только утверждаетъ, но и представляетъ его въ истинномъ научномъ видѣ, и старается доказать, что считая самихъ себя мiровымъ типомъ и все относя къ нашему метру (μετρον), мы впадаемъ въ заблужденiе. Желая однакожъ устранить теологическiя послѣдствiя вытекающiя изъ допущенiя подобной истины, кардиналъ тутъ-же поспѣшно добавляетъ, что такое воззрѣнiе на вселенную не должно измѣнять понятiй нашихъ относительно значенiя Земли.


На основанiи того, что Земля меньше Солнца, говоритъ онъ, и что подчиняется она дѣйствiю послѣдняго, нельзя еще утверждать, что она ничтожна, такъ какъ земная область, простирающаяся до огненной сферы, въ сущности очень велика. И хотя Земля меньше Солнца, чтó и доказывается тѣнью затмѣнiй, однакожъ мы не знаемъ, на сколько область Солнца меньше или больше области Земли; мы можемъ сказать только, что первая неравна второй, потому что ни одно свѣтило не можетъ быть вполнѣ равно другому. Землю не слѣдуетъ также относить къ числу малыхъ свѣтилъ: она больше Луны, чтó доказывается наблюденiемъ затмѣнiй, больше Меркурiя и, быть можетъ, больше другихъ мiровъ. Изъ состоянiя, въ которомъ находится она, нельзя выводить доказательствъ ея несовершенства. Влiянiе, которому подчиняется какое-либо свѣтило, не составляетъ логической причины его несовершенства; находясь въ средоточiи влiянiй, относящихся къ нашему мiру, мы не можемъ сравнивать его состоянiе съ состоянiемъ другихъ мiровъ, такъ что свѣдѣнiя наши оказываются тутъ вполнѣ несостоятельными. Хотя кардиналъ Куза отличный богословъ, но онъ во всей полнотѣ сохраняетъ независимость своихъ мнѣнiй и убѣжденъ въ безконечности пространства. Вселенная не можете имѣть окружности, говоритъ онъ, потому что за этою окружностью необходимо должно находиться еще что-нибудь; она не имѣете и центра, такъ какъ центръ есть точка, находящаяся въ равномъ разстоянiи отъ всѣхъ частей окружности. Вселенная не имѣетъ ни центра, ни окружности. Земля не больше восьмой сферы находится въ средоточiи вселенной; существуетъ одно только абсолютное понятiе, безконечное и абсолютное понятiе Бога; Его духомъ все живетъ и зиждется, Его сущностью устанавливается безконечность пространства.


Предшественникъ великихъ открытiй въ астрономiи новѣйшихъ временъ и въ философiи астрономiи, долженствовавшей утвердиться на основанiи астрономiи физической, ученый кардиналъ стоитъ на первомъ планѣ въ нашемъ научномъ пантеонѣ. Онъ производилъ громадное влiянiе на мнѣнiя писателей шестнадцатаго столѣтiя относительно идеи множественности мiровъ и въ нѣкоторой мѣрѣ былъ непререкаемымъ авторитетомъ для всѣхъ, склонявшихся въ пользу допущенiя этой идеи. Астрономы и философы, впослѣдствiи писавшiе о томъ же предметѣ, очень часто, какъ мы увидимъ это, прибѣгали къ авторитету кардинала де-Куза.


Зачиналась заря Коперника и скоро сумерки уступятъ свое мѣсто дню. Быть можетъ приличнѣе всего было-бы непосредственно перейти къ году, въ которомъ появилась книга De revolutionibus orbium coelestium, но какъ нарочно двѣ лукавыя личности прiотворятъ нашу дверь, а спровадить ихъ мы не осмѣливаемся. Обѣ онѣ, въ особенности-же вторая, не принадлежатъ къ нашему обычному обществу, но пользуясь авторитетомъ въ историческомъ методѣ, которому мы рѣшились слѣдовать, онѣ заявляютъ права свои хоть-бы и на не подобающее имъ мѣсто въ пантеонѣ нашемъ. Арiостъ *) и Раблэ ** непосредственно слѣдуютъ другъ за другомъ въ первой половинѣ шестнадцатаго столѣтiя; первый странствовалъ по Лунѣ въ XXXIV пѣснѣ своего Orlando Furioso; второй совершилъ другiя путешествiя въ IV и V книгахъ своего Пантагрюэля, такъ что отказать имъ въ просьбѣ — было-бы несправедливо.


*) Родился въ 1474, умеръ въ 1533 году.


*) Родился въ 1483, умеръ въ 1553 году.


По праву старшинства, первымъ долженъ явиться поэтъ Реджiо.


Одинъ изъ главнѣйшихъ героевъ Orlando, Астольфъ, верхомъ на гиппогрифѣ, посѣтилъ въ Нубiи Сенапа (Sénapes), столѣтняго монарха, извѣстнаго подъ имѣнемъ Священника-Iоанна и столь славнаго въ числѣ средневѣковыхъ миѳовъ. Звукомъ своего могучаго рога Астольфъ обратилъ въ бѣгство Гарпiй и остановился близь гигантской горы, у подошвы которой Нилъ имѣетъ свои истоки. Это крайнiй предѣлъ востока. У подошвы горы этой находится отверстiе, которымъ Гарпiи возвратились въ преисподнюю и съ котораго Арiостъ началъ свое путешествiе по областямъ ада. Надъ горою находится земной рай. Астольфъ видѣлъ чудеса дивнаго вертограда, плоды котораго такъ вкусны, что грѣхопаденiе прародителей нашихъ нисколько не удивляетъ Астольфа. Гора такъ высока, что рай дѣйствительно долженъ находиться въ небѣ и очень недалеко оттуда до Луны, Апостолъ Iоаннъ, котораго Астольфъ встрѣтилъ въ обществѣ Эноха и Илiи предложилъ нашему герою отправиться на Луну, где можно добыть элексиръ, при помощи котораго паладину Роланду можно будетъ возвратить утраченный имъ разсудокъ.


„Едва Солнце погрузилось въ лоно водъ и показался серпъ Луны, какъ святой угодникъ приказалъ приготовить колесницу, предназначавшуюся для тѣхъ, которые должны вознестись на небеса. Въ ней Илiя поднялся надъ горами Iудеи; четыре свѣтозарные коня везли ее. Святой садится подлѣ Астольфа, беретъ поводья и устремляется въ небо. Вскорѣ колесница находится уже въ области огня, зной котораго умѣряется присутствiемъ святаго мужа. Пронесшись этими знойными пространствами, они прибыли въ обширный мiръ Луны, поверхность которой блѣстела подобно свѣтлой стали. Планета эта, вмѣстѣ съ окружающими ее парами, по величинѣ казалась равною земному шару. Паладинъ съ изумленiемъ узнаетъ, что если смотрѣть на Луну сблизи, то она кажется небольшою. Съ трудомъ различаетъ онъ Землю, погруженную во мракъ и не имеющую блѣска; онъ видитъ на Лунѣ рѣки, поля, долины, горы, города и страны, вполнѣ отличныя отъ нашихъ. Дома кажутся ему непомѣрной величины; въ обширныхъ лѣсахъ нимфы безпрестанно преслѣдуютъ дикихъ животныхъ. Астольфъ, у котораго имѣется въ виду совсемъ иная цѣль, не занимается созерцанiемъ этихъ предметовъ и позволяетъ провести себя въ долину, лежащую между двумя холмами. Тамъ находится все утерянное нами или случайно, или по собственной винѣ: дѣло идетъ не о царствахъ и не о сокровищахъ, даруемыхъ прихотливою фортуною, но о томъ, чего она не можетъ ни дать, ни отнять. Я говорю о доброй славѣ, которую время, подобно точащему червю, мало по малу подрываетъ и наконецъ уничтожаетъ. Здесь собраны всѣ обеты и мольбы, съ которыми злосчастные грѣшники обращаются къ Небу. Здѣсь находятся также слезы и вздохи любовниковъ; время проведенное въ игрѣ и въ праздности; тщетныя, оставшiяся неисполненными намѣренiя и пустыя желанiя, несмѣтное количество которыхъ почти наполняетъ одну долину, — однимъ словомъ, все утраченное на Землѣ",


Въ этомъ состоятъ главнѣйшiя богатства этой лунной долины. Имѣется тамъ также гора „Здраваго смысла"; въ видахъ воспрепятсвованiя испаренiю столь тонкой матерiи, послѣдняя заключена въ различной величины стклянкахъ, обозначенныхъ особыми надписями. Астольфъ не безъ удивленiя узнаетъ, что многiе люди, которыхъ онъ считалъ чрезвычайно умными, отправили на Луну большую часть своего здраваго смысла... Увидѣвъ свою склянку, онъ взялъ ее съ дозволенiя творца Апокалипсиса и немедленно сталъ вдыхать ея содержимое. Затѣмъ онъ взялъ совсѣмъ полную склянку Орланда и доставилъ ее на Землю. Прежде чѣмъ оставить блестящiй шаръ Луны, евангелистъ показалъ Астольфу и другiя чудеса. На берегу одной рѣки пряли три Парки. На каждомъ клубкѣ находилась надпись, означавшая имя смертнаго, жизнь которого связана съ прядущеюся нитью. Одинъ старецъ, очень бодрый для своихъ лѣтъ, беретъ надписи по мѣрѣ того, какъ прядется нить, уноситъ ихъ и бросаетъ въ рѣку, гдѣ онѣ тотчасъ-же исчезаютъ въ тинѣ; едва-ли одна изъ ста тысячъ поднимается на поверхность воды. Два бѣлые, находящiеся тамъ, лебедя берутъ въ клювы всплывающiя надписи. Стаи воронъ, совъ, ястребовъ, галокъ и хищныхъ птицъ носятся надъ рѣкою и не позволяютъ всплывать ни одной надписи. Несмотря на это, лебеди подплывают къ одному холму; прекрасная нимфа выходить къ нимъ на встрѣчу, беретъ у нихъ спасенныя отъ крушенiя надписи, относитъ въ храмъ Безсмертiя, вѣнчающаго вершину холма и прикрѣпляетъ ихъ къ священному столбу, гдѣ онѣ вѣчно остаются на виду.


Такимъ-то образомъ непокорный любимецъ кардинала д'Эсте совершилъ свое путешествiе на Луну. Личность, следующая за нимъ и о которой мы только-что упоминали, веселый куратъ Медонскiй, не заходилъ такъ далеко; но, подобно Лукiану, и онъ отправился однажды на поиски за неизвѣстными народами. Въ вымыслахъ этихъ кроется ничто, не вполнѣ безплодное. Если сравнительная физiологiя, составляя главнѣйшую основу ученiя о множественности живыхъ существъ, обитающихъ въ пространствахъ небесныхъ, объясняетъ естествнное многоразличiе тварей, созданныхъ согласно съ разнообразiемъ средъ, въ которыхъ они возникли; то можно отвести место (конечно, ниже науки и въ отделе фантазiи) и мыслямъ, имѣющимъ чисто-химерическiй характеръ, но которыя нѣкоторыми изобрѣтательными умами примѣнялись къ идеѣ видоизмѣняемости и безконечнаго многоразличiя въ наружной формѣ животныхъ.


По этой причинѣ, фантазiи древнихъ имѣютъ право гражданства въ анекдотической части нашего разсказа и, быть можетъ, воображенiе не безъ интереса взглянетъ, какъ предъ идеею невѣдомыхъ странъ небесныхъ мiровъ станетъ проходить безконечный рядъ фантастическихъ существъ въ родѣ Ундинъ, Сиренъ, Центавровъ, Ламiй и Эльфовъ... Быть можетъ, небезъинтересно будетъ, вмѣсте съ Алькастомъ и Танкредомъ, посѣтить дивныя существа заколдованнаго лѣса, вызванный Тассомъ въ XII пѣснѣ Gerusalema liberata.


Во всякомъ случае, подробности эти могутъ быть полезны для колонизаторов планетъ.


Мы не можемъ отводить слишкомъ много мѣста для измышленiй фантазiи, такъ какъ нерѣдко они являются только аллегорическими образами, рожденными сатирою, а между тѣмъ мы желаемъ представить только то, что произведено мыслью человѣческою сообразно съ духомъ времени, народовъ и отдѣльныхъ личностей. Что касается Раблэ, то мы находимся вынужденными стушевывать по возможности, не нарушая однакожъ мѣстнаго колорита, нѣсколько вольнаго свойства картины, въ которыхъ шестнадцатый вѣкъ такъ безцеремонно воспроизводилъ формы во всей ихъ наготѣ.


Читатель помнитъ, что во время дивныхъ странствованiй своихъ по невѣдомымъ морямъ, доблестный Пантагрюэль, въ обществѣ Панюржа и Iоанна Дезантомера, прибылъ на чудные острова, обитаемые существами, которыя по природѣ своей относятся не къ сему, а къ совсѣмъ иному мiру. Выдержавъ множество страшнѣйшихъ бурь, описанныхъ неподражаемымъ разсказчикомъ въ столь наивномъ и забавномъ тонѣ, путники открываютъ новый островъ, островъ Рюа (Ruach)*).


*) Pantagruel, liv. IV, Descente en l'ile de Ruach et autres.


Клянусь созвѣздiемъ Насѣдки, что образъ жизни этого народа я нашелъ болѣе страннымъ, чѣмъ можно выразить это. Ничего они не ѣдятъ, ничего не пьютъ, за исключенiемъ вѣтра; въ садахъ разводятъ они только три сорта вѣтренницы (anémone), а руту и другiя утоляющiя вѣтры растенiя воздѣлываютъ съ величашимъ старанiемъ. Простой народъ, въ видахъ своего прокормленiя, употребляетъ опахала изъ бумаги, перьевъ и полотна, смотря по возможности и достаткамъ. Богатые питаются отъ вѣтряныхъ мельницъ. Устраивая пиры, они разставляютъ столы подъ какою-нибудь мельницею, или подъ двумя вѣтряными мельницами и тутъ объѣдаются они до отвалу, точно на свадьбахъ! А во время трапезъ бесѣдуютъ они о достоинствѣ, превосходствѣ, полезныхъ свойствахъ и недостаткахъ вѣтровъ, точно такъ какъ наши питухи на пирахъ разсуждаютъ о винахъ. Одни восхваляютъ сирокко, другiе — лебешъ (lebesch), третьи — юго-западный, иные — сѣверный вѣтеръ, другiе — зефиръ и проч."..! Затѣмъ приводятся подробности о естественныхъ отправленiяхъ, несвойственныхъ обитателямъ этихъ странъ, а также и о тѣхъ, которымъ они въ особенности подвержены, о способѣ, какимъ они испускаютъ духъ....


Путешествiе на островъ Папефиговъ и Папимановъ есть ничто иное, какъ остроумная сатира, такъ-же какъ и путешествiе къ Энгастромiтамъ и Гастролатрамъ, но только въ другомъ родѣ. Скажемъ нѣсколько словъ объ островѣ „Желѣзныхъ издѣлiй" (Ferrement).


„Хорошенько набивъ себѣ желудки и имѣя вѣтеръ въ корму, мы поставили бизань-мачту и не больше какъ черезъ два дня прибыли мы на островъ „Желѣзныхъ издѣлiй", островъ пустынный и обитаемый только деревьями, производящими кирки, заступы, мотыки, косы, серпы, лопаты, пилы, ножницы, клещи, буравы и проч. На иныхъ деревьяхъ находились ножи, кинжалы, мечи и т. д.".


„Если кто-либо нуждается въ нихъ, то стоитъ только тряхнуть деревомъ и начинаютъ они валиться, точно сливы. Большая часть предметовъ этихъ, упавъ на Землю, сами собою вдѣваются въ траву, называемую Ножнами. Кромѣ того (говорю я это съ тѣмъ собственно, чтобъ не возненавидѣли вы мнѣнiя Анаксагора, Платона и Демокрита — философовъ не дюжинныхъ), деревья эти казались похожими на земныхъ животныхъ; головы у нихъ замѣняются стволами, волосы и ноги — ветвями и похожи они на человѣка, ставшаго на голову, ногами врозь."


Дальше Пантагрюэль вступаетъ ли островъ Одъ (d'Odes), „где дороги ходятъ" (Паскаль употребилъ такое-же выраженiе для обозначения каналовъ). Чтобы достичь извѣстнаго места, стоитъ только стать на дорогѣ, движущейся по желаемому направлению. „Дороги ходятъ тамъ, подобно животнымъ" говорить Раблэ: „однѣ изъ нихъ блуждаютъ, какъ кометы, а другiя двигаются, взаимно перекрещиваются и пересѣкаются „


Въ странѣ Атласа, доблестные бойцы встрѣчаютъ братьевъ Фредонъ, составляютъ знаменитый списокъ обожателей Фредондиллы и во очiю видятъ фантастическiя существа, изображаемая рисовальщиками на шаляхъ. Въ заключенiе приведемъ одинъ занимательный отрывокъ изъ сатиры этой, направленной противъ беззастенчивости путешественниковъ.


И видѣлъ я тамъ Сфинговъ (Shinges), Рафовъ (Raphes), Оинсовъ (Оinces), у которыхъ переднiя ноги похожи на руки, а заднiя, какъ ноги человѣка; Крокутовъ, Эалей, величиною съ гиппопотамовъ: хвосты у нихъ слоновьи, клыки кабаньи, а роги подвижные, какъ уши у ословъ"


У Левкрокутовъ, (животныхъ чрезвычайно живыхъ, величиною съ мирбалейскихъ ословъ), шеи, хвосты и грудь львиныя, ноги оленьи, рты по самыя уши, а зубовъ у нихъ всего два: одинъ вверху, а другой внизу; говорятъ они человѣчьимъ голосомъ. Я видѣлъ тамъ Мантихоровъ, животныхъ престранныхъ: туловище у нихъ львиное и три ряда зубовъ, заходящихъ одинъ за другой, словно переплетенные пальцы рукъ вашихъ; на хвостахъ имѣется у нихъ жало, которымъ они и жалятъ, какъ скорпiоны; голосъ у нихъ чрезвычайно мелодическiй. Видѣлъ я тамъ также Катоблеповъ, животныхъ свирѣпыхъ, но небольшихъ: головы у нихъ несоразмѣрно велики, такъ что съ трудомъ приподнимаютъ они ихъ отъ земли, а глаза до того ядовиты, что взглянувшiй на нихъ умираетъ мгновенно, точно при видѣ Василиска. Я видѣлъ тамъ двухъ зверей о двухъ спинахъ; они казались мнѣ чрезвычайно веселыми; у нихъ очень большiе... Проникнувъ дальше въ страну обоевъ (Tapisserie), мы увидѣли Тритона, играющаго на большой раковинѣ, Главка, Протея, Нерея и множество другихъ морскихъ чудовищъ.»


Это грубая прелюдiя къ „Торжеству Амфитриты", прославившему впослѣдствiи поэму Фенелона. Оставимъ автора Гаргантюа на его дивныхъ островахъ и вмѣстѣ съ Марселемъ Палингенезiемъ въ послѣднiй разъ взглянемъ на пройденную нами эпоху, завершивъ этимъ авторомъ рядъ теоретиковъ, которые во время странствованiй своихъ ничѣмъ не руководствовались и имѣли компасомъ только указанiя своего прихотливаго воображенiя.


Подобно Арiосту, Палингенезiй жилъ при дворѣ Геркулеса, герцога феррарскаго. До прошедшаго столетiя онъ былъ извѣстенъ только подъ своимъ псевдонимомъ, подъ которымъ и теперь еще Палингенезiя знаетъ большинство ученыхъ, хотя въ настоящее время и дознано, что имя его — Манцолли. Какъ и большая часть нашихъ авторовъ, онъ относится къ числу писателей, называемыхъ теперь — „романтиками", т. е. къ партiи свободныхъ мыслителей и людей съ независимыми убѣжденiями. Однакожъ онъ не съумѣлъ подняться надъ уровнемъ астрологическихъ заблужденiй своей эпохи и не принадлежалъ къ числу послѣдователей экспериментальнаго метода.


Книга его озаглавлена: Зодiакъ жизни человѣческой *). Палингенезiй назвалъ свою поэму „Зодiакъ" потому только, что она раздѣлена на двѣнадцать частей, изъ которыхъ каждая обозначена названiемъ одного изъ знаковъ зодiака, а не вслѣдствiе свойствъ предметовъ, о которыхъ идетъ дѣло въ его произведенiи. Но въ одиннадцатой и двѣнадцатой книгахъ говорится собственно объ астрологической астрономiи, согласно съ системою Птоломея.


*) Zodiacus vitae hoc est, de hominis vita, ac moribus optime instituendis. Bâle 1573.


Вотъ нѣсколько характеристическихъ положенiй феррарскаго геоманта:


„Горнiй эѳиръ, изъ котораго состоитъ Небо, тверже алмаза. Всѣ сферы вращаются вмѣстѣ съ Небомъ, Первымъ Двигателемъ. Все сущее воспринимаетъ бытiе отъ формъ. Эфиръ обитаемъ существами, не нуждающимися въ пищѣ". — Достойно замѣчанiя: какъ физикъ, Палiнгенезiй утверждаетъ, что матерiя вѣчна, но какъ богословъ, онъ отрицаетъ возможность этого.


Изъ XII книги слѣдуетъ, что эфиромъ не завершается вселенная: за пределами Неба простирается область безконечнаго невещественнаго свѣта. Это мечта древнихъ философовъ о существованiи трехъ небесъ, которыя считались обитаемыми. Существуетъ свѣтъ невещественный — форма, дающая бытiе всему, но невидимая для тѣлеснаго ока. Эфиръ и невещественный свѣтъ населены безчисленнымъ множествомъ существъ, которыхъ совершенство и жизнь описываетъ Палингенезiй...


„Моя Муза, говоритъ онъ въ началѣ XI пѣсни, — моя Муза воспоетъ горнiя области вселенной и ея недоступнѣйшiе предѣлы; ихъ окружаетъ Небо въ своихъ неизмѣримыхъ пространствахъ, увлекаетъ ихъ за собою вѣчнымъ и вращательнымъ движенiемъ, посредствомъ котораго и замыкаетъ всю тварь въ самомъ себѣ. Оно раздѣлено на пять поясовъ, обитаемыхъ существами, находящимися въ соотношенiи съ температурою этихъ поясовъ; по крайней мѣрѣ, нѣтъ поводовъ отвергать это." -«Quinque secant ipsum zonae, sed quaelibet harum est habitata suis, nihilo prohibente, colonis». — Боги не чувствуютъ ни жестокой стужи, ни самаго знойнаго жара; подобныя невзгоды созданы только для Земли. Этотъ достопочтенный эфиръ никогда не замерзаетъ и не страшится онъ огня. Онъ вѣчно движется, но всегда подобенъ самому себѣ и не покидаетъ занимаемаго имъ мѣста, такъ какъ, въ силу божественной причины, онъ помѣщенъ между двумя постоянными и неподвижными полюсами, изъ которыхъ одинъ, всегда для насъ видимый, увлекаетъ за собою обѣихъ Медвѣдицъ далеко отъ предѣловъ Океана. Другой полюсъ, составляющей противоположную точку земнаго шара, представляется взорамъ антиподовъ въ видѣ слабаго, неяснаго мерцанiя.


Тутъ конецъ сумеркамъ.


ГЛАВА V.
Эпоха обновленiя. — Коперникъ: De revolutionibus orbium coelestium. Statu quo. Опыты, Монтеня. — Джордано Бруно: О вселенной и о безконечномъ множествѣ мiровъ. — Послѣднiе изъ противниковъ. — Защитники. — Галилей. — Кеплеръ: Путешествiе на Луну. — Философы. — Астрологи. — Алхимики.

(1543-1634).


Теорiя вращательнаго движенiя Земли вокругъ своей оси и поступательнаго вокругъ Солнца — истина древняя, эпоху возникновенiя которой определить нельзя. Она занимала уже Архимеда, Аристотеля и Платона. Сенека, Цицеронъ и въ особенности Плутархъ говорятъ о ней, какъ мы видели это, въ очень опредѣленныхъ выраженiяхъ. Но противорѣча, повидимому, свидѣтельству чувствъ — что-бы ни говорилъ Вольтеръ — она допускалась съ трудомъ и честь утвержденiя ея въ новѣйшихъ временахъ всецѣло принадлежитъ Копернику *).


Но истина эта представлялась Копернику истиною чисто-физическою. Онъ не только не старался изследовать кругозоры, открываемые ею для философiи, но даже не внесъ ее въ область механики и не устранилъ тѣ изъ затрудненiй, которыя препятствовали ея допущенiю. Къ числу такихъ препятствiй относятся понятiя о центробѣжной силѣ подъ экваторомъ **), понятiя, остановившiя Птолемея въ его изысканияхъ и на которыя ссылались всѣ богословы до рожденiя науки о небесной механикѣ.


*) Родился въ 1473, умеръ въ 1543.


**) Дѣйствiю центробѣжной силы приписывали гораздо больше значенiя, чѣмъ оно имѣетъ его дѣйствительно, чтó охлаждало самыхъ ревностныхъ защитниковъ новой системы. Мы знаемъ (первая часть, глава XIII), что вслѣдствiе центробѣжной силы, всѣ тѣла утрачиваютъ подъ экваторомъ только 289-ю часть своего вѣса; но въ то время полагали, что никакое тѣло не могло-бы оставаться на поверхности Земли, точно такъ, какъ муха не продержалась-бы на поверхности вертящагося волчка." Очень можетъ быть, что вслѣдствiе замѣчанiя этого самъ Птолемей предпочелъ движенiю Земли ея неподвижность. „Если-бы, говорилъ онъ. — Земля въ двадцать четыре часа обращалась вокругъ своей оси, то каждая точка ея поверхности обладала-бы страшною скоростью, а возникающая при этомъ сила верженiя поколебала-бы въ основанiяхъ прочнѣйшiя зданiя наши и разметала въ воздухѣ ихъ обломки." Отъ подобнаго рода заблужденiй стали освобождаться только въ эпоху изобрѣтенiя первыхъ зрительныхъ трубъ, при помощи которыхъ были открыты планеты, бóльшiя, чѣмъ Земля и вращавшiяся еще съ бóльшею скоростью.


Не обращая вниманiя на противорѣчiя, могущiя возникнуть между его мыслями и опредѣленiями Церкви, Коперникъ предугадывалъ однакожъ кое-какiя затрудненiя и, быть можетъ, этому обстоятельству слѣдуетъ приписать двадцатисемилѣтнее молчанiе, которое онъ хранилъ до появленiя въ свѣтъ его книги. Впрочемъ, Коперникъ не былъ честолюбивъ: покой и неизвѣстность уединенiя больше почестей приходились ему по сердцу. Его каноникатъ былъ скорѣе синекурою, чѣмъ должностiю, требовавшею большихъ занятiй и Коперникъ проводилъ жизнь между уединеннымъ изученiемъ астрономiи и безвозмездною медицинскою практикою. Онъ открылъ свою теорiю только небольшому кружку избранныхъ учениковъ, къ числу которыхъ принадлежали Кеплеръ и его учитель, Местлинъ. Опасаясь послѣдствiй слишкомъ смѣлаго и внезапнаго посвященiя въ таинства науки, онъ распространялъ свои идеи съ бóльшею осторожностью, чѣмъ энтузiазмомъ, съ бóльшимъ постоянствомъ, чѣмъ рвенiемъ, не думая, чтобы научныя убѣжденiя требовали отъ насъ подвиговъ мученичества и предпочитая молчанiе возможности подвергнуться порицанiю и обвиненiю въ реформаторскихъ поползновенiяхъ. Въ астрономiи онъ поступалъ точно такъ, какъ и въ медицинѣ и не отказывалъ ни въ обществѣ своемъ, ни въ бесѣдахъ своихъ немногимъ ученикамъ, являвшимся къ нему за совѣтами. Но въ отношенiи людей, довольствовавшихся авторитетомъ одного лица, полагавшихъ, что природа извѣстна имъ и, изъ опасенiя сдѣлаться болѣе учеными, „чѣмъ слѣдовало-бы," не осмѣливавшихся приподнять завѣсу, скрывающую природу отъ взоровъ нашихъ, — Коперникъ, по словамъ Бертрана, никогда не выказывалъ особого желанiя возвысить ихъ помыслы и просветить ихъ добровольно закрытые глаза. Не слѣдуетъ забывать, что въ качествѣ каноника онъ былъ обязанъ повиноваться старшимъ, а это всегда стѣсняетъ нѣсколько свободу мысли *).


*) См. Journal des Savants. fevr.1864


Однакожъ Коперникъ не скрывалъ отъ себя богословское значенiе идеи, которой новѣшимъ представителемъ онъ являлся и наперекоръ тому, чтó предисловiе къ его книгѣ, написанное не имъ, а Оссiандеромъ, могло внушить нѣкоторымъ комментаторамъ, онъ старался представить свою теорiю съ чисто-математической точки зрѣнiя. „Я посвящая книгу мою вашему Святѣйшеству", говоритъ онъ въ предисловiи, обращаясь къ папѣ Павлу III, — „чтобы люди ученые, равно какъ и несвѣдущiе видѣли, что я не уклоняюсь отъ суда и критики. Если-бы кто-либо изъ людей легкомысленныхъ и невѣжественныхъ захотѣлъ выставитъ противъ меня нѣкоторыя мѣста св.Писанiя, превратно истолкованные, то я съ презрѣниемъ отнесусь къ ихъ дерзкимъ нападкамъ:


истины математическiя должны быть обсуждаемы только математиками". Слова эти не помешали однакожъ Копернику лишить Землю той исключительной роли, которую она играла во вселенной и низвести ее на степень обыкновенныхъ, вращающихся вокругъ Солнца планетъ, причемъ онъ доказывалъ, что всѣ планеты сходны между собою въ отношенiи ихъ формы, законовъ, которымъ онѣ подчинены и общаго ихъ предназначенiя въ области Солнца. Съ этого времени, видъ вселенной вполнѣ измѣнился. „Итакъ, говоритъ вышеприведенный математикъ, — тайны предвѣчной Мудрости слѣдуетъ искать или выше, за предѣлами нашей Земли, или смиренно отказаться отъ ихъ познанiя. Но на счетъ столь щекотливыхъ вопросовъ фрауэнбургскiй каноникъ высказываться не могъ".


Страшась послѣдствiй подобнаго переворота, богословы проповѣдывали древнюю систему мiра и папская цензура не замедлила осудить „всѣ книги, утверждающие движенiе Земли". Ученые iезуиты порою находились въ очень затруднительномъ положенiи; но известно, что въ силу своихъ Monita secreta имъ не трудно ладить съ совѣстью. Такъ, два столѣтiя по смерти Коперника, о. Босковичъ, опредѣливъ орбиту одной кометы по законамъ истинной системы мiра, въ извиненiе своего проступка приводить слѣдующее странное оправданiе: „Исполненный уваженiя въ св. Писанiю и къ постановленiямъ святой Инквизицiи, я считаю Землю неподвижною... Во всякомъ случаѣ, я дѣйствовалъ такъ, какъ будто она движется". Паскаль былъ откровеннѣе, сказавъ: „Никакiе декреты Рима не докажутъ, что Земля неподвижна и всѣ люди, сколько ни есть ихъ на свѣтѣ, не воспрепятствуютъ ни движенiю Земли, ни ихъ собственному съ нею движенiю".


Книга De revolutionibus orbium coelestium. была напечатана только вслѣдствiе настоятельныхъ требованiй друзей астронома, въ особенности-же по просьбамъ Гизiуса, епископа Кульмскаго и кардинала Шомберга. Втеченiи тридцати лѣтъ она лежала въ портфелѣ Коперника, которому не было суждено ни насладиться своею славою, ни страдать отъ преслѣдований, неминуемо постигшихъ бы автора столь замѣчательного произведенiя. Въ 1543 роду книга была отпечатана и первый экземпляръ ея поднесенъ Копернику, въ то время, когда великий мыслитель находился уже внѣ области человѣческихъ дрязгов: разбитый параличемъ, онъ съ трудомъ прикоснулся немощною рукою къ произведенiю своему, увидѣвъ его только сквозь мрачные покровы смерти.


Если мы ставимъ статую Копернику въ пантеонѣ нашемъ, то въ свидѣтельство его славы и какъ человѣку, положившему основы истинной системы мiра, а не какъ послѣдователю нашего ученiя.


Въ то время, какъ избранные умы старались изследовать законы природы, толпа писателей-астрологовъ и романистовъ продолжала издавать свои чисто-фантастическiя произведенiя. Прежде чѣмъ отправимся дальше, упомянемъ о произведенiи, въ своемъ родѣ типическомъ, именно о книгѣ Дони: I mondi celesti, terrestri e inferni, въ которой самыя широкiя воззрѣнiя перемѣшаны съ вздорными или ничего незначущими мыслями, Les Mondes célestes, terrestres et infernaux, le Monde petit, grand, imaginé meslé,risible, des sages et fous et le très-grand; l'enfer des piètres docteurs, des poёtes, des malmariez etc. на нѣсколько мгновенiй должна явиться здѣсь въ качествѣ представительницы своего литературнаго семейства. Мы ограничимся теорiею микрокосма, Μιχσοχσμος.


„Знайте, что части человѣческаго тѣла созданы и устроены согласно съ устройствомъ и расположенiемъ мiра. Представьте себѣ человѣка какой угодно величины: подобно сферамъ, его голова кругла и вознесена надъ тѣломъ, какъ небеса вознесены въ горнiе предѣлы, одни изъ которыхъ видимы, а другiя нѣтъ. Луну и Солнце можно уподобить двумъ глазамъ; Сатурна и Юпитера — двумъ ноздрямъ, Меркурiя и Марса — ушамъ, Венеру — рту. Планеты эти освѣщаютъ мiръ и управляютъ имъ, подобно тому, какъ семь членовъ украшаютъ тѣло человѣческое и сообщаютъ ему полнѣйшѣе совершенство. Небо, усѣянное бесчисленнымъ множествомъ звѣздъ, можетъ быть сравнено съ волосами, которымъ нѣтъ числа. Хрустальное, невидимое для насъ небо можно сравнить съ здравымъ разсудкомъ, заключающимся въ лобной части головы; Эмпирей, котораго мы не видимъ, уподобимъ воображенiю, создающему дивные образы. Спустившись ниже, мы увидимъ огненную сферу, т. е. желудокъ, гдѣ дѣйствуетъ теплота и совершается процессъ пищеваренiя. За областью огня вы увидите сферу воздуха, въ которой зараждаются дожди, снѣгъ и градъ. Взгляните на сердце человѣка; но ничего не найдете вы въ немъ, кромѣ гнусной скупости, человѣкоубiйственныхъ помысловъ, кощунства и проч. (По-видимому, авторъ не изъ числа оптимистовъ). Наконецъ Земля и Вода, гдѣ происходятъ зарожденiе и смерть, подобны нашему тѣлу, въ которомъ совершаются такiя-же дѣйствiя. Тѣло наше поддерживается и движется при помощи двухъ опоръ: дѣло поистинѣ удивительное, такъ какъ животныя съ трудомъ могутъ стоять на четырехъ ногахъ. Итакъ, Земля чудеснымъ образомъ поддерживается волею Господа".


Втеченiе долгаго еще времени большая часть ученыхъ довольствовались такого рода соображенiями, нисколько не заботясь о несостоятельности и ничтожности своихъ умозаключенiй. Научный и философскiй переворотъ, произведенный творцемъ истинной системы мiра, не могъ совершиться съ быстротою и блескомъ переворотовъ чисто-внѣшнихъ; долго еще теорiю Коперника считали гипотезою и Птолемей царилъ въ школахъ и въ средѣ перипатетиковъ новѣйшихъ временъ. Семнадцать лѣтъ послѣ появленiя книги Derevolutionibus, человѣкъ, прозванный португальскимъ Гомеромъ, слогомъ Данте воспѣвалъ движенiе мiровъ вокругъ Земли, какъ центра.


Краснорѣчиво описывая въ „Луизiадѣ" древнюю систему вселенной, Камоэнсъ не дѣлаетъ однакожъ ни малѣйшаго намека на жизнь мiровъ и придерживается теорiи Птоломея. Эмпирей есть обитель святыхъ угодниковъ. Первый Двигатель вращенiемъ своимъ приводитъ въ движенiе всѣ сферы небесныя, которыя лишены однакожъ обитателей. Въ X пѣснѣ поэтъ ясно говоритъ: „Среди этихъ сферъ Богъ помѣстилъ обитель людей, Землю, окруженную огнемъ, воздухомъ, вѣтрами и стужею."


Десять лѣтъ спустя, в 1580 году, человѣкъ, девизомъ котораго были вѣсы, съ надписью „Que sais je?," скептически отнесся къ системѣ Коперника, какъ вообще ко всякой философской системѣ. „Небо и звѣзды двигались въ теченiи трехъ тысячъ лѣтъ," говоритъ Монтень; — покрайней мѣрѣ всѣ такъ полагали, пока Клеантъ Самiенский или, по Ѳеофрасту,Никита Сиракузскiй не вздумали утверждать, будто Земля вращается вокругъ своей оси по наклонному поясу зодiака. Коперникъ, въ наше время установившiй эту систему, съ величайшей точностiю примѣняетъ ее ко всѣмъ астрономическим соображенiямъ. Что можно вывести изъ этого, кромѣ сомнѣнiя въ истинности какъ первой, такъ и второй системъ? И кто можетъ поручиться, что черезъ тысячу лѣтъ обѣ эти гипотезы не будутъ опровергнуты третью?" (въ томъ же году Тихо Браге, не выждавъ тысячу лѣтъ оправдалъ предположенiя Монтеня).


Хотя авторъ „Опытовъ" во многомъ сомнѣвается, однакожъ онъ допускаетъ идею множественности мiровъ, сперва самымъ положительнымъ образомъ утверждаетъ ее и затѣмъ приступаетъ къ разсмотрѣнiю условiй обитаемости мiровъ и безконечнаго разнообразiя живыхъ тварей. „Нигдѣ, говоритъ онъ, — разсудокъ не находитъ для себя столько прочныхъ основъ, какъ въ идеѣ существованiя многихъ мiровъ. Но если — какъ полагали Демокритъ, Эпикуръ и почти всѣ философы — существуютъ многiе мiры, то можемъ-ли мы опредѣлить, насколько начала и строенiе нашего мiра свойственны другимъ мiрамъ? Быть можетъ, у ихъ обитателей совсѣмъ другiя лица и другое развитiе. Эпикуръ считаетъ ихъ или подобными, или неподобными намъ. На пространствѣ десяти лье мы замѣчаемъ на нашей Землѣ безконечное разнообразiе и различiя; въ новой части открытаго нашими предками свѣта нѣтъ ни хлѣбныхъ злаковъ, ни виноградныхъ лозъ, ни животныхъ: все тамъ другое..." Затѣмъ Монтень переходитъ къ баснямъ Геродота и Плинiя относительно различныхъ породъ людей: „Существуютъ помѣсныя, сомнительныя формы, занимающiя середину между породами человѣческою и звѣриною; есть страны, гдѣ родятся безголовые люди, съ глазами и ртомъ на груди. Обитатели нѣкоторыхъ странъ всѣ безъ исключенiя гермафродиты; иные ходятъ на четырехъ ногахъ, иные имѣютъ только по одному глазу и головы ихъ скорѣе похожи на собачьи, чѣмъ на человѣчьи; у иныхъ нижняя часть тѣла рыбья и живутъ они въ водѣ; женщины родятъ пяти лѣтъ и умираютъ восьми; у иныхъ голова и кожа на головѣ такъ тверды, что желѣзо отскакиваетъ отъ нихъ; въ нѣкоторыхъ странахъ у мужчинъ не ростетъ борода и проч." И все это приводится съ подробностями, напоминающими вѣкъ Раблэ. Мы уже воздали должное подобнымъ баснямъ.


Родился въ 1533, умерь въ 1592 году. ????


„Но сколько есть извѣстныхъ намъ предметовъ, подрывающихъ значенiе прекрасныхъ правилъ, которыя мы установили и предписали природѣ! Мы даже самого Бога хотимъ подчинить имъ! Сколько есть такихъ вещей, которыя мы считаемъ нелѣпыми и противными природѣ! И каждый народъ, каждый человѣкъ поступаетъ въ этомъ отношенiи согласно со своимъ невѣжествомъ. Сколько насчитывается у насъ таинственныхъ свойствъ и сущностей: Дѣйствовать сообразно съ природою, по нашимъ понятiямъ, значитъ: дѣйствовать сообразно съ нашимъ разумѣнiемъ насколько хватаетъ послѣдняго и насколько позволяетъ наше зрѣнiе. Все выходящее изъ круга нашихъ понятiй — чудовищно и нелѣпо.


Никогда Монтень не высказывалъ мыслей болѣе правильныхъ, чѣмъ вышеприведенныя, особенно по примѣнению ихъ къ столь существенно разнообразной природѣ мiровъ, чуждыхъ нашему мiру. Не менѣе удачно Монтень говоритъ дальше: „Я не нахожу хорошимъ ограничивать всемогущество Бога законами нашего слова; слѣдовало-бы съ большимъ уваженiемъ и благоговѣнiемъ выражать сужденiя подобнаго рода. Нашъ языкъ, какъ и все, имѣетъ свои недостатки и слабыя стороны и грамматики всегда были причиною бóльшей части мiрскихъ смутъ. Возьмемъ, напримѣръ, фразу, которая логически представляется чрезвычайно ясною. Если вы скажете: „хорошая погода" и если это правда, то вотъ самая точная форма выраженiя. Однакожъ, она обманетъ васъ въ слѣдующемъ примѣрѣ: если вы скажете: „я лгу," говоря однакожъ истинную правду, то вотъ вы и солгали. Послѣднее предложенiе столь-же убѣдительно, какъ и предыдущее, однакожъ вы попали въ просакъ."


Остроумно доказавъ, что языкъ нашъ недостаточенъ для выраженiя всего возможнаго, нашъ скептикъ презабавно подшучиваетъ надъ людьми, допускающими существованiе одного только мiра и примѣняетъ къ нимъ монологъ цыпленка. Этимъ мы закончимъ беседу нашу съ благодушнымъ старикомъ-разсказчикомъ. „И почему, говоритъ онъ, — цыпленокъ не могъ-бы сказать: „Всѣ части природы сводятся ко мнѣ: Земля служитъ мнѣ для того, чтобы я ходилъ по ней; Солнце освѣщаетъ меня; звѣзды производятъ на меня свои дѣствiя; вѣтры полезны мнѣ для такой-то цѣли, воды — для другой; сводъ неба ни на что не взираетъ съ такимъ удовольствiемъ, какъ на меня; я любимецъ природы! Развѣ человѣкъ не кормитъ меня, не заботится о моемъ помѣщенiи, не служитъ мнѣ? Для меня онъ сѣетъ, для меня мелетъ онъ зерно, если-же порою онъ съѣдаетъ меня, то таким-же точно образомъ поступаетъ онъ и въ отношенiи своихъ ближнихъ; съ своей стороны я произвожу червей, которые будутъ причиною его смерти и съѣдятъ его." Такимъ-же, если не большимъ еще правомъ пользуется и журавль, носящiйся свободнымъ полетомъ и обладающiй высокою и прекрасною областью воздуха. Итакъ, все создано для насъ, весь мiръ — нашъ; свѣтъ Солнца и грохотъ грома, Творецъ и творенiе — все наше: это точка и цѣль, къ которымъ стремится все сущее. Загляните въ лѣтописи, веденныя философiею втеченiи двухъ тысячъ лѣтъ: боги дѣйствовали и говорили только для человѣка и философiя не опредѣляла имъ ни другаго дѣла, ни другаго назначенiя" *).


*)Essais, liv. II. chap. XII.


Въ то время, какъ Монтень занимался изслѣдованiемъ области философiи, другой философъ возводилъ природѣ зданiе, увѣнчанное и освященное впослѣдствiи вѣками.


Джордано Бруно. Dell infinito, Universo e Mondi.


Въ числѣ замѣчательныхъ произведенiй, трактующихъ о множественности мiровъ, сочиненiя Бруно *) должны занять первое мѣсто не только вслѣдствiе сочувствiя, возбуждаемаго ими къ этому великому мученику-философу, но и вслѣдствiе дѣйствительнаго и несомнѣннаго достоинства проповѣдуемыхъ ими теорiй. Знаменитый уроженецъ Нолы принадлежитъ къ числу величайшихъ и, вместе съ тѣмъ, незабвеннѣйшихъ личностей эпохи возрожденiя и за произведенiями его на вѣки останется слава провозглашенiя свободы мысли.


Не раздѣляя во всемъ его пантеистическихъ воззрѣнiй и не соглашаясь съ его системою одухотворенной природы, мы видимъ въ произведенiяхъ Джордано основныя положенiя опытной философiи, которой слѣдовалъ Галилей и которой впослѣдствiи онъ явился столь знаменитымъ представителемъ. Бруно, какъ и каждый изъ насъ, не свободенъ отъ заблужденiй, неразлучныхъ съ темною эпохою наукъ. Постараемся однакожъ разсѣять мракъ этотъ съ тѣмъ, чтобы герой нашъ явился во всемъ блескѣ своемъ.


Джордано Бруно проповѣдуетъ безконечность пространства и мiровъ. На двѣ книги: Dell' Infinito, Universo e Mondi и Della Causa, Principio et Uno, онъ смотритъ, какъ на основы своей системы (i fondamenti de l'intiero edifizio de la nostra filozofia). Послѣднее произведенiе нѣсколькими годами предшествовало первому; первое изъ нихъ имѣло предметомъ идею единства въ безконечномъ, а второе — многоразличiя.


Въ первой-же бесѣдѣ мы замѣчаемъ, что Бруно желаетъ согласить ноланскую доктрину съ новою системою мiра. „Если Земля не неподвижна въ средоточiи мiра, говоритъ Бруно, — то вселенная не имѣетъ ни центра, ни предѣловъ; слѣдовательно, безконечность является уже осуществившеюся какъ въ видимой природѣ, такъ и въ беспредѣльности небесныхъ пространствъ, причемъ неопредѣленная совокупность тварей образуетъ собою безконечное единство, поддерживаемое и образуемое первичнымъ единствомъ, причиною причинъ."


Первичное единство — это аттрибутъ Всемiрнаго Духа, который не есть бытiе опредѣленное, но можетъ быть уподобленъ голосу, наполняющему собою, не умаляясь отъ этого, пространство, въ которомъ онъ раздается. Духъ этотъ есть источникъ жизни мiровъ. Религiя ставитъ Бога внѣ мiра, но философiя усматриваетъ Его въ формахъ и въ бытiи вселенной. Бытiе первичной Сущности не можетъ быть познано чувствами и только духовное око усматриваетъ необходимость и, вмѣстѣ съ тѣмъ, проявленiе первичной причины.


Изъ этихъ строкъ достаточно выясняется, что Бруно такой-же пантеистъ, какъ и Спиноза.


Вселенная едина, безконечна и недѣятельна. Существуетъ одно только абсолютное бытiе, одна только реальность, одна дѣятельность. Форма или духъ — это одно и тоже. Одно бытiе, одна жизнь. Гармонiя вселенной — гармонiя вѣчная, потому что она едина. Богъ единъ во всемъ; чрезъ Него все едино. Безпрестанно видоизмѣняясь, особо воспринимают не другое бытiе, а только другую форму существованiя. Безконечное множество существъ содержится во вселенной, не какъ въ вместилищѣ; оно подобно жиламъ, разносящимъ жизнь по организму. Все проникнуто духомъ.


Главный предметъ „Размышленiй" (Contemplalions) Бруно, во второмъ трактатѣ его о „Безконечности вселенной," есть излюбленная гипотеза о безконечномъ множествѣ мiровъ, въ доказательство чего главнѣйшимъ образомъ онъ приводитъ несовершенство нашихъ чувствъ и силу разсудка.


Бытiе и сущность не могутъ быть познаны нашими чувствами, такъ какъ чувствамъ доступны только видимыя явленiя и отношенiя. Разумъ возвышается до понятiя безконечнаго и убеждаетъ насъ, что мiръ ничѣмъ не опредѣляется и не ограничивается, ни даже самымъ воображенiемъ, которое стремится положить ему предѣлы и завершить его. Ограничивать вселенную — это значило-бы ограничивать Творца; Богъ необходимо безконеченъ во всѣхъ дѣйствiяхъ своихъ.


Только на словахъ можно отрицать безконечность пространства, только на словахъ и отрицаютъ ее люди упрямые, утверждающее, что пустота немыслима... Если существование обитаемаго нами мiра является необходимымъ, то не менѣе необходимо существованiе другихъ мiровъ. бесконечнаго множества мiровъ. Мiръ нашъ, который кажется намъ огромнымъ, не составляетъ ни извѣстной части, ни цѣлаго по отношенiю къ безконечному и не можетъ быть объектомъ безконечной дѣятельности. Безконечный дѣятель являлся-бы несовершеннымъ, если-бы дѣятельность его не соразмѣрялась съ его могуществомъ. Разумъ и дѣятельность Бога необходимо требуютъ вѣрованiя въ безконечность вселенной.


Ничто не можетъ быть недостойнѣе философа, какъ наделять небесныя сферы особыми формами и допускать существованiе различныхъ небесъ. Существуетъ одно только небо, т. е. мiровое пространство, въ которомъ носится безконечное число мiровъ. Если хотите, наша Земля имеетъ свое собственное небо, т. е. небесный сводъ, атмосферу, среди которыхъ она движется; другiе безчисленные мiры также имеютъ свои небеса, но эти отдѣльныя небеса составляютъ одно небо, звездный океанъ. Небесныя тела безконечно следуютъ одно за другимъ въ громадныхъ пространствахъ и замыкаютъ всю совокупность мiровъ, все многоразличiе ихъ обитателей.


Какого рода различiе съ такимъ упорствомъ стараются проводить между Землею и Венерою, между Землею и Сатурномъ, между Землею и Луною? Развѣ всѣ планеты не стоятъ на одной и той-же ступени подъ могучею властью солнца? Развѣ мiры, имѣющiе одинаковое предназначенiе, не сходны между собою? И какое различiе можетъ существовать въ безконечномъ пространствѣ между Солнцемъ и свѣтилами? Развѣ сама природа не открываетъ намъ множество Солнцъ и мiровъ въ безпредѣльныхъ областяхъ пространства? Вселенная — это огромное органическое тѣло; мiры — это его составныя части, Богъ — его жизнь. Безконечная вселенная — это безконечная форма, если можно такъ выразиться, безконечной мысли. Истина эта представляется уму нашему въ неотъемлемомъ отъ нея свѣтѣ.


Люди, такимъ образомъ взирающiе на мiрозданiе, не должны опасаться никакихъ треволненiй. Для нихъ ясна исторiя самой природы, исторiя, начертанная въ нас для того, чтобы мы слѣдовали божественнымъ законамъ, отпечатлѣннымъ въ сердцахъ нашихъ. Столь возвышенныя воззрѣнiя заставятъ насъ съ презрѣнiемъ отнестись къ недостойнымъ помысламъ.


Небо повсюду: въ насъ самихъ и вокругъ насъ; мы не восходимъ и не нисходимъ въ небеса и, подобно другимъ свѣтиламъ, неуклонно и свободно носимся среди принадлежащаго намъ пространства и въ областяхъ, въ составъ которыхъ мы входимъ, какъ часть. Смерть не открываетъ предъ нами мрачныхъ горизонтовъ; страшное слово это не существуетъ. По сущности своей ничто не погибаетъ, но все видоизмѣняется и протекаетъ безконечныя пространства.


Итакъ, идея множественности мiровъ, казавшаяся перипатетикамъ неясною, не только возможна, но и необходима; она является непреоборимымъ дѣйствiемъ безконечной причины. Въ дивной и изумительной картинѣ мiрозданiя она представляетъ намъ совершенство и образъ Того, который не можетъ быть ни понятъ, ни сознанъ; выясняетъ намъ величiе Бога и господство Его надъ мiромъ; укрѣпляетъ и утѣшаетъ душу человѣка.


В своей латинской поэмѣ: De Immenso et Innumerabilibus, seu de Universo et Mundis, , Бруно, быть можетъ, еще съ большимъ краснорѣчiемъ высказываетъ убѣжденiя свои относительно существованiя многихъ мiровъ. Вотъ вкратце его мысли: Земной, обитаемый нами шаръ, есть планета, слѣдовательно самъ по себѣ онъ не составляетъ вселенной. На всѣхъ планетахъ, какъ и на нашей Землѣ, существуютъ растенiя, различныя животныя и существа, которыя, подобно намъ, одарены разсудкомъ и волею. Солнце, вокругъ котораго вращается Земля, не есть единственное Солнце: существуетъ множество другихъ Солнцъ. Безконечное множество звѣздъ и небесныхъ тѣлъ составляетъ безконечную вселенную. Безконечность повсюду: внѣ ея не существуетъ ничего. Богъ есть животворящая мысль этой безконечности.


Въ числѣ прекрасныхъ страницъ этой поэмы, слѣдующая страница достойна нашего глубочайшаго уваженiя:


„Всякая тварь, вслѣдствiе природы своей, стремится къ источнику своего бытiя. Человѣкъ стремится къ совершенству умственному и нравственному.....Если человѣку суждено познать вселенную, то пусть устремитъ онъ взоры свои и помыслы къ окружающему его небу и къ носящимся надъ нимъ мiрамъ. Это картина, это зеркало, въ которомъ онъ можетъ созерцать и читать формы и законы верховнаго Блага, планъ и устройство совершеннѣйшей системы. Тамъ услышитъ онъ невыразимую гармонiю, оттуда онъ вознесется на вершины, съ которыхъ открываются всѣ роды человѣческiе, всѣ вѣка мiра... Не слѣдуетъ опасаться, что вслѣдствiе такихъ стремленiй и такой жажды безконечнаго мы сдѣлаемся равнодушны къ настоящей жизни и къ дѣламъ мiрскимъ. Какъ-бы высоко ни возносился духъ нашъ, но доколѣ связанъ онъ съ тѣломъ, до тѣхъ поръ матерiя содержитъ его въ его настоящемъ положенiи. Нѣтъ! Это пустое сомнѣнiе не должно препятствовать намъ благоговѣть предъ величiемъ Бога, предъ великолепною обителью Всемогущаго. Изучать возвышенный строй мiровъ и существъ, однимъ хоромъ прославляющихъ величiе Господа — это достойнейшѣе изъ дѣйствiй нашего ума. Убѣжденiе въ существованiи Господа, содержащаго все въ такомъ порядкѣ, наполняетъ радостью душу мудраго и позволяетъ ему съ презрѣнiемъ смотрѣть на смерть, пугало людей обыденныхъ".


Мы хотѣли-бы побольше поговорить объ этомъ знаменитомъ человѣкѣ, но въ галлереѣ нашей такое множество статуй, что не можемъ мы подлѣ каждой изъ нихъ останавливаться настолько, насколько мы желали-бы этого. Изъ предъидущаго видно, что Бруно питомецъ итальянской школы: онъ раздѣляетъ пиѳагорейскiй догматъ о видоизмѣненiи всего существующего, о переселенiи душъ изъ одного тѣла въ другое и является предтечею Лейбница въ томъ смыслѣ, что считаетъ началомъ и основою всего монаду — бытiе духовное, составляющее сущность каждой твари и непрестанно восходящее по ряду тѣлъ до вершины предназначенiя живыхъ существъ.


Интересъ, возбуждаемый именемъ Бруно еще усилится, когда взглянемъ на него не только какъ на послѣдняго и знаменитѣйшаго питомца Флорентiйской Академiи, учрежденной Медичисами въ честь Платона, но и какъ на доблестнѣшаго и своеобразнѣйшаго представителя многочисленной группы мыслителей и писателей съ независимыми убѣждениями. „Кажется, говорить Бартольмесъ, — что лѣтописи новѣйшихъ временъ не представляютъ ни страны, ни эпохи болѣе обильныхъ великими людьми и учеными обществами, какъ Италiя шестнадцатаго столѣтiя. Гордый изгнанникъ ноланскiй стоитъ во главѣ этихъ благородныхъ людей. Ученикъ Пиѳагора и Парменида, послѣдователь Платона и неоплатониковъ, апологистъ Коперника, Бруно былъ предтечею людей, которые въ новѣйшее время боролись и страдали во имя свободы мысли и просвѣщенiя. Симпатiя, возбуждаемая его личностью, кроткою и проницательною, смиренною и глубокомысленною, еще усиливается при мысли о постигшей его участи".


Дѣйствительно, тяжко становится на душѣ, когда видишь, что изъ-за убѣжденiй, стоящихъ внѣ всякихъ мiрскихъ дрязговъ, внѣ политическихъ вопросовъ, внѣ матерiальнаго и нравственнаго благостоянiя людей, что изъ-за мнѣнiй чисто-метафизическихъ и, во всякомъ случаѣ, глубоко-религiозныхъ, этому мужественному и правдивому человѣку пришлось сдѣлать выборъ между костромъ и отреченiемъ отъ своихъ идей! И онъ предпочелъ смерть притворству! Какъ прискорбно это и какъ достойно удивленiя мужество такого мученика! Въ планъ настоящихъ изслѣдованiй не можетъ входить описанiе недостойнаго суда надъ Бруно, но не можемъ воздержаться, чтобъ не привести здѣсь одно мѣсто изъ письма очевидца (Каспара Шоппе) о смерти нашего высокаго мыслителя.


„9-го Февраля, въ дворцѣ великаго инквизитора, въ присутствiи высокоименитыхъ кардиналовъ священной курiи, богослововъ-совѣтниковъ и мiрскихъ властей, Бруно былъ введенъ въ залу Инквизацiи, гдѣ и выслушалъ на колѣняхъ приговоръ суда. Въ приговорѣ упоминалось о жизни Бруно, о его занятiяхъ и мнѣнiяхъ, о рвенiи, выказанномъ инквизиторами для его обращенiя, объ ихъ братскихъ увѣщанiяхъ и о закоснѣломъ нечестiи Бруно. Затѣмъ онъ былъ лишенъ сана своего, отлученъ отъ Церкви и переданъ мiрскимъ властямъ съ просьбою, чтобы его подвергли милосердному наказанiю, не сопряженному съ пролитiемъ крови. На все это Бруно отвѣтилъ угрозою: „Очень можетъ быть, что въ настоящую минуту приговоръ вашъ смущаетъ васъ больше, чѣмъ меня! Тогда стража губернаторская увела его въ тюрьму, гдѣ еще разъ попытались — тщетно, впрочемъ — чтобы онъ отрекся отъ своихъ заблужденiй. Сегодня (17 февраля 1600 г.) его взвели на костеръ... Несчастный умеръ среди пламени; полагаю, что онъ разскажешь въ другихъ, вымышленныхъ имъ, мiрахъ, какъ Римляне вознаграждаютъ нечестивцевъ и хулителей. Такимъ-то образомъ, другъ мой, поступаютъ у насъ въ отношенiи подобнаго рода людей или, скорее, изверговъ рода человѣческаго."


Такъ кончилъ жизнь авторъ книги О безконечности мiровъ!


Если этотъ примѣръ показываетъ, что тогда уже существовали знаменитые защитники истины, то слѣдующимъ примѣромъ доказывается существованiе во всѣхъ слояхъ современнаго общества упорныхъ и ослѣпленныхъ поборниковъ древней системы.


Такова ужъ судьба всѣхъ истинъ: при появленiи своемъ въ исторiи человѣческой мысли, онѣ наталкиваются на противорѣчiя и противъ нихъ вооружаются, прежде чѣмъ онѣ настолько окрѣпнутъ, чтобы выдерживать борьбу и выходить изъ нея побѣдительницами. На зарѣ нашего ученiя, с первыхъ-же дней существованiя опытной философiи, рѣдкiе и благородные умы, при помощи первыхъ оптическихъ инструментовъ старались утвердить наше ученiе; но въ то-же время были уже люди, оспаривавшiе самыя законныя прiобрѣтенiя науки въ области познанiй.


Въ такомъ, очень незавидномъ свѣтѣ представляется намъ заносчивый Юлiй Цезарь Ла-Галла въ произведенiи своемъ *), посвященномъ пресвѣтлѣйшему и достопочтеннѣйшему кардиналу Алоизiю Капонiо, недавно возведенному папою Павломъ V въ санъ сенатора. Авторъ — непоколебимый перипатетикъ, наперекоръ всѣмъ и каждому отстаивающiй вековѣчную философiю Аристотеля. Некоторые изъ знаменитыхъ людей, говоритъ онъ, допускали существованiе многихъ мiровъ: Орфей, Ѳалесъ, Филолай, Демокритъ, Гераклитъ, Анаксагоръ и Плутархъ. Галилей доказалъ намъ, что Луна подобна обитаемой нами Землѣ, чтó воспѣто уже древнимъ Орфеемъ въ слѣдующихъ стихахъ:


Melitus est aliam Terram infinitam, quam lampadem

Immortales vocant, Terreni vero Lunam,

Quae multos montes habet, multas urbes, multas domus.


*) De Phaenomenis in orbe Luni, novi telescopii usu a Galileo phisica disputatio.


Многiе изъ древнихъ писателей придерживались такого-же мнѣнiя и въ числѣ нашихъ современниковъ — кардиналъ де-Куза, Николай Коперникъ и другiе. Но если столь явное заблужденiе было раздѣляемо (притворно, быть можетъ) людьми извѣстными, то это не составляетъ еще достаточной причины, чтобы въ нашъ просвѣщенный вѣкъ мы отвергали свидѣтельство чувствъ и предавались нелѣпымъ мечтамъ.


Демокритъ утверждаетъ существованiе многихъ мiровъ, подобныхъ нашему и тоже обитаемыхъ. Его школа и другiя, возникшiя позже, учили, что вслѣдствiе безчисленнаго множества атомовъ и силъ природы, за предѣлами нашего земнаго шара существуютъ другiе, подобныя же ему мiры; что въ безпредѣльномъ пространствѣ достаточно мѣста для мiровъ этихъ, что пространство пусто и предназначено для послѣдней цѣли, что ничто не препятствует допущенiю идеи многихъ мiровъ; что Луна, наконецъ, есть одинъ изъ такiхъ мiровъ — такъ какъ телескопомъ обнаружено на ней присутствiе полей. Подобнаго рода безсмысленныя положенiя я опровергну при помощи несомнѣнныхъ доводовъ. (Посмотрiмъ!) Если вы скажете, что пространство ничѣмъ не наполнено, то я отвѣчу, что рѣшительно я не понимаю васъ, такъ какъ пустота не есть пространство. Если вы говорите, что пространство безконечно, значитъ вы не понимаете значенiя вашихъ словъ, ибо прилагательнымъ качественнымъ нельзя опредѣлить нѣчто несуществующее. Напрасно стали-бы вы доказывать, что пространство имѣетъ три протяженiя и что три линiи, пересѣкающiяся въ одной точкѣ, могутъ быть мысленно продолжены до безконечности. Если пространство имѣетъ три протяженiя: высоту, ширину и длину — значитъ, оно есть тѣло, но въ такомъ случаѣ, пространство не пусто; если вы станете утверждать, что оно не есть тѣло, то, по моему мненiю, оно не можетъ имѣть и трехъ протяженiй; если вы допускаете, что пространство есть тѣло, то я неопровержимо докажу, что Земля, будучи тяжелѣйшимъ изъ тѣлъ, необходимо должна находиться въ средоточiи пространства, средоточiи, къ которому тяготѣютъ всѣ тяжелыя тѣла и что въ пространствѣ нигдѣ не могутъ существовать другiя Земли. Не вздумаете-ли вы выпутаться изъ затруднительнаго положенiя сказавъ, что пространство не есть ни матерiя, ни пустота? Признаюсь, не понимаю я такого рода нейтральность. Съ другой стороны, если вы допускаете безконечность вещества, то я скажу, что это положительно невозможно; если вещество безконечно, то не существуетъ ни пустоты, ни конечнаго, ни безконечнаго, ибо въ такомъ случаѣ вещество вполнѣ наполняло-бы собою пространство". Чрезвычайно остроумное доказательство, послѣ котораго и желать ничего не остается.


Нашъ авторъ чрезвычайно приверженъ къ силлогизму. „Или пустота объемлетъ матерiю, говорить онъ, — въ такомъ случаѣ матерiя не безконечна; или матерiя наполняетъ пустоту, слѣдовательно пустота тоже не безконечна. Выпутайтесь изъ этого: какъ то, такъ и другое невозможно. Можно сказать, что матерiя дѣлима, слѣдовательно она не безконечна. Впрочемъ, всѣ эти пререканiя вполнѣ безполезны, да и лучше не возбуждать ихъ. Измышляя другiе мiры, вы, повидимому, сомнѣваетесь въ совершенствѣ нашего мiра, дѣлѣ рукъ Божiихъ и становитесь дерзновеннымъ, чтобъ не сказать нечестивымъ, такъ какъ выходите вы изъ предѣловъ, въ которые Богъ заключилъ насъ. Поэтому недавно Елизавета, королева англiйская, назвала Джордано Бруно . Нетрудно также доказать, что подобно тому, какъ нѣтъ другаго Бога, другой первичной причины, такъ точно нѣтъ и другаго мiра."


Вотъ еще и другiе, не менѣе неопровержимые аргументы: ,,Вcѣ тѣла стремятся къ центру мiра, т. е. къ центру Земли. Но допуская сущеcтвованiе другаго мiра, вы тѣмъ самимъ чрезвычайно затрудняете естественное движенiе тѣлъ. Гдѣ находится этотъ новый мiръ? Къ какой точке онъ тяготѣетъ? Если онъ находится въ центрѣ, значитъ Земля — внѣ центра; но вѣдь это нелѣпо! Не оставить-ли Землю въ центрѣ? Въ такомъ случаѣ мiръ не будетъ въ средоточiи вселенной. Вотъ въ какое затруднительное положенiе ставите вы природу! А то-ли будетъ еще, если вмѣсто двухъ мiровъ, вы измыслите множество, бесконечное множество мiровъ! Впрочемъ, вотъ превосходный аргументъ, который тотчасъ-же поставить васъ втупикъ и который принадлежитъ перу самого св. Ѳомы. Воображаемые мiры ваши или равны, или неравны нашему по совершенству. Если они равны ему, то они излишни; если они стоятъ ниже его — значитъ, они несовершенны; если они совершеннѣе его, то нашъ мiръ является несовершеннымъ. Но какъ Богъ не создалъ ничего безъ причины, ничего несовершеннаго, слѣдовательно и проч."


Дѣйствительно, многiе богословы полагаютъ, что Богъ могъ-бы создать множество мiровъ, если-бы на то была его воля, такъ какъ въ его власти сотворить новую матерiю. Но Онъ не сдѣлалъ этого и никогда не сдѣлаетъ. Существованiе одного только мiра доказывается св. Писанiемъ; въ первой главѣ евангелиста Iоанна сказано: Et Mundus per ipsum factus est: Mundus, а не Mundi. (Одинъ только Творецъ, одно Провидѣнiе). Но какъ единый мiръ въ такой-же мѣрѣ можетъ заключать въ себѣ все совершенство божественнаго дѣйствiя, какъ и многiе мiры, то многiе мiры были-бы послѣ этого вполнѣ безполезны.


Ла-Галла утверждаетъ, съ другой стороны, что не существуетъ другаго мiра, на столько подобнаго нашему мiру, чтобы подкрѣпить ученiе наше; даже свѣтъ Луны принадлежитъ собственно ей, а не Солнцу, какъ вообще думаютъ.


Софиста этого не щадили, впрочемъ, тѣ изъ современниковъ, которые защищали новое ученiе. Цезарь Ла-Галла, говоритъ авторъ „Луннаго Мiра", опровергаетъ всѣ наши доводы и доходитъ даже до утвержденiя, будто Галилей и Кеплеръ насмѣхались надъ нами въ сочиненiяхъ своихъ и ручается, что они даже не думали о другихъ мiрахъ. Но прочтите сказанное Кеплеромъ въ предисловiи къ пятой книгѣ его „Epitоmе", посмотрите, чтó говоритъ Кампанелла о Галилеѣ и его страданiяхъ и скажите, понимаетъ-ли Ла-Галла, что онъ говоритъ? Развѣ не утверждалъ онъ, будто гипотеза объ эксцентрикахъ и эпициклахъ была отвергнута потому только, что не нашлось достаточно глупаго математика, чтобы защищать ее? Однакожъ исторiя говоритъ противное. Поэтому я полагаю, что положенiя его не столько-же основательны въ первомъ случаѣ, какъ и во второмъ и что на столько-же онъ правъ, утверждая, будто Луна блеститъ не отраженнымъ свѣтомъ.


Кто хотѣлъ-бы напрасно потратить время, добавляетъ нашъ критикъ, читая книгу De Phaenomenis , тотъ нашелъ-бы въ ней столько-же ошибокъ и лжи, какъ и опечатокъ. Можно-ли такимъ образомъ написать дѣльную книгу?


Однакожъ Юлiй-Цезарь Ла-Галла позаботился припечатать въ началѣ своей книги: „Если въ этой драгоцѣнной книгѣ, другъ читатель, найдешь ты незначительныя опечатки, въ родѣ пропущенныхъ запятыхъ и другiе, столь-же незначительные промахи, то подумай, что, несмотря на все старанiе, избѣжать ихъ невозможно въ столь большомъ количествѣ буквъ и затѣмъ ты легко уже пополнишь недостающее".


Изъ вышеприведенныхъ выписокъ видно, что въ ту эпоху люди съ неменьшимъ задоромъ и упорствомъ защищали идеи свои, чѣмъ и въ наше время. Въ началѣ семнадцатаго столѣтiя мы познакомились не съ однимъ подобнаго разбора ретроградомъ, но мы не сдѣлаемъ этимъ слѣпцамъ чести упоминать о нихъ въ 1870 году и охотно возвратимся къ славнымъ предкамъ нашимъ.


Галилей*)


Господствовавшая партiя была вдвойнѣ сильна: съ одной стороны она опиралась на Аристотеля, а съ другой — на богослововъ. Св. Ѳома, какъ мы уже видѣли, основывалъ свои доводы на началахъ стагирскаго философа. Съ тринадцатаго вѣка перипатетики неограниченно властвовали надъ мiромъ при содѣйствiи основательнѣйшей философской системы, какая только существовала когда-либо. Какая сила осмѣлилась-бы соперничать съ нею? Чей авторитетъ, въ виду вѣковаго, освященнаго великими генiями права, могъ-бы возвысить свой голосъ и ниспровергнуть зданiе, на сооруженiе котораго каждый вѣкъ принесъ свою долю матерiала?


*) Родился въ 1564 году, въ день смерти Микель-Анджело, умеръ въ 1642 году, въ томъ въ мѣсяцѣ, когда родился Ньютонъ.


Взглянемъ теперь на вопросъ съ важнѣйшей его стороны въ началѣ семнадцатаго столѣтiя, со стороны теологической. Идея движенiя Земли, со времени появленiя книги Коперника имѣла многихъ защитниковъ, ревностныхъ поборниковъ и нововводителей — юное поколѣнiе зараждавшейся эпохи. При помощи изобрѣтенныхъ въ 1606 году зрительныхъ трубъ были открыты горы Луны, фазы Венеры и спутники Юпитера. Носясь въ небесныхъ пространствахъ, взоры человѣка открывали мiры, подобные нашему мiру; но съ богословской точки зрѣнiя подобныя истины представляли столь важное значенiе, что прямо взглянуть на нихъ у отважнѣйшихъ не хватало духу. Послѣдствiя ихъ были самою чувствительною стороною идеи движенiя Земли. Каждый вѣкъ обладаетъ своимъ спецiальнымъ оружiемъ, а въ описываемую эпоху обвиненiе въ ереси было оружiемъ, противъ котораго никто не могъ устоять. „Чада девятнадцатаго вѣка, говоритъ Шаль *), — одни свободные протестанты, другiе — свободные католики, какой вредъ причинили-бы мы нашему врагу, доказавъ, что онъ еретикъ? Во время Лудовика XIV, Гамильтонъ не повредилъ другу своему Граммону, признавшись, что этотъ герой плутовалъ въ игрѣ. Восемнадцатый вѣкъ отказался отъ прежней снисходительности къ воровству, но очень снисходительно отнесся къ любовнымъ шашнямъ: отнять жену у сосѣда считалось въ то время дѣломъ обыкновеннымъ, элегантнымъ и приличнымъ. Впослѣдствии понятiя измѣнились. Если бы въ 1793 году вы оказались настолько смѣлы, чтобы написать апологiю литургiи, то вамъ отрубили-бы голову; но вѣкомъ раньше, тотъ-же самый Парижъ сжегъ-бы васъ на Гревской площади за нападки на литургiю. Въ ту-же эпоху человѣка, заподозрѣннаго въ папизмѣ безпощадно убивали въ Лондонѣ толстою палкою, прикрѣпленною къ ремню (protestant flail). Вотъ вамъ человѣчество! Отъ 1550 до 1650 годовъ самымъ страшнымъ обвиненiемъ являлось обвиненiе въ атеизмѣ, деизмѣ или въ невѣрiи. Чтобъ погубить человѣка, достаточно было заподозрить его въ ереси. Въ 1620 году, въ эпоху Галилея, знаменiемъ смерти были слово: еретикъ."


*) Galileo Galilei, VIII.


Послѣдствiя новой системы мiра противоречили общепринятому толкованiю св. Писанiя. Одинъ изъ профессоровъ *), десять уже лѣтъ спецiально изучающiй сочиненiя Галилея, объясняетъ, что въ то время опасались логическихъ послѣдствiй, вытекавшихъ изъ новыхъ воззрѣнiй на отношенiя Земли къ остальнымъ мiрамъ и грозившихъ гибелью богословскимъ, прочно установившимся понятiямъ. Дѣло шло не о математическiхъ химерахъ, порожденныхъ воображенiемъ какого-либо мечтателя и служившихъ посмѣшищемъ толпѣ: нѣтъ, общество лицомъ къ лицу стояло къ физическимъ истинамъ, которыя Галилей сдѣлалъ осязаемыми при помощи своей зрительной трубы. Если Земля планета, то какими преимуществами можетъ она гордиться? Если планеты представляют условiя обитаемости, то почему онѣ немогутъ быть обитаемы? Богъ и природа ничего не творятъ безцѣльно. Но откуда-же явились обитатели планетъ? Произошли-ли они отъ Адама, вышли-ли они изъ ковчега Ноева, искуплены-ли они Христомъ?


*) J. Trouessart. Quelques mots sur les causes du procàs et de la condamnation de Galilè.


Гилилей не обманывалъ себя на счетъ подобнаго рода послѣдствiй и по возможности старался стушевывать ихъ. Онъ зналъ свой вѣкъ и болѣе отважный чѣмъ Коперникъ, вмѣстѣ съ тѣмъ онъ былъ осторожнѣе Коперника. Но какимъ образомъ избѣжать Дамоклова меча? Очень хорошо понимая, что ученiе его признано еретическимъ, онъ всеми мѣрами старался избѣжать роковаго обвиненiя въ ереси. „Какой-то iезуитъ, писалъ Галилей къ Деодати, 28 iюля 1634 года, — печатно заявляетъ въ Римѣ, что мнѣнiе о движенiи Земли есть самая отвратительная, гибельная и гнуснѣйшая изъ всѣхъ ересей; что въ академiяхъ, въ ученыхъ обществахъ, на публичныхъ диспутахъ и въ печати можно защищать всевозможныя положенiя, направленныя противъ главнѣйшихъ догматовъ религiи, безсмертiя души, сотворенiя мiра, вочеловѣченiя и проч., но не слѣдуетъ касаться догмата о неподвижности Земли. Такимъ образомъ, этотъ догматъ является столь священнымъ, что на диспутахъ не можетъ быть допускаемъ противъ него ни одинъ аргументъ, хоть-бы имѣлъ онъ въ виду доказательство ложности догмата этого" *).


Трудно представить себѣ болѣе злобное преслѣдованiе. На Галилея, съ энтузiазмомъ защищавшаго новое ученiе, вскорѣ стали смотрѣть, какъ на олицетворенiе представляемой имъ доктрины. Съ каѳедръ и въ печати онъ подвергся личнымъ нападкамъ и первое слово обвиненiя было брошено въ него доминиканцемъ Каттичини, который началъ однажды свою проповѣдь слѣдующею игрою словъ, заимствованною въ текстѣ дѣянiй апостольскихъ: Viri Galilaei! quid respicitis in Coelum? (Мужи галилейскiе, чего ищете вы въ небѣ)?


*) Melchior Inchofer a Societate Jesu, Tractatus syllepticus.


Новый астрономъ зашелъ дальше Коперника и, быть можетъ, это послужило источникомъ славы, которою онъ пользуется въ настоящее время и причиною, по которой Галилея считаютъ истиннымъ возобновителемъ системы мiра. До послѣдняго издыханiя своего Галилей былъ представителемъ новаго ученiя. Понимая всю важность теологическихъ последствiй, вытекавшихъ изъ его ученiя, онъ старался обходить ихъ, не умаляя однакожъ ихъ значенiя. Въ то время, какъ нѣкоторые изъ друзей Галилея старались, чтобъ онъ высказался на счетъ идеи обитаемости мiровъ, онъ писалъ къ герцогу Мути, по поводу лунныхъ горъ, что „на Лунѣ не можетъ быть обитателей, организованныхъ подобно намъ". Въ своей „Космической системѣ" онъ еще болѣе офицiальнымъ образомъ представляетъ Луну вполнѣ чуждою условiямъ обитаемости, свойственнымъ земному шару.


„Существуютъ-ли на Лунѣ, говоритъ онъ, — или на какой либо другой изъ планетъ травы, растенiя и животныя, подобныя нашимъ? Бываютъ-ли тамъ дожди, вѣтры и громъ, какъ у насъ на Землѣ? Не знаю и не думаю я этого и еще менѣе допускаю, чтобы эти планеты были обитаемы людьми. Но если нѣтъ тамъ ничего подобнаго тому, что существуетъ у насъ, то я не вижу еще причины, почему-бы изъ этого необходимо слѣдовало, что ничто не подвергается тамъ перемѣнамъ, что не могутъ тамъ существовать твари, способныя видоизмѣняться, рождаться и разлагаться, но, во всякомъ случаѣ не только отличныя отъ земныхъ, но и очень далекiя отъ понятiй нашихъ, однимъ словомъ — совершенно непостижимыя. Человѣкъ, родившiйся и воспитанный въ большомъ лѣсу, среди дикихъ животныхъ и птицъ и не видѣвшiй водъ, никогда не понялъ-бы, при помощи одного воображенiя своего, чтобы въ порядкѣ естества могъ существовать другой мiръ, вполнѣ отличный отъ Земли и обитаемый животными, которыя, безъ помощи ногъ и крыльевъ, быстро двигаются не только на поверхности земли, но и въ ея нѣдрахъ и въ глубинѣ водъ, или остаются неподвижными въ какомъ угодно мѣстѣ, чего не могутъ делать даже птицы въ воздухѣ. Еще меньше могъ-бы онъ вообразить, чтобы тамъ могли жить люди, строить себѣ города и дворцы и путешествовать съ такою легкостью, что очень нетрудно имъ перемѣщаться въ отдаленнѣйшiя страны со своими семействами, домами и цѣлыми городами. Я вполнѣ убѣжденъ, что человѣкъ этотъ, будь онъ одаренъ самымъ жiвымъ воображенiемъ, никогда не могъ-бы представить себѣ рыбъ морскихъ, кораблей и флотовъ; тѣмъ болѣе мы ничего не можемъ сказать о природѣ обитателей Луны, хотя на планетѣ этой, отделенной отъ насъ громаднымъ пространствомъ, вѣроятно существуютъ извѣстныя жизненныя проявленiя".


Въ одномъ письмѣ въ Галланцони, Галилей выражается еще опредѣлительнѣе: „Для того, говоритъ онъ, — кто не вѣритъ въ существованiе многихъ мiровъ, планеты должны представляться громадною и жалкою пустынею, не имѣющею ни животныхъ, ни растенiй, ни людей, ни городовъ, ни зданiй и наполненною мрачнымъ безмолвiемъ: Un immenso deserto infelice, vuoto di animali, di piante, di uomini, di cittó, di fabriche, pieno di silenzio e di ozio".


Этого было слишкомъ достаточно; къ счастiю, Галилей не обладалъ тою страстностью, которая привела Джордано Бруно на костеръ. Знаменитаго тосканца преслѣдовали съ чисто нравственной стороны, но не чувствовалъ-ли этотъ достойный старецъ горьчайшей скорби, когда стоя на колѣняхъ, онъ долженъ былъ произнесть слѣдующiя слова предъ судомъ Инквизицiи:


Я, Галилей, на семидесятомъ году отъ рода, находясь подъ стражею, на колѣняхъ предъ вашими высокопреосвященствами и имѣя предъ глазами св. Евангелiе, котораго касаюсь руками, симъ заявляю, что отрекаюсь я отъ заблужденiй и еретическаго ученiя о движенiи Земли, а также проклинаю и ненавижу ихъ."


Его приговорили къ вѣчному заточенiю и еженедѣльно онъ долженъ былъ прочесть семь покаянныхъ псалмовъ. Въ концѣ того же года Галилею позволили однакожъ жить на виллѣ Арчетри, нанятой имъ близь Флоренцiи, но подъ условiемъ, чтобы онъ жилъ въ уединенiи никого не приглашалъ къ себѣ и не принималъ посѣтителей. Сочиненiя его были секвестрованы и занесены въ списокъ запрещенныхъ книгъ, въ которомъ онѣ находятся и въ настоящее время.


Кеплеръ *).


*) Родился въ 1571, умеръ въ 1630 году.


Ioh. Keppleri, Mathematici olim Imperatorü, Somnium, seu opus posthumum de Astronomia lunari. Divulgatum a Ludovico Kepplero filio.


Не смотря на уваженiе наше къ подлинникамъ и на то, что исключительно мы пользовались ими при нашихъ занятiяхъ, нѣсколько лѣтъ мы тщетно искали переводъ „Cosmotheôros" Гюйгенса, какъ вдругъ одинъ разумно-преданный нашему дѣлу букинистъ удовлетворилъ наше желанiе. Книга, о которой идетъ рѣчь, переведена нѣкiимъ Дюфуромъ, „ординарнымъ музыкантомъ королевской капеллы," какъ гласить рукописная помѣтка и озаглавлена: „Множественность мiровъ, Гюйгенса, бывшаго члена Королевской Академiи Наукъ". Противъ этого наивнаго заголовка, первый владѣлецъ сказанной книги написалъ слѣдующую любопытную замѣтку:


„Желающiе знать, существуютъ-ли многiе мiры, могутъ прочесть объ этомъ въ книгѣ г. Фонтенеля; но кто захотѣлъ-бы пойти дальше и узнать, что дѣлается въ мiрахъ этихъ, занимаются-ли тамъ науками и искусствами, ведутся-ли тамъ войны и вообще кто хотѣлъ-бы изслѣдовать такой важности вопросы, которые позволительно, впрочемъ, и не знать, тотъ долженъ прочесть настоящiй трактатъ (Гюйгенса), въ которомъ разрѣшены всѣ вопросы эти. Переводчикъ предпослалъ труду своему ученое и дѣльно составленное предисловiе, въ которомъ онъ очень умно разъясняетъ духъ переведенаго имъ сочиненiя и излагаетъ всѣ его основанiя."


Рукописная замѣтка заканчивается слѣдующими словами: „Все научно въ книгѣ этой и было-бы ошибкою смотрѣть на нее, какъ на „Путешествiя" Сирано, или какъ на „Астрономическiй Сонъ" Кеплера.


Изъ этой замѣтки мы узнаемъ, что великiй астрономъ спецiально занимался Луною, какъ астрономической станцiею, поэтому не безъинтереснымъ считаемъ привести, въ началѣ нашего этюда о сочиненiи этомъ мнѣнiе анонимнаго читателя Гюйгенса.


„Сонъ" Кеплера изданъ по смерти автора сыномъ послѣдняго, докторомъ Лудвигомъ Кеплеромъ, съ тѣмъ, чтобы не было пробѣловъ въ произведенiяхъ знаменитаго ученаго. Сочиненiе это написано до 1620 года, такъ какъ за нимъ послѣдовало объемистое приложенiе, состоящее изъ 223 примѣчанiй, написанныхъ отъ 1620 до 1630 годовъ. Несмотря на его заглавiе: „Астрономiя Луны," въ произведенiи этомъ, равно какъ и другихъ сочиненiяхъ ученаго математика, не выражается положительныхъ мыслей на счетъ множественности человѣческихъ породъ, обитающихъ въ небесныхъ мiрахъ; собственно говоря, Кеплеръ еще не касается самой сущности вопроса и въ этомъ отношенiи можно сказать, что если три знаменитые основателя астрономической науки позволили себѣ, каждый отдѣльно, сдѣлать въ ней по одному шагу, то всѣ вмѣстѣ сдѣлали они только одинъ шагъ: робкому Копернику принадлежитъ первый шагъ, Галилею — второй, а Кеплеру — третiй. Но преддверiе храма не было еще вполнѣ пройдено и не откинута завѣса, скрывающая отъ насъ входъ въ святилище.


Местлинъ (in Thesibus) и Тихо Браге (De nova stella), высказывались ученику своему въ пользу идеи множественности мiровъ и съ цѣлiю вящшаго уравненiя Земли съ другими планетами, нерѣдко говорили, что Землѣ свойственна природа звѣздъ, а Лунѣ и планетамъ — природа Земли. Усвоивъ себѣ то, что заключалось истиннаго въ новомъ ученiи его наставниковъ, Кеплеръ вскорѣ опередилъ всѣхъ предшественниковъ своихъ. Открытiе трехъ незыблемыхъ мiровыхъ законовъ, совершившееся медленно и съ большимъ трудомъ, навсегда установило идею равноправности Земли и другихъ планетъ и родства всѣхъ мiровъ въ державѣ ихъ славнаго родоначальника — дневнаго свѣтила. Человѣкъ, предъ лицемъ свѣта проповѣдывавшiй мiровые законы, былъ свободенъ отъ древнихъ и ложныхъ понятiй о номинальномъ превосходствѣ, которымъ обитатели Земли надѣляли свою родину; ему было извѣстно относительное значенiе нашего крошечнаго мiра, дѣйствительная маловажность его въ общемъ составѣ вселенной и его ничтожность въ сравненiи съ размѣрами и величiемъ творенiя въ предѣлахъ неба. Поэтому вездѣ въ астрономическихъ трактатахъ Кеплера, гдѣ только идетъ рѣчь о физическихъ условiяхъ планетъ, мы замѣчаемъ, что занимающая насъ идея таилась въ глубинѣ его сознанiя и, по временамъ, проносилась дыханiемъ жизни въ средѣ безмолвныхъ мiровъ, взвѣшиваемыхъ и управляемыхъ въ пространствѣ могучею рукою Кеплера.


Его „Somnium" освящаетъ въ частности эту идею, положительно не утверждая однакожъ ее, чтó и замѣчено нами выше. Авторъ принимаетъ Луну за обсерваторiю и старается определить, въ какомъ видѣ представляется внѣшнiй мiръ ея обитателямъ, не заботясь однакожъ ни о природѣ ея жителей, ни объ условiяхъ обитаемости спутника нашего. Что Луна можетъ быть обитаема, это вопросъ для Кеплера окончательно рѣшенный и отвѣтъ на него не подлежитъ никакому сомнѣнiю. Но обитаема-ли она дѣйствительно разумными существами — доказать этого онъ не старается. Кеплеръ представляетъ свою фантазiю въ слѣдующей формѣ:


Лѣтомъ 1608 года, въ эпоху, когда всѣ занимались распрями, возникшими между императоромъ Рудольфомъ и эрцъ-герцогомъ Матвѣемъ, изъ любопытства я сталъ читать чешскiя книги. Случайно прочтя исторiю „Libussae viraginis", столь извѣстной въ магiи, въ ту-же ночь я занимался нѣсколько часовъ наблюденiемъ Луны и звѣздъ и когда я уснулъ, то приснилось мнѣ, будто прочелъ я принесенную съ рынка (nundinis) книгу, содержанiе которой было слѣдующее:


„Имя мое — Дуракото и родился я въ Исландiи, извѣстной древнимъ подъ именемъ Ѳулэ. Моя мать, Фiолксгильдисъ, по смерти своей заставила меня написать настоящiй разсказъ". Въ предисловiи къ трактату, авторъ приводитъ разсказъ о жизни своей. Когда онъ былъ еще ребенкомъ, мать обыкновенно водила его, наканунѣ Иванова дня, во время самыхъ долгихъ летнихъ дней, въ ущелiя горы Геклы, гдѣ и занималась съ нимъ магiею. Позже, они отправились въ Берге, въ Норвегiю, и навѣстили Тихо Браге, жившаго на островѣ Гюэнѣ; тамъ молодой и любознательный человѣкъ былъ посвященъ въ таинства астрологiи и астрономiи, предался изученiю звездъ и вскорѣ позналъ небесныя явленiя и ихъ причины. Осень и лѣто прошли въ занятияхъ. Весною молодой путешественникъ поднялся къ полюсу, въ область стужъ и мрака и однажды, въ перiодъ приращенiя Луны, ознакомился съ послѣднею.


Названiя, употребляемыя Кеплеромъ, вообще служатъ символами для его мыслей. Такимъ образомъ, описанiе острова Ливанiи есть ничто иное, какъ описанiе Луны, которой Кеплеръ далъ названiе это, заимствованное отъ еврейскаго „Лбана" или „Левана". Вообще, еврейскiя выраженiя преимущественно употреблялись въ чернокнижiи. Равнымъ-же образомъ, слово Фiольксгильдисъ, только-что приведенное нами, состоитъ изъ слова Фiолъксъ, которымъ обозначалась Исландiя на картѣ, находившейся тогда у Кеплера и изъ окончанiя гильдисъ, которымъ въ готѳскомъ языкѣ означались женскiя имена, какъ напримѣръ: Брунгильдисъ, Матильдисъ и проч. Дальше онъ называетъ Землю „Volva" (вертящаяся); значенiе этого слова разгадать нетрудно.


Островъ Леванiя находится въ глубинѣ пространствъ, въ разстоянiи 50,000 нѣмецкихъ миль отъ Земли. Дорога, ведущая туда, рѣдко бываетъ свободна и, кромѣ того, она сопряжена съ большими препятствiями, подвергающими опасности жизнь путника. Сначала путь труденъ, по причинѣ большой стужи и производимаго ею дѣйствiя на организмъ, но затѣмъ онъ становится менѣе затруднительнымъ, такъ какъ по достиженiи извѣстнаго пространства, тѣло наше само собою, въ силу собственныхъ свойствъ и безъ всякаго напряженiя направляется къ мѣсту своего назначенiя. Обыкновенно, вслѣдъ за преодолѣнiемъ препятствiй, настаетъ большое утомленiе. Прибывъ на островъ Леванiю, человѣкъ какъ-бы сходитъ съ корабля на твердую землю.


Во всей Леванiи неподвижныя звѣзды представляютъ такой-же видъ, какъ и у насъ, но движенiя планетъ различны. Географически она раздѣлена не на пять поясовъ, какъ земной шаръ (два умѣренныхъ, одинъ знойный и два холодныхъ), но на двѣ главныя части: обращенное къ намъ полушарiе и противоположное ему.


Въ Леванiи чувствуются перемѣны дней и ночей, какъ и на Землѣ, однакожъ они не представляютъ разнообразiя, проявляющагося у насъ втеченiи года. Во всей Леванiи дни почти равны ночамъ; въ невидимой для насъ части дни короче ночей, а въ обращенной къ намъ — продолжительнѣе ночей. Подобно тому, какъ Земля кажется намъ, живущимъ на ней, неподвижною, такъ точно обитатели Леванiи считаютъ себя находящимися въ состоянiи покоя, а звѣзды — движущимися. Сутки ихъ равны нашему месяцу. Нашъ годъ состоитъ изъ 365 дней солнечныхъ и 366 дней звѣздныхъ, чтó обусловливается суточнымъ обращенiемъ звѣздъ, или, точнѣе, четыре нашихъ года заключаютъ въ себѣ 1,461 звѣздный день; въ Леванiи, въ году бываетъ только 12 солнечныхъ дней и 13 дней звѣздныхъ, или точнѣе, въ 88 лѣтъ — 99 дней солнечныхъ и 107 дней звѣздныхъ. Но тамъ извѣстнѣе девятнадцатилѣтнiй циклъ, потому что втеченiе этого времени Солнце восходить 235 разъ, а неподвижным звѣзды 254 раза.


Какъ и Землю, экваторъ раздѣляетъ Леванiю на два полушарiя. Жители экваторiальныхъ странъ каждый день видятъ Солнце проходящимъ надъ ихъ головами; начиная отъ этой линiи Солнце больше или меньше склоняется къ полюсамъ. Имъ неизвѣстны ни лѣто, ни зима, равно какъ и наши перемѣны временъ года. Вслѣдствiе пересѣченiя экватора съ зодiакомъ, въ Леванiи, какъ и у насъ существуютъ четыре страны свѣта. Зодiакальный кругъ начинается въ точкѣ этого пересѣченiя. Авторъ „Harmonice Mundi" со всѣх сторонъ разсматриваетъ лунную сферу.


Между видимымъ и невидимымъ полушарiями Леванiи существуетъ большое различiе. Суточнымъ движенiемъ своимъ Земля, во многихъ отношенiяхъ влiяетъ на состоянiе каждаго полушарiя Леванiи; невидимое для насъ полушарiе можно назвать знойнымъ, а видимое — умѣреннымъ. Въ первомъ, ночь, равная пятнадцати нашимъ ночамъ, распространяетъ повсюду мракъ, стужу и все сковываетъ холодомъ; даже вѣтры производятъ тамъ ледяную стужу. Вслѣдъ за зимою наступаетъ лѣто, болѣе знойное, чѣмъ наше африканское лѣто. Вообще, жизнь въ Леванiи не слишкомъ прiятна.


Переходя къ видимому полушарию, начнемъ съ небольшой окружности, опредѣляющей его объемъ. Въ нѣкоторое время года Венера и Меркурiй кажутся тамъ, особенно для обитателей сѣвернаго полюса, въ два раза бóльшими, чѣмъ у насъ. Земля оказываетъ большую пользу астрономiи обитателей Леванiи. Полярная звѣзда, служащая намъ для измѣренiя градусовъ долготы, замѣняется въ Леванiи Землею, высота которой надъ горизонтомъ служитъ для той-же цѣли. Жители центральныхъ частей Леванiи видятъ нашу Землю въ зенитѣ; отъ центра до математическаго горизонта высота ея уменьшается, соотвѣтственно съ ея удаленiемъ. Полныхъ ночей въ Леванiи не бываетъ и стужа, господствующая въ противоположномъ ея полушарiи, умѣряется лучеиспусканiемъ неподвижной Земли. Полюсы обозначаются въ Леванiи не неподвижными звѣздами, но тѣми, которыми указывается намъ полюсъ эклиптики. Звѣзды и планеты заходятъ за Землю и закрываются послѣднею; то-же самое можно сказать и о Солнцѣ. У обитателей противоположнаго полушарiя этихъ явленiй не бываетъ.


Вслѣдствiе дѣйствiя Солнца, пары атмосферы и влаги каждой изъ частей Леванiи переходятъ изъ одного ея полушарiя въ другое. Нагрѣвая область обитателей видимаго полушарiя, дневное свѣтило привлекаетъ влаги противоположной стороны и разсѣеваетъ ихъ въ первой въ видѣ облаковъ; при наступленiи ночи, когда Солнце переходитъ въ невидимое полушарiе, происходитъ противоположное явленiе. Леванiя имѣетъ въ окружности не больше 1,040 нѣмецкихъ миль, т. е. едва четверть окружности Земли; однакожъ на ней есть очень высокiя горы, глубокiя долины, вслѣдствiе чего сфероидальность Леванiи менѣе совершенна, чѣмъ сфероидальность нашего мiра. Для обитателей невидимаго полушарiя пещеры служатъ защитою противъ сильнаго зноя и стужи.


Все, растущее на землѣ или поднимающееся надъ ея поверхностью, отличается въ Леванiи значительною величиною, развивается очень быстро, но существуетъ недолго. Обитатели Леванiи меньше чѣмъ въ одинъ день могутъ совершить путешествiе вокругъ ихъ мiра сухимъ путемъ, или на корабляхъ, или летая. Если-бы мы захотѣли опредѣлить разницу, существующую между двумя полушарiями Леванiи, то можно-бы было сказать, что обращенная къ намъ сторона подобна нашимъ городамъ и садамъ, а противоположная — полямъ нашимъ, лѣсамъ и пустынямъ.


Посредствомъ глубокихъ каналовъ, въ пещеры проводятся горячiя воды, съ цѣлью ихъ охлажденiя. Жители Леванiи цѣлые дни проводятъ въ пещерахъ принимаютъ тамъ пищу и выходятъ только подъ вечеръ. Плоды полей родятся, развиваются и умираютъ тамъ втеченiи одного дня, но каждый день появляются новые плоды. Леванiйцы питаются животными, причемъ разрѣзываютъ ихъ на части. Хотя они очень рѣдко выходятъ въ жаркую пору дня, тѣмъ не менѣе по временамъ они сладострастно грѣются на солнцѣ, у входа въ прохладныя пещеры, въ которыя возвратиться имъ очень нетрудно.


Заканчивая свой разсказъ, Кеплеръ говоритъ, что нерѣдко облака проливаютъ дожди надъ обращенною къ намъ стороною Леванiи и что подобнаго рода явленiе вывело его изъ усыпленiя. Сочиненiе Кеплера заключаетъ въ себѣ, кромѣ того, трактатъ Плутарха De facie in orbe Lunae и пространнѣйшiе комментарiи, которыми великiй астрономъ почтилъ книгу греческаго историка.


Не припомнилъ-ли себѣ Кеплеръ мнѣнiя Пиѳеаса (Pithéas)? Географъ этотъ говоритъ *), что на островѣ Ѳулэ, въ шести суткахъ пути на сѣверъ отъ Великобританiи, и во всѣхъ сѣверныхъ странахъ нѣтъ ни земли, ни морей, ни воздуха; тамъ существуетъ только какая-то смѣсь этихъ стихiй, среди которой находятся Земля и океанъ и которая служитъ связью между различными частями вселенной, но въ страны эти нельзя проникнуть ни сухимъ путемъ, ни моремъ. Пиѳеасъ говоритъ объ этомъ, какъ очевидецъ. Во всякомъ случаѣ, воспоминанiя Кеплера добровольны: человѣкъ, открывший три закона, лучше всѣхъ зналъ, въ чемъ тутъ дѣло.


*) Bayle. Dict. crit, art. Pithéas.


Это напоминаетъ намъ разсказъ, приводимый Ле-Вайе (Le Vayer) въ его „Письмахъ". Одинъ пустынникъ (вѣроятно, онъ приходился съ родни подвижникамъ пустынь Востока) похвалялся, что достигнувъ предѣловъ мiра, онъ нашелся вынужденнымъ наклониться, такъ какъ въ мѣстахъ этихъ Земля и небо соприкасаются.


Abundat divitiis, nulla re caret, гласитъ одно правило латинской грамматики, чтó въ очень вольномъ переводѣ можетъ означать: обилiе богатствъ не вредитъ. Не всегда однакожъ поговорка эта оказывается справедливою. Мы буквально завалены астрологическими латинскими фолiантами, изданными отъ пятнадцатаго до семнадцатаго вѣковъ, не считая рукописей. Перечень ихъ заглавiй потребовалъ-бы книги, обширнѣе настоящей. Собравъ одни только заглавiя астрономическихъ книгъ, изданныхъ отъ эпохи Грековъ до 1781 года, Лаландъ составилъ громадный томъ in-4. Сочиненiя по части серьезной астрономiи вполнѣ поглощаются астрономическими трактатами, въ которыхъ алхимiя перемѣшана съ мистицизмомъ, при полнѣйшемъ преобладанiи чернокнижiя. Многiя изъ нихъ упоминаютъ о нашемъ предметѣ съ точки зрѣнiя — условной аргументацiи, нѣкоторыхъ подходящихъ мыслей и кажущагося сродства понятiй, а не съ точки зрѣнiя астрономической или философской. Намъ положительно невозможно, развѣ захотѣли-бы мы составить цѣлый словарь, упоминать обо всѣхъ сочиненiяхъ, сказавшихъ свое слово о нашемъ предметѣ. Но мы пополнимъ этотъ пробѣлъ приведенiемъ замѣчательнѣйшихъ въ своемъ родѣ типовъ и представивъ ихъ въ нашемъ обозрѣнiи. Въ общности своей они замыкаютъ нашъ предметъ въ полномъ его видѣ, такъ что приводитъ послѣ нихъ другiе трактаты, это значило-бы безполезно повторять одно и то-же.


Приводя одни лишь имена извѣстныхъ личностей изъ далекихъ эпохъ этихъ, упомянемъ о Корнелiѣ Агриппѣ, философѣ и алхимикѣ. Въ своемъ трактатѣ De occulta philosophia (1531 г.), онъ описываетъ шесть небесныхъ сферъ, которыя, согласно съ системою Птоломея, окружаютъ Землю. Въ этомъ тяжеловѣсномъ трактатѣ предлагаются практические способы для предсказанiя астрономическихъ явленiй, что не безъинтересно для людей, которые въ наше время справляются съ „Указателемъ временъ." — Iеронимъ Карданъ, въ своемъ Ars magna и въ De Subtilitate является астрономомъ, физикомъ, алхимикомъ и геомантомъ. Подобно Фабрицiю и Сведенборгу, онъ принадлежитъ къ числу личностей, увѣрявшихъ, что они принимали у себя обитателей Луны.Францискъ Патрицци феррарскiй профессоръ, по духу потомокъ Зороастра, Гермеса Трисмегиста и Асклепiя, утверждалъ въ своей Nоvа universis philosophia, что Земля и Луна взаимно пополняютъ другъ друга, что земной шаръ служитъ Луною для Луны и что общая судьба связуетъ мiры эти. — Вильгельмъ Гильбертъ, знаменитый англiйскiй врачъ, открывшiй главнѣйшiя свойства магнита и разгадавшiй законы всемiрнаго тяготѣнiя, представляетъ Луну другою Землею, мéньшею чѣмъ наша, но населенною живыми существами и освѣщаемую днемъ Солнцемъ, а по ночамъ Землею (De magnete, magnetisque corporibus physiologia nova, 1600). — Кампапелла, семь разъ подвергавшiйся пыткѣ, проповѣдывалъ, въ своей Apologia pro Galileo и въ Cite de Soleil ученiе о множественности мiровъ и о существованiи лунныхъ жителей. Подобно Оригену, въ своемъ De sensu rerum et magia онъ утверждалъ духовность и разумную природу свѣтилъ. Ученикъ Телезiо, Кампанелла былъ ревностнымъ возобновителемъ либеральной философiи, противникомъ Аристотеля и господствовавшей школы. Это одна изъ жертвъ слѣпаго и свирѣпаго фанатизма. Мы не можемъ воздержаться, чтобъ не побесѣдовать съ нимъ нѣсколько мгновенiй и не разспросить его на счетъ того, чтó вытерпѣлъ онъ ради убѣжденiй своихъ и чтó защищалъ онъ противъ всѣхъ и каждаго.


„Въ послѣднiй разъ пытка длилась сорокъ часовъ; крепко связавъ меня веревками, терзавшими мое тѣло, меня подняли, связавъ на спинѣ руки, на острый деревянный колъ, изглодавшiй шестую часть моего тѣла и извлекшiй изъ меня десять фунтовъ крови. Черезъ сорокъ часовъ, полагая что я умеръ, положили конецъ моимъ страданiямъ. Одни ругались надо мною и, съ цѣлiю увеличенiя моихъ мученiй, дергали веревку, на которой я висѣлъ; другiе втихомолку хвалили мое мужество. По истеченiи шести мѣсяцевъ, какимъ-то чудомъ я выздоровѣлъ, послѣ чего меня ввергли въ темницу, продолжая обвинять меня въ ереси на томъ основанiи, что я утверждалъ, что Солнце, Луна и звѣзды подвержены перемѣнамъ, въ противность мнѣнiю Аристотеля, считавшаго мiръ вѣчнымъ и нетлѣннымъ."


Изъ глубины сырой и смрадной темницы, мужественно выдержавъ пытку въ седьмой разъ, Кампанелла писалъ: „Двѣнадцать уже лѣтъ страдаю я и всѣмъ тѣломъ источаю болезни. Члены мои терзали пыткою семь разъ; люди невѣжественные проклинали и осмѣивали меня; глаза мои были лишены свѣта солнечнаго, мускулы истерзаны, кости изломаны, пролита кровь моя и былъ я преданъ въ жертву лютѣйшей ярости; пища моя была скудна и недоброкачественна. Не достаточно-ли этого, о Господи, и не подашь-ли Ты мнѣ надежду на защиту Твою?" Слова эти были написаны еще при жизни инквизиторовъ. Эритреи (Aerytroeus), какъ очевидецъ, прибавляетъ: „Такъ какъ все вены и артерiи, расположенные вокругъ заднихъ частей тѣла, были растерзаны, то кровь лилась изъ его ранъ и нельзя было остановить ее. Но у Кампанеллы настолько хватило мужества, что втеченiи тридцати пяти часовъ онъ не произнесъ ни одного слова, которое было-бы недостойно философа."


Болѣе смелый и отважный, чѣмъ Галилей, и притомъ въ эпоху, когда притворство было офицiальною одеждою, этотъ братъ Бруно по духу, на столько обладалъ невообразимымъ мужествомъ, что въ часы досуга писалъ сатиры въ родѣ слѣдующей:


Сонетъ
въ похвалу глупости.


„О святая и преблаженная глупость, — святое невѣжество, святая тупость, вы удовлетворяете душу больше, чѣмъ всяческiя изысканiя ума.


„Ни прилежныя занятiя, ни трудъ, ни философскiя размышленiя не могутъ достичь неба, въ которомъ вы пребываете.


„Пытливые умы, зачѣмъ занимаетесь вы изученiемъ природы и стараетесь узнать, изъ чего состоять свѣтила: изъ огня, земли или воды?


„Святая и преблаженная глупость пренебрегаетъ этимъ: сложивъ руки и колѣнопреклоненная, она ждетъ отрады отъ одного только Бога.


„Ничто не смущаетъ, ничто не занимаетъ ее, за исключенiемъ вѣчнаго мира, который Господу угодно будетъ даровать намъ по смерти.


Узнавъ объ осужденiи Галилея, Декартъ подальше припряталъ свою книгу о Вселенной или Трактатъ о мiрѣ, въ которой онъ высказывался въ пользу нашего ученiя съ бóльшею опредѣленностью, чѣмъ въ Трактатѣ вихрей. Его искреннiй другъ, о. Мерсенъ, столь же робкiй по положенiю своему, насколько является онъ робкимъ въ своемъ Commentarium in Genesim, соблазнился сходствомъ мiра Луны съ нашiмъ мiромъ, вслѣдствiе чего Лэбрэ, отвѣтственный издатель сочиненiй Сирано, говоритъ: „О. Мерсенъ, котораго великой набожности и глубокой учености удивляются вcѣ знающiе его, замѣтивъ на Лунѣ присутствiе водъ, усомнился на счетъ того, не есть-ли она Земля, подобная нашей. Воды, окружающiя послѣднюю, могутъ возбудить подобнаго рода предположенiя въ людяхъ находящихся въ такомъ-же разстоянiи отъ Земли, въ какомъ находимся мы отъ Луны, т. е. въ разстоянiи шестидесяти полудiаметровъ. Это можетъ уже считаться нѣкотораго рода утвержденiемъ, потому что даже сомнѣнiя столь извѣстнаго человѣка должны имѣть достаточное основанiе." — Другой ревностный послѣдователь Декартова ученiя, Анри Лероа, подобно Патрицци сильно поддерживаетъ идею сходства Луны съ Землею — сходства, которое настолько сближаетъ мiры эти въ отношенiи ихъ общаго предназначенiя, на сколько близки они по своему положенiю въ пространствѣ (Philiosophia naturalis, 1654). — Авторъ Селенографiи (1647), Iоаннъ Гевелiй, бóльшую часть своего астрономическаго поприща провелъ въ изученiи лунныхъ странъ и первый изложилъ ихъ географiю; подобно предшествующимъ теоретикамъ, онъ уподобляетъ Луну земному шару.


ГЛАВА VI
Луна все еще служить мѣстомъ свиданiя для путешественниковъ. — Человѣкъ на Лунѣ, Годвина. — Мiръ Луны, Уилькинса. — Рай на Лунѣ. Реита: Oculus Enoch et Eliae. — Странное смѣшенiе астрономiческихъ и религiозныхъ понятiй.
(1638-1645).


Изобрѣтенiе зрительныхъ трубъ, сокративъ разстоянiя, возбудило въ любознательныхъ умахъ новое движенiе, не существовавшее ни въ одномъ изъ вѣковъ, предшествовавшихъ нашей эпохѣ. Со времени Христофора Колумба, воображенiе создавало сотни путешествiй на Южные острова, на Индiйскiе архипелаги и въ страны антиподовъ; но въ эпоху, до которой достигли мы, оно носится уже болѣе высокимъ полетомъ и выступаетъ изъ предѣловъ обитаемаго нами мiра: насталъ романическiй перiодъ нашей доктрины.


The man in the Moon, by Godvin. London, 1638. I'Homme dans la Lune ou le Voyage chimérique fait au Monde de la Lune, par Dominique Gonzalés, avanturier espagnol — Paris 1648.


Этотъ занимательный и, вмѣстѣ съ тѣмъ, очень простой разсказъ есть произведенiе англiйскаго епископа Франциска Годвина, изданное по смерти автора, въ 1638 году. Десять лѣтъ спустя, оно было переведено на французскiй языкъ Жаномъ Бодуэномъ, плодовитымъ переводчикомъ, которому мы обязаны переводомъ произведенiй Тацита, Светонiя, Тасса и Бэкона. Мы говоримъ „переведено,“ но напрасно искали-бы мы въ трудѣ Бодуэна буквальнаго перевода англiйскаго подлинника, вообще болѣе положительнаго и серьезнаго. Французскiй авторъ слѣдующимъ образомъ рекомендуетъ читателю трудъ свой: „Очень можетъ быть, что этотъ новый мiръ будетъ не лучше принятъ тобою, чѣмъ былъ принятъ нѣкогда мiръ Колумба. Громадный американскiй материкъ, первую мысль о которомъ возъимѣлъ Колумбъ, впослѣдствiи очень населился и хотя до тѣхъ поръ онъ не былъ извѣстенъ, но современемъ было доказало, что онъ не меньше остальныхъ частей свѣта. Если это не убѣдительно для тебя, то вспомни, что истины относительно антиподовъ казались нѣкогда такими-же парадоксами, какъ и парадоксъ, будто на Лунѣ существуютъ различные народы, которые управляются законами, вполнѣ отличными отъ нашихъ. Кажется, что разъясненiе этихъ истинъ преимущественно предоставлено нашему вѣку.“


Фантастическое путешествiе на Луну есть произведенiе Доминика Гонзалеса, севильскаго дворянина. Въ первой трети романа приведенъ живой разсказъ о житейскихъ невзгодахъ дворянина, о путешествии его къ антиподамъ и о прибытiи искателя приключенiй на пустынный островъ св. Елены. Втеченiи года нашъ авантюристъ жилъ съ негромъ своимъ на островѣ, впослѣдствiи прославленномъ великимъ именемъ. Не будучи въ состоянiи приручить туземцевъ, по той весьма простой причинѣ, говорить онъ, что таковыхъ тамъ не оказывалось, онъ сталь искать общества птицъ и дикихъ звѣрей и преимущественно занялся прирученiемъ дикихъ лебедей (gansas), которые водятся только въ этой части свѣта. Прiучивъ ихъ направлять полетъ свой къ бѣлымъ предметамъ, Гонзалесъ сталь употреблять ихъ для переноски тяжестей, а впослѣдствiи и собственной своей особы. Послѣ цѣлаго ряда приключенiй, приводить которыя было-бы излишнимъ, нашъ герой улетѣлъ, при помощи своихъ лебедей, съ одного корабля, подвергавшагося крушенiю и очутился на вершинѣ Тенерифскаго пика. Въ ту поры птицы эти, принадлежащiя къ числу перелетныхъ, обыкновенно отлетаютъ стаями и вотъ, вспомнивъ о своихъ обычныхъ странствованiяхъ, лебеди поднимаются, поднимаются... Но куда-же? Авторъ, сидѣвшiй на своей палке (въ этомъ только и состоять его экипажъ), и самъ не зналъ куда; во всякомъ случаѣ онъ сообразилъ, что удаляется онъ отъ Земли.


Первое, что узналъ онъ во время воздушнаго путешествiя своего, было то, что на извѣстной высотѣ тѣла лишаются вѣса. Лебеди летѣли съ страшною быстротою и для того, чтобы не умереть со страху, Гонзалесу необходимо было чисто-испанское мужество. Летѣлъ онъ цѣлыхъ двѣнадцать дней. Съ перваго-же дня его окружили злые духи, крайне перепугавшiе лебедей; однакожъ онъ съумѣлъ поладить съ ними, причемъ демоны оказались настолько любезными, что снабдили его съѣстными припасами и бутылкою канарiйскаго вина на весь предстоявшiй путь. Поводимому, въ эфирныхъ пространствахъ человѣкъ не чувствуетъ ни голода, ни жажды, такъ какъ Гонзалесу захотелось есть только по прибытiи на Луну. Онъ хотѣлъ было вынуть изъ кармановъ полученныя имъ говядину, рыбу и вино, но къ великому прискорбiю своему не нашелъ тамъ ничего, кромѣ сухихъ листьевъ, собачьей шерсти и другихъ вещей, поименовывать который мы не станемъ изъ чувства приличiя. Этимъ вполнѣ выяснилось для него все коварство духовъ воздуха.


Во время переѣзда своего онъ удостовѣрился въ движенiи Земли и окончательно убѣдился, что противники Коперника сами не знаютъ, что говорятъ они. Гонзалесъ догадался также, что направляется онъ къ Лунѣ, потому что со дня на день послѣдняя увеличивалась въ объемѣ и вскорѣ онъ увидѣлъ ея горы и долины. Наконецъ, лебеди достигли атмосферы этого свѣтила. Можно-бы спросить, какимъ образомъ путешественникъ, сидя на своей палке, со свесившимися внизъ ногами и держа въ рукахъ веревку — такъ изображенъ онъ на гравюрѣ, украшающей его образцовое произведенiе — могъ сохранять такое положенiе втеченiе двѣнадцати дней и ночей. Но онъ отвѣтитъ, что въ такой позицiи ему было столь-же удобно, какъ и на кровати съ пуховикомъ.


Прежде чѣмъ прибыть на Луну, онъ равнымъ же образомъ убѣдился, что люди, полагающее, будто надъ областью огня находится область воздуха — чистѣйшiе неучи, никогда не видѣвшiе того, что они утверждаютъ. Прибылъ онъ на Луну во вторникъ, 11-го Сентября и тихонько спустился на одну гору. (Повѣствователь не сообразил, что вступивъ въ область притяженiя Луны, онъ долженъ былъ упасть на Луну и лебеди никакъ не могли везти его).


Вотъ простѣйшiй способъ путешествiя на Луну. Современем многiе отправятся туда, не подозревая даже, что то-же самое дѣлалось со стороны ихъ товарищей.


Посмотримъ, какое впечатлѣнiе произвелъ на Гонзалеса нашъ спутникъ.


Во первыхъ, говоритъ онъ, я замѣтилъ, что подобно тому, какъ земной шаръ кажется тамъ гораздо бóльшимъ, чѣмъ намъ Луна, точно такъ и многiе, видимые на Лунѣ, предметы представляются въ несравненно большемъ видѣ; смѣю даже сказать, что они въ тридцать разъ шире и длиннѣе, чѣмъ на Землѣ. Деревья на Лунѣ на одну треть выше деревьевъ лѣсовъ нашихъ; животныя тоже больше нашихъ, хотя нисколько непохожи на послѣднихъ, за исключенiемъ птицъ, которыя улетаютъ зимою изъ нашего мiра и, вѣроятно, проводятъ это время года на Лунѣ.


Нашъ искатель приключенiй ѣлъ листья и смотрѣлъ на своихъ милыхъ лебедей, какъ вдругъ его окружили какiе-то люди, которыхъ ростъ, видъ и одежда показались Гонзалесу черезчуръ ужъ странными. Они различались по росту, но по большей части они въ два раза выше насъ; цвѣтъ лица у нихъ оливковый, тѣлодвиженiя странныя, а одежда до того нелѣпа, что невозможно опредѣлить ея покрой и матерiалъ. Нельзя также описать ея цвѣтъ: цвѣтъ ея не черный, не бѣлый, не красный, не зеленый, не желтый, не голубой, а также и не состоять онъ изъ смѣшенiя всѣхъ поименованныхъ цвѣтовъ. Опредѣлить его столь-же трудно, какъ и объяснить слѣпому разницу между зеленымъ и голубымъ цвѣтами.


Языкъ ихъ музыкаленъ и всеобщъ. Такимъ образомъ, у всѣхъ обитателей Луны имя нашего героя, „Гонзалесъ“, произносится слѣдующимъ образомъ:


Правитель страны, по имени Полинасъ, (насколько можно было заключить по звукамъ), есть важнѣйшее лицо въ области; во всякомъ случаѣ, онъ не больше, какъ простой князь. Необходимо замѣтить, что Луна находится подъ правленiемъ одного монарха, которому подвластны двадцать девять князей, каждому изъ которыхъ подчинены еще двадцать четыре другихъ правителя. Полинасъ принадлежалъ къ числу послѣднихъ. Преданiе гласитъ, что королевская фамилiя родомъ изъ нашего мiра, откуда и явился первый монархъ Луны, Ирдонозуръ; члены этой знаменитой династiи живутъ по 30,000 лунъ, то есть 1000 лѣтъ. На какомъ основанiи авторъ сдѣлалъ этотъ выводъ — опредѣлить трудно.


На поверхности Луны ежедневно происходитъ одно достойное замѣчанiя явленiе. Когда человеку случается подпрыгнуть или сдѣлать скачекъ, то, вслѣдствiе чрезвычайно слабаго дѣствiя силы тяжести, онъ поднимается вверхъ на пятьдесятъ или шестьдесятъ футовъ и уже не опускается внизъ, потому что находится онъ тогда внѣ сферы луннаго притяженiя. Находясь на такой высотѣ, человѣкъ легко уже можетъ путешествовать, помахивая только по воздуху опахаломъ.


Доминикъ Гонзалесъ былъ такъ ласково принятъ правителями, которыхъ онъ посѣтилъ, что въ величайшимъ трудомъ получилъ позволенiе вернуться на Землю. Онъ провелъ на Лунѣ зиму съ 1600 на 1601 годъ. Очень онъ удивился, что дни и ночи длятся тамъ по полумѣсяцу; не меньше изумился онъ, узнавъ, что обитатели Луны спятъ втеченiе этого длиннаго дня, отъ восхода до заката Солнца. Они не могутъ переносить свѣтъ солнечныхъ лучей, а потому и превращаютъ ночь въ день, такъ какъ Земля освѣщаетъ ихъ отъ первой четверти своей до послѣдней. По заведенному обычаю, Гонзалесъ заснулъ при восходѣ Солнца и проспалъ пятнадцать дней.


Въ одно прекрасное утро король изъ рода Ирдонозура пригласилъ къ себѣ Гонзалеса и потребовалъ у него разсказа на счетъ его дивныхъ приключенiй. Въ числѣ подарковъ, данныхъ королемъ герою нашему, находился брильянтъ, извѣстный подъ именемъ луннаго камня и обладавшiй дивными свойствами. Будучи приложенъ къ тѣлу одною стороною, онъ дѣлалъ человѣка легкимъ; приложенный другою стороною — онъ увеличивалъ вѣсъ тѣла. Что касается камня, дѣлающаго человѣка невидимкою, то, какъ кажется, обитателямъ Луны онъ столько-же извѣстенъ, какъ и намъ.


Обитатели Луны добры, не подвержены человѣческимъ слабостямъ и долговѣчны. Ни кража, ни обманъ, ни убiйства неизвѣстны у нихъ. Даже по смерти они сохраняютъ превосходство своей природы: тѣла ихъ нетлѣнны и не подвергаются никакимъ перемѣнамъ, такъ что каждое семейство хранитъ трупы своихъ предковъ. Для нихъ смерть составляетъ переходъ къ лучшей жизни; они радуются смерти непритворно, безъ всякихъ ужимокъ, говоритъ авторъ, не то что у насъ. Въ большинствѣ подобныхъ случаевъ, мы прикидываемся печальными, не будучи печальны дѣйствительно: если-же порою намъ и взгрустнется, то вслѣдствiе личныхъ нашихъ интересовъ, а никакъ не потому, что лишаемся мы друзей.


Въ мартѣ мѣсяцѣ 1601 года, трое изъ лебедей околѣли и путешественникъ нашъ сталъ побаиваться, что промедливъ дольше, онъ лишится возможности добраться до Земли. Поэтому онъ поспѣшилъ распроститься съ Полинасомъ, который поручилъ Гонзалесу поклониться Елизаветѣ, королевѣ англiйской, славнѣйшей женщинѣ своего вѣка. Гонзалесъ обѣщалъ исполнить порученiе и въ четвергъ, 29-го числа, три дня после того, какъ проснулся онъ отъ сна, произведеннаго свѣтомъ послѣдней луны, онъ сѣлъ въ свой экипажъ, взялъ съ собою драгоцѣнные камни короля, нѣсколько съѣстныхъ припасовъ. и, въ присутствiи толпы зѣвакъ, далъ волю своимъ дикимъ лебедямъ.


Десять дней спустя онъ прибылъ въ Китай, гдѣ и сталъ выдавать себя за волшебника, воспользовавшись дивными свойствам камня, подареннаго королемъ Ирдонозуромъ. За анекдотическимъ путешествiемъ этимъ слѣдуетъ произведенiе более серьезное.


A discourse concerning a new World and another Planet, in two books, by Wilkins. London 1640.


Le Monde dans la Lune, divisé en deux livres: le premier prouvant que la Lune peut etrê un Monde; le second que la Terre peut etrê une planète. Par le sieur de la Montagne. — Rouen, 1655 *).


Изъ двухъ поименованныхъ сочиненiй, второе есть несомненно переводъ перваго, съ некоторыми только переменами, сделанными въ виду католической Францiи, къ которой англiйскiй епископъ Уилькинсъ относится порою очень непочтительно. Монтень не приводитъ ни заглавiя, ни страны, ни автора „занимательной и исполненной прекрасныхъ вещей книги, переводъ которой онъ посвящаетъ своему отечеству“; но сравнивая обѣ книги, мы немедленно-же убѣждаемся въ ихъ полнѣйшей тождественности. Англiйскiй подлинникъ былъ изданъ въ два прiема, прежде чемъ появился онъ въ одномъ томе. Первый трактатъ вышелъ въ 1638 году, подъ заглавiемъ: That the Moon may be a Planet, а второй — въ 1639 году, подъ названiемъ: That the Earth may be a Planet.


Одновременность появленiя сочиненiя этого съ книгою Годвина, о которой мы уже упомянули, была причиною того, что Уилькинса обвиняли въ плагiате въ томъ смыслѣ, что, подобно первому автору, онъ говорить о средствахъ, при помощи которыхъ можно подняться на Луну. Обвиненiе это не можетъ быть серьезно поддерживаемо въ виду того, что между появленiемъ обѣихъ книгъ прошло немного времени; къ тому-жъ, Улькинсъ человѣкъ серьезный, смотрящiй на предметъ съ точки зрѣнiя научной и религiозной и поддерживающiй свои положенiя основательными аргументами, а Годвинъ, между тѣмъ, нисколько не заботится въ своемъ романѣ о прочности основъ, на которыхъ покоится его произведенiе.


*) Два тома in-12, съ гравюрами и съ замѣчательнымъ по своей наивности фронтисписомъ, напоминающимъ нѣсколько фронтисписъ къ книги Галилея — Dialogo. Представленъ берегъ моря. Далекiй горизонтъ обозначается линiею, гдѣ небо и Земля повидимому соприкасаются. Надъ горизонтомъ изображена планетная система. На берегу стоятъ три человека: Коперникъ, налѣво, держитъ въ рукахъ какую-то игрушку въ видѣ Солнца и Луны; направо — Галилей держитъ телескопъ, а Кеплеръ говоритъ ему что-то на ухо. На небесныхъ орбитахъ изображены различныя божества: Венера на своей сферѣ, а Сатурнъ съ косою балансируетъ, съ грѣхомъ пополамъ, на послѣднемъ изъ круговъ.


Произведенiе Уилькинса пользовалось нѣкоторымъ успѣхомъ. Оно было переведено на французскiй языкъ въ Лондонѣ, въ 1640 году, подъ заглавiемъ Decouverte d'un nouveau Monde a въ 1713 году — на нѣмецкiй языкъ.


Въ произведенiи Уилькинса, какъ и во всѣхъ почти современныхъ произведенiяхъ, замѣчается преобладающая мысль, отъ которой ни одинъ современный авторъ не былъ свободенъ. На вопросъ объ обитаемости свѣтилъ смотрѣли тогда не съ научной, а съ богословской точки зрѣнiя и ревностнѣйшiе поборники этой идеи старались проводить убѣжденiя свои не путемъ физической или физiологической аргументацiи, но путемъ болѣе или менѣе легкаго соглашенiя ихъ доктрины съ духомъ христiанизма. Дѣло шло не столько о вопросѣ, обладаютъ-ли другiе мiры такими условiями жизни, каковы воздухъ, вода, дѣятели теплотворные и свѣтовые и проч., сколько о томъ, нѣтъ-ли въ Библiи текста, которымъ допускались-бы подобнаго рода мысли. Приведемъ изъ предисловiя къ книгѣ одно мѣсто, свидѣтельствующее о преобладанiи такихъ воззрѣнiй.


„Есть люди, настолько суевѣрно-мнительные, говоритъ авторъ, и опасающiеся, что мнѣнiе о множественности мiровъ и движенiи Земли противорѣчитъ религiи и св. Писанiю, такъ какъ мнѣнiе это, равно и мысль объ антиподахъ, были отвергаемы нѣкогда. Но эти люди позволять мнѣ откровенно сказать, что если только не выколятъ они себѣ очей разсудка и не откажутся отъ здраваго смысла, то необходимо должны они согласиться и сознаться, что ни одно изъ упомянутыхъ мнѣнiй не заключаем въ себѣ ничего такого, что хоть-бы малеѣйшимъ образомъ противорѣчило религiи, св. Писанiю или требованiямъ разсудка. Напротивъ, такiя мысли согласуются со всѣмъ этимъ и содѣйствуютъ къ вящшей славѣ Творца, чтó и можно усмотреть изъ чтенiя настоящего трактата, который разрѣшаетъ всѣ сомнѣнiя и недоумѣнiя и основательно отвѣчаетъ на возраженiя и главнѣйшiя аргументы, почерпаемые людьми разномыслящими въ требованiяхъ разсудка и въ св. Писанiи“. Нѣсколько дальше авторъ дѣлаетъ слѣдующее наивно-остроумное замѣчанiе: „Если въ столь трудныхъ матерiяхъ, работая въ одиночку, безъ помощи и содѣйствiя, мнѣ случалось ошибаться и дѣлать промахи, то, съ одной стороны, утѣшенiемъ служитъ мнѣ надежда, что ученые охотно извинятъ меня и помогутъ мнѣ, а съ другой — что люди невѣжественные и не замѣтятъ этого.“


Приведенное нами мѣсто выясняетъ главную цѣль книги и, вмѣстѣ съ тѣмъ, свидѣтельствуетъ въ пользу большой независимости убѣжднiй автора и его откровенности въ ту эпоху, когда ничего не могло быть выгоднѣе притворства. Во всемъ сочиненiи своемъ онъ проявляетъ большую силу соображенiя и порою извѣстную долю остроумiя, тѣмъ болѣе замѣчательнаго, что наивность нашихъ предковъ является здѣсь въ ея дѣтскомъ простосердечiи. Писатели французскiй и англiйскiй относятся къ числу либераловъ тогдашней эпохи и мы не можемъ не удивляться откровенности, съ какою выражаютъ они свои мысли.


Главнѣшiя положенiя сочиненiя состоять въ слѣдующемъ: „Новость и странность этой идеи не служитъ еще достаточный доказательствомъ ея ложности. При изслѣдованiи истинъ теологическихъ, говоритъ авторъ, — самый вѣрный методъ состоитъ, главнѣйшимъ образомъ, въ слѣдованiи авторитету божественному, представляющемуся нашей вѣрѣ въ столь ясной очевидности, въ какой ничто не представляется нашему разсудку. Напротивъ, въ вопросахъ философскихъ было-бы ошибочно исходить изъ свидѣтельства и мнѣнiй чисто-человѣчѣскихъ и затѣмъ уже обращаться къ истинамъ, которые могутъ быть выводимы изъ природы и самой сущности вещей. Неужели, говорятъ наши противники, неужели столь новое мнѣнiе должно вытѣснить истину, которая путемъ преданiя прошла всѣ вѣка мiра и не только была принята общимъ мнѣнiемъ, но и умнѣйшими изъ философовъ и людьми учеными? Неужели можно допустить, что достойнѣйшiе изъ людей, чрезъ посредство которыхъ Духъ Святой изложилъ письменно священные глаголы и которымъ внушено было познанiе сверхъестественнаго, были неучи и что Давидъ, Iисусъ Навинъ, Iовъ и Соломонъ ничего не знали? На это я отвѣчу, что не слѣдуетъ считать каноническимъ все, вышедшее изъ подъ пера Отцевъ Церкви или одобренное мнѣнiемъ древнихъ.


И онъ заканчиваетъ слѣдующими словами Алкиноя: „Всякiй, занимающiйся изслѣдованiемъ истины, долженъ сохранять за собою свободу философскую и не на столько раболебствовать предъ мнѣнiемъ кого-бы то ни было, чтобы считать непогрѣшимымъ все сказанное другими. Мы должны стараться познавать вещи въ ихъ сущности, собственнымъ опытомъ и путемъ всесторонняго изслѣдованiя ихъ природы, а не на основанiи того, чтó говорятъ другiе“.


Однакожъ авторъ не думаетъ (по крайней мѣрѣ, онъ не говоритъ этого), чтобы библейскiй текстъ стоялъ внѣ науки и чтобы между первымъ и послѣднею существовало явное противорѣчiе. Уилкинсъ усвоиваетъ себѣ способъ аргументацiи, къ которому прибѣгаютъ и въ настоящее время, въ виду защиты подобныхъ мыслей: библейскiй текстъ можно истолковывать самымъ различнымъ образомъ, но, во всякомъ случай, мы должны полагать, что св. Духъ соразмѣряетъ слова свои съ ложностью нашихъ понятiй и говорить о вещахъ не по ихъ сущности, а по тому, какими онѣ представляются намъ.


Такое соображенiе можно примѣнить къ слѣдующимъ библейскимъ выраженiямъ: „предѣлы неба“; — „основы Земли“; — „Бог поставилъ Землю на водахъ“; — „два свѣтильника небесные“ и проч.; выраженiя эти слѣдуетъ истолковывать не буквально, а въ ихъ общемъ смыслѣ. Несмотря однакожъ на полное желанiе устранить всѣ представляемыя библейскимъ текстомъ трудности, нашъ авторъ по временамъ находится въ очень неловкомъ положенiи.


Многiе ученые впадали въ величайшiя заблужденiя, желая почерпать въ св. Писанiи истины физическiя. Такъ поступали ученые Евреи, доказывавшее, что кость ноги великана Ога (Og) имѣла въ длину три лье и что Моисей (ростомъ былъ онъ четырнадцати локтей и держалъ онъ въ рукѣ копье въ десять локтей длиною), подпрыгнувъ вверхъ на десять локтей, поднялся только до лодыжки сказаннаго великана. Люди, желавшiе объяснить, какимъ образомъ быкъ Бегемотъ могъ съѣдать ежедневно траву, покрывавшую тысячу горъ, утверждали, будто ночью выростало столько травы, сколько было съѣдено ея днемъ. Тоже самое можно сказать и о лягушкѣ, величиною въ селенiе о шестидесяти домахъ, каковая лягушка была съедена огромною змѣею, а последняя — еще болѣе дивною вороною; поднявшись въ воздухъ, послѣдняя затмила Солнце и весь мiръ погрузила во мракъ. Если вамъ угодно, говоритъ авторъ, узнать имя этой птицы, то справьтесь въ 50 псалмѣ, стихъ II, гдѣ она названа , т. е. птицею горъ. Повидимому, прибавляетъ онъ, она была несколько съ родни другой птицѣ, которой повѣствуютъ, будто ноги ея отличались такою длиною, что достигали онѣ до дна морскаго. Но если-бы въ сказанное море мы бросили топоръ, то онъ дошелъ-бы до дна не прежде семи лѣтъ.


Всѣ, придерживавшiеся буквальнаго толкованiя Библiи, впадали въ подобныя-же, болѣе или менѣе значительныя несообразности. Къ числу таковыхъ принадлежатъ утверждавшiе, будто надъ звездною твердью находится область водъ. Такого мнѣнiя придерживались: Филонъ, Iосифъ, Юстинъ мученикъ, св. Августинъ, св. Амвросiй, св. Василiй, почти всѣ Отцы Церкви, Бэда, Страбусъ, Дамаскинъ и Ѳома Аквинскiй. Юстинъ-мученикъ объясняетъ даже, что необходимо это для того, во первыхъ, чтобы освѣжать и умѣрять жаръ, производимый движенiемъ плотныхъ сферъ, почему Сатурнъ и холоднѣе прочихъ планетъ и, во вторыхъ — чтобы сплотить и скрѣпить небеса, такъ какъ вслѣдствiе частыхъ и сильныхъ вѣтровъ послѣднiя могли-бы распасться и смѣшаться одно съ другимъ. Разсуждавшiе о сферичности и несферичности небесъ, тоже носились въ области фантазiй .


Иные, по поводу слѣдующихъ словъ Библiи: „Рука моя распростерла небеса подобно шатру, да будутъ они обитаемы;“ И Я повелѣвалъ ихъ воинствомъ“, — старались доказать, что свѣтила обладаютъ способностью мышленiя или разумомъ. Только разумныя существа, говорятъ они, могутъ подчиняться велѣнiямъ, слѣдовательно у свѣтилъ душа разумная. Такого мнѣнiя придерживались Филонъ и многiе изъ раввиновъ, прибавляя еще, что звѣзды вѣчно воспѣваютъ славу Господа, по словамъ Iова: „И поютъ звѣзды утреннiя“ и проч.


Необходимо, значитъ, допустить, что ни Ветхiй, ни Новый завѣтъ не имѣютъ никакого отношенiя къ истинамъ физическимъ и не слѣдуетъ извращать словъ св. Писанiя для того только, чтобы извлечь изъ нихъ что-либо клонящееся въ пользу науки. Св. Писанiе, въ его прямомъ и естественномъ значенiи, не утверждаетъ ни движенiя, ни неподвижности Земли.


Остроумный авторъ устраняетъ такимъ образомъ, одни за другими, многiя изъ затрудненiй, представляемыхъ толкованiемъ Библiи послѣдователямъ новой доктрины, затрудненiй, которыя и въ наше время выставляютъ намъ на видъ закоснѣлые диссиденты, старающiеся оправдать неточныя библейскiя выраженiя, въ родѣ слѣдующихъ: „два конца мiра“, — „середина Земли“, — „столбы неба“ — „неподвижность Земли“ и проч. Мы не будемъ настаивать на подобнаго рода аргументахъ, тѣмъ болѣе, что для представления въ истинномъ свѣтѣ догматическихъ, возбуждавшихся въ ту эпоху, споровъ, потребовались-бы многiе томы, особенно при желанiи приводитъ дословно вопросы и отвѣты. Впрочемъ, эта сторона предмета много утратила своего значенiя и важности втеченiе двухъ послѣднихъ вѣковъ, так что въ наше время главнѣйшiй интересъ ея заключается въ исторической ея занимательности, а не въ отношенiи къ ея къ совѣсти. Ко всему вышеприведенному мы можемъ присовокупить еще такъ называемые, аргументы „приличествованiя“, бывшiе въ большой чести въ сказанную эпоху.


Прилично, говорить Фромонъ, чтобы адъ, находящiйся въ средоточiи Земли, былъ, по возможности подальше отъ пребыванiя блаженныхъ. Но небо, обитель блаженныхъ, концентрично съ звѣзднымъ небомъ, следовательно Земля необходимо должна находиться въ центрѣ сферы этой, а затѣмъ — и въ центрѣ вселенной. Можно-ли устоять противъ силы такой аргументацiи и очевидности слѣдующаго толкованiя: дѣла человѣческiя нерѣдко называются въ Библiи „дѣлами, совершающимися подъ Солнцемъ“, слѣдовательно Земля находится подъ Солнцемъ и гораздо ближе къ центру вселенной, чѣмъ Солнце!


Законы приличествованiя, сказали мы, были тогда въ большой чести и даже самые независимые умы не рѣшались отступать отъ нихъ. Самъ Кеплеръ приносилъ имъ жертвы и слѣдуя имъ, онъ открылъ свои три безсмертные закона, послѣ тридцатилѣтнихъ изысканiй надъ симметрическими геометрическими фигурами. Поэтому нельзя ожидать, чтобы нашъ авторъ стоялъ выше ихъ. Есть заблужденiя, присущiя извѣстному вѣку, но распознать ихъ никто не въ состоянiи. Кеплеръ не допускаетъ больше шести планетъ на томъ основанiи, что ненужно болѣе шести отношенiй, именно столько, сколько есть правильныхъ геометрическихъ тѣлъ. Если книга, о которой идетъ рѣчь, помѣщаетъ Солнце въ центрѣ вселенной, то потому только, что такое место ему прилично.


Изъ числа множества возраженiй, приводимыхъ противъ мысли о движенiи Земли (мы не касаемся перваго изъ нихъ, основаннаго на наблюденiи видимыхъ явленiй), упомянемъ только о силѣ центробѣжной, вслѣдствiе которой всѣ предметы должны разлетѣться въ воздухѣ. Коперникъ полагалъ устранить возраженiе это сказавъ, что такъ какъ движенiе Земли есть движенiе естественное, а не искуственное, то и не можетъ оно, подобно послѣднему, производить насильственнаго дѣйствiя. Нашъ авторъ, соглашаясь съ доводомъ этимъ, вмѣстѣ съ Гольбергомъ отвѣчаетъ очень остроумнымъ соображенiемъ. Если вы предполагаете, что мiръ свѣтилъ вращается съ страшною скоростью, которою вы надѣляете его, то можно-ли надѣяться, чтобы незамѣтная точка Земли вращалась вмѣстѣ со всѣмъ остальнымъ? Вотъ еще примѣръ наивности нѣкоторыхъ возраженiй по поводу естественнаго и искуственнаго движенiи, о которыхъ мы только что упомянули. Допустимъ. говоритъ одинъ изъ противниковъ, что движенiе — это естественно по отношенiю къ Землѣ, но въ такомъ случаѣ оно не можетъ