|
Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Спелеологический клуб СибирьПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Раритеты

Без автора

Русуданиани


«Русуданиани» — один из значительных памятников древнегрузинской художественной прозы. Это обширный свод повестей, притч и новелл, увлекательно рассказывающих «о доблестях, о славе, о любви» многочисленных героев этой книги.


Сюжетная канва, объединяющая всю книгу, состоит в следующем. Между востоком и западом жил знатный муж Аптвимиане, могуществом подобный царям, и было у него двенадцать сыновей и одна несравненной красоты дочь — Русудан. Тогда же в царстве Иаманети жил витязь Манучар, наследник прежних владетелей, лишенный престола. Завоеватели вынудили его предков обратиться в чуждую им веру. Сам Манучар втайне был воспитан в христианской вере, но при дворе его врагов об этом никто не знал, и он был обласкан, принят как витязь и наделен небольшим уделом, где и коротал свои дни. Но вот молва о необычайной красоте Русудан дошла до Манучара, охватило его пламя любви, и «стал он таять словно воск». Манучар отправляется к Аптвимиане и добивается руки Русудан. Вернулись они домой и зажили счастливо. Однако «радость и горе ходят рука об руку». Призвал, к себе царь неверных сперва Манучара, затем по наущению завистников прекрасную его дочь Роден и, наконец, отважного сына Придона.


Впала в беспамятство от горя Русудан, день и ночь проливает горькие слезы, безутешна она в разлуке с мужем. Но когда дочь и сын покидают ее, отчаяние матери становится беспредельным. Тогда-то, чтобы утешить Русудан, по просьбе сына сперва прибывают ее родители, а затем со всех краев света собираются и двенадцать ее братьев. Каждый из них рассказывает отчаявшейся сестре какую-нибудь историю, либо вычитанную в старых книгах, либо увиденную, либо услышанную, лишь бы рассеять горе несчастной. Между десятым и одиннадцатым рассказами приходит письмо Придона, а к концу последней повести возвращается и он сам.


Русудан просит Придона повелеть мудрецам в назидание потомкам записать все, что произошло с ними, и все рассказы братьев. Разлука с близкими людьми подрывает ее силы, и через несколько лет она умирает, так и не увидев своего супруга. И только после ее смерти обезумевшего от горя Манучара отпускают на родину…


Таково содержание «Русуданиани» (т. е. «Книги о Русудан»).


Русуданиани


Наука


Москва 1988


НАЧАЛО СКАЗАНИЯ


Вот оно, начало сказания о Русудан, о жизни ее от рождения до кончины, о том, как росла и воспитывалась она, какие беды и испытания претерпела, о том, какими сказами тешили ее родители и братья. О виденном в странах заморских, об услышанном из уст мудрецов, о вычитанном и переведенном из древних книг сказывали они ей, тяжкими недугами изнуренной, пятнадцать лет к ложу прикованной, дабы не дать душе ее расстаться с телом. Далее повествуется об избавлении ее по воле божьей от бедствий, о вызволении сына ее, об исцелении и воздаянии хвалы господу и великой радости и отдохновении родителей и братьев ее.


А затем [следует] обращение матери [Русудан к сыну]: «Ты, молодой государь, краса страны, своими глазами видел муки, принятые моими родителями из-за меня, и говорить об этом излишне. Но виденное моими братьями таково, спроси об этом у своих вельмож, что трудно поверить, будто бы доступно оно взору смертного». Пожелал царь Придон выслушать своих вельмож и взял клятву с них сказывать, что своими глазами видели, что от людей слыхали, что из книг вычитали. Понравилось ему это, и вознамерился он в своем сердце подражать этому порядку и царствованию, и повелел он: «Негоже по ветру развеивать деяния наших предков, дабы после нас не предавали забвению имя наше». Позвал он мудрого книжника и приказал: «Во имя солнца моего напиши о том хорошо, разумно и правдиво, как свойственно тебе». Тот сел и написал так.


Жил меж рубежей востока и запада знатный вельможа, которого звали Аптвимиане, могущественный и всесильный, отважный и непобедимый, государям равный, щедрый и богатый, ратному делу преданный, к беднякам милостивый, слабым и больным покровительствующий, исполненный мудрости и многих знаний, повсюду прославленный, своими патронами глубоко почитаемый, великими и могучими чужеземными государями любимый и братом ими нареченный, многих почестей и даров от них удостоенный. Прожил он много лет, не зная недостатка ни в чем и не ведая ни о чем, кроме веселья и изобилия. Всякий день проводил он, охотясь, пируя и развлекаясь. Не знал он ни в чем нужды в этом мире, и не о чем было ему просить у бога и людей. А в грядущем ждал он от человеколюбивого господа вечного блаженства.


Было у Аптвимиане двенадцать сыновей, обученных мужеству и отваге, постигших всякие науки и премудрости. Сам он был стар и не мог более повелевать мирскими и ратными делами и возложил это на своих сыновей. Те вершили свой закон и порядок, и не оставалось ничего под небом, чего не познали бы его сыновья, собравшие науки всех стран. Сам Аптвимиане, доверившись господу, еще щедрее оделял нищих и просил всевышнего даровать ему дочь.


Пожелал господь и выполнил его просьбу и послал ему дочь, наделенную совершенной красотой. Вырастили родители ее в холе и неге. Как достигла она поры зрелости, заблистала, словно солнце, и стала прекрасна, как пятнадцатидневная луна. Голову ее можно было уподобить венцу из черного мускуса, волосы — витому аркану, глаза — чернильным озерам, ресницы — эбеновым стрелам, ланиты — сверкающим молниям, уста — алым рубинам, зубы — нанизанным жемчужинам, тело — идущему кипарису. Была она речью степенна и разумом смиренна, умом сметлива, нравом скромна и не знала недостатка во всевозможных премудростях и знаниях. Звали ее Русудан.


Слух о ней разнесся по всей земле: мол, есть у Аптвимиане такая дочь, равной которой нет нигде в мире и не было никогда. Но не отдают ее родители замуж, ибо из-за любви к ней держат ее днем и ночью при себе. Для того скрывают они ее, чтобы не попросил ее руки такой человек, которому отказать будет невозможно, а без нее им не жить.


Как разнеслась такая весть, явились многие именитые вельможи, просили с превеликой мольбой ее руки. Но не было на то божьей воли, и никто не удостоился того светила.


Весть о ней дошла до страны иаманов [1] и достигла слуха прекрасного витязя, имя которому было Манучар. Государи соседних царств называли его царским сыном, ибо повелителями страны иаманов были его отцы и деды, богатые и могущественные, вознесшиеся над прочими царями, но возгордились они богатством, отреклись от бога истинного и стали поклоняться идолам. За это были они забыты богом, дающим силу государям и правителям, лишены его милости и отринуты им в годину бедствий. Умерли они, и владения их и власть достались другим, ибо не осталось у страны, отторгнутой ими от бога, иного властителя, кроме названного Манучара. И тот уцелел лишь потому, что находился во чреве матери, воспитанной в вере христовой, украшенной мудростью и добродетелью. Когда сей младенец появился на свет, родительница его скончалась, и один из вельмож взял его к себе и вырастил в страхе перед богом и в преданности своим патронам, в почтении к наукам и знаниям.


Возмужал Манучар, познал законы божьи и мирские, и не было в мудрости его ущерба. Наставник радовался стольким достоинствам юноши, но боялся новых правителей: коли узнают они о том, пропадут мои труды и падет мой дом, думал он, лучше мне самому покаяться в своем грехе и доставить его ко двору. Может, господь, покровитель сирот, отведет от него десницу карающую и око зловидящее.


Одел он Манучара не как царского сына, а как бедного сироту и обратился к нему с мольбой: «В знаниях и мудрости нет тебе равных, нрав твой безупречен, но теперь не время вести себя по-царски, и, как бы ни испытывали тебя, не выказывай ни мудрости, ни того, что ты царский сын, и если бог защитит тебя, то пошлет тебе благоденствие и ты получишь трон отцов и дедов твоих». Посадил он Манучара на коня и повез ко двору государеву. Явился и доложил: нашел-де младенца в месте пустынном и с божьей помощью выпестовал его, как сына, не ведая, какого он роду и племени; ныне же, уяснив суть дела, не посмел долее держать его у себя и отдает на милость правителей.


Как глянули они на Манучара, удивились красе его лица и мощи тела, созданного для ратных подвигов. Напугала их такая его стать, и задумали они в своем сердце предать его смерти. Стали они испытывать силу его рук и ширину плеч. Сердце замирало у его воспитателя, и проклинал он себя за то, что сам выдал себя. Не выдержал он и молвил так: «Государь! Если бы юноша сей обладал разумом и нравом, подобающими его красоте и силе, я бы и сам убил его, дабы ничего не грозило твоему царствованию. Но испытай его сам: по силе не уступает он дэвам и вешапам, и охотник он, бьющий без промаха, но входить в чертоги, восседать на пирах, одеваться по-царски, иметь многочисленную свиту так же противно ему, как смертный приговор». Как услышал это государь, возрадовалось его сердце, и сказал он: «Если нрав этого юноши таков, то зачем убивать его? Он сам свой убийца».


Остался Манучар при дворе, и испытывали его всевозможными делами. Отваге и мужеству его не было предела. Но сторонился он общения с правителем и вельможами, придворной жизни и ратных дел, как повелел ему наставник. Убедился государь, что воистину он таков, остался этим доволен, приблизил его к себе и оказал ему почет и уважение — не такие, какие подобали его роду царскому, но такие, какие полагались верному слуге. Пожаловал ему городище малое и земли из его же наследственных владений. Был Манучар возвеличен и восславлен за свою отвагу и добродетель.


Как услышал Манучар о таких достоинствах Русудан, от любви к ней стал таять словно воск и денно и нощно думал: как добиться ее, что предпринять? Просить ее руки издали — откажут, ехать самому — вдруг не отпустят, убежать тайком — осудят. Так Манучар пребывал в глубоких раздумьях и сомнениях.


Но не выдержал он разлуки с нею. Не тая любви своей, упросил правителя отпустить его и отправился в путь. Шел он много дней и пришел с великими дарами в ту страну. С робостью доложили Аптвимиане его вельможи, что прибыл из страны иаманов прекрасный витязь с сердцем льва, доблестный и славный, по имени Манучар, он царский сын, и ныне его называют бывшим царем. И пришел Манучар испрашивать руки вашей дочери.


Повергла в уныние Аптвимиане просьба Манучара, ибо знал он о его царском происхождении и о его доблестях. Знал, что витязь не отступится, пока не добьется своего, и страшился разлуки с дочерью. Но делать было нечего, и послал Аптвимиане свиту встретить гостя за три дня пути. С большими почестями сопровождала свита Манучара, а как приблизился он на расстояние одного дня пути, сам Аптвимиане встретил его, и они почтительно приветствовали друг друга.


Вошли они в прекрасный дворец и сели пировать, предавшись сладким утехам.


Так шли дни в пиршествах и развлечениях. День ото дня угощали и привечали их все лучше и лучше, щедрее и краше становились подношения. Манучару не милы были дары и яства, вспоминал он погубительницу свою, но не мог никому открыться. Аптвимиане же не скупился на расходы, пусть бы хоть тысячу лет прошло, лишь бы не просили у него руки дочери.


Время шло, и убедился Манучар, что так он ничего не добьется, собрал вельмож и заслал сватов. Ответил Аптвимиане ему так: «Не проси об этом. Недостойна тебя наша дочь. Не пожалею казны и добра, голову и душу свою готов положить за тебя и сыновей пошлю на смерть в битве с твоим врагом, если туго тебе придется». Ответил ему Манучар: «Без Русудан не хочу даже всей земли, зачем мне твои дары, когда свое добро у меня пропадает». И сказал тогда Аптвимиане: «Ты уже зрелый муж, а дочь моя — совсем дитя. Не сможет она повелевать твоим домом и владениями, не ровня она тебе. Нынче ты таков, но неизвестно, что ждет тебя завтра: бог вернет тебе трон отцов и Дедов твоих, тогда и вера твоя изменится, и это служит препятствием. К тому же ты из одного царства, я — из другого, и трудно мне будет вдали от дочери моей, которой я жив. Я недостоин того, чтобы породниться с тобой, и отвергать тебя тем более не смею. Ищи равную себе, и никто не сможет тебе отказать, я же буду для тебя роднее брата, пригожусь тебе более, чем твой раб. Пусть не обижается сердце твое». Тот витязь и слушать не пожелал и сказал: «Да не услышат мои уши подобных речей, да не увижу я светлого дня после такого [твоего] решения, живым оставаться не хочу. Либо отсеки мне голову, либо отдай мне мою возлюбленную. Иного мне не надо».


Много дней прошло в таких разговорах. Не отдавал Аптвимиане дочь. Не щадил себя витязь, одарил драгоценными камнями и жемчугами царей и вельмож, многих просил посредничать и поклялся страшной клятвой, что, если откажут ему, поразит он себя собственным кинжалом. И понял Аптвимиане, что не удастся ему оставить дочь подле себя, иначе быть еще большей беде, и закручинился он, ибо делать было нечего. Собрались многие цари, мтавары, вельможи, пышными речами благословили юношу с девой и соединили их, беспримерно подходящих друг другу. Справили добрую свадьбу, им подобающую.


Здесь свадьба Манучара и Русудан


Справили свадьбу, собрались вельможи и государь той страны. Устроили пиршество. Семь дней и ночей пировали и веселились. А как кончилась свадьба, распрощался Манучар со своим тестем. Отправили с ними приданое несчетное: жемчуга-перлы, злато-серебро, шитое и не шитое, сто верблюдов, двести навьюченных мулов, сто лошадей в золотой сбруе, сотню рабов и прислужниц в шелковых одеждах. Проводили радостного, исполнившего свое желание Манучара с великими дарами и почестями.


Шли они много дней и пришли в их страну. Как разнеслась весть о том, что Манучар везет Русудан — светоч земли, собрались многие горожане, каждый спешил увидеть ее. Кому удавалось пробраться вперед, кто следовал за караваном, кто выходил на крыши домов, а многие взбирались на деревья, чтобы увидеть ее. Как подошли они к своему городу, вышли им навстречу горожане с превеликой радостью и поздравили Манучара, обретшего желаемое. Справили свадьбу, которой дивился сам государь иаманов, завидуя щедрости и величию Манучара. И Манучар больше не скрывал своих достоинств и вел себя по-царски.


Страшило это правителя, и думал он: «Ежели затеять с ним вражду, вдруг не одолеем его, и навечно имя наше сгинет, но ведь подданные наши при виде его нас и за людей не посчитают». В большой тревоге пребывал государь, но старался не обнаруживать этого. Манучар пировал и веселился со своей желанной. Такие почести оказал ей муж, что забыла она заботы и ласки родителей.


Прошло много дней и много лет их счастливого и прекрасного супружества. Послал им бог сыновей и дочерей, равных им по красоте. Однако Русудан, давно не видя родителей своих, стала грустить в разлуке с ними, и от этого немного поблекла ее краса. Заметил это Манучар, опечалился и спросил: «Что тяготит тебя, солнце всей земли и надежда моей души, почто грустишь? Что может хотеться тебе такого, чего бы я не исполнил? Если на земле не достану, то в море песок измельчу и либо убью себя, либо исполню твое желание! Зачем мне жизнь, если даже во сне ты закручинишься, а не то что наяву увижу тебя бледной от печали?»


Отвечала Русудан: «Зачем говоришь такое? Чего я могу хотеть, кроме твоего благоденствия? Чего мне может недоставать! Так велика милость моего отца, что ни в чем не ведаю я нужды и богатства мои неисчерпаемы. Как же я могу печалиться из-за достатка? Но знаешь ты, как изнежена я своими родителями и как неотлучно находилась я при них. И спящую они меня холили, а от бодрствующей и вовсе не отходили. Ныне же меня смущает и удивляет, что они так долго выдерживают без меня и что я жива в разлуке с ними. Вот в чем причина моей печали». И сказал Манучар: «Об этом не тужи, свет очей моих! Разве ты не знаешь, что братья твои путешествуют по дальним странам и многими делами обременены и поэтому не могут тебя навестить. А сами родители твои состарились и не в силах пускаться в столь дальний путь. Мы же посетить их не можем, ибо враги наши не дремлют…»


Получил Манучар письмо от царя иаманов, и писал государь ему так: «Прошло столько времени, а ты не изволил явиться ко мне, изъявил непокорность. Если ты желаешь себе добра, в то же мгновение, как получишь наш приказ, не мешкай, спеши предстать предо мной, дабы не стер я с лица земли само имя твое».


Прочел Манучар сие грозное послание и понял, что не миновать ему разлуки с близкими. Пошел он к Русудан с веселым ликом, но с грустью в сердце, сел рядом со своей желанной и, отпустив свиту, пожелал остаться с ней наедине. В ту ночь пребывали они в покое и радости.


Как только рассвело и солнце украсило этот мир, Манучар встал со своего ложа. Сердце его наполнилось тоской, а из глаз полились слезы. Обнял он Русудан за хрустальную шею, поцеловал в уста, подобные розе, и молвил: «Русудан, свет очей моих и мощь тела моего! Ты по ветру развеиваешь мою беду и вносишь радость в душу. Открою я тебе свою тайну, не печалься, и пусть разум твой, тихий и кроткий, не возмутится и не станет грозным, выслушай меня спокойно. Не стоит горевать из-за того, что мой престол и венец у других, а я состою при них рабом. И до сих пор мне трудно было это выносить, но я воспитан в христианской вере и уповал на бога и не осмеливался пойти к тому неверному, ибо он заставлял меня стать идолопоклонником. Не думай и того, что из трусости не вступал я в борьбу со своими врагами. Не потому я терпел, что не могу управлять своими владениями. Дело в том, что бог за грехи наши послал нам этого свирепого волка на погибель нашей души и сделал нас паствой дьявола. И не откупиться от него, и силой не избавиться. Чем от христианской веры отрекаться, я предпочел жить в бедности и находиться в рабстве у своих врагов. Ныне же вспомнил нечестивый обо мне и пожелал видеть меня, чтобы вернуть мне мои владения. Много раз прибывал гонец и требовал незамедлительного отъезда. А тебе я до сих пор не говорил, потому что искал средство, чтобы как-нибудь уладить все так, дабы не омрачить твой светлый лик. Теперь же избавления нет, нельзя мне не ехать. Оттого тяжко мне, что долго не увижу тебя и, быть может, придется мне веру истинную преступить, но зато есть и польза для меня: и врагов смогу поработить, и владения свои возвратить. Ты же пребывай в радости и покое, не ведая тоски, и моли бога о моей удаче».


Здесь отъезд Манучара


Как услышала Русудан такие слова от супруга, всплеснула руками, сбросила с себя украшения, расцарапала лицо и грудь и упала замертво. Увидел Манучар ее отчаяние, сердце ожгла ему печаль, и заплакал он кровавыми слезами. Поднял он Русудан и уложил на колени, проводил руками по ее очам и взывал к ней громким голосом, сокрушаясь сердцем. Целовал он ее лицо и руки, и просил, и умолял: «Сжалься надо мной и не убивай себя». Давал он ей нюхать разные благовония и старался привести ее в чувство.


Прошло много времени. С утра и до самого вечера без памяти лежала Русудан. Манучар бил себя по голове и клялся, что и он умрет вместе с ней, только бы не глядеть на ее муки. Когда всевозможными ухищрениями Русудан привели в себя, она, очнувшись, с плачем и причитаниями обвила колени супруга и стала умолять: «Или убей меня своими руками, или возьми с собой. Живой я здесь не останусь, не вырастить мне без тебя наших детей».


Увидел Манучар, что она пришла в себя, обрадовался и сказал так: «Что плачешь ты, солнце мое, что льешь слезы горючие? Ты радоваться должна и утешаться. Дети наши не имеют себе равных. А родителям и братьям твоим завидуют цари. Это я должен горевать в разлуке с тобой, но не стану печалиться, ибо надеюсь вскоре увидеть тебя и победить моих врагов. Теперь успокой свое сердце и внемли моему совету. Если бог, милостивый и всевидящий, исполнит мое желание и я удостоюсь счастья еще раз увидеть твой блистающий лик, то приду к тебе с великими дарами и сокровищами, прибавлю к твоим владениям многие крепости и города. Но если изменит мне судьба и подстроит ловушку, тогда укрепись в сердце своем и будь разумна. Против судьбы не пойдешь. Свершится то, что суждено провидением. Береги моих детей, отважных и именитых, воспитай их в уважении к добру и мудрости, обучи наукам, чтобы оказались они достойны своего рода и стали лучше меня».


Так говорил Манучар, а сам прощался, горько плача. Русудан обнимала его колени, и орошала их кровавыми слезами, и призывала смерть, и говорила, что не хочет жить без него. Так расстались они, любящие друг друга сильнее всех миджнуров. И пустился Манучар в трудный путь, и осталась Русудан в горе и тоске молить бога со слезами горючими.


Долго шел Манучар и предстал перед могущественным и высоким государем. Оказал ему царь небывалые почести. Проверял он его воинские качества и испытывал во всяких делах. Все знал Манучар прекрасно и не имел ни в чем ущерба, все повеления выполнял со сноровкой. Убедившись в его удали и отваге, выразил царь удовлетворение и воздал ему хвалу. С тех пор, если где были недруги его и непокорные, или приказу не подчинявшиеся, или дань не платившие или враг где появлялся какой, он вызывал Манучара и просил его: «Как подобает твоему роду и мужеству, исполни свой долг, не посрами своего имени». И Манучар шел и побеждал всех и приводил их, готовых стать рабами. Стал он таким знаменитым, что, кто бы ни услыхал о нем, приходил и воздавал почести и платил дань, в тысячу раз большую. Многих могущественных царей покорил Манучар, обратил в пыль их крепости и сделал их данниками.


Увидел царь такую силу и славу Манучара и вернул ему его родовые владения, драгоценные камни, жемчуга, злато-серебро, воинское облачение, одарил его сокровищами, которым не было числа и счета. Прибавил к его владениям многие новые города и крепости. Стал Манучар таким богатым, что о подобном величии никто и слыхом не слыхивал.


Поняли враги, что слава и величие его прибывают, а они разоряются и гибнут, стали внушать царю: «Если так верен тебе Манучар и так любит тебя, почему не привел он ко двору дочь свою Роден, равной которой нет на земле, невозможно найти для тебя более подходящую пару. Знай, что самому искусному афинскому художнику [2] не под силу изобразить ее красоту и самый красноречивый ритор не в силах воздать ей хвалу». Дошел до царя слух о красоте Роден, вызвал он тотчас к себе Манучара и сказал: «Прослышал я о красе дочери твоей Роден, и загорелось в сердце моем пламя любви, нет мне покоя ни днем, ни ночью. Дай мне ее в жены, и я полюблю ее, как собственную душу, а за это одарю тебя еще большими милостями».


Услышал это Манучар, свет померк в его очах, и лишился он чувств, ибо горячо любил свою дочь Роден, а для матери была она жизнью и утешением. [Придя в себя], сказал в душе своей Манучар: «Для Русудан в разлуке со мной жизнь и без того отравлена, а если отберут у нее дочь, что тогда утешит ее?» Терзался Манучар, но ничего не мог поделать, не помогали ни мольбы, ни просьбы, ни богатые дары, ни угрозы — на своем стоял тот нечестивец, безвинно мучащий христиан. Поэтому вынужден был Манучар обещать ему дочь свою желанную, ярче всяких светил сверкающую, красоты совершенной и возраста юного, и сказал он: «Я пойду и приведу свою дочь». Но отвечал царь: «Пока не увижу я красавицу, ты никуда не уйдешь, а потом тебя отпущу». Стало легче на сердце у Манучара. Подумал он: «Если отпустит он меня, то и Русудан уступит ради меня дочь». Взял он чернила, размешанные с мускусом, и написал обо всем подробно — какую славу он заслужил и какое величие и богатство снискал. Потом добавил: «Я знаю, как горька твоя жизнь, но зачем ты убиваешься и меня убиваешь своей печалью? Может, господь смилуется над нами и мы свидимся с тобой. Если ты" не позабыла меня, уступи ради меня твою любимую дочь Роден и слишком не печалься. Мне еще тяжелее, и знает об этом творец, дающий мне силу, ибо жертвую я дочерью для спасения души. И, может быть, удостоюсь я при жизни встречи с тобой».


Как дошла эта весть до Русудан, и без того пребывавшей в великом горе, прибавилось ей печали и забот. От чрезмерной тоски, подобной жгучему огню, задрожала она, как лист, упала с престола [3] и забилась, как обезглавленная птица. А как пришла в себя, стала громко причитать и рвать свою плоть. Раскровенила она лицо и голову, потом разорвала окровавленные одежды и прижала к сердцу дочь. Говорила она такие жалобные слова, что приходили в смущение слушавшие их и от жалости к ней загорались огнем. Три дня и три ночи не выпускала она дочь из объятий, и ни мольбами, ни силой не могли ее отнять. Плакала Русудан, била себя по голове, а потом упала замертво. Три дня лежала она, и не было в ней признаков жизни.


Здесь у Русудан, горюющей и от скорби в беспамятстве пребывающей, уводят любимую дочь ее Роден


Пока Русудан пребывала в беспамятстве, оторвали от нее юную дочь и увели. На четвертый день пришла Русудан в себя, огляделась по сторонам: плакали над ней дети малые, а Роден не было видно. Вскочила Русудан и громко закричала: «Где ты, чадо мое любимое, жизнь матери твоей! Кто это солнце светлое для меня затмил, кто отнял у меня сияющую зарю?» То билась она головой о камни, то кидалась в огонь. Хватали ее за руки несчастные служанки, дети малые умоляли утешиться, но не унималась она, и они плакали вместе с нею кровавыми слезами.


Никак не могли успокоить Русудан. Тогда ее сын Придон написал письмо деду: «Повернулось вспять колесо судьбы, и приключилась с нами великая беда. Отняли у нас сестру нашу Роден, померкло светлое солнце. И теперь моя мать намерена убить себя и оставить нас сиротами. А потому вы, как получите наше послание, поспешите на помощь своей дочери. Мы же добавить к этому ничего не можем».


Спешно отрядили гонца, и передал он вскоре письмо Аптвимиане и с громким плачем и причитаниями молил о помощи. Получив известие о горе, постигшем любимую дочь, заторопился Аптвимиане. Не мешкая, собрались они и пустились в путь, ни днем, ни ночью не останавливаясь, и прибыли в страну иаманов. Увидели Русудан, она не только не бросилась им навстречу с улыбкой и радостным возгласом, но даже не обрадовалась их приходу. Привычная к неге и холе, она лежала теперь на земле, в пыли и в золе. Лицо ее, прежде сияющее и веселое, обрамленное драгоценностями, теперь было окровавлено. Вместо мягких, пропитанных благовониями тканей одета она была в грубые траурные одежды. С жалобным криком и горючими слезами обняла Русудан колени родителей: «Побейте меня камнями, не оставляйте меня жить, не глядите, как жжет меня неугасимый огонь, иначе весь мир сгорит от этого огня». День и ночь с плачем об этом молила. Как увидели родители ее, отчаявшуюся, потерявшую терпение, которой жизнь была не мила, а смерть желанна, были они потрясены и огорчены до крайности, однако, видя ее в таком положении, скрывали боль своего сердца и умоляли дочь: успокойся чуть и потерпи. Но она слушать ничего не хотела и продолжала пребывать в горе и отчаянии.


Прошло время, и доставили Роден ко двору. Как увидел ее неверный, поразился ее красоте и нежности, полюбил ее пуще своей души и одарил Манучара неисчислимым богатством. Стал Манучар богаче всех богачей, но позволения уйти правитель и теперь ему не дал. На просьбы отпустить его он отвечал: «У тебя есть престол и венец, слава и богатство, города и владения. Если недостает тебе чего — я еще добавлю, зачем же тебе покидать меня?»


Прошло немного времени. Опять враги Манучара донесли правителю, что есть у него сын, какого не видел еще глаз человеческий, ни по красоте, ни по мужеству нет ему равных. Сила его такова, что льва за хвост он поднимет и дэва связать может. Пусть призовет он сюда своего сына, тогда и отпустишь его.


Услышал такую хвалу тот язычник и сказал Манучару: «Если ты хочешь уйти, приведи сюда сына своего Придона, и я отпущу тебя, а без него об уходе и не помышляй!» Узнал Манучар, что правитель требует Придона, потерял от горя рассудок, в глазах у него потемнело, проклял он свою жизнь и взмолился: «Убей меня, не оставляй жить кровным врагом моих детей!» Не было у Манучара больше сил, но не отступал от него правитель. Пришел тогда Манучар к тому неправедному, мучителю христиан, со слезами и плачем, стал перед ним на колени, положил свою саблю и заклинал его благодатью солнца и луны и царствованием его: «Убей меня, но не вели того!» Удивился Царь, как посмел Манучар ослушаться его, но потом сжалился над ним и подумал: «От чрезмерного отчаяния он лишился рассудка», пожалел его и сказал: «Клянусь тебе царской клятвой, что не задержу я твоего сына, покажи мне его только, и я его отпущу, одарив многими милостями». Отвечал Манучар: «Напрасно внимал ты наговорам моих недругов, я сам хочу, чтобы мой сын находился при мне, увидишь, как окрепнет тогда страна иаманов. Но теперь он не придет сюда по моему слову. Ты пошли человека с наказом, может, послушает он тебя». Написал государь послание: «Придон, богатырь новоявленный! Опора вселенной! Да гордится тобой престол, венец и царство наше! Прослышали мы о силе и красоте твоей, и желает наше царское величие видеть тебя, и жалко отца твоего, разлученного с тобой. Как прибудет к тебе наш гонец с этой вестью, коли покорен ты нашей воле, спеши явиться ко двору».


Устремился гонец в путь и вскоре прибыл во дворец к Придону и передал ему послание правителя и поведал то, что ему поручили. Как узнал Придон о положении своего отца, как прослышал, что не может он вырваться из пасти дракона, внял жалобам его на свою долю и сказал: «Если бы даже не приказал царь, я все равно не оставался бы здесь, ибо должен узнать, за какую провинность пленен мой отец».


Встал Придон и пошел к своей матери. Сказал так: «Матушка, глубоко почитаемая, знатным родом своим возвысившаяся над прочими, почто льешь ты горькие слезы, почто убиваешься? Отринь от себя бесовскую тоску и моли господа, чтобы исполнилось твое желание и не знала ты более вкуса горечи и беды. А я теперь пойду предстану пред тем могучим и неправедным [царем]. Может, он в обмен на меня отпустит моего отца. Не горюй обо мне и будь весела, ибо я скоро вернусь и надеюсь с божьей помощью на освобождение моего отца. Не печалься отныне ни о чем, а моли горестным сердцем господа о нашем вызволении, и выполнит он твое желание!» Обнял Придон мать, попрощался с ней и отправился в путь.


Здесь прибавилась тоска к тоске Русудан: ее родимый, желанный и любимый сын Придон ушел к отцу


Как увидела Русудан, что ее сын, родимый и желанный, обладающий совершенным нравом и взращенный в истинной вере, ушел к тому безбожнику, предалась она горю, глубокой тоске, печали неутолимой. Говорила она горькие слова и обливалась кровавыми слезами. Не желала слушать ни хорошего, ни дурного, не глядела на светлый день и минуты не отдыхала от причитаний и плача. Не пила Русудан, не ела и ложилась на свое ложе, ничем его не застилая и ничем не укрываясь. Пребывала она в большой горести, а несчастные ее родители взирали на дочь, выросшую в холе и неге и в царской роскоши, а теперь лежащую в пыли и прахе. Не выдерживало их сердце такой боли, и говорили они: «Зачем ты поступаешь так, чадо наше возлюбленное, жизнь старых родителей твоих и свет наших очей? Зачем ты даешь увянуть неувядаемой розе и позволяешь поблекнуть безоблачному сиянию? Зачем хочешь покинуть родителей своих, не предав их земле, и разбить сердца братьев твоих, ни один из которых не пребывает в своем доме и своих владениях? Мы тоже родители, и у нас двенадцать сыновей, и ни одного из них нет рядом с нами. Некоторые в дальних странах, а иные — в когтях дэвов и драконов, но мы не убиваемся, а ждем каждый день, что по милости божьей вернутся они с радостью и победой. Отчего же ты не успокоишься ни на мгновение, чтобы возвратилась душа в твое тело? Многих терпящих горе видели мы, о многих слышали, но никто не совершал подобного тебе. Не делай того, чего не дозволял себе никто — ни старец, ни юнец, ни язычник, а не то что добрый христианин. Или послушайся наших уговоров, или убей нас своей рукой, не показывай нам, как ты страдаешь и как лежишь во прахе и золе». Еще горше заплакала Русудан и говорила так: «Что молвить изволите, родители мои, доныне блаженнейшие из царей, а ныне обездоленные моим несчастьем, четыреста восемьдесят лет проведшие [4] , горя не зная, пируя и утешаясь, а теперь из-за моей горькой судьбы ввергнутые в пучину отчаяния. Вы за все дни свои беды не знали, и не дай господь пережить вам испытания, выпавшие на долю вашей дочери. Глядя на меня, вы точите слезы и не можете со мной расстаться. А как же мне перенести разлуку с моими любезными и желанными сыном и дочерью, попавшими в пасть дракона. Если бы сжалился надо мной милостивый господь, не отреклись бы мои дети от его учения и не лишились бы его милости. Горе мне, несчастной, горемычной! Те, о ком я пеклась и заботилась, будут пособниками дьявола, и выходит, что я ради него старалась. Сыщется ли на земле кто-нибудь несчастнее меня?! Чада мои служат сатане. Мои глаза видели их уход, и не ждет мое сердце их возвращения.


И потому жгут меня неугасимым огнем слова сына моего Придона, рыцаря безупречного и красноречивого, богатыря прославленного и возвеличенного, не имеющего равных, служившего утешением не только для родителей своих, но и для всех, кто видел и слышал его. Для стариков он был утехой души, для юношей — добрым наперсником в пиру и щедрым дарителем. Уходя, он сказал мне: «Не печалься! У меня сердце горело в предчувствии разлуки с ним, а он не пощадил себя во имя спасения отца. Так как же мне пережить одно это слово его, примириться, что дети мои потеряны для меня — душой и телом, что попали они в руки того неправедного мучителя».


От таких слов родители Русудан тоже зажигались пламенем, и она сама не находила себе успокоения. Стараясь утешить ее, говорили они так: «О дочь наша, ты тоскуешь о потере своих детей и мига не можешь потерпеть без тех, кто не по своей воле покинул тебя, но подчинившись насилию и жестокости. Но разве не хуже то, что ты своей волей хочешь погубить себя и родителей, достигших пятисот лет. Почему ты следуешь воле дьявольской и не жалеешь своих братьев, на чужбине прослышавших о твоем горе? Почему не сжалишься над рабами и прислужницами твоими? Ведь даже враг пожалеет малых детей твоих, увидев твое горе и отчаяние. Не допусти, чтоб не перенесли они беды, не становись убийцей своих детей. Тогда достойны геенны огненной не только ты, но и все твои родичи и ближние. Отчего не дождешься ты божьей воли? Кто знает, что готовит тебе провидение? Отчего не вспомнишь ты терпение Иова [5] и того, как испытывал его господь, отторгнув его владения и лишив величия, оторвав от детей и от всего, трудом и потом добытого. Тоска по детям и гибель богатства, пребывание в нищете и лишениях не сумели заставить его, смердящего, истекающего гноем, сказать хоть слово упрека господу. Днем и ночью славил Иов имя божье и говорил так: «Бог дал, бог и взял. Да святится имя божье ныне и присно и во веки веков. Ежели хочу я радости, то и горе приму из его рук». За это вознаградил Иова господь тысячекратно и одарил его всякими благами. Отчего не спросишь ты о достойном и святом мученике Эстате [6] , лишенном владений и богатств, оторванном от своего дома, не испугавшемся волков, в зубах которых увидел любимых детей своих. Жену Эстате похитили язычники, и остался он в бедности и одиночестве. Но не роптал он и не жаловался на судьбу, и за это удостоил его господь больших благ и утвердил его в райских владениях. Что же ты не просишь всевидящего бога, дабы узрел он твои страдания и вознаградил тебя встречей с возлюбленным твоего сердца и горе твое превратил бы в радость?»


Многие подобные слова говорили родители Русудан и обучали ее терпению. А сама Русудан говорила своему сердцу: «Не будь тверже камня. Не слушаешь ты ни бога, ни людей. И не стыдишься родителей, не жалеешь детей и братьев. Всех, кто прежде знал радость жизни, ты огорчаешь. Юноши стареют безвременно, старики чахнут в тоске, а ты не внемлешь ни единому слову». Такими словами укрепляла Русудан свое сердце и старалась переносить горе, но, как ни старалась, не могла загасить палящий огонь. Из жалости к отцу и матери Русудан бодрилась, но сердце ее жгло яростное пламя.


Так прошло немало времени. Тяжко занедужила Русудан. И не помогали тому недугу ни лекари, ни снадобья. Горевали родители ее, но помочь не могли. Разнеслась весть о том по всем странам, и узнали братья Русудан о ее болезни, и пошел из Китая в страну иаманов ее старший брат. Шел он днем и ночью, пока не достиг Иаманети. Как вошел он в город, все сокрушались о Русудан и рассказывали ему. Пришел старший брат во дворец и увидел свою любимую сестру, пораженную тяжким недугом и обессилевшую от тоски, и измученных родителей своих. Заныло и его сердце, пошел он, громко плача, обнял Русудан и сказал: «Сестра, свет очей моих, радость жизни моей! С каких туч подул грозный ветер и унес безоблачное солнце наше — Роден и как смог он похитить витязя Придона, которого дэвы и вешапы одолеть не могли, совершенного по красоте и мужеству, посох старости родителей моих, светоч души моей, отраду братьев моих, юношу несравненного!»


Пришли братья Русудан из разных дальних стран. Окружили сестру. От их печали солнце покрылось тучами, земная твердь содрогнулась. Как увидела братьев своих Русудан, залилась горючими слезами. То одного обнимала, то другого, на колени перед ними вставала: «Не оставляйте меня жить, не старайтесь меня спасти. Зачем мне исцеление: то, что можно увидеть, я видела, то, что можно услышать, слышала. Испытавшая все это, какую радость я вам доставлю и чем утешу родителей?»


Отвечали братья: «Да не услышим мы таких слов, не прожить нам и мгновения без тебя, мы верные твои слуги. Или убей нас своей рукой, или покажи нам твой сияющий лик, цветущие ланиты, дай услышать твой сладостный голос, речь неспешную и напевную. Отчего забыла ты нашу любовь и почтение к родителям? Почему не утешишь их и не возрадуешься нашему приходу? Мы из таких дальних стран прибыли, такие трудные дороги прошли по морю и по суше, много сражений перенесли и схваток с дикими зверями, многих великих и могучих государей видели и волею божьей пришли сюда целыми и невредимыми. Придон моложе нас, он бодрый и юный витязь. Если бы даже ушел он для того, чтобы сразиться с дэвами или дикими зверями, и тогда ты не должна была предаваться отчаянию. Если даже отправился он в дальний путь, это нетрудно и нестрашно. Представ перед царем, не получит он ничего, кроме почестей и милостей. Что же ты убиваешься? Может, Придон придет так скоро, что ты и не заметишь. Я старый человек [7] и много слышал о переживших испытания и глазами своими видел невзгоды великих государей».


Такими речами братья старались поддержать Русудан, рассказывали ей о многих бедах и радостях. Родители внушали Русудан смирение, утешали и ободряли ее. А братья сказывали о виденном и слышанном, из книг древних вычитанном, о невзгодах и муках великих государей, а после о вызволении их по воле божьей из бедствий и о радости. Сжалилась над братьями Русудан, старалась не плакать так громко. Ждала вестей от детей, но не получала их и пребывала в горьком неведении.


Когда миновало два года, пришла весть о том, как встретили Придона знатнейшие вельможи и отвели к государю с таким почетом, какого не выразить словами, и сказали: «Желает видеть тебя великий и высокий государь, и хочет он, чтобы ты воцарился над всеми странами».


Воспряла немного духом Русудан при этом известии, выслушала сказанное. Как увидели ее братья, что она пришла в себя и оправилась, возрадовались великой радостью и богу вознесли великую благодарность за то, что Русудан спасена и возвратилась к жизни. Пришли они воздать ей почести и сказали: «Как ты теперь, отрада родителей и покровительница братьев? Блаженны глаза наши, зрящие, что радость вернулась к тебе. Слышали мы весть, порадовавшую наши сердца». Поблагодарила их Русудан: «Братья любимые, исцелители страдалицы-сестры! Извела я вас своим горем. Вот уже семь лет, как родители мои не имели ни минуты покоя и куска хлеба не проглотили без слез. Вот уже год, как вы здесь, и после такой долгой разлуки не оказала я вам достойной встречи и ни одного светлого дня вы не видели. Лучше бы мне не родиться и не быть взращенной матерью вам на горе!»


Отвечали братья: «Зачем говоришь ты так, для чего нам пиры и утехи, если тебя они не радуют?» Потом улыбнулся старший брат и сказал: «Матери Зава, потерявшей единственного пятнадцатилетнего сына, больше твоего претерпеть пришлось». Сказала Русудан: «Был ли кто на земле, испытавший невзгоды, подобные нашим? Не дай господь, чтобы кто-нибудь еще претерпел столь страшные бедствия!» Отвечал ей снова старший брат: «Много чужих стран я посетил и от многих мудрецов узнал разные истории. Многое сам видел, многое от других слышал. Тяжкие невзгоды претерпевали и знатные люди и простые, но в конце покой и радость посылал им господь. Самые великие муки и испытания выпадают на долю царей — так было и будет. Царствование без бед и радость без горя — о таком не слыхал я даже от мудрецов, живших в старину. Вот послушай, я расскажу тебе историю, случившуюся давно, но сегодня, может, она покажется занятной.


Когда я покинул свою страну, долго шел по суше и по морю и занимался попутно своим делом. Исполнил я все поручения отца и решил возвращаться назад. Пригласил вельмож той страны, хотел устроить им пир и так распрощаться с ними. Сели мы и предались веселью и утехам. И стали рассказывать друг другу разные истории. Был среди нас некий старый купец, и молвил он следующее: «Нет на свете страны прекраснее Китая и царя лучшего, чем китайский царь, и города величественнее, чем китайская столица». Попросили вельможи того купца: «Расскажи все, что знаешь о том». И он отвечал: «Не знаю я больше того, что слыхал от своего отца. Нет на земле витязя прекраснее, чем Зав, и царя более могущественного, чем он». Я обиделся и сказал: «Не видя его своими глазами, а только слыша о нем, что же ты унизил всех остальных?» И сказали вельможи: «Если бы нашелся человек, который пошел бы в Китай и узнал все подробно, тогда посрамили бы мы этого купца». И решил я про себя пойти в Китай, но вслух этого не произнес. Мысль об этом запала мне в душу.


Я всю ночь не знал покоя, думая об этом. Как только занялось утро, я стал собираться в дорогу, оставил там же свою поклажу и слуг, навьючил постель на одного мула, взял одного слугу и пустился в путь. Шел я много дней и добрался до китайских пределов. Увидел я большую страну, со многими домами, городами и крепостями. Удивился я красоте и богатству той страны. Жалко стало мне себя, что хожу я по той стране бедным странником. Иду я грустный, а все спрашивают меня: «Кто ты, бедный чужестранец, иди поешь с нами, если голоден». Я не шел, не в силах побороть смущение, а они осуждали меня еще больше. Сказал я себе тогда: «Горе мне! Для чего растил меня мой отец? Отчего считал я себя для царей желанным, друзьями любимым и хваленым? До сих пор все мудрецы и ученые мужи хвалили меня и удивлялись моему уму и моей учености. Юноши оспаривали друг у друга право состязаться со мной в стрельбе на ристалище, а ныне любой может унизить меня. Зачем мне понадобилось увидеть Китай?»


Так я шел двадцать дней, не находя покоя от тоски. И не встретил человека, который развеял бы мою печаль и которому я мог бы раскрыть свое сердце. Все более тяжко мне становилось. Решил я возвратиться. Поглядел по сторонам, вижу: едет человек на муле в золотой сбруе в сопровождении двух рабов. Я, опасаясь, что и он будет смеяться надо мной, свернул с дороги. Но он, увидев меня, послал ко мне слугу: «Я вижу, что ты чужестранец, и хочу с тобой познакомиться. Приходи, попируем вместе». Я вначале не послушался этого человека и сказал: «Что это за страна, где не признают человека, не желаю я от вас ни пиров, ни утех».


Пошел слуга и доложил о том своему хозяину. Тогда пришел он ко мне сам и сказал: «Кто ты, брат, и почему гневаешься, неужели дурные люди обидели тебя?» Как увидел я его доброту, сердце мое немного успокоилось, и я сказал: «Попал я в страну невежд, и, разгневавшись на них, я забыл о приличии и встретил тебя неприветливо». И сказал он мне: «Не гневайся, брат, вижу, что человек ты знатный и достойный почитания, но не встретил ты равного себе, а с дурными людьми водиться тебе негоже. Прикажи, и сядем в тени».


Понравилось мне обхождение этого человека, и я пошел за ним. Привел он меня к роднику. Спешились мы, поели и отдохнули. Потом спросил я его: «Чья это страна и кто эти люди?» Отвечал он мне: «Те, кого ты видел, — охранники шатров и табунов знатного визиря». — «Так богат ваш визирь, — спросил я, — что на протяжении двадцати дней пути стоят его табунщики?» Он сказал: «Не двадцать, а сто дней ты будешь идти и видеть по пути принадлежащие ему стойла». И вспомнил я слова того купца и подумал: «Не лгал он, великая страна, оказывается, Китай». И спросил я у того человека: «Брат, а ты кем состоишь при визире»? Он ответил: «Я старший над табунщиками». И я сказал ему: «Я никуда не уйду, не повидав твоего патрона».


Шли мы долго, проходили города за городами, крепости за крепостями. И увидел я, что страна велика и прекрасна и нет на земле городов, равных тем городам. Привели меня в дом к визирю. Объявили ему о моем приходе. Сразу явился ко мне человек и пригласил с большим почетом. Приласкал меня визирь, расспросил: «Кто ты, сынок, из какой страны пришел?» Рассказал я ему о том, что со мной приключилось. Удивился он моему неподобающему виду и сказал: «Слышал я о богатстве и добродетелях твоего отца. Кто же отпустил тебя в путь одного?» Я ответил, что иду не из дому. «Был я в Хорасане [8] с войском в походе и услышал там от одного купца о могуществе и щедрости вашего царя, которого он назвал лучшим на земле. Я рассердился и, оставив свою свиту, тайно ушел один. Хотел видеть вашу страну и государя». Он сказал мне: «Сын мой, трудный путь ты одолел, много испытаний видел. Китай — большая страна, если хочешь увидеть все, за год не обойдешь. Если желает сердце твое, я расскажу тебе обо всем, что приключилось с нашими царями».


Поблагодарил я его, воздал ему достойную хвалу: «Расскажите так, как подобает добродетели вашей». Он сказывал мне — я же внимал ему».


ГЛАВА 1. ЗДЕСЬ НАЧАЛО ПЕРВОЙ ПОВЕСТИ О ЦАРЕ ЗОСТЕРЕ, СЫНЕ ЗОСИМЕ, И СЫНЕ ЕГО ЗАВЕ


Жил в Китае царь Зостер, великий и могущественный, богатый и ратному делу преданный, к бедным милостивый, сиротам и больным покровительствующий. Были у него сын по имени Зав и две дочери безупречного нрава, на которых было приятно глядеть. Не знал царь иных забот, кроме охоты и щедрых воздаяний. Когда его сын подрос и исполнилось ему пятнадцать лет, не делал он ничего и не вспоминал ни о чем, а только ходил по полям и долам и охотился. Таков был его обычай: одну ночь в неделю он отдыхал с родителями, утром вставал, ему подавали к столу жареного фазана или рябчика. Отведав пищи и выпив немного вина, Зав снаряжался на охоту, садился на коня и уезжал. Семь дней он охотился, не сходя с коня, без пищи и питья, не зная отдыха. На седьмую ночь возвращался домой и отдыхал, на восьмой день опять ел, пил и садился на коня. И снова семь дней носился по полям за табунами коней, а после раздаривал их.


На седьмую ночь он возвращался домой, отдыхал, ел, пил, а утром отправлялся играть в мяч: садился на коня и семь дней так гонял мяч, что и ночью с коня не сходил, никак угомониться не мог. Тужили родители, глядя, как ведет себя их сын, но не говорили ему ничего, не желая его обидеть.


Однажды, собираясь играть в мяч, Зав вдруг сказал: «Клянусь солнцем царя Зостера, давно не наведывался я в казну моего отца и не знаю, какими сокровищами он владеет. Пойду погляжу». Как услышали это казначей и его подручные, обгоняя друг друга, прибежали к царю с известием: «Сын ваш изволил попросить ключи от сокровищницы и хочет видеть казну». Обрадовался Зостер и повелел: «Заклинаю вас, ступайте проведите его по старым и новым хранилищам, да не пропустите ничего из богатств отцов и дедов моих, все мое имущество сыну моему возлюбленному покажите, не упустив ни большого, ни малого. Авось увлечется он созерцанием драгоценностей или приглянется ему что-нибудь, и хоть один день он проведет, не садясь на коня».


Пошли они и раскрыли двери десяти тысяч сокровищниц, таких, которых сам царь Зостер не видел, а виденному и добытому им самим и вовсе не было числа. Обошел это все Зав и осмотрел. Но не тронули богатства его сердца, и сказал он: «Знал бы я, что у отца моего такая малая казна, не пропустил бы я сегодня игры в мяч». Вышел он из сокровищницы и не взял ничего, кроме одного украшенного камнями чогана весом двенадцать литра и жемчужного мяча. Только собрался он играть, как подошел к нему слуга и передал повеление царя: «Иди ко мне, жизнь отца твоего, сядем за пир». Предстал Зав перед отцом с чоганом в руках и сказал: «Во имя солнца царского, сегодня я еще не играл в мяч, разреши мне поиграть». Огорчился царь и молвил: «Сын мои возлюбленный, зеница ока старого отца! Что же ты увлекся мирскими соблазнами и не изучаешь закона и порядка царствования? Я состарился, не могу ни воевать, ни страной управлять. Провел я свои дни в боях, не выпуская меча из рук, прибавил к стране моей большие владения и города, многих государей устрашил я своим могуществом. Ныне все они стали моими врагами, но не могут они расправиться со мной, ибо не исцелились еще от ударов моей палицы, и до смерти, думаю, будут меня страшиться. Но не сегодня завтра я умру. А ты даже рассказов о битвах не слыхал, а своими глазами их и вовсе не видел. О пирах и утехах не помышляешь и войском управлять не умеешь. Только знай коня по полям гоняешь. От голода силы твои убудут и мозг ослабеет, знания уменьшатся. Проживешь ты без сыновей, и враги легко тебя одолеют. Вот отчего кручинится сердце мое, а так — я не против твоих игр».


Разобиделся Зав, повернулся и сказал так: «Ради тех сокровищ, что я видел сегодня, даже игры в бабки [9] не стоит оставлять, а не то что игры в мяч. Пристало ли гордиться государю тем, что богатство он добыл мечом и многих царей по миру пустил? Поражением многих и победой одного гордиться не следует. «Когда я доживу до того дня, чтобы многих мог одарить, а самому малым довольствоваться» — вот что хотел бы слышать я от своего отца. Пусть я негодный воин, несведущий в битвах, но отец мой — мудрый правитель, испытанный в боях. Не жить мне, если и без войны не раздобуду богатства, но добытым в боях хвастаться не стану». Сказал Зав и пошел в покои царицы.


Доложили слуги царице: «Идет сын ваш Зав». Встала царица, пошла ему навстречу и обняла его: «Слава богу, сынок, решил ты отдохнуть!» Не ответил Зав, сели они, положил он голову на колени матери и прижался к ее груди. Две сестры его, подобные солнцу, обнимали его, руки ему целовали, молили: «Чем услужить тебе, чтобы сегодня мы подольше тебя видели?!» Потом поднялся Зав и сказал: «Почему вы хотите, чтобы я сидел дома?! Царь, отец мой, гневается, что я ничем не занимаюсь, а вы только и мечтаете, чтобы я сидел дома. Ну, останусь я здесь, не стану в мяч играть, не буду на охоту ездить, посмотрим, достигну ли я чего-нибудь сам или добавлю что-нибудь в царскую казну, сидя дома!» Лег Зав спать в ту ночь меж двух сестер, и радовались те, взирая на него. Как только утро занялось и солнце пролило свой свет, он снял у одной сестры с пальца кольцо, у другой взял кисет с золотыми монетами, встал и вышел. Сестры не спросили, зачем ему это понадобилось, а он ничего не сказал, пошел в свои покои и написал письмо. «Я ухожу, родители мои любезные, не знаю куда. Не горюйте о разлуке со мной и не печальтесь о моих скитаниях. Пожелало мое сердце вольной воли, должен я испытать себя. Ждите меня семь лет и не тужите. Коли испытаю я себя и найду врага, равного мне по силе, и одолею его или за семь лет скитаний получу вознаграждение, пусть тогда скажет царь Зостер: не глуп и не слаб мой сын! Больше семи лет я отсутствовать не буду. Если не вернусь через семь лет, знайте: или я погиб, или счел себя недостойным вас. Не ждите меня тогда. Хотите плачьте, хотите смейтесь — это уж не моя забота».


Облачился Зав в самые мягкие и роскошные одежды, заткнул за пояс стрелу, взял в руки лук, вошел в конюшню и выбрал вороного коня, гладкого и пригожего, быстрого как ветер. И сказали ему слуги, что конь этот не объезжен и оседлать его невозможно. Разгневался Зав: «Что это за конь такой, что нельзя мне сесть на него!» Испугались слуги, не стали ему перечить. Принесли сбрую, такую, что, покажи любому мудрецу, он удивится и цены назвать не сможет. Седло было усыпано алыми яхонтами, удила — чистые алмазы. Увидел это царевич, огорчился и не хотел все это брать, но ничего не стал говорить, попросил только, чтобы седло покрыли чехлом: очень, мол, жесткое и во время езды побеспокоит меня. Сел Зав на коня и выехал на городскую площадь. Спросили его: «Куда царевич собрался так налегке? Почему распоряжений никаких не отдает?» Ответил Зав: «Не тревожьтесь, я скоро вернусь. Съезжу только в этот лес, может, там зверя какого подстрелю и приеду назад. А царю скажите, чтобы сегодня он отдохнул у меня». Хлестнул Зав плетью коня и скрылся из глаз.


Здесь повесть о том, как Зав покинул дворец и пустился в странствия


Вышел царь, огляделся и, не увидев сына, удивился и сказал так: «Вчера я рассердил моего сына, и сегодня он не играет в мяч, неужто он так обижен на меня?» Доложили царю, что царевич только что сел на вороного коня и поехал охотиться, а отцу велел передать, что сегодня хочет угостить его в своем дворце. Обрадовался Царь и приказал визирям и вельможам: «Поедем во дворец Зава и до его возвращения приготовимся к пиршеству». Подъехали они ко дворцу и увидели на воротах надпись золотыми чернилами. Как прочел визирь написанное, обомлел он, ослеп и обеспамятел от великой обиды, стал кричать он громким голосом ибить себя обеими руками по голове: «Что означают эти слова и по какой дороге отправился ты, сын царский Зав, витязь нрава безупречного, сладкоречивый и мудрый! Пустился ты в скитания, надеясь на свою силу, но на кого покинул ты царство, престол и венец!»


Увидев визиря в таком виде, царь спросил: «Что означают, визирь, твои слова, не лишился ли ты рассудка?» А визирь снова возопил горестным голосом: «Погляди, о царь, на эту надпись, завещание твоего сына!» Поглядел царь, узнал руку сына, помертвел и так грянулся оземь, можно было подумать — обрушились огромные горы. Поднялся такой крик и плач, что даже у мудрецов разум мог помутиться от причитаний. Похоже было — небо обвалилось на землю. Три дня и три ночи ни царь, ни царица не приходили в себя, жены и мужи города от горя теряли рассудок. Стояла великая скорбь.


Когда царь с царицей пришли в себя, увидели они своих дочерей, чьи блистающие ланиты поблекли, нежные тела окрасились кровью, а из глаз потекли рубиновые ручьи. Причитали сестры громкими голосами: «Почему позволяете вы нам, недостойным, взирать на вас, отчего не казните нас своими руками, родители, над всеми царями вознесшиеся, а ныне из-за неразумности нашей с пылью и прахом сравнявшиеся! В тот злосчастный день и в ту беспросветную ночь оттого остался он у нас, что решил покинуть стариков-родителей и погубить своих несчастных сестер, недостойных даже прислуживать ему. Почему не угадали мы, что губит он Китай, и не распознали причину нежности его, ведь, не зная устали, обнимал он нас и целовал? Когда же взошло потемневшее отныне для нас солнце, молвил он тихим голосом: «Оденьте меня, сестры дорогие, мне будет приятно прикосновение ваших рук». Поглядели мы на него и увидели слезы в озерах чернильных. Заплакали и мы и спросили: «В чем дело, брат наш возлюбленный, повелитель сестер, кто такой появился в китайской стороне, что мог тебя обидеть?» Обнял он нас и молвил: «Нет, сестры мои любезные, не потому я заплакал, что обиду вспомнил; напротив, увидел я, как вы стремитесь услужить мне, а я для вас был дурным братом и не мог ничем порадовать вас. Вот и заплакал яот стыда и смущения». Оделся он, обнял нас, взял кольцо и кисет с золотом. Устами, подобными розам, поцеловал нас и вышел. Накажите нас за то, что мы не спросили его, куда он идет. Если мы сами не посмели обратиться к нему с вопросом, почему вам не поведали? Вы бы сделали что-нибудь, дабы не расставаться с сыном. Почему не убили мы себя у него на глазах, почему выпустили из рук полы его одежды! А ныне он скитается где-то в поле, с дикими зверями, без крова и отчизны, его нежное тело терзает жесткая земля, а мы здесь утешаемся родительской лаской. Попрекали мы его за то, что шесть дней он охотился без передышки, а ныне не знаем, сколько дней проведет он в одиночестве, без сна и отдыха». Так говорили сестры Зава и лили кровавые слезы.


Приказал царь Зостер: «Выройте сто локтей земли и бросьте меня в яму. Я потерял сына, обезглавил свое царство. Для чего обидел я его своими речами, не дал ему потешиться вволю!» Собрались тогда визири и вельможи, молвили царю: «Негоже радовать тебе врагов своих! Разве царское дело в яме сидеть? Не будь на то воли божьей, сын не покинул бы тебя из-за одного упрека. Отныне внемли просьбе и завету твоего сына, которые начертаны его рукой, жди срока, положенного им, коли будет на то божья воля, вернется к тебе желанный сын».


После долгих уговоров вельможи с трудом помешали царю сесть в яму. Но столь велико было его горе и горе всего царства, что даже камни и деревья облачились в траур.


Здесь повесть о том, как Зав покинул китайские пределы и сразился со змеями [10]


Ехал Зав сорок дней, не сходя с коня, не встретил он ни птицы, ни зверя, ни одной живой души. Ни на миг не давал коню передышки. Но конь не уставал, вроде он и шагу не ступил: пятидневный путь преодолевал за один день. Царевича Зава мучил голод, и подумал он про себя: «Верно заметил отец мой, что неразумен я. Будь у меня ум, из-за одного слова я бы так не поступил». Стал он оглядываться по сторонам. «Может, увижу хоть какую-нибудь траву, — думает, — чтобы поддержать дух в теле». Ничего не отыскал, только увидел вдали — вроде озеро блестит. И сказал себе Зав: «Там вода, и не может быть, чтобы у воды не росла трава. Но мне туда не доехать» — и закручинился сильно, потом сказал себе: «Надо быть терпеливым — иного выхода нет», хлестнул коня плетью и так быстро очутился у озера, словно конь и не двигался с места.


Перед царевичем раскинулся небольшой луг, такой прекрасный, какого глаз человеческий не видывал: трава-мурава, разные цветы. Понравилось это Заву, слез он с коня, отпустил его попастись, а сам стал бродить по лугу в поисках воды и пищи. Увидел он высокое дерево, а под ним — студеный ключ. Обрадовался царевич, вымыл руки и лицо, испил воды. Но опечалился, не найдя никакой пищи. Однако, оглядевшись по сторонам, заметил он тонкое и красивое дерево: ни подобного дерева он не видел никогда, ни таких плодов. Сказал он себе: «Сколько живу, видел много прекрасных и тенистых деревьев, но подобного этому не встречал, дай-ка отведаю его плодов, пусть завершатся этим дни мои, не страшно». Собрал он плоды и съел. Они оказались такими сладкими, что больше трех царевич съесть не смог. Насытившись, лег Зав и заснул.


И увидел он во сне некоего старца, который молвил ему: «Ты здесь не лежи, не думай, что у этого луга нет хозяина». Отвечал ему царевич: «Сейчас ночь, и я не знаю, куда мне идти». И сказал старик: «Невежда, если ты не знал дороги, зачем уходил от своего дома! Полезай теперь на это дерево и устраивайся среди ветвей так, чтобы не упасть и дерево не шелохнуть. И откроется тебе твоя дорога». Испугался царевич, проснулся и заплакал. Стал молить бога: «Из-за глупости моей не обрекай меня на гибель и защити от всяческих бед». Встал Зав, укрыл коня под деревом, сам взобрался повыше и увидел среди ветвей такое место, где как раз один человек мог уместиться, будто трон был для кого-то приготовлен. Сел царевич спиной к стволу и кушаком привязал себя к нему. Не ведал он, что по велению божьему человек, отведавший этих плодов, начинал понимать язык змей. В ту ночь Зав не мог уснуть от страха, предчувствовал он колдовские козни.


Как занялась заря, раздался такой страшный свист, что дерево зашаталось, и царевич решил: кто-то с корнем вырвал дерево, а вместе с деревом схватит и его. Свист повторился. А когда свист раздался в третий раз, царевич потерял сознание от ужаса.


Оказывается, из-под корней дерева выползли три змея. Два побольше — Черный и Белый, а третий — Красный — поменьше. Обошли они луг, поиграли, попрыгали. Через некоторое время царевич пришел в себя и увидел: три змея охотятся на лугу. Упрекнул он себя: «Если эти змеи тебя так испугали, как же ты с дэвами и драконами схватишься? Если не поражу я всех троих одной стрелой, то уж каждого одной стрелой обязательно убью». Решил было Зав сразиться со змеями, но потом передумал: «Подожду немного, погляжу, как они резвятся».


Побыли там змеи немного, потом вошли в озеро, поплавали и покупались, вылезли и улеглись на солнце. Белый змей сказал: «Пошли теперь домой!» — «Погоди, — сказал Черный, — немного отдохнем, расскажем, что видели, когда были друг без друга, а потом разойдемся». — «Ты старший из нас, — сказал Белый змей, — ты больше нашего видел. Расскажи что-нибудь, а после я расскажу, что знаю».


И сказал Черный змей: «Был я свидетелем такой жалостной истории, что все, что я видел в своей жизни хорошего, теперь кажется мне дурным, но люди не доверяют нам, и потому помочь им мы не в силах». «Что за горькое зрелище ты видел, что так закручинился?» — спросил Белый змей. Тот ответил: «Таких бед нагляделся я за эти семь лет, что и домой возвращаться не хочется! Вот послушайте.


Был у египетского царя единственный сын. Тому царю шестьдесят лет, и, кроме этого сына, не было у него никого. Не слыхал род человеческий о красоте такой и не видел никого прекраснее, совершеннее и сильнее его. К тому же был этот юноша нравом столь безупречен, что самые мудрые старцы, много повидавшие на своем веку, не находили в его нраве изъяна. Видел я его не только на охоте, но и в несчетных битвах и дивился его доблести. Что мне скрывать от вас: вы братья мне. Не мог я его одолеть и потому не выходил против него. Но вот уже семь лет, как царевич поражен тяжким недугом. Не мертв он и не жив. Такой богатырь не может двинуть рукой. От красоты его не осталось и следа, исчезла его былая сила и мощь, а раньше грозные дэвы и прославленные герои ноги его не могли сдвинуть с места. Днем и темной ночью лежит царевич на коленях у своей родительницы, или обессилевший от старости и горя отец носит его на руках, как дитя малое, из дворца во дворец или по площадям. Не думаю, чтобы был на свете кто-нибудь несчастнее их. Как только они еще живы и как слезы не иссякнут в их очах!»


И сказал на это Белый змей: «Неужто нет в той стране лекарей и неужто они столь невежественны, что такого недужного водят по городу?». Отвечал Черный змей: «По неведению поступают они так, болезнь сына сжигает их пламенем. Вот и водят они его в надежде, что он развлечется немного и хоть голос его они услышат. Но недуг царевича таков, что и слова он вымолвить не в силах, не может сказать, что у него болит, и ни один лекарь и ни один мудрец не могут определить его болезнь. Жалость к нему пронзила мое сердце; как выйду я на охоту да как вспомню о нем, силы покидают меня и рассудок мой мутится».


И сказал Белый змей: «Жалости достойны родители царевича, а вас, я знаю, больше всего восхищают его мужество и отвага, а уж потом сожалеете вы о его недуге. Если вы не смогли одолеть царевича, то людям тем более с ним не справиться. Столько времени я провел с вами, но не слышал, чтобы хвалили вы дэвов, драконов и крокодилов. Мне тоже очень жаль, что такой юноша гибнет не в бою. Может, и появится лекарь, который исцелит его от недуга. Но до тех пор, наверное, дни его будут сочтены и лекарь ему не понадобится».


И сказал Черный змей: «Оттого и горько мне, что дни его еще не исполнились, а он так сильно страдает. А снадобье для исцеления его очень простое, но они не ведают о том. Я много раз собирался пойти и научить их целительному средству. Но только доберусь до края площади, говорю себе так: «Они не знают, что я иду им на помощь, и, если пожелают они моей смерти, сердце мое не утерпит и произойдет у меня с ними великий бой. Вместо того чтобы помочь царю, я истреблю его воинство, а может, и моя гибель в их руках». Поразмыслю так и возвращаюсь назад».


Спросили его братья: «Что же это за снадобье такое?» Сказал он так: «Снадобье это — редька да мед и трава с этого луга, которая переливается, подобно изумруду. Во время охоты в голову ему забралась жаба да так крепко вцепилась всеми четырьмя лапами, что совсем лишила его силы и разума. С той поры сердце царевича сжимается от невыносимой боли и язык не подчиняется ему. Спасти его может только такой человек, который знает, что черную редьку надо хорошенько очистить и настоять на меду. Настоем этим нужно долго растирать царевичу шею и голову. От жара жаба начнет подниматься вверх. Затем кожу головы следует надрезать так, чтобы туда могла пройти рука, потом трижды сжать руку и поблизости поставить чан и лить в него воду с высоты, чтобы журчала она погромче. Когда рука сожмется, череп приоткроется. Заслышав журчание воды, жаба выпрыгнет, и царевич исцелится. Затем надо быстро закрыть череп, чтобы ветер не коснулся мозга. Траву следует истолочь, покрыть ею рану и перевязать мягким. В тот же миг он исцелится.


Вот что я услышал и увидел без вас, а теперь вы расскажите об увиденном вами».


И сказал Белый змей: «Вот ты из-за одного человека столько горевал, а я видел целый город, обреченный на смерть. Но не жаль мне их, ибо бедствуют они из-за великого невежества». Спросили они: «Неужели так невежествен целый город, что ни один [человек] не обладает разумом, какая же страна столь несчастна?» Отвечал Белый [змей]: «Есть в Индийской стране большой и многолюдный город, подобного которому ни один ученый муж не видел; город этот так величествен и роскошен, что никто из смертных не смог бы ни выразить, ни описать этого. О том городе за целый год не расскажешь. Кроме [множества] драгоценных камней и жемчугов и всяких прочих богатств есть там пять караван-сараев, построенных из желтого яхонта, да таких, что коли утром войдет туда ученый человек, выросший в той стране, то лишь к вечеру дойдет до конца — и то будет очень быстро. А коли несведущий человек туда войдет, заблудится и пропадет, ни пути его, ни следа не отыщешь. Яхонт там так обточен, что если человек возьмет и заглянет в него, то увидит себя как в зеркале. Царь того города и все пребывающие там страдают без воды. Замучены они до смерти и эти бесценные камни и жемчуга готовы отдать за семь кувшинов воды, но если они с трудом раздобудут хотя бы один кувшин, то великая радость поднимается в Индийской стране».


И сказал Черный [змей]: «Как же был построен такой большой город, если там не было воды?» Белый ответил так: «Как же не было! Но враг забросал источник камнями, а горожане так глупы и невежественны, что не догадываются о том и не пытаются найти воду. А все очень просто: посреди города стоит небольшая гора, если ее срыть, такой источник забьет, что полгорода затопит и снесет караван-сараи».


Слушает это все царевич и радуется.


Сказали тогда [змеи] младшему брату: «А теперь ты поведай нам, что видел». Тот молвил так: «Ничего я не знаю. Вы всю землю обошли, а меня старые родители со двора не пускают. Вот и сегодня не хотели они, чтобы я с вами шел, и теперь небось едва живы от волнения, что я запаздываю. Вернемся-ка домой, это будет лучше моего рассказа». Отвечали ему братья: «Не такой уж ты младенец, чтобы тебя на охоту не отпускали и чтобы не видел ты никаких бедствий. Пока ты не расскажешь об увиденном, мы не уйдем отсюда, пусть хоть год пройдет». Не отступали старшие братья, и сказал тогда Красный [змей]: «Ничего интересного я не видел, клянусь вами, но слышал от старых родителей, что великая страна Учинмачин [11] так обеднела по вине одного дэва, что для царя не могут раздобыть пропитание на один день, и нет никого несчастнее людей, живущих в том городе». Спросили его: «Если из-за одного дэва они так обеднели, почему же оставили его в живых?» Отвечал Красный [змей]: «Отец мой сказал, что на дороге, ведущей в Учинмачин, стоит высокая скала. Сидит в той скале огромный дэв и путников не впускает в город и не выпускает из него. Все богатство спрятано в той скале. В тот город воевать он не ходил, и они тоже не посмели с ним сразиться. Вот и пребывают они в нищете и бедности. А если найдется человек, который ночью не побоится подойти к подножию той скалы и которого не одолеет сон… У дэва есть дочь. Красотой превосходит она жемчужину, сиянием — зарю. Так велико ее желание узнать людей и так надеется она на христиан, что днем и ночью со слезами молит господа: «Вызволи меня из рук отца и отпусти к людям!» Никогда не пропускает она часа молитвы. Она встает на заре и, обливаясь горючими слезами, молит бога об одном. В той скале есть одно малое окно — на восток, возле которого она стоит. Тот человек, который попытается убить дэва, должен подойти к тому окну и всю ночь до зари не спать и глаз и сердце от того окна не отводить. Когда встанет красавица на молитву и закончит молиться, он должен успеть заговорить с ней и умолить ее именем бога: «Я — человек и пришел ради тебя; отчего твой отец умрет?» Она научит, как убить дэва, и откроет, какого оружия он боится.


Вот что слышал я от отца, и, клянусь вами и именем божьим, более не ведаю я ничего, уж солнце восходит, и лучше мне к матушке возвратиться, чем сказывать вам притчи».


Как закончили они эти речи, еще немного поохотились на том лугу, потом Черный издал прощальный клич и опустился под землю, за ним засвистел и Белый, а за ними и Красный.


Выслушав все это и убедившись, что змеи ушли, царевич Зав быстро спрыгнул с дерева, собрал изумрудную траву и завернул в свой кушак. Потом оседлал коня, помянул имя божье и поскакал к Египту, однако не знал он дороги, и это удручало его.


Ехал он семь дней, и воля божья привела его в Египет, повстречался ему какой-то путник, и спросил он его: «Кто ты, брат, из какой страны? Отчего бродишь ты в одиночестве по столь безлюдной и пустынной местности?» Путник приветствовал его и отвечал так: «Я несчастный бедняк из Египетской страны. Я не искал одиночества, просто здесь наше становище. Но вижу я лик ваш, подобный солнцу, и думаю: вы или сын великого царя, или знатный вельможа. Почему вы путешествуете один?» Отвечал ему Зав: «Я не царь и не вельможа. И отчего ты, брат, меня, простого путника, уподобил царю? Скажи мне, могущественна ли страна Египетская и велик ли и милостив ваш царь?»


Услышав упоминание о царе, тот человек вздохнул тяжко, пролил горючие слезы и сказал: «Идем со мной, и я поведаю тебе о нашем царе». Повел его тот человек, прошли они немного по лесу и вышли в поле. Увидел Царевич огромное и бескрайнее поле, животных, многочисленные шатры и палатки, а посреди поля — шатер из красного атласа с вышитыми занавесками.


Спросил Зав у своего спутника: «Это и есть твое становище?» — «Не только мое, — отвечал тот, — а и многих других. Мы — пастухи египетского царя, а посреди поля живет старший из нас, и вокруг него — все его подручные. Пойдем к нему, он окажет вам достойный прием». Царевич сказал: «Пришел я не для того, чтобы навещать вашего старшего. Ты пригласил меня, и, если накормишь чем-нибудь, хорошо, а нет — я пойду своей дорогой». Понравилась пастуху такая скромность, спешился он у своего шатра и принял Зава, как следовало пастуху принять путника, и дал ему отдохнуть. Пастух рассказал Заву ту самую историю о египетском царе, которую он слышал от змей.


Ночь Зав провел там же. Когда настало утро, сказал он тому человеку: «Забери мою одежду, а мне отдай твою. Не говори никому ни слова и покажи мне царский дворец. Погляжу я на царского сына, быть может, сумею ему помочь». Отдал Зав пастуху свою чоху, а сам облачился в его.


Прошли они путь длиной в двадцать дней и увидели царский дворец, который сверкал, словно пламя, и нельзя было угадать, что это такое. Спросил Зав у своего проводника: «Что это там виднеется и горит, как пламя?» — «Это и есть царский дворец, — отвечал тот. — На расстоянии трех дней пути он сверкает, как огонь». Шли они еще три дня и вошли в столицу Египта. Стоял там великий плач и стон из-за беды, приключившейся с тем несравненным юношей. Как услышал пастух плач и рыдания горожан, вскричал печальным голосом: «Горе тебе, столица Египта, повергнутая в прах, горе тебе, держава, врагов разившая, могучая, сильная и непобедимая, а ныне терпящая семь лет муки от невидимого врага! Горе тебе, одержимый неведомым жестоким недугом, сын царский Мисри [12] !»


Увидев своего спутника горько стенающим, Зав пожалел его, заплакал сам и сказал: «Отчего ты плачешь, еще не узнав ничего? Так не поступают умные люди. Спроси сначала у кого-нибудь из приближенных царя, отчего все плачут и последнюю надежду потеряли?» Тут как раз подошел к ним какой-то человек. Спросил его пастух о царевиче Мисри. Ответил он: «Душа его еще не рассталась окончательно с телом, но лекари, убедившись в тщете своих усилий, разошлись по домам. Родители потеряли надежду на его исцеление и в отчаянии вывели его на городскую площадь».


Как услышали они, что царевич жив, обрадовались несказанно, и Зав обратился к пастуху: «Скорей, брат, побежим!»


Достигли они городской площади. Зав, сын царский, оставил своего коня пастуху, а сам вышел на площадь и остановился.


Здесь сказ о прибытии китайского царевича в Египет и об исцелении египетского царевича Мисри


Стоял Зав на краю площади и глядел на царевича и его несчастных родителей. От жалости к ним дрожала земля и стонал воздух. А горожане, подняв лица вверх, взывали к всевышнему: «Обрати взор свой на сего страждущего, покинутого лекарями, не оставляй государя без наследника и город без защитника». Внял всемилостивейший их мольбам, и люди увидели, что юноша открыл глаза. Возрадовались все и возблагодарили бога. Открыл царевич глаза, увидел человека в черной чохе и простер персты в его сторону. Увидели царь с царицей, что их сын шевельнул рукой, сказали они так: «Может, он пожелал, чтобы кто-то подошел?» Огляделись они по сторонам и тоже увидели, что поодаль стоит неизвестный юноша. Велели они: «Приведите сюда человека в черной чохе! Не иначе как послан он нам на радость. Не видели мы [давно] никаких незнакомцев на городской площади, и семь лет не видели мы, чтобы наш сын раскрыл глаза или двинул рукой. С приходом этого юноши снизошла на нас божья благодать, может, и недуг нашего сына он исцелит». Поспешили вельможи к Заву и стали улещать его сладкими речами: «О неизвестный странник, ты появился нам на радость, ибо с твоим приходом царевич раскрыл глаза, и царь египетский надеется, что ты исцелишь его сына».


Отвечал Зав: «Господь исцелит его, а я не целитель и не лекарь, я — безвестный путник, шел своей дорогой, но печаль ваша заставила меня завернуть сюда. Как увидел я собственными глазами такое великое горе, замутился мой рассудок, не смог я продолжать свой путь. Потому и остановился на площади. Всевидящий господь счел меня достойным узреть царский дворец и услышать ваши мольбы, взглянуть на бедность мою и дал мне силу исцелить тот недуг. Поистине удивительна щедрость творца небесного! Но если не будет на то его воли, не посчитайте меня виновным в гибели царевича».


Видя, что вельможи задерживаются, царь в нетерпении приказал визирю: «Ступай и быстро приведи этого человека и пообещай ему мой престол. Если только увижу я сына своего ожившим и вставшим на ноги, окажу я тому юноше царские почести и посажу на египетский престол, а сам стану его рабом-прислужником».


Увидели вельможи, что к ним идет визирь, сказали Заву: «Сам великий визирь царя идет к тебе». Зав тотчас же встал, и, пока визирь прошел четверть пути, он уже встретил его и почтительно приветствовал. Передал визирь царский приказ. Пошли они к царю. Увидел его царь, бросился навстречу и обнял. Сам своими устами предложил ему свое царство. Упал Зав в ноги царю: «Разве достоин я слышать такие слова, почему так унижает себя великий государь? Если бог окажет милость, то позволит мне принести пользу вашему сыну». Увидел он юношу, по слухам — героя, а по виду — истощенного отрока, лежащего недвижно. Увидел и отчаявшихся родителей, в крови испачканных, стало ему жаль их, вспомнил он своих родителей, и закипело его жалостливое сердце, пролил он горькие слезы и стал молить бога об исцелении юноши. Сказал [Зав] царю: «Могучий царь, я посмею сказать вам одно слово, если только не навлеку на себя ваш гнев: если угодно вам, чтобы ваш сын исцелился, ступайте с царицей во дворец и отдохните там, осушите слезы и изгоните страх из ваших сердец, иначе я вернусь туда, откуда пришел».


Обняли царь с царицей колени Зава и поклялись страшной клятвой: «Мы не будем точить слез и ничего не будем говорить, только сжалься над нами и позволь нам глядеть на сына, не гони нас». Отвечал Зав: «Пусть ничто не разлучит вас с возлюбленным сыном и ничто не отлучит вас от вашего трона! Разве я смею что-либо приказывать вам? Я только попросил вас спокойно дожидаться божьей воли. Не бойтесь ничего и не тревожьте ваши сердца. Поставьте на площади малый шатер, чтобы не трогать царевича с места, плотно закройте его, чтобы ветер ниоткуда не проникал, зажгите столько свечей, чтобы стало светло как днем, принесите черной редьки, немного меду, таз и кувшин с водой.


Пусть все разойдутся, лишь пятеро останутся при царе, больше никого пусть внутри не остается».


В то же мгновение выполнили распоряжение Зава, Зав начал растирать голову царевича. Он растирал так долго, что от сильного жара жаба разжала когти, выпустила мозг и начала подниматься вверх. Царевич испустил стон и пошевелился. Поднялось великое ликование, и сказал Зав: «Подождите немного, постойте молча и узнаете радость». Взял он кинжал у визиря и тихо сказал ему: «Станьте передо мной, ближе подвиньте таз и воду. Когда я сожму ему голову, лейте с журчанием воду в таз». Он поставил визиря перед собой и надрезал кругом кожу на голове [царевича], затем сжал его череп рукой. Царевич застонал, Зав сжал его голову второй раз и третий. Тут управитель царского двора с шумом стал лить воду в таз. Зав вскрыл череп, и в тот же миг жаба выскочила и упала в таз. Зав быстро закрыл череп, приложил [к ране] изумрудную траву со змеиного луга и крепко обвязал голову царевича мягкой тканью. Потом призвал царя с царицей, показал им на жабу и молвил: «Вот он — ваш враг, недуг вашего возлюбленного сына. Отныне господь избавил вас от большого горя, послал вам безмерную благодать, так пребывайте же в радости и отдохновении!»


Увидели царь с царицей тот страшный недуг, склонились перед Завом, обняли его колени и молвили так: «Ты — избавитель наш. Взойди на наш престол, а мы, как рабы, станем прислуживать тебе». Упал тогда Зав к их ногам и ответствовал так: «Кто я такой, что вы подобное говорите?! Я недостоин даже того, чтобы быть вашим рабом. Да не лишит господь вас трона! Пока не увидите вы своего желанного сына на ногах, я не перестану ему служить, а после направлюсь в Индию, там у меня тоже есть одна забота. А ваше царство пусть пребывает в мире». Узнав о том, что Зав уезжает в другую страну, они не стали докучать ему просьбами.


Миновал тот день и следующий, а сын царский ни разу не шевельнулся, не застонал. Стали они беспокоиться: «Если жив он, отчего же лежит так неподвижно?» Зав отвечал: «А оттого, что семь лет не знал он покоя от тяжкого недуга. Теперь избавился он от него, отдыхает и впал в глубокий сон. Не печальтесь, а радуйтесь, он скоро отдохнет, и тогда увидите, жив ли он, есть ли в нем жизнь».


Три дня спал царевич так, что никто не замечал в нем признаков жизни. Увидел Зав, что не просыпается он, и сказал царю: «Велите созвать певцов и музыкантов, поющих сладкими голосами, может быть, их пение разбудит его. Негоже насильно прерывать сон царевича, тревожить его мозг». Послушался царь, велел позвать многих дивных певцов и музыкантов, сладко играющих на кимвалах. Когда раздались звуки музыки и пение, вздрогнул царский сын и проснулся. Провел он рукой по глазам и молвил: «Долго же я спал! Здесь множество прекрасных [гостей], а я только проснулся». Огляделся он и видит, что находится не в своих покоях. Смотрит: царь с царицей сидят с расцарапанными щеками, окровавленные, не на престоле своем. Увидел он, что стоит над ним незнакомый юноша, удивился он всему этому и сказал громким голосом: «Что за видение — сон или явь?» Бросились к сыну царь с царицей, обняли его и рассказали о злоключениях, которые он претерпел: как семь лет он болел, как горевали они и от кого пришло избавление. Выслушал царевич все это, от жалости к родителям пролил слезы, вспомнил свои беды, провел рукой по голове и сказал так: «Как же глубок был мой сон! Горечь семи лет в мгновение ока снял с меня мой спаситель, я даже не помню о ней, все мне кажется сном». Отмахнулся царевич от горьких воспоминаний о недуге, быстрей тигра вскочил на ноги, обнял за шею Зава и обласкал его, как любимого брата. Потом сказал так: «Я ничем тебя больше не смогу отблагодарить, как только тем, что всю жизнь свою буду твоим верным слугой. Ни мать не нужна мне, ни отец, ни престол египетский, хочу только созерцать твой лик. Если пожелаешь стать сыном царя, когда наскучит моим родителям престол, ты будешь правителем Египта, а меня считай твоим младшим братом и рабом. Если не удостоишь меня братства, хоть поручи мне за твоей собакой ухаживать, и то я сочту за великую радость, в жизни своей не потерплю я разлуки с тобой». Отвечал Зав: «Не нужен мне ни престол, ни венец. Я и братом твоим называться недостоин и не допущу, чтобы ты прислуживал мне. Бог сжалился над твоей юностью, внял горючим слезам твоих родителей и исцелил тебя от тяжелого недуга. А мне теперь надо идти в Индию, я не могу не пойти туда. Если выполню свой долг и останусь живым, то вернусь сюда и расскажу вам о себе. Тогда пусть свершится то, что пожелает всевидящий господь, и то, чего пожелают ваши сердца. А теперь я не прошу ни о чем, кроме вашего соизволения дать мне в спутники человека, знающего дорогу, чтобы повел он меня по верному пути».


Долго упрашивал Зава царевич Мисри: «Возьми и меня с собой, негоже тебе бродить по свету, только на свою силу надеясь, ты ведь не без дела ходишь и не пустой ты человек. Отдохни три дня, и пойдем вдвоем, может, и я пригожусь тебе и помогу чем-нибудь». Долго просил Зава и царь, но Зав стоял на своем. «Неужели вы не уверились еще в исцелении вашего сына?» — спросил Зав. Снял он повязку с головы Мисри, рана зажила так, что ничего не было видно, сжал его голову руками, тот даже боли не почувствовал. Тут все увидели, что царевич здоров, и безмерно возрадовались. Громче заиграли тимпаны и барабаны, и все отправились в город, где их ждал престол, разукрашенный драгоценными камнями, и дивно убранный зал.


Нарядились царь и его сын в царские одежды и так же по-царски нарядили Зава в одежды, расшитые жемчугом и драгоценными камнями, венчали главу его короной из чистого рубина и пригласили его воссесть на царский трон. Но Зав объявил себя недостойным такой чести, поклонился им в ноги и сказал, что не позволит себе взойти на трон. Встал тут сам великий царь, спустился с престола, взял Зава за руки, посадил рядом с собой и ласкал и обнимал его, как возлюбленного сына, в ланиты целовал, называл своим спасителем.


Миновало еще три дня в пирах и утехах, на четвертый день снова просили они Зава остаться, но не могли уговорить его. Пошел Мисри провожать его на расстояние одного дня пути. Поклялись они великой клятвой отныне быть братьями и надолго не расставаться. Так и стояли они, не разнимая объятий, и Мисри подарил Заву тяжелую палицу и кольчугу с таким наказом: «Эта палица и кольчуга испытаны в битвах с дэвами и драконами, может, моя, палица послужит тебе вместо меня». С плачем и причитаниями расстались они. Мисри вернулся в свой город, а Зав направился в Индию.


Здесь сказ о том, как Зав пошел в Индию


Пошел с ним один проводник. Шли они пятнадцать дней и подошли к горе, огромной и страшной. И сказал проводник: «Дальше пути я не знаю». Рассердился Зав: «Почему ты раньше не сказал мне об этом, обманщик, глупец безрассудный! Привел меня в непроходимую чащу и говоришь: «Дороги дальше не знаю». Переведи меня сейчас же через эту гору, иначе, богом клянусь, сниму тебе голову с плеч и доставлю ее царевичу Мисри». Испугался проводник, и шли они еще десять дней по той горе. Перевалили через гору. Глядят: внизу расстилается зеленый луг. Обрадовался Зав, только проводник оставался мрачен. Оказывается, у подножия той горы жил огромный дракон. Тот человек знал это и из страха говорил, что не знает дороги, и не хотел идти дальше. Велик был страх перед чудовищем, но и Зава он боялся. Оттого и был мрачен. Как заметил Зав, что проводник его погружен в раздумья, рассмеялся и спросил: «Что стоишь? Почему не идешь вперед?» Тот стал клясться страшной клятвой, что не знает дороги. Разгневался тогда Зав и сказал: «Лучше умереть, чем следовать за дурным человеком». Стегнул он коня и в то же мгновенье спустился в долину. Увидел родник, прохладный и чистый, деревья тенистые, большой луг. Спешился он в тени, коня отпустил попастись, сам поел, воды напился и улегся спать.


Только Зав уснул, как увидел [во сне] некоего старца, который молвил: «Не время теперь спать! Сейчас сюда придет ужасный дракон, изрыгающий пламя». Проснулся Зав, не увидел вокруг никого, встал, приготовил лук и стрелы, оглядел луг и увидел страшного и поганого дракона. Он был похож на сдвинувшуюся с места черную гору. Изрыгал яростное пламя, словно пылающая печь. Смутился Зав: такого чудища он в жизни не видывал. Но сказал он сердцу своему: «Что оробел ты, Зав? На что надеялся, когда ушел из родного Китая, покинув в слезах своих близких? Теперь покажи свою отвагу и силу десницы». Такими словами подбодрил он себя и бесстрашно встал, приготовившись к бою.


Здесь сказ о сражении Зава с драконом и о том, как он одолел его


Как увидел дракон Зава, грозно заревел, изрыгнул великое пламя и с бранью обрушился на Зава: «Кто ты, глупец безрассудный?! Во владениях моих из страха передо мной орлы по воздуху не летают, а по суше дэвы и каджи не ходят. Отчего ты с пути сбился? Пеняй на себя, скоро окрашу я поле твоей кровью». В ответ Зав стал наступать на него и воскликнул: «Я пришел из Китая, чтобы очистить землю от твоей скверны. Изведаешь ты отныне мою силу, рассею я сейчас твои колдовские чары». Крикнул так Зав, пустил стрелу и пронзил дракону хребет. Боль ожгла дракона, скорчился он, и Зав решил, что убил его.


Отбросил Зав лук, схватился за палицу, которую подарил ему Мисри, и подбежал к дракону. Заревел дракон, разинул пасть и приготовился проглотить смельчака. Царевичу ничего не оставалось, как метнуть в дракона палицу — снес он ему пол головы и ухо. Повалился дракон на землю с такой силой, что царевичу показалось, будто небо обрушилось на земную твердь.


Долго он не мог прийти в себя. Наконец вспомнил про свой добрый меч, обнажил его и наскочил на дракона. Схватились они врукопашную. Так сильно сцепились, что небо и земля застыли от удивления, а людям даже слышать о том было страшно, не то что видеть.


Дракон уже не надеялся уцелеть в этой жестокой битве, но все же старался и противнику отомстить. Зав сражался отважно, но так был изранен драконьими когтями, что не мог взмахнуть мечом. Однако и дракон уже не мог двинуться от боли. У Зава больше не оставалось сил, чтобы сбросить со своих плеч драконьи когти. Увидел конь своего хозяина в беде, подскочил и всеми четырьмя копытами стал топтать дракона. Взревел дракон от боли, разжал когти и выпустил Зава, а сам бессильно свесил голову. Взмахнул мечом Зав и снес ему голову с плеч. Хлынуло столько крови, что все поле ею наполнилось и Зав плавал в ней.


Когда переплыл он кровавое море и вышел на сушу, глаза его застилала кровь дракона и ослабел он от его скверного запаха. Прилег Зав и только прикрыл глаза, чтобы немного передохнуть, как опять увидел того старца: «Как можешь ты спать, поганой кровью замаранный? Встань, умойся и тогда отдыхай». Вскочил Зав, попытался снять с себя одежду. Но руки не подчинялись ему, склеенные драконьей кровью. Тогда пошел он к воде, лег и долго лежал там, пока не сошла кровь с рук. Вышел он из воды, снял кольчугу и одежду, выстирал и разложил на солнце. Сам вымылся, отмыл от крови лицо и глаза, оделся, лег и заснул.


Когда занялась заря, вычистил Зав кольчугу и оружие и облачился в доспехи.


А проводник тот, оказывается, с горы за всем следил, но не спускался в долину из страха перед драконом. И как только он убедился, что дракон мертв, оседлал коня, хлестнул его плетью и быстро поскакал к Заву. Зав помолился, сел на коня и видит: скачет к нему всадник. Он подумал, что это гонец из Египта. Остановился, подождал. Окликнул его: «Кто ты и с какой вестью прибыл?» Проводник не отвечал, пока не подъехал близко.


Спешился он, на землю упал, бил челом, потом встал и поздравил Зава с победой. Когда узнал Зав своего проводника, сказал он так: «Как же ты добрался сюда, если дороги не знал?» Устыдился тот и испугался. Снова упал на колени и только тогда посмел вымолвить: «Во имя провидения, что освободило тебя от кровавого дракона и дало тебе силу, во имя твоей отваги пощади меня и не вспоминай о том. Отныне буду служить тебе верой и правдой всю свою жизнь и укажу тебе верную дорогу». Засмеялся Зав и сказал: «Из страха перед драконом ты [покинул меня, а теперь] вернулся. Долгий путь не может быть безопасным, какому путнику не встретится беда? Ты снова в страхе убежишь. Трусливый проводник что за подмога в пути! Мое сердце этого не потерпит. Ступай своей дорогой. Мне же всевышний укажет путь». Стал тогда проводник умолять Зава: «Царь не оставит меня в живых, не прогоняй меня!» И сказал тогда Зав: «Отрежь у дракона ухо и отдай его Мисри, пусть он знает, как разит его палица».


Сел Зав на коня, пришпорил его и исчез, не оставив за собой следа.


А проводник вернулся к царю египетскому, своему повелителю, и доложил обо всем, что приключилось с Завом. Обрадовался царь и молвил: «Я много лет провел в сражениях и убил пятнадцать тысяч дэвов и сотню драконов, но уха такого не видывал. Страшной, должно быть, была их битва».


Шел Зав много дней, терпел жажду и голод. В полном одиночестве брел он, птицы не видя в небе и зверя на земле, не встречал ни одной живой души. Дерева он не находил, чтобы укрыться под его сенью, травы — чтобы коня накормить, ключа — чтобы напиться воды. Закручинился Зав и воскликнул: «О конь мой вороной, надежда в час битвы, отчего ты бредешь так уныло и без того долгий путь удлиняешь! Разве время теперь на месте топтаться!»


Сказал так Зав и что было сил в его ослабевшей руке хлестнул коня плетью. Взвился вороной и одним скачком перемахнул через пустынное поле, вывез седока на луг, пестреющий цветами, поросший вкусной травой. Спешился Зав в одно мгновенье, отпустил коня попастись, а сам отправился на поиски родника.


Здесь сказ о том, как Зав увидел табун диких ослов


Увидел Зав диких ослов, идущих на водопой. Обрадовался он и взялся за лук и стрелы. Пустил одну стрелу, она пронзила насквозь двух ослов и третьего свалила на месте. Подумал Зав: «Всего одну неделю мне быть здесь, этой добычи мне хватит, зачем же весь табун истреблять?» Вымыл он лицо и руки, напился, помолился богу, разжег костер, притащил одного осла, зажарил мясо, поел, привязал к дереву коня и безмятежно заснул в ту ночь.


Когда настало утро, снова взмолился Зав богу: «Избавь меня от напасти и пошли мне мирный путь, не лишай моих родителей сына и страну мою не оставляй без хозяина!» Окончив молитву, зажарил он мясо, поел, вскочил на коня. Долго он ехал и достиг пустынной и мрачной местности. Ни днем, ни ночью не сходил он с коня и наконец прибыл в стольный град Индии. Увидел он город большой, обширный — глазом не охватить. И сказал в сердце своем: «Пойду погляжу, может, это и есть столица Индии!» Остановился Зав у дверей дома, где жил золотых дел мастер, безмерно богатый, сошел с коня, вступил в дом, приветствовал хозяина. Поглядел на него золотых дел мастер, и показался он ему Дивным и прекрасным. Удивился он, встал и спросил: «Кто ты, солнце, землю освещающее, и по какому делу явился?» Зав ответил: «Зачем ты хвалишь меня, отец?


Я безвестный, бедный путник. Жажда и голод привели меня сюда! Напои меня водой, ради бога!» Пригорюнился мастер, но не смог отказать путнику. Как поднес Зав чашу ко рту, от дурного запаха у него закружилась голова, отбросил он сосуд, и вода пролилась. Обиделся хозяин и сказал: «Если бы ты не был моим гостем и не принадлежал бы к царскому роду, выпил бы я твою кровь! Семь тысяч золотых отдал я [за воду], семь лет храню ее и тем поддерживаю свои силы. Что же теперь мне делать? Где я раздобуду воду?»


Увидел Зав огорчение хозяина и спросил со смехом: «Скажи, отчего вы так дорожите водой, я добуду вам свежей воды и не позволю плакать из-за протухшей!» Как увидел золотых дел мастер, что гость смеется, на сердце у него полегчало, и рассказал он, какая беда с ними приключилась.


И молвил тогда Зав: «Ступай проводи меня к вашему царю и спроси, какое вознаграждение я получу, если добуду для вас воду». Обрадовался золотых дел мастер и сказал: «Если ты говоришь правду, клянусь, что я сам подарю тебе караван с золотом и отборным жемчугом. А уж царь и остальные горожане тоже в долгу не останутся «.


Пошли они оба на площадь. Прогуливался там царь в сопровождении десяти визирей, жаловались они на беду, постигшую город, и горько сетовали.


Золотых дел мастер подвел Зава к царю. Сам встал на колени, а Зав приветствовал царя стоя. Взглянул царь на незнакомого прекрасного юношу и приказал визирю: «Горожанин этот похож на просителя, узнайте, чего он хочет, и спросите также, кто этот юноша». Пошел визирь и узнал, в чем дело. Вернулся к царю с радостным лицом и доложил обо всем.


Услышал это царь, вознес благодарение господу, подошел к Заву, обнял его, как любимого сына, расцеловал и поклялся клятвой царской: «Если спасешь от беды меня и мой город, пожалую я тебе свое царство, себе только пятую часть сокровищ оставлю и сам служить тебе буду, как раб. А горожанам велю с каждого двора по каравану верблюдов, груженных сокровищами, тебе привести. Любой клад, какой пожелаешь, будет тебе принадлежать».


Низко поклонился Зав и ответил: «Да не быть без вас Индийской стране! Недостоин я царского престола; бедный странник я, без особой нужды путешествующий, вошел в ваш город и увидел золотых дел мастера, горюющего из-за пролитой мною воды. Теперь я его должник. Пусть царь велит провести меня по городу. Если я найду воду — сами знаете, как вознаградить меня, если не найду — кроме коня да головы моей, нет у меня никого и ничего, делайте со мной что хотите». Приказал царь одному старому визирю: «Ступай вперед и покажи ему город, чтобы даже корни деревьев под землей не укрылись от его глаз».


Повел визирь Зава по городу, и прошло три месяца, пока добрались они до главной городской площади. И увидел Зав так много прекрасного и удивительного, такое богатство, что языком того не выразить и пером не описать. Сказал визирь: «Сын наш возлюбленный, ярче солнца сияющий, вот мы прошли половину нашего города, не видно ли надежды на спасение?» Отвечал Зав: «Отец любезный, мудрый и многоопытный! Есть ли еще гора в вашей стране, кроме этой?» Визирь отвечал: «Нет, клянусь твоей головой и солнцем царя, другой горы в нашем царстве нет!» И тогда молвил Зав: «Отсюда я жду спасения, останемся здесь ночевать, а утром пусть пожалует сюда царь и пришлет три тысячи горожан с заступами. Увидите, что сотворит воля божья!»


В ту ночь многими яствами потчевал Зава старый визирь, а после почивали они безмятежно.


Здесь сказ о том, как китайский царевич Зав пришел в Индию и по воле божьей обнаружил воду


Как только занялось утро и солнце, мир украшающее, подняло голову, пришел визирь к царю и сообщил ему обо всем. Царь сел на коня и в тот же миг очутился у подножия горы. Подошел к нему Зав, поклонился. Поцеловал его царь, тотчас вызвал гонца и велел привести три тысячи человек с заступами. И доложил Зав Царю, что на пути, по которому должна пойти вода, стоят большие караван-сараи и торговые ряды со многими сокровищами и людьми. Пусть велит царь убрать их, дабы не затопило все потоком. Снова вызвал царь гонца и приказал убрать торговые ряды и караван-сараи.


Одни послушались и освободили путь, а другие начали смеяться: «И морю не снести наших караван-сараев, а он откуда такой взялся! Нам горло пересохшее промочить нечем, а он потоком грозит!»


Три дня ждал Зав. Но, увидев, что купцы смеются над ним, сказал: «Я не виновен в вашей крови». Обошел Зав вокруг горы, помянул имя божье, поставил землекопов с четырех сторон. Один Зав делал столько, сколько двадцать человек сделать не могли. Рыли они до вечера, и хлынул из-под земли такой поток, что рокот его услышал весь город. Как понесся поток, заторопились те купцы, которые раньше не верили Заву, но за глупость свою были жестоко наказаны. Двенадцать караван-сараев снесла вода, не успели спастись и люди.


В городе поднялось ликование. Окружили горожане Зава: кто колени ему обнимает, кто землю целует там, где его нога ступила. Такое веселье и шум стояли, что человеку нетрудно было с ума сойти.


Как увидел царь, что смущен Зав, рассердился, подошел к нему, взял за руку и сказал: «Идем, сынок, теперь тебе надо отдохнуть».


Повел он его с почестями да лаской. Всю дорогу до дворца царь не отпускал его руку, а вельможи под ноги ему парчу золотую расстилали и воскуривали мускус и амбру, визири осыпали его жемчугами и драгоценными камнями, певцы и музыканты сопровождали шествие. Вошли они в царские покои.


Царь посадил Зава на свой трон и велел вельможам оказывать ему царские почести и благословлять.


Как увидел Зав, что царь унижает себя, в тот же миг вскочил с трона и склонился, поникнув головой. Поднял его царь, но снова низко склонился Зав и сказал: «Зачем творишь такое, высокий царь, так чтишь недостойного странника? Зачем навлекаешь гнев небес? Даже сын недостоин сидеть на этом троне без вас! Я пришел, чтобы сослужить добрую службу вашему городу. Завтра испрошу я у тебя соизволение и спешно отправлюсь в путь».


Выслушал его царь и сказал: «Для меня ты не странник безвестный, а ангел, с неба сошедший, я гляжу на тебя как на патрона своего. Коли ты унижаешь себя и сыном моим себя зовешь, это великая милость для меня. Так будь же ты царем индийским». Долго молил он подобными словами, но Зав почитал себя недостойным.


Когда потеряли они надежду на то, что он останется в Индии, с уговорами и мольбами царь подвел его к трону и посадил рядом с собой. Десять дней пировали они, и многие луноликие девы и юноши сладкими голосами пели Заву хвалу. После пиршества сказал Зав визирю: «Доложите царю, что я хочу попрощаться с ним». — «Этого я сказать не смогу, — отвечал визирь, — лучше убей меня на месте». Пошел Зав к царю сам и объявил: «Да пребудут в мире царствование ваше и город индийский!» Вскочил царь и вскричал громким голосом: «Почему ввергаешь ты нас во мрак и лишаешь солнца!» Низко поклонился Зав и сказал: «Головой твоей клянусь и благодатью, сотворившей мир, я должен пойти в город Учинмачин. Если будет благосклонна ко мне судьба и сумею я исполнить свой долг, вернусь к вам и расскажу о своих приключениях. Тогда последую я вашей воле».


Как услышал царь, что идет Зав в город Учинмачин, заплакал горько и вскричал: «О сын мой, неужто тяготят тебя твое тело, подобное тополю, и голова твоя прекрасная, почему несет тебя ветер юности в палящий огонь?!» Плакал царь, рвал волосы и бороду свою. Как увидел это Зав, стал на колени перед ним и взмолился: «Не горюй, царь, об уходе моем, не лей горьких слез. Даже смерть моя не стоит того, не то что мой уход. Это мой долг, дни мои проходят в путешествиях. И если будет на то воля судьбы, вернусь я к вам с миром. А не вернусь — пусть царство ваше вовек пребывает в мире и покое. Если есть у вас человек, знающий дорогу, пусть он доведет меня до того города, я буду благодарен вам за это. Так свершится божья воля».


Понял царь, что Зав не уступит, и сказал: «Сын мой Зав, раз решился ты на подвиг, значит, надеешься на свою силу, но послушайся моего совета: отдохни у нас немного. Отсюда до Учинмачина десять дней пути. Когда пойдешь, возьми с собой немного товаров и пищи, чтобы помочь горожанам. Они очень бедны и не имеют одежды, а все оттого, что к ним ведет одна-единственная дорога и поселился там страшный дэв. Он не пропускает в город путников, оттого и обеднели горожане.


Когда подойдешь ты к городу, пусти караван вперед, а сам осторожно ступай следом. Дэв, как увидит караван, выйдет из пещеры, и тогда уповай на свою Десницу. Да падет тот поганый от твоей руки и получат от тебя спасение опечаленные! Я заранее уверен в твоей победе!»


Оставался Зав в Индии еще три дня. Дал ему царь двенадцать кованых сундуков с царскими одеяниями, что для себя сшил, сорок сундуков с дорогими тканями и одеждой. Сорок отборных молодцев отрядил в проводники и дал им такой наказ: «Будьте все время начеку, пока голова у вас на плечах, Зава охраняйте, не пускайте его вперед. Иначе даже в преисподней вам от меня не скрыться!»


Зав поблагодарил царя и сказал: «Не быть тому, чтобы моя голова была на плечах, а ваших витязей я оставил в пасти дэва!»


Отправился Зав в путь, шли они пять дней и увидели скалу, где обитал поганый дэв. Испугались проводники, но из страха перед царем ничего сделать не могли. Доложили они Заву: «Вот здесь живет Белый дэв».


Заметил Зав, что боятся они. Сказал он им: «Братья мои, подождите меня здесь, я пойду и постараюсь провести караван верблюдов. Если пройду благополучно, вернусь за вами. А если не вернусь, значит, нет меня в живых, и вы тотчас возвращайтесь назад с миром».


Заплакали проводники: «Пока мы живы, не пустим тебя вперед. Мы пойдем, а ты ступай за нами». Долго просил их Зав, но из страха перед царем они не соглашались. Как подошли они к пещере, Зав облачился в доспехи и держал палицу наготове, а спутникам своим наказал: «Не робейте, а я останусь здесь. Если появится этот нечистый и я с божьей помощью сумею одолеть его, тогда вскоре вас догоню. Без меня не входите в город, иначе изголодавшиеся жители нападут на вас и убьют из-за товаров. Если не догоню я вас, знайте, что я мертв, и постарайтесь войти в город».


Пошли те люди и благополучно миновали [пещеру], никто не появился. Зав пошел и быстро добрался до города — они шли впереди, а он следовал за ними. Как подошли они к городским воротам, Зав вышел вперед, а остальных оставил позади. Вошел он в город. Увидели его жители, очень удивились и спросили: «Кто ты и откуда пришел?»


Отвечал им Зав: «Будьте спокойны, я не один, многие идут за мной. Я вам друг, а не враг». Как услышали это горожане, обрадовались. Но увидевший их сказал бы, что это не люди, а каджи. Тем временем подошли и верблюды. Горожане бросились и хотели все разграбить, ибо стосковались по пище и одежде. Но тут крикнул им Зав: «Клянусь благодатью всего мира, если вы сейчас же не остановитесь, горько пожалеете об этом! Ступайте и доложите царю, что некий путник, прослышав про вашу нужду, пришел вам помочь. Пусть он примет нас, и мы одарим всех и расскажем, кто мы и откуда».


Испугались горожане, отступили, пошли к царю и доложили обо всем. Обрадовался царь и тут же вышел навстречу гостям. Не узнал Зав царя, ибо в жизни своей даже бедняка не видел в таких лохмотьях. Приветствовал его царь: «Благословен будь твой приход, я рад тебя видеть!» Ответил Зав на приветствие и повел караван, куда царь указал ему, а после спросил: «Знает ли ваш государь о моем приходе?» Заплакал царь: «Я был царем этой богатой и могущественной страны. Все завидовали мне. Но на мою беду объявился ненасытный и неодолимый дэв, и я так обеднел, что не похож и на нищего моего города!»


Рассказал царь о своих злоключениях. Как узнал Зав в нем царя, упал на колени и просил помиловать его: «Я по неразумению своему не узнал тебя, и ты, великий властитель, держался со мной как ровня. Нет на свете невежды, подобного мне!» Увидел царь, как сожалеет Зав о своей ошибке, и сказал: «Не удивляйся, возлюбленный брат мой, и не огорчайся, что не узнал меня». Встал Зав, четыре сундука поставил, как престол, накрыл их богатыми коврами, посадил царя и стал другие сундуки открывать и все, что подобало царю, подносить ему. Потом передал и остальные дары со словами: «Слышал я, в какой нужде ваш город, и потому пришел сюда. Это раздели между вельможами твоими и подданными, кому что подобает. Скромен мой дар, но на два-три дня вам хватит, а я пришел с тем, чтобы или дэва поганого извести, или самому умереть».


Когда [царь] увидел дары и у него появилась надежда на избавление от злейшего врага, возрадовался он великой радостью, стал благодарить Зава, целовать ему лицо и руки. Потом разделили все, оделись в нарядные одежды и возвеселились. Когда все облачились, Зав поглядел на них и сказал: «Великая жалость, что столь прекрасный народ пребывает в нужде! Глаза мои не видели более красивых людей!» Вышли они оттуда и отправились в царский дворец. Увидел Зав покои, убранные так богато, что глаза разбегались. Стены были целиком сложены из драгоценных камней, полы — из серебра, потолки — из золотых плит. Такая красота кругом, что словами не выразишь. Понравилось Заву, как выстроены тот дворец и крепость, и сказал он: «Повелитель такого города не может быть бедным». Отвечал царь: «Видел бы ты дворец и город наш прежде, чем объявился этот поганый дэв. Сколько сокровищ пожертвовали мы ему, чтобы освободил он дорогу! Но и дорогу мы не получили, желаемого не обрели, и много богатств потеряли. Те богатства, что мы своей волей отдали, больше тех, что забрал он силой. Отныне, клянусь небесным творцом, тому, кто спасет меня от него и обрадует меня вестью о его смерти, всю свою жизнь буду верным рабом и ежегодно буду отсылать как подать по тысяче караванов драгоценных камней».


Рассмеялся Зав и ничего не сказал. В тот день он отдохнул, а на другое утро облачился в доспехи и взял в руки свою палицу. Ту стрелу, которой он дракона поразил, заткнул за пояс. Лук перекинул через плечо и пошел прощаться с царем и его вельможами. Те, воздев руки к небу, молили бога, чтоб даровал он ему победу.


Здесь прибытие китайского царевича в Учинмачин и смерть поганого дэва


Пришел Зав к подножию той скалы и взмолился богу: «О творец неба и земли, пред которым все трепещут и который милостиво над всеми господствует и немощным покровительствует, дай мне силу одолеть этого дьявола и освободи многие души от нечисти. Тобой они порождены, и ты же защити их, не губи старых родителей моих смертью моей!»


Такими словами в ту ночь молил бога Зав, обливаясь горючими слезами. Когда наступила полночь, услышал он какой-то стон. Пошел вперед и увидел маленькое оконце, откуда пробивался свет. Прислушался Зав. Из пещеры доносились плач и стоны. Это была дочь дэва, которая стояла у окна и молилась. Окончив молитву на рассвете, она собралась уходить, и тут Зав окликнул ее: «О светоч земли, объясни мне, почему сидишь ты в этой пещере рядом с поганым дэвом?»


Испугалась девушка, решила, что нечистый искушает ее. Но сказал ей Зав: «Не искуситель я, а сын китайского царя, зовут меня Зав. Прослышал я про тебя, стала ночами мне сниться твоя краса. И любовь к тебе зажгла меня таким огнем, что не смог я ни секунды оставаться дома. Три года ищу я тебя, много бед претерпел, много заморских стран прошел и вот нашел тебя, но не смог найти вход в эту пещеру. Если ты в бога веришь и хочешь видеть людей, укажи мне, где дверь, и научи, какого оружия страшится дэв и от чего грозит ему смерть».


Услышав такие речи, дева обрадовалась, подошла ближе и сказала: «Будь проклят и дэв, и потомство его! Я не дочь ему и никогда не видела его лица. Я дочь морского царя. Мать моя была сестрой царя Учинмачина. Как только появился этот поганый дэв и моя мать услышала о беде, постигшей брата, закручинилась она. Увидел ее печаль мой отец, морской царь, врагами неодолимый и могущественный, и сказал: «Не кручинься! Я пойду и устрашу нечестивца, жизни его лишу».


Как услышала это моя мать, пожелала идти с ним. Отправились они в путь с казною и сокровищницей. Мать моя была беременна мною. Пришли они и остановились за этой горой на большом поле. Не было страха в их сердцах, потому что далеко от этой пещеры встали они и дороги к ним не было. Отдохнули мои родители и стали совещаться, как хитрее подобраться к дэву, а дэв в это время был на охоте. Увидел он издалека войско и до полуночи не подходил к людям.


Когда все заснули, подкрался он, спящего отца моего тихонько проглотил, а мать взвалил на плечо и принес сюда. А бесчисленное войско моего отца он перебил до единого человека, доспехи и коней принес сюда. Осталась моя несчастная матушка в лапах дэва, и от страха забыла она и брата своего, и несравненного государя — отца нашего. Когда наступил злосчастный день моего рождения, тот нечестивец был на охоте. Отсутствовал он двадцать дней. Мать моя уж решила, что бог избавил нас от него, что не придет он больше.


По истечении двадцати дней привиделся ей сон, будто сказал ей кто-то: «Спрячь этого младенца в тайном месте, появится тот, кто будет искать ее, некий отважный витязь, и дэва он убьет, и вас вызволит». Поднялась в тот же миг моя мать, стала искать потаенное место.


Не найдя, села, пролила много слез и господа горячо молила. Потом по воле божьей нашла она эту маленькую пещеру и укрыла меня здесь. Вернулся тот поганый, и наши мученья продолжались. Подросла я и узнала, что мы — мать и дочь. Когда дэв уходил на охоту, мать приходила ко мне, без устали плакала и молилась. Всегда следила за этим окном. Часто она уходила и не возвращалась по десять дней. Спросила я однажды у матери, почему она меня прячет. И рассказала она мне все это. Растила она меня, как надлежало, обучала благонравию и добродетели. Но вот разгневался на меня господь, и судьба отвернулась от меня; почувствовала мать приближение кончины, принесла мне одежды, еды и питья столько, чтобы одному человеку на семь лет хватило. Стала обнимать меня, горько причитать и прощаться со мной.


Тогда и я заплакала и сказала, что не стану без нее жить, но отвечала мне она: «Не думай об этом, дочь моя! На тебя вся моя надежда отомстить за брата моего и супруга. Мои дни сочтены, а ты береги себя. На семь лет у тебя есть все, чтобы поддержать силы, не забывай бога и не падай духом. За этим окном следи днем и ночью: вдруг твой брат придет мстить за отца или какой-нибудь другой герой-витязь. Может, минует он встречи с дэвом, как знать, и придет сюда, когда тот будет спать. Тогда скажи ему так: «Спит дэв только раз в году, семь дней беспробудно. В трех шагах от этого окна есть лестница. Пусть витязь пойдет по ней, там увидит черный камень, он должен перевернуть его трижды, и дверь откроется. Кто перевернет этот камень, тот убьет дэва». Вот все, что я знаю о своей матери, а больше не знаю ничего. Известно мне также, что сегодня седьмой день, как дэв спит. Если отворишь дверь, постарайся убить его с порога, порога не переступай, пока не убедишься в его смерти. Уже целый год сижу я здесь одна и ничего не знаю о судьбе родительницы моей. Неужто и она попала во чрево поганого дэва?»


Девушка кончила говорить, а тут и рассвело. Сказала она: «Если надеешься на себя, ступай к дэву, пока он спит, но если нет, уходи теперь же, я не хочу брать греха на душу».


Отвечал ей Зав: «Пока я жив, не покину тебя, если суждена мне смерть, то умру я здесь. И ты убедишься, какой суженый достался тебе!»


С этими словами Зав ступил на лестницу, помянув имя божье, сделал так, как велела ему девушка, остановился на пороге и увидел дэва. [Дэв] тот поганый походил на большую гору. Как выдохнет — пещера дымом наполняется. Долго глядел на него Зав, и стало ему страшно. Потом сказал: «Не время теперь мешкать». Палицу за пояс заткнул и лук со стрелами изготовил. Примерился и пустил стрелу с такой силой, что до самого оперения вонзил ее дэву в сердце. Раздался такой грохот, что можно было подумать, будто гром разразился.


Страшным голосом вскричал дэв, рана была столь тяжела, что встать он не смог. И снова закричал он: «Кто это с пути сбился и явился сюда, кому жизнь надоела! Я тебя сотру с лица земли, и мать твоя оденется в черное». Когда встал он на ноги, вскричал Зав громовым голосом: «Я сын китайского царя и три года шел сюда, чтобы тебя, поганого, извести. Я отплачу тебе за кровь, пролитую в городе Учинмачине, и отомщу за морского царя».


Метнул Зав свою тяжелую палицу дэву в голову, разбил ему лоб. Упал дэв лицом вниз, обливаясь кровью, а за ним обрушилась огромная скала. Зав отскочил назад, иначе скала раздавила бы его.


Дэв лежал неподвижно. Зав не удержался, переступил через порог и сказал: «И трупа этого нечестивца не оставлю здесь».


Взялся Зав за дэва и увидел, что тот еще жив. И силы было в нем еще столько, что взревел он и привстал на колени. Схватились они врукопашную. Уже вся кольчуга у Зава изорвалась, и до живого тела добрался дэв и вымазал юношу своей кровью. Обидно стало Заву, что дэв не сдается, хотя и обессилел. Издал он боевой клич, поднял дэва и сбросил его со скалы так, что все поле сотряслось.


Сразив дэва, Зав немного передохнул и сказал: «Чего я сижу в логове этого нечестивца, лучше пойду навещу суженую свою». Пошел Зав и по пути увидел столько чудес и красот, что язык человеческий не в силах описать увиденных им богатств и сокровищ. Однако той девы нигде не было видно. Не найдя ее, Зав впал в неистовство, как голодный лев в погоне за стадом онагров. Бродил он меж сокровищ, но ему было не до них. Шел он три дня и три ночи, не находя выхода из пещеры.


Все новые и новые сокровища попадались ему на пути. Разгневался Зав и произнес грозную клятву: «Если не отыщу я возлюбленную сердца своего, всю обитель этого колдуна сожгу, ничего не пощажу». Сел Зав и заплакал, обратись к небу: «Творец неба и земли, спаситель всех людей! Вызволи меня из этого колдовского обиталища! Если по воле твоей встретил я ту деву, помоги мне найти ее поскорее. Избавь меня от колдовских чар и всякой нечисти. Ты мне помог одолеть дэва поганого и теперь не оставляй меня, как не оставлял три года, не дай сгинуть имени моему, тобой возвышенному». Такими словами Зав молил господа.


Утомленный Зав прилег там же на землю, сон одолел его, и предстало перед ним странное видение. Пришла некая женщина, облаченная в белые одежды, красы, под солнцем невиданной, ароматом подобная Эдему [13] . Голос ее был похож на сладостный рокот реки, и слушать ее было невыразимо приятно. Встала она у изголовья его и молвила: «Благословенна будь наша встреча, и да не изменит твоя судьба счастливой стезе! Пусть дни твои будут долгими и да не иссякнет сила в деснице твоей! Ты наш спаситель, посланный небом, ты герой, одолевший дэва, да будет победным твой путь! Подними эту плиту и найдешь там золотой замок и ключи. Этими ключами отвори дверь, за которой сидит моя дочь. Я — ее мать, дэвом с белого света изведенная». Она отдала Заву ключи и исчезла.


Здесь Зав встречается с девой


Вздрогнул Зав и проснулся. Смотрит, в руках у него ключи. Возблагодарил он господа, встал и направился в тот угол, куда указала ему во сне женщина. Подошел и увидел там плиту из зеленого камня, гладко отесанную и прекрасную. Не из простого камня была та плита, а из чистого изумруда. Перевернул Зав плиту и увидел замок. Потекли тут у него из глаз слезы радости. Отпер он дверь и видит, сидит красавица, дочь морского царя, и плачет: «Неужто привиделся мне тот витязь? Либо он принял гибель от дэва поганого, либо дэв пал от его руки…» Вошел к ней Зав и сказал: «Не плачь, солнце, вот я пришел к тебе и нашел звезду сверкающую, душу мою осветившую». Взглянула на него дева, такой свет исходил от нее, что не удержался витязь на ногах, упал без чувств. Как увидела дева упавший кипарис, тотчас вскочила, подумала, что от духа дэва поганого свалился юноша, стала обмывать его лик розовой водой и окуривать благовониями. Едва привела его в себя. Очнулся Зав и увидел, что красавица хлопочет вокруг него, вскочил, обнял ее за хрустальную шею и стал целовать в уста, подобные розе, запылал от желания, как от пламени, и не мог побороть его, не в силах он был хоть на миг разомкнуть объятия. Целый день и целую ночь стояли они, обнявшись. Зав пребывал в таком блаженстве, что ему казалось, будто возлежит он на мягком ложе. Но дева, утомившись от стояния на ногах, ослабела и сказала: «Властитель вселенной, покоривший дэва, отчего не отдохнешь ты на ложе хоть мгновение? Ты говоришь, что три года ходил, пока отыскал меня. Теперь ты нашел меня. И пока жива, я не покину тебя. Так отчего же не выпускаешь ты меня из объятий, чтобы я немного отдохнула? От усталости душа моя с телом расстается, клянусь тебе!»


Как услыхал это Зав, сказал так: «Мне кажется, будто всего одно мгновение пролетело, а ты говоришь, что умираешь от усталости. Разве для того я все земли обошел, чтобы тебя убить?» Поднял Зав деву на руки, как дитя малое, и усадил на ложе, расшитое жемчугами и лалами, пропитанное ароматными благовониями. Не размыкали они объятий и предавались сладостной беседе. Потом дева молвила: «Отчего ты так поддался чувству, что не снимаешь доспехов, испачканных в сражении с дэвом, и не даешь отдыха своему стану, подобному кипарису? Отчего не ешь, не пьешь и не спишь? Отчего не сопровождают тебя твои дружинники, отчего не известишь ты их о случившемся? Нехорошо держать их в неведении». Выслушав такие слова, Зав опомнился и сказал: «Истину изволишь молвить, клянусь тобой! Большое войско со мной было, и не знают они обо мне ничего, уже семь дней, как я с ними расстался, должно быть, они и не надеются увидеть меня живым. Нынешней ночью ты поухаживай за мной, дай мне отдохнуть, а завтра я уведомлю горожан Учинмачина о своей победе и поведаю тебе о том, что я свершил и какие беды претерпел, сколько великих царей сделал своими друзьями».


В ту ночь отборными яствами потчевала его дева, богатый пир устроила, отдохнул он на славу. Наутро принесла она мягкие и чистые одежды и нарядила его по-царски. И поднесла ему ключи от сорока комнат с такими словами: «Ключи эти передала мне моя мать и сказала: «Девять комнат я убрала своими руками, там все, что мне нравилось, про эти комнаты даже дэв поганый не знает. Если бог будет к тебе милостив и явится твой избавитель, отдай ему эти ключи, и пусть он увидит твое приданое. Там же лежит письмо, написанное мною. А если никто не освободит тебя, пусть никто туда дороги не отыщет». [И добавила дева]: «Я сама не видела эти комнаты, ключи отдаю тебе — посмотри, что там».


Встали они и открыли первую дверь, которая находилась в той же пещере.


Увидели они много одеяний для царя и царицы из греческой и китайской парчи, тяжелой от драгоценных камней и золотого шитья, такие камни были на тех одеждах, что стоили целого города. И мехов — шитых и не шитых — было множество. Первая комната была набита доверху — и ветру там не пролететь, не то что человеку пройти. Узенький проход оставался посередине, ни стен, ни потолка, ни пола не было видно.


Прошли они первую комнату и отперли дверь во вторую и увидели дивные украшения — не опишешь их словами: ожерелья, браслеты, серьги, венцы и короны из сверкающих камней, красивей и ярче которых не сыскать в целом мире. Поглядели они на все это и вошли в третью комнату, где стояло множество кувшинов для вина и шербета, чаш и всякой посуды, украшенной драгоценными камнями. Четвертая комната была полна жемчугов и самоцветов, каждый такой величины, что в руке не умещался.


В пятой было чистое золото, в шестой — серебро, в седьмой — покрывала и дорогие ковры, в восьмой — шатры и паланкины, расшитые самоцветами, с золотыми столбами и бирюзовыми узорами. В девятой комнате находились заморская парча, атлас, шелка. И там же лежал свиток с перечнем всех богатств, такой длинный, что читающий его утомлялся. Начало гласило: «Кто одолеет поганого дэва и освободит мою дочь, пусть забирает все эти сокровища. Бросать их здесь негоже, да и ей оставаться без них не пристало».


Вышел Зав, взял с собой письмо, и заперли они за собой все двери.


Тут опять настигла их ночь. Остались они ночевать там же.


Когда наступило утро и солнце, излучая свет, поднялось над небесным куполом, сказал Зав своей суженой: «Я пойду проведаю, как там мое войско, и о себе дам знать. Ты оставайся здесь, я скоро вернусь». Спустился Зав с той скалы и вскричал громким голосом: «Кто там ищет меня? Я Зав, сын китайского царя, убивший поганого дэва и освободивший землю от духа его нечистого, от злодеяний его и колдовских чар».


Услышали его люди: оказывается, они находились совсем рядом, но из страха не появлялись. Царь Учинмачина с растерзанными волосами и бородой, с расцарапанными в кровь щеками стоял у подножия той скалы, отчаявшийся, и приговаривал: «Я обреку себя на смерть, если не увижу Зава живым. Не видеть мне светлого дня без него». Как услышал царь голос Зава, подбежал к нему и обвил его колени руками. [Зав] подумал, что царь чем-то другим огорчен, и сказал так: «Отчего ты печален, государь? Нынче время пировать, а не плакать». Царь сказал, что потерял уже надежду увидеть его живым, и поэтому, бросив все, пришел сюда. Тут и войско Зава подоспело, окружили воины Зава, осыпали его драгоценными камнями, возблагодарили бога, что видят его живым, непобедимым врагами, превращающим всякую горечь в сладость.


Разнесся по городу клич победы. Собрались все люди, пребывавшие в радости, стали осыпать Зава драгоценными камнями. Но сказал Зав: «Сначала поглядите на своего врага, а потом начинайте выносить ваши сокровища».


Повел он их в пещеру и показал труп поганого дэва. Удивились и царь, и все вельможи его, и визири величине чудовища, и сказали они так: «Бог послал этого витязя для нашего спасения. Кто другой устоял бы перед ним!»


Повел их Зав в пещеру и показал все, кроме обители своей суженой. Велел царь вынести из пещеры сокровища и отложить их в награду победителю. Но сказал тут Зав: «Я не за тем пришел к вам, сначала украсьте город и царство, чтобы стали они такими, какими были прежде, а потом уж обо мне позаботитесь. Пока я не увижу царя сидящим на богато убранном троне, никуда не уйду».


Пришлись царю по душе эти слова, вызвал он городских мастеров и велел: «Украсьте город и дворец, как прежде бывало». Вынесли из той пещеры множество прекрасных шатров, которые дэв отобрал, поставили их на прежнее место. Двадцать дней и богатые и бедные — все горожане носили из пещеры жемчуга и золото, а сокровищ все не убывало. Если бы вошел в ту пещеру кто-нибудь, сказал бы так: «Здесь богатств нисколько не убыло». И обратился тогда Зав к царю: «Сокровища здесь собраны несметные, носить их не переносить. А у меня есть спешное дело: беспокоюсь я, ибо солнце мое тоскует в одиночестве. А если поведаю вам одну тайну, вы тоже удивитесь».


Заинтересовался царь, и рассказал Зав историю своей любви. Оказывается, царь не знал, какая беда приключилась с его сестрой и зятем — морским царем. Заплакал он громко и стал бить себя по голове, рвать бороду и власы свои, терзать свои одежды и причитать: «О солнце мое безоблачное, заря светлая, благоуханный цветок райский, знатнейшая из женщин, сестра моя, погибшая от руки поганого дэва! Как отныне жить мне без тебя! На что мне жизнь, когда не смог быть тебе полезным!» Потом царь стал оплакивать зятя: «Герой могучий, царь царей! Кто обрушил тебя — скалу неприступную, кто посмел вступить в единоборство с тобой, покоритель дэвов и драконов, сеятель добра! Есть ли еще на свете рыцарь, подобный тебе львиным сердцем! Кому оставлю я престол и венец свой?! Зачем мне этот мир, когда в нем нет тебя!»


Так он причитал, бия себя в грудь, зажигая гневом и жалостью сердца взирающих на него.


Как увидел его отчаяние Зав, горько заплакал, а потом встал и молвил: «Великий и высокий государь! По неразумению своему я причинил тебе такое горе, сообщил о гибели знатнейшей из женщин, твоей сестры — царицы. Но таков этот мир: то радость он приносит человеку, то горе и слезы. Такова обманщица-жизнь. Отныне же, поскольку бог послал нам силы и мы отомстили злодею и освободили от него землю, возблагодарим господа и предадим забвению минувшие беды. Послушайся совета моего — призови сюда сына морского царя, и мы порадуемся, глядя на него. Не время сейчас плакать и горевать, когда бог послал нам радость и отдохновение».


Успокоился царь Учинмачина и поблагодарил Зава: «Тобой да возрадуются престол и венец и все царство! По твоей воле движется земля в день радости! Раз бог пожелал, чтобы такой герой, как ты, стал моим зятем, отныне волосок не упадет с твоей головы. А твоей суженой довольно пребывать в одиночестве. Пока ей лучше не видеть меня, ибо ее, выросшую в одиночестве, может взволновать встреча со мной. Я пойду, а ты отдохни и утешься с любимой. Хочешь — приезжай в город, когда приедет мой племянник, сын морского царя, мы сыграем свадьбу и попируем вволю».


Царь отправился в город, а Зав пошел к своей возлюбленной. Выбежала она ему навстречу, и обрадовались они несказанно, увидев друг друга. Сели они и пировали до вечера. Как только стемнело, выглянули они в окно и увидели возле пещеры множество молодых и красивых девушек, сопровождаемых евнухами. Испугалась красавица — уж не видение ли перед ней. «Не пугайся, утешительница души моей, — сказал ей Зав, — этих женщин прислал дядюшка твой, чтобы они прислуживали тебе. Пойду поговорю с ними».


Вышел Зав, миновал скалы, не нашел там никого, подошел к выходу и увидел толпу прислужниц. Те передали ему привет от царя Учинмачина и его наказ: «Не дождусь дня свадьбы, чтобы встретиться с тобой. Посылаю сорок прекраснейших прислужниц своей племяннице, ибо не подобает ей быть одной. Пусть она отдохнет и развлечется, как угодно ее душе, пока мы к свадьбе приготовимся и пока ее брат, морской царь, приедет. А ты приезжай ко мне, чтобы написать ему письмо». Когда старшая из прислужниц сказала это, Зав обрадовался и велел так: «Я пойду к царевне и доложу ей обо всем, вы оставайтесь здесь, а как услышите мой голос, заходите, иначе спугнете ее, как птицу, не видевшую людей».


Вошел Зав к своей суженой и сказал: «Твой дядя, Царь Настур, прислал тебе прислужниц». Смутилась красавица: «О царевич, я не знаю человеческих законов и царских обычаев. Ты — царский сын и знаешь все порядки, приказывай мне — я подчинюсь». Обнял невесту Зав и расцеловал ее солнечный лик: «О свет очей моих! Ты дочь великого царя и будешь царицей многих великих стран, повелительницей Китая. Не подобает тебе обходиться без свиты. У тебя должно быть много сокровищ, и окружать тебя будут знатные и солнцеликие». Обучил ее Зав и речи царской. А она слушала все и запоминала.


Подошел Зав к дверям и окликнул [прислужниц]. Сам сел рядом с царевной. Вошла старшая из прислужниц, и за ней остальные. Поклонились они до земли и благословили царевича Зава и царевну Маврид: «Бог да поможет вам, властитель солнца и луны, освещающий землю! Пусть избавит он вас и ваше царство от горестей! Благословен будь день, когда мы удостоились чести находиться при вас, и да ничто не помешает нам зреть ваши светлые и счастливые лики». Они поцеловали подножие трона и отошли.


На женщинах были дорогие украшения — серьги, ожерелья, браслеты; если бы кто вошел, сказал бы так: солнце и луна восседают рядом, а вокруг них сияют звезды. Прислужницы поражали своей красотой, речь вели тихую, нрава были скромного. Поцеловали они подножие трона и отошли в сторону, передали царевне Маврид привет от царя Настура и его пожелание. Поблагодарила их царевна, облачила в дорогие одежды и так щедро одарила, что унести все им было трудно. Потом Зав воздал по-царски каждому, кому как подобало, и устроили они пиршество. Услаждали музыканты их слуг игрой на чанги, и пели шаири в честь помолвки и победы Зава. В ту ночь пировали они и сладко утешались.


Когда наступило утро, Зав встал, нарядился по-царски и сказал Маврид: «Я пойду к царю Настуру, мы отправим послание твоему брату. А ты не скучай, отдыхай и веселись. Я скоро вернусь, ибо не вынесу разлуки с тобой». И отвечала Маврид: «Ступай и делай то, что подобает тебе. Не беспокойся обо мне. Я по милости твоей избавилась от беды и не знаю недостатка в утехах и радостях».


Зав отправился к царю Настуру, а Маврид осталась со своими прислужницами. И они развлекали ее, как подобало, и каждый день украшали и наряжали по-новому. А Маврид так освоила нравы и обычаи царские, что все удивлялись, на нее глядя, и говорили: «Это ангел, сошедший с небес, а не птенец сокола, взращенный в скалах. Как умна она и царственна, и с каждым днем красота ее сияет все ярче».


Заслышав о приходе Зава, Настур вышел ему навстречу, поцеловал его, посадил на свой трон, а сам из скромности садиться не стал. Но Зав не позволил этого, и тогда сели они рядом. Царь и его вельможи величали Зава великим царем и спасителем.


Здесь сказ о том, как Зав и Настур написали письмо морскому царю и послали к нему гонца с приглашением на свадьбу


Призвал царь Настур мудрого писаря, и золотыми ароматными чернилами написали они письмо морскому царю Навшадуру, сначала помянули имя божье, восславили покровителя всего живого: к кому он милостив, тот не знает ни в чем нужды. [Затем написали так]: «Да будет он всегда защитником твоим, о мудрейший, исполненный знаний государь, не имеющий себе равных, брат наш высокоименитый Навшадур!


Пусть вечно сияет твой лик и тешится твой разум, пусть твой враг будет повергнут! Извещаем тебя о наших делах. Весть о нашей нужде и о кознях поганого дэва дошла до Китая и достигла слуха героя-витязя, китайского царевича. Из жалости к нам покинул он свои владения, пришел в нашу страну и осветил ее, подобно солнцу, вызволил нас из мрака и одарил нас светлым днем. Сколько тягот перенес царевич, какое сражение выдержал с сильным и кровожадным [дэвом], писать о том долго.


При встрече мы подробно расскажем тебе о его деяниях. А сейчас спешим сообщить тебе, что в пещере дэва находилась дочь царя, подобного солнцу, ныне закатившемуся для нас, сестра твоя Маврид. Без тебя не стали мы выдавать ее замуж за нашего спасителя, не стали справлять свадьбу. Но они так любят друг друга, что долго не вытерпят врозь. Поэтому мы просим тебя, как получишь письмо, тут же собирайся в путь, своим приездом и нас порадуешь, и утешишь сестру твою Маврид, доныне пребывавшую в одиночестве и тоске по родителям своим, а [после] вернешься, обрадованный, в свое царство.


Да не допустит того твое царское величество, чтобы сестру свою не увидел ты оком счастливым. В то время как государь-батюшка твой направился к нам на помощь, светило-матушка твоя не осталась [без него], а была она беременна. После гибели несравненного царя от руки колдуна тот злодей привел сияющее светило сюда, и она тайно произвела на свет младенца. Вот уже год, как солнце наше померкло и царица ушла из этого мира, с любовью назвав дочь своим именем. Мы не стали без тебя тревожить блистательного тела усопшей. Не мешкай, ибо не всю правду мы еще узнали. Как соберемся вместе, все распознаем до последнего, исполним волю ее и завет, как подобает».


Здесь сказ о том, как морской царь отправился в путь, чтобы отомстить за отца, о встрече его с гонцом, о великой радости его и о свидании трех царей


Как кончили они письмо, отдали некоему умному человеку и велели передать устный наказ, приказали так: «Не останавливайся на отдых ни ночью, ни днем, пока не увидишь царя». Поклонился гонец до земли, благословил царя, принял послание и спешно отправился в дорогу. Прошел он пятидневный путь, увидел: впереди пыль столбом. Удивился и стал размышлять, кто бы это мог быть: «Если это едут враги, чтобы сразиться с моим повелителем, мне не следует их избегать. Но если я синими схвачусь, мне все равно такое войско не одолеть». Пока гонец пребывал в раздумье, всадники подъехали ближе. «Кто ты? — закричал один из них. — Почему пустился в путь с такой малой свитой, разве ты не слышал о силе и злобе Белого дэва?!» Когда гонец вгляделся как следует, узнал знамена морского царя и ответил: «Я не боюсь дэвов, а имени Белого дэва и вовсе не слыхал». Стегнул он коня плетью и поскакал прямо к царю.


Соскочил он с коня, склонился перед царем Навшадуром и, припав лицом к земле, долго оставался так. Выпрямившись, он благословил царя: «Пусть гордятся тобой престол, венец и царство твое! Отныне пусть все враги будут так же бессильны, как бессилен Белый дэв. Наша страна теперь избавлена от его злодеяний. Послание это велел вручить тебе твой дядя, царь Настур, и поручил мне обо всем тебе рассказать». И гонец поведал Навшадуру все, что знал.


Как закончил он рассказ, лицо у морского царя расцвело от радости, подобно цветку розы, возблагодарил он небо и со многими дарами и сокровищами направился на свадьбу. Одного скорохода послал вперед, чтобы известить о своем прибытии. Сам он тоже торопился и на третий день пути достиг той долины, где дэв сразился с его отцом и пленил вместе с матушкой. К тому времени скороход уже сообщил царю Учинмачина о прибытии морского царя.


Сели Зав и Настур на коней, за ними с великой радостью последовали вельможи; ударили в барабаны, заиграли в медные трубы. Как увидел их Навшадур, также велел бить в барабаны, и пошли они навстречу друг другу. Спешились вельможи и воины обеих сторон и приветствовали друг друга. Спешился Зав, а вслед за ним и Настур. Увидел это Навшадур и также сошел с коня. И встретились они, и обнялись крепко, и приветствовали друг друга. Затем царь (Навшадур) такими словами благословил Зава: «Да продлит господь, создавший солнце и луну, твои дни, да будет счастливой твоя судьба! Царствование твое пусть будет вечным, путь твой мирным и счастливым, о новоявленный герой-палаван, венец царств, защитник земли, светоч моей души!» Навшадур осыпал [Зава] драгоценными камнями и поцеловал его солнечный лик. Зав поблагодарил Навшадура; поздравляли его с победой все вельможи морского царства и осыпали его червонным золотом. Расположились они в той долине. Красоте Зава удивлялись царь и все его войско. В ту ночь устроили они пир, подобающий таким славным витязям, как они, и насладились взаимным созерцанием.


Когда наступило утро и солнце украсило землю, царь Навшадур не велел музыкантам играть, не позволил воинам веселиться, а послал гонца к своему дяде, царю Настуру, с таким наказом: «Я пришел, чтобы мстить, но узнал в пути, что Зав вместо меня отомстил за кровь моих родителей. Отныне, пока я не оплачу мою мать, мне не до свадьбы. Отведите меня к возлюбленной сестре моей, известите ее о моем прибытии. А потом пусть свершится должное». Услышал это Зав и сказал царю Настуру: «Он распорядился так, как подобает ему. Я пойду предупрежу его сестру, а вы следуйте за мной».


Пошел Зав и обрадовал невесту-солнце вестью о прибытии брата. Выбрали они большой зал, поставили в нем царский трон, посадили на трон царевну Маврид. Потом начали искать тело той лучезарной духом царицы, но не нашли. Отправился Зав и нашел его на том самом месте, где убил он поганого дэва. Стоял там гроб из чистого яхонта, сверху лежала изумрудная плита. Поднял Зав плиту и увидел гроб, полный благовониями. А царица лежала, будто спала, украшенная драгоценными камнями, и сияла, как лампада. Зав стоял, пораженный ее красотой, потом призвал прислужниц и приказал: «Устройте все, как подобает царице, днем прибудет царь Навшадур, и тогда покажите ему».


Вынесли служанки золотую тахту, накрыли ее дорогой парчой и шелками, вокруг стали воскуривать благовония, положили на тахту царицу Маврид, голову ее венчали рубиновым венцом. Так обрядили ее, будто она больная на ложе своем почивала. Окружили ее служанками. Рядом поставили изумрудный трон для ее дочери, царевны Маврид, и посадили ее, одетую в лиловые одежды [14] . Увидев все это, Зав одобрил, спустился и встретил царя Настура: пришли они и рассмотрели труп дэва поганого. Царь и весь народ дивились величине дэва и силе Зава. Подошел Зав и сказал: «Пусть не мешкает царь. Жалко Маврид, меж двух огней находящуюся, потому что сидит она рядом со своей родительницей и кровавыми слезами обливается и еще сгорает от любви к вам».


Как услышал это царь Навшадур, вскричал громко: «Неужто я увижу тебя, мать моя, блистающая, как солнце, лишенной венца и престола? Краса твоя сияющая сровнена нынче с землею. Дети твои и подданные, пятнадцать лет без тебя прожившие, пришли сейчас к тебе, несчастные, с омраченными лицами, испрашивать твое благословение. Отныне пребудешь ты среди ангелов, и увижу я стан твой, кипарису подобный, сверкающим среди звезд. Но как сожалею я о том, что могила моего несравненного отца во чреве поганого дэва. Если бы можно было извлечь его оттуда, чтобы предать земле. Солнце не смело соперничать с моим отцом, и ветер студеный робел дунуть на него». Так причитал Навшадур и рвал власы свои и бороду.


[Воины] в обоих войсках громко причитали, били себя по голове. Стоял вокруг стон и плач великий. Даже мудрейший мог обезуметь.


Пошли они к скале, и тут услышал Зав голос своей любимой. Заболело сердце его, подошел он к ней и сказал: «Отчего изводишь ты все старания мои пятилетние [15] и убиваешь себя? Не делай этого ради памяти твоих родителей!»


Но не мог успокоить ее Зав и потому остался с нею. Тут пришли государи [Настур с Навшадуром], и поднялся великий плач. Потом плач прекратился, и царицу опустили в царскую усыпальницу.


Навшадур обнял свою сестру и сказал: «Благо очам плачущего брата твоего, узревшим тебя, о луна ясная, исполненная красоты! Не горюй, ибо господь послал нам в утешение такого славного государя!»


Сорок дней пребывали они в трауре. Как прошли сороковины, визири предстали пред царями и попросили снять траур. Раздались звуки веселья и радости, вывели царевну Маврид в сверкающем, как солнце, венце. Стелили ей под ноги парчу, осыпали ее жемчугами, окуривали благовониями, вошли они в город, красиво разубранный, и устроили пир.


Целую неделю длились свадебные торжества, такой был пир, что не видело ничего подобного око человеческое и никто не слыхал о подобном.


Прошла- неделя, и Зав послал к обоим царям гонцов с такой просьбой: «Богу известно, как тяжело мне расставаться с вами, но ныне желание сердец ваших исполнилось и судьба ваша повернулась к добру. Тревожусь я о родителях своих, оставшихся в одиночестве. А вдруг не выдержат они чрезмерной печали, и города, оставшиеся без заступника, разорит враг. Я думаю, что и вас такое известие огорчит. Пойду я погляжу на свои владения и порадую старых родителей благой вестью. А после, когда бы вы того ни пожелали, я всегда рад предстать перед вами».


Выслушали гонца Настур с Навшадуром, опечалились, не хотелось им Зава отпускать, но делать было нечего, и начали они готовить приданое Маврид, выносить все на площадь и составлять перечень сокровищ. Велел Навшадур водрузить на спину слона богатый престол из цельного алмаза, накрыть его балдахином из красного яхонта, внутри положить жемчужный венец и венец из желтого яхонта.


Нагрузили триста слонов драгоценностями и украшениями для царицы, такими, что ум мудреца не мог всего постигнуть, а глаза видевших поражались всему.


Двести слонов нагрузили дорогими скатертями, посудой — кувшинами, чашами, блюдами. Пятьсот верблюдов навьючили драгоценными камнями и тканями — парчой, шелком, камкой, атласом; двести слонов — коврами, шатрами, покрывалами, расшитыми золотом и жемчугами.


Отрядили триста прислужниц, родовитых, нарядно одетых, триста рабов, опоясанных золотыми поясами, сто невольниц, тысячу скакунов с золотой уздой, несчетные стада коров, овец. Ко всему этому присовокупили опись приданого.


Оседлали триста жеребцов, объезженных арабами, упитанных, гладких, тех, что ветра быстрее, с золотыми удилами, сто слонов нагрузили боевыми доспехами, триста верблюдов навьючили драгоценностями, дали триста венцов, поясов, а также в изобилии еды и питья на дорогу. Все это подарил зятю Навшадур. Передал ему пятьсот родовитых отроков в услужение и сказал так: «Без тебя не быть престолу моему и казне! Без тебя мне не жить. И пусть не забывает меня твое доброе сердце!»


Как только ушли слуги Навшадура, явились визири царя Настура и доставили три дворца из драгоценных камней, которые трудно описать человеческим языком. Каждый стоял на тысяче слонов — один бирюзовый, другой рубиновый и третий изумрудный, под прекрасными балдахинами, расшитыми золотом и жемчугами. Внутри [каждого из дворцов] поставили престол из драгоценных камней, возложили венец, царям подобающий, но красоты всех этих даров не было видно, ибо прелесть Зава и Маврид затмила солнечный свет. Тысяча слонов была нагружена шатрами и коврами, как следует по царскому закону и обычаю, снаряжением для битвы и охоты. За ними следовали пятьсот верблюдов с золотом и серебром, триста слонов с царскими одеждами, тысяча мулов со сластями, яствами и благовониями, пятьсот скакунов, летящих, подобно птицам, в дорогом уборе, пятьсот юношей в золотых надрагах, опоясанных золотыми поясами, две тысячи коров, пять тысяч овец, а других даров и вовсе не перечесть! Преподнесли все это Заву и доложили: «Царь Настур, жаждущий быть вашим рабом, с великим страхом осмеливается послать эти скромные дары, ибо голова его и душа куплены твоей кровью. Нынешние дары наши недостойны царя. И мы просим ваше царское величество не гневаться, а после одарит тебя царь Настур так, как ты заслужил. Это дары от его бедности, и не могут они соперничать с богатством, добытым твоим мечом!»


Засмеялся Зав и воздал хвалу и благодарение послам: «Не хочу ничего, кроме вашего благоденствия. Не я, а создатель освободил ваш город от злодея. Престол ваш неколебим вашими усилиями, и сердца ваши пусть вечно пребывают в веселье. А мне, кроме вашей радости, ничего не надо».


Потом поднесли дворец царевне Маврид: пол в нем был из чистого золота, стены — из лала и бирюзы, потолок — изумрудный, трон — из красного яхонта под желтым яхонтовым пологом, а венец — из чистого алмаза. Пригнали сотню верблюдов с одеждой и уборами, сотню мулов с парчой и шелком, сто слонов, нагруженных покрывалами, скатертями, утварью и постелью. Отдали Маврид в услужение сорок рабов и тридцать прислужниц, приготовили в дорогу еды и питья в изобилии. А также отправили с караваном искусного мастера, который сумел бы в пути тот дворец-шатер разбить и все приготовить.


Когда визири сказали обо всем этом Заву, просил он их передать Настуру и Навшадуру такие слова: «Пусть снизойдут цари и отведают у нас хлеба-соли. Сегодня Маврид окажет им гостеприимство, и мы отправимся в путь. А теперь поглядите на приданое, которое оставила Маврид царица, матушка ее луноликая, с душой сияющей».


И вынесли из пещеры все приданое, от тяжести и обилия сокровищ содрогались горы, и земли под всеми богатствами не было видно.


Забили тут музыканты в барабаны, загудели в трубы, и все двинулись в путь. Зав пошел вперед и украсил просторные палаты, поставили три бесценных престола и сверху возложили венцы из сверкающих камней. Выставили множество чар и кубков, отягченных драгоценными камнями, кувшинов для вина, золотой и серебряной посуды без числа. Подготовив все к пиршеству, Зав вывел царевну Маврид, усадил ее на престол и сказал ей: «Сегодня тебе надлежит принять царей с царицами». Сели знатные вельможи, и Зав вышел и пригласил царей и усадил каждого на его престол, поднес им множество чудных яств, и начался пир. Заиграли музыканты на чанги и стали петь хвалу царям и складывать шаири в честь победы Зава. Три дня сидели они за трапезой, и приятнее этого не было ничего на свете. И сказал царь Навшадур вельможам: «Зав так встретил нас, будто мы тут путники, а он в своем царстве [нас принимает]». Зав отвечал: «Что говоришь ты, царь? Все, что у меня есть, ваше и приобретено мной благодаря вам. А я буду хозяином, когда удостоюсь принимать вас в Китае».


Потом убрали со столов, и сказал Зав жене: «А теперь надлежит тебе показать твою сокровищницу и одарить царей». Встала прекрасная Маврид и пошла впереди дяди и брата. От двадцати сокровищниц ключи вручила брату, от десяти — дяде и сказала: «Я выросла узницей в пещере и не умею подносить дары царям. Это милость моей матери-царицы, и я не знаю, клянусь вашим царским величеством, что там. Лишь бы оказалось это достойным вашего безоблачного взора. А если нет — не обессудьте!» Обняла она брата и поцеловала его устами, подобными розе. Он стал благодарить ее: «Солнце ясное, свет очей моих! Пусть не знает твое сердце огорчений! Пусть радостным будет твой путь, пока в моем сердце живет любовь к тебе».


Повернулась Маврид и вручила ключи от пяти сокровищниц царице — супруге Настура. Пошли за ней оба царя и царица, и показала она им свое приданое. От себя поднесла она по венцу царям и царице, дорогие уборы, запястья и пояса, разукрашенные камнями.


Увидели они сокровищницы Маврид и удивились обилию и красоте всего. Сверх того, что она им поднесла, еще оставалось в два раза больше. Удивлялись все: откуда столько сокровищ и как они доставлены сюда. Заплакал царь Настур и сказал: «Это не обиталище дэва поганого, тут была крепость — твердыня нашего рода. Когда мой дед построил город и украсил его крепостью, сказал он: «Зачем мне жить здесь, враги ниоткуда не грозят мне, и нет в душе моей страха, зачем мне покидать мой прекрасный город, пусть остается эта крепость, может, среди моих детей найдется кто-нибудь, кому она пригодится». Но никто не вспомнил про эти пещеры. А у меня появился такой грозный враг, что я даже не смог увидеть эту крепость. Сорок лет дэв поганый властвовал над нами и всех путников грабил, и все мои сокровищницы ему принадлежали, некоторые я своей волей отдал, некоторые он отнял силой».


Велели цари казначеям запечатать подаренные сокровищницы и послали за караваном верблюдов и мулов, чтобы увезти несравненные драгоценности. И сказал тогда Зав: «Пусть придут сюда горожане, знатные и незнатные, и заберут в пятикратном размере то, что у них награбил дэв». Пришли горожане, и столько всего пожаловал им Зав, что говорили они: «Мы унести больше не в силах!» Потом вельможам морского царя подарил он столько, что сокровищницы их наполнились до верха. Они тоже сказали: «Зачем нам столько?»


И сказала царевна Маврид: «Я не могу нарушить завет моей матери, и, если милостивы будут ко мне цари, пусть пожалуют мне верблюдов и мулов, чтобы увезти все это». Вызвал царь Настур слуг и велел нагрузить пятьсот слонов, тысячу верблюдов, две тысячи мулов и три тысячи лошадей. Царь Навшадур приказал доставить тысячу слонов, две тысячи верблюдов, три тысячи мулов, пять тысяч лошадей, и нагрузили на них несметные сокровища царевны Маврид.


Когда приданое вывезли и пещера опустела, все засверкало так, будто кругом горели огни. О красоте такой языком не скажешь, и глазом ее не охватишь. Никак не могли понять, как все это устроено. Призвали многих мастеров, искусных и многоопытных, но и они ничего не поняли. Тогда царь Настур сказал: «Есть три старейших мастера, может, они знают». Пошли за ними и привели. От старости были они согнуты, подобно луку. Ввели их и показали [эту красоту]. Они сказали: «Мы трое были юношами, когда великий государь Баател привел мастеров и они сделали это, а мы были при них подмастерьями. Наши мастера изображали нам все на бумаге, а мы выполняли. Прошло уже семьсот лет [16] с тех пор, как мы это построили. Когда мы закончили и царь увидел, сказал так: «Ничего краше я не видел и не слышал, к добру ли это?» Привели многих ученых, звездочетов и приказали: «Узнайте всю правду — добром это закончится или злом?» Гадали они по звездам и сказали такое, чему до нынешнего дня нельзя было верить, а нынче мы [в этом] своими глазами убедились. Явились они к царю и доложили следующее: «Великий государь, достойный трона и венца, знак судьбы вашей высок, день долог и сердце исполнено радости, ибо вы в жизни своей дурного не увидите, потом и сын ваш будет счастливо править, но оставит все вами добытое и обретет другое царство.


Потом дни его исполнятся, и на престол воссядет его сын. Он тоже завершит свою жизнь в мире и довольстве, но вот когда воцарится четвертый государь, у него появится могущественный враг и он не сумеет его одолеть. В горе и нужде окажутся и царь, и весь город, и покинет их надежда, и возмечтают они о смерти. Но тут появится витязь из Китая, который доблестью своей освободит вашу страну. Вашему роду прибавится его рукой славы, а поскольку его звезда возвысится над прочими государями, ваши богатства он увезет в свое царство». Тогда эти речи казались невероятными, но мы слышали от мудрецов, что предсказания звездочетов всегда сбываются, сбылись они и на сей раз. Это крепость города Учинмачин. Но не думайте, что здесь больше ничего нет. Как услышал великий царь, что будет править долго и счастливо, сказал: «Надо устроить для моих потомков такое, чтобы они даже на охоту отсюда не выходили, а не то что с врагами встречались». Приказал он нам прорубить скалы и воздвигнуть еще более прекрасные дворцы. Пойдемте, мы покажем вам дело наших рук».


И повели старцы трех царей, двух цариц и трех визирей, прошли они три фарсанга в глубь скал. Шли по проходу, которым и слон мог смело пройти. Скалы были покрыты резьбой, и дорога так светилась, словно была необозримым полем.


Вышли они в долину, выложенную серебряными и золотыми плитами. Посередине бил ключ, а над ним стояла яхонтовая беседка в тени золотого дерева. Листья на том дереве были из «изумруда, а на ветвях висели плоды яблонь, груш и померанцев. Яблоки были из рубина, груши — из агата, померанцы — из желтого яхонта. В окрестностях этой долины протекали реки, кругом раскинулись фруктовые сады, где было много сладких плодов и благоуханных цветов. По правую сторону от сада стоял дворец для царицы, по левую — для царя. Увидев все это, сказали они: «Только по глупости и невежеству можно выпустить это из рук». Вошли они внутрь и увидели, что невозможно воздать той красе подобающую хвалу и описывать ее придется бесконечно. Стоял там дворец для пиршеств, украшенный, как цветок Эдема, в нем уместилось бы сорок тысяч пирующих. В середине был бассейн с розовой водой, издававшей дивный аромат. И стоял престол, усыпанный драгоценными камнями столь густо, как чистое небо бывает усыпано звездами, и так же ярко сверкал. Престол был таким широким и просторным, что на нем могло усесться четыреста человек, а высотой престол был в сорок шагов.


Покрыт он был множеством прекрасных ковров, расшитых самоцветами. На престоле лежала царская шапка, подобная ясному солнцу, а на ней сиял венец из цельного рубина. Был тот дворец полон всей необходимой утварью — кувшинами, чашами, блюдами. Вверху было написано: «Это устроил я для утех и пиршеств моих потомков, да не одолеет их враг вовеки! Тот, кто разрушит или покинет дворец, да не спасется от возмездия!»


Когда они осматривали дворец, премного дивились и говорили: «Какой же безумец мог оставить этот истинный рай?!» Потом Зав обратился к одному из старцев: «Ты говоришь, что сам возводил дворец. Но подобное не могут сотворить человеческие руки, сам господь не мог бы сделать лучше!» Рассмеялся старик и ответил: «Видел бы ты все это тогда! Уже шестьсот лет сюда по запрету царя не ступала нога человека, тут не осталось и одной десятой прежней красоты. Вот я расчищу здесь и увидите, что все это делал я. Сегодня пусть царицы отдохнут в своих покоях, а вы ступайте к себе. Я уже стар и сегодня ничего боле сделать не могу, а завтра покажу вам свое умение».


Царицы отправились в свой дворец, такой прекрасный и нетронутый, как будто хозяева только что покинули его, оставив накрытый стол. Цари пошли в свои покои. Явились все вельможи того царства и царства Морского, ходили, запрокинув головы, и говорили так: «Да будет вечно блажен Зав, вернувший царю Настуру прежнее великолепие». Затем все сели пировать и славно отдохнули.


Когда наступило утро, Зав приказал привести старого мастера и сказал: «Не успокоится мое сердце, пока не увижу я творение твоих рук и не узнаю, почему покинули цари это место». Тот ответил: «Полностью я вряд ли смогу удовлетворить твое любопытство, но догадаться легко». Позвал он других мастеров. В мгновение ока сняли они одну плиту. Подошел Зав и увидел: изумруд был отполирован, как зеркало, и стена внутри была выложена цветами из драгоценных камней и жемчугов.


Плиту почистили, поставили, и она так засверкала, что весь дворец померк перед ее сиянием.


Зав торопился домой, но царь уговорил его задержаться еще ненадолго. И тогда Зав отправил в Индию дары и сокровища и послал гонца к индийскому царю.


Здесь сказ о том, как Зав написал письмо индийскому царю и сообщил о своих приключениях


Сначала помянул он имя божье, потом воздал государю хвалу: «Высокий царь, защитник венца и престола! Тобой гордится страна Индийская! Когда я расстался с тобой, благодаря тебе судьба стала благосклонна ко мне и исполнилась воля нашего сердца. Желаемое мы свершили и ныне спешим предстать перед вами и узреть ваш радостный лик».


Отправил Зав гонцов с письмом, а сам пять дней пировал, а после молвил так: «Теперь я пойду. Быть может, не удостоюсь я еще узреть лики ваши счастливые. Если любишь меня, не покидай эту крепость, дабы не подвергать себя вновь опасности. Ты великий царь, и все во власти твоей. Что разорено — возобнови, как было при твоих великих предках, негоже их заветы не выполнять и не слушаться отцов и дедов».


Настур возблагодарил его. Заиграли сбор трубы и барабаны, и отправились они с огромной свитой в Индию. Для царевны Маврид воздвигли на слона престол, украшенный дивным и драгоценным пологом. Настур и Навшадур отправились провожать Зава с песнями, играми, метанием стрел, за ними двигалось войско в парадной одежде. Они прошли пятидневный путь, а тут как раз до индийского царя дошла весть о приезде Зава, и он вышел ему навстречу со многими знаменами и богатыми дарами. Вперед же выслал своего сына. Шли они пять дней и пришли на широкое поле, покрытое ароматными цветами. Только собрались спешиться, как услыхали звон бубнов и стук барабанов. Поглядели, видят — пыль на дороге завивается столбом, и молвил Зав: «Это, несомненно, идет мой брат, индийский царевич Горшараб».


Поднялась и в стане Зава великая радость, и загремела музыка. Двинулись [войска] навстречу друг другу.


Как только Горшараб узрел Зава, соскочил с коня и приказал спешиться всей свите. Увидел это Зав, слез с коня, потом и Настур с Навшадуром спешились, а за ними вся свита. Также пошли они навстречу друг другу.


Прежде чем приблизиться к Заву, индийский царевич трижды поклонился ему издалека. А подойдя близко, преклонил он колена, сровнял лик с землей и приветствовал Зава такими речами: «О высокий государь! Тобой тешится престол и венец. Да будет вовеки благосклонна к тебе судьба, меч твой да разит врага в самое сердце! Лик твой сверкает подобно солнцу, сердце радуется, на тебя глядя, о счастливый любимец судьбы!» Встал Горшараб, держа в руках золотой поднос с драгоценными камнями, осыпал ими Зава, а сам обнял его колени. Поднял его Зав со словами: «Не делай так, любимый брат мой, зеница ока моего! Ты желанный сын великого царя, и я недостоин, чтобы ты так унижался». Обнял он его и поцеловал. Потом приветствовали его цари, а индиец и его свита стали осыпать Зава драгоценными камнями и жемчугами и поздравлять с победой. Зав стал расспрашивать царевича о его отце и о старом визире. Встал тот прекрасный юноша и принес Заву великую благодарность: «Не знает он иного горя, кроме разлуки с вами, — завтра они присоединятся к нам».


В ту ночь они пировали и отдыхали. А утром оба царя стали собираться домой: «Нет ничего для нас в жизни краше, чем глядеть на твой лик, о славный Зав! Но вы сами видели, какой беспорядок в нашем городе и какой урон нанесен нам врагом. Теперь мы вернемся домой, а когда прикажешь нам, мы предстанем пред тобой, как твои верные рабы и прислужники твоего трона».


Трудно было Заву расставаться с ними, но другого выхода не было, и отвечал он: «Поступайте, как лучше для вашего царства, не бойтесь меня огорчать. Без вас ни пир не радует меня, ни утехи. Не забывайте меня и поскорей обрадуйте встречей с вами».


Обнялись они и расстались с плачем и стонами. [Настур с Навшадуром] разошлись по своим царствам, а Зав направился в Индию. Шли они с Горшарабом целый день и следующий день до полудня. Донеслись до них звуки труб и барабанов. Сказали все: «Это идет наш царь». Заторопился [Зав], велел бить в барабаны и дуть в трубы. Пошли они навстречу друг другу. Поднялось великое веселье в обоих войсках. Сошлись они, Зав увидел Царя, соскочил с лошади и пошел ему навстречу пешком.


Царь индийский тоже спешился. Обнялись они. Царь поцеловал [Зава] в глаза и ланиты и сказал так: «Благословен будь бог, мир сотворивший, давший тебе силу сокрушить врага и удостоивший меня счастья видеть твой радостный лик». Взял [царь] бирюзовое блюдо, полное лалов, и осыпал Зава с головы до ног. Зав отступил и почтительно поблагодарил его. Повернулись они и направились на стоянку.


Три дня провели они в пиршествах и отдохновении. На четвертый день отправились на охоту с соколами и ястребами. Так, пируя и охотясь, пришли они в празднично украшенную индийскую столицу. Вышли горожане с великой радостью и многими прекрасными дарами, осыпали их драгоценными камнями. Пришли они во дворец, дивно возведенный, посадили Зава на высокий трон, а рядом — светило-[красавицу Маврид]. Выстроились по одну сторону высокородные дамы, по другую — знатные мужи. Стали подносить им на драгоценных блюдах изысканные яства, которым не было числа, под звуки песен и музыки. Пятнадцать дней справляли им подобающую свадьбу. На шестнадцатый день пришел к Заву сам царь и повел его в свою сокровищницу, поделил все сокровища пополам: половину отдал казначею Зава, половину — своему. Доспехи, коней, оружие, соколов и ястребов — всю охотничью птицу, слонов, верблюдов, мулов, табуны породистых скакунов — все поделил поровну. А также крепости и города, рабов и рабынь, певцов и музыкантов тоже разделил так, что, если получалось на одного больше и Зав не хотел брать, тут же дарил его слугам. Потом приказал царь горожанам: «Исполните обещание, данное Заву, несите дары и ведите своих сыновей». Привел каждый горожанин по каравану тяжело груженных верблюдов в сопровождении сына.


Потом индийский царь преподнес Маврид пышно украшенный престол, сверкающий венец, изумрудный паланкин и бесценные наряды. Отправились они в путь, радостные и счастливые. Три дня провожал их царь, а на четвертый день сам вернулся, а сына своего Горшараба отпустил с Завом. Сказал Зав царю: «Я бы не осмелился разлучать вас с сыном, но есть у меня сестра, радующая взор, как весенний цветок, подобная луне. Она достойна вашего сына, и я пришлю их обратно вместе. И пусть ваше сердце не тоскует в разлуке».


Как услышал Горшараб эти слова, лик его вспыхнул, подобно розе, и в сердце загорелось такое пламя любви, что говорил он [в душе своей]: «Только бы удостоиться мне красавицы, сестры доблестного Зава!» [Индийскому] царю по душе пришлась речь Зава, и проводил он сына с подобающим снаряжением.


Пошли они в Египет. Как одолели десятидневный путь, послали в Египет гонца и написали царю письмо.


Здесь Зав пишет письмо царевичу Мисри


Вызвал Зав мудрого писаря и приказал написать почтительное и разумное послание египетскому царевичу Мисри. Сначала помянул он имя творца, а затем написал так: «Радостное послание от меня славному воину, подобно солнцу освещающему землю Египетскую! Исполнен ты мудрости и отваги, тобой тешится земля, брат мой возлюбленный, сын царский Мисри! Я благодарю провидение, которое сделало моим братом такого славного витязя с львиным сердцем. Посылаю свой привет великому государю, возвысившемуся до неба, склоняюсь перед ним до земли. Вы спросите, как мы. По милости божьей дела наши идут хорошо. Вскоре вы будете оповещены о них».


Запечатал Зав письмо, отдал скороходу и добавил к этому устное послание. Помчался гонец. Пришел он в Египет, видит: царь с сыном и визирем вышли за город. Беспокоились они о Заве. Вдруг заметили: скороход идет, и сказал Мисри отцу: «Может, это вестник от Зава, пойду узнаю, что с ним».


Как увидел гонец царевича Мисри, тотчас издали показал ему письмо. От радости царевич подскочил так, что одним прыжком одолел расстояние выстрела, обнял доброго вестника, взял у него письмо и, не выслушав рассказа, поспешил к отцу. Довольные радостной вестью, они наполнили гонцу рот красными яхонтами [17] и осыпали его дорогими камнями и жемчугом. Сел царь за стол, усадил рядом с собой доброго вестника, и три дня пировали они и услаждали свой слух игрой на чанги.


На четвертый день царь велел войску снаряжаться. А Мисри попросил отца: «Я не буду ждать войско, поеду налегке». Царь ласково отвечал ему: «Мир подлунный гордится тобой, светоч души моей, новый богатырь-палаван, любимый судьбою! Ступай к спасителю своему, узри его радостный лик. А я не мешкая последую за тобой».


Мисри поехал с сотней знатных придворных. Двадцать дней скакал он быстрее ветра и приехал ко дворцу в тот момент, когда Зав пировал в покоях царицы. Спешился Мисри и спросил у привратника, где Зав. Тот отвечал, что он у царицы. Велел Мисри передать ему, что приехал его названый брат. Привратник вошел в покои и шепнул что-то на ухо евнуху, Зав заметил это и спросил, в чем дело. Евнух доложил, что пришел некий юноша с малой свитой и назвался его побратимом Мисри.


Как услышал это Зав, тотчас же вскочил и бросился к воротам. Послал человека с наказом: «Пусть Мисри не спешиваясь въезжает сюда». Встретились они. Обнялись, заплакали от радости и долго стояли обнявшись. Потом пошли в уединенный шатер и сели пировать. Зав спросил про царя. Мисри встал, поблагодарил и передал от отца поклон и приветствие. В ту ночь отдыхали они каждый в своем шатре.


Когда наступило утро, Зав велел поставить в пиршественном зале высокий престол и накинуть на него царские ковры и покрывала, усыпанные драгоценными камнями. Сам облачился в царские одежды, надел на голову венец, опоясался золотым поясом, окружил себя придворными и послал гонца за двумя царевичами. Оба пришли вместе, Зав сошел с трона им навстречу, взял за руки и посадил Мисри по правую руку, Горшараба — по левую. Пришли музыканты и певцы, сладкоречивые сказители. Устроили они пир. И три для отдыхали. Как увидел Мисри такое богатство и щедрость Зава, как услышал о подвигах его, поразился и сказал в сердце своем: «Он достоин править всеми странами, и нет на свете государя, равного ему!»


Когда пир окончился и все разошлись по своим покоям, Мисри написал отцу письмо о подвигах Зава. Описал богатство его и щедрость: «Это не тот бедный юноша, которого знали вы раньше, это государь, блистающий, подобно солнцу. Как меня освободил он от тяжкого недуга, так спас он от гибели индийский стольный город и вызволил из беды царя Учинмачина и морского царя, погубив поганого дэва и пленив его.


Дочь морского царя, царевну Маврид, взял он в жены, сын индийского царя сопровождает его, вместе с ним многие вельможи именитые и войска отменные. Вы, отец мой и царь, выходите нам навстречу с большим войском и в парадном облачении, как подобает вашему величеству».


Закончил Мисри это послание, отдал скороходу и велел: «Пока не увидишь государя, отца моего, ни днем, ни ночью не останавливайся на отдых. Пусть и царь не мешкает».


Принял гонец письмо и поспешил к царю. На другой день вручил он послание. Прочел царь о доблестях и богатствах Зава, возрадовался и тотчас двинулся ему навстречу с войском, веля музыкантам играть погромче. Зав не прошел и трехдневного пути, как [египетский] царь одолел десятидневное расстояние и подошел в такое время, когда [войско Зава] остановилось на отдых.


Услышал он бой барабанов и велел играть своим музыкантам, все в его войске начали седлать коней. Сел на коня и Зав и поскакал навстречу царю. Увидел его царь, спешился и поклонился ему до земли. Зав тоже соскочил с коня и приветствовал царя. Обнялись они и расцеловались, как любящие отец с сыном, улыбались и радовались. Пришли в [царские] покои и сели на престол. В ту ночь царь был гостем и всем велел веселиться.


А утром, как только засияло солнце, пошел царь приветствовать Зава, а тот, узнав о его приходе, сразу вышел навстречу, низко поклонился и промолвил: «Великий царь, недостоин я того! По доброте своей меня, раба вашего, вы назвали сыном, а сын должен быть рабом и прислужником отца, и мне следует оказывать вам почести». Отвечал [египетский] царь: «О высокий государь, краса венца и престола! Господь, создатель солнца и луны, творец мира, помогает тебе, сама судьба тебе послушна! Господь пожаловал тебе такую славу и власть над другими царями! Сколько земель осветил ты мудростью своей, мечом своим врагов изничтожил, поверг дэвов и колдунов, многие государи находятся под твоей защитой!


Я — один из рабов твоих, ибо моим ослепшим глазам вернул ты свет и Мисри, сын мой, жив благодаря тебе.


Мы оба — покорные слуги твоего трона. Послушай меня, старика, не сиди с нами рядом ни на пиру, ни в дороге. Когда господь посылает человеку богатство, он должен возблагодарить [небеса] и принять его милости. Как же ты можешь сидеть рядом с Мисри?»


Отвечал Зав: «Негоже сидеть мне отдельно от моих любимых братьев. Отныне, как и подобает тебе, управляй моими делами. Ты отец мой, а я твой младший сын, и никто не посмеет ослушаться тебя».


Царь поставил для Зава тяжелый и высокий престол, прекраснее которого не сыскать, и трон поменьше — для индийского царевича: «Он гость и сын великого государя, а другим не подобает сидеть рядом с ним». Когда Зав пришел, царь встретил его и посадил на большой трон, потом на меньший престол пригласил индийского царевича. Сказал он так: «Сесть следует вам, а я и Мисри будем стоя вам прислуживать». Не позволил этого Зав [и сказал]: «Я сяду рядом с египетским царем, а Мисри пусть сядет с Горшарабом». Некоторое время они спорили. Поскольку Зав не уступал, царь сказал так: «Не обижайся, Зав, я сяду с индийским царевичем, а Мисри пожелал быть твоим рабом, так пусть стоя прислуживает тебе».


В тот день отдохнули они, а назавтра велели трубачам протрубить сбор. Пришел к Заву старый царь и молвил: «О государь солнцеликий! Отчего не сядешь ты на слона, на высокий трон, украшенный балдахином, рядом с солнцем сверкающим? Такое величие даровано тебе господом, а ты столько стран объездил на простом коне и без венца. Не по царскому обычаю это. Ты молод, видел много прекрасного, много дивных сокровищ стяжал и думаешь, что осудят тебя. Или из любви к отцу поступаешь так? Не хочешь вести себя по-царски и называть себя царем. Но что скажут люди, не ведающие о твоем царском роде: если не царь он, то откуда у него столько богатств? До возвращения в свое царство ты — царь, а когда вернешься в Китай, пусть свершится то, что угодно богу или отцу твоему, царю Зостеру, обрадованному встречей с тобой».


Услышав эти речи, Зав тотчас велел привести красиво убранного слона. На слоне установили престол, украшенный драгоценными камнями, похожий на небо, усыпанное звездами, поставили балдахин из алого яхонта, на голову Заву надели венец из желтого яхонта, приставили лестницу, поднялся Зав на шестьдесят ступенек и сел на престол, а царевичи сели на коней и поехали. Потом привели слона для царевны Маврид с престолом и балдахином от морского царя. На голове у нее был его же венец. Из любви к брату не пожелала она больше никакого венца и престола. За ней следовали женщины ее свиты.


К полудню подошли они к тому лугу, где Зав встретил табун. Вспомнил Зав свои приключения и то, как он был измучен голодом и жаждой и как увидел табун диких ослов. Попросил Зав привести ему верного коня. Тотчас привели вороного, сел на него Зав и поскакал вперед и опять увидел табун диких ослов. Последовали за ним царевичи и подогнали животных к войску. Перебили всех, и ни один живым не ушел. Потом сказал Зав египетскому царю: «Я бы тогда же отправил ослов на съедение волкам, но припрятал их на сегодняшний день. Сегодня я никуда больше не пойду, раз господь послал мне готовый ужин».


Услышал это царь, соскочил с коня и велел войску спешиться. В тот день пировали они там. На следующий день отправились в путь. Когда подошли к горе, спешились у родника, где Зав сразил дракона; показал Зав то место и «рассказал, как схватился с драконом. Все безмерно возрадовались, пять дней пировали, а потом собрались и прибыли в столицу Египта. Встретили их горожане с большой радостью и весельем, осыпали драгоценными камнями, золотом и серебром, так что [под самоцветами] земли не было видно. И сказал египетский царь: «Горе всякому, кроме нищих, кто возьмет хоть одну драхму!»


Когда до дворца остался трехдневный путь, царь послал Мисри вперед с наказом: «Пусть вынесут из сокровищницы столько парчи, чтобы постелить на дороге, и множество драгоценных камней, сто лучших певцов и музыкантов пусть выведут нам навстречу, воскурят амбру и мускус. А мы до твоего прихода отсюда не двинемся». Пошел Мисри и полностью выполнил наказ отца.


Когда Мисри вернулся, трубы затрубили сбор, привели белого слона с изумрудным престолом на спине высотой в восемьдесят шагов. Установили паланкин из чистого яхонта. Вынесли два алмазных венца: первый — Для Зава, второй — для Маврид. Посадили их рядом на престол. С одной стороны встал египетский царь, с другой — его сын Мисри. Под ноги стелили златотканую парчу, воскуривали благовония, сыпали жемчуга и лалы. Рядом шествовали певцы и музыканты и пели сладостными голосами.


Они шли так три дня и подошли к нарядно украшенному дворцу, и поднялся глас веселья в Египетской стране, собрался народ посмотреть на несравненную чету. Высыпали горожане на улицы, даже больные и немощные и те не пожелали остаться дома: их выносили на спинах. Дивились [все] на Зава и Маврид и говорили: «Неужто око человеческое когда-нибудь видело смертных, подобных им?!»


Здесь прибытие Зава в Египет и свадьба


Как въехали они в город, вышла им навстречу царица в сопровождении бесчисленной свиты знатных женщин. Узнав о прибытии царицы, царь и его сын встали рядом с Завом. Потом они пошли навстречу друг другу. Подошли старейшины — бокаули — и приветствовали [Зава]. Когда царица приблизилась, Зав узнал ее и тотчас сошел со слона. И сказал он Маврид: «Я подойду, предстану перед царицей, а ты пока спустись с престола и так приветствуй ее. Сидя на слоне, не подобает встречать повелительницу великой страны». Пошел Зав навстречу царице. А прислужницы помогли Маврид спуститься на землю. Потом окружили ее и двинулись, словно плавная река. Подошла царица и поздравила [Зава] с победой, осыпала драгоценными камнями, обняла, поцеловала устами, подобными розе, и сказала так: «Пусть будет благословен господь, сотворивший мир, который родил тебя под счастливой звездой, и дал силу для победы над врагом, и позволил мне узреть нашего спасителя. Зачем спешился ты и не увидела я два светила вместе?»


Низко поклонился Зав и восславил царицу. Тут подошла царевна Маврид, и встретились две красавицы, под солнцем невиданные, обнялись, как мать с дочерью, и поцеловали друг друга в сияющие ланиты. Потом царица подвела Маврид к Заву, постелила им под ноги атлас, шитый золотом, головы их осыпала камнями-самоцветами, ввела их в дарбази — палаты парадные — и посадила на высокий трон. И стали поздравлять молодых жены и дочери знатных вельмож. Столько драгоценных камней рассыпали они, что под ними трона не стало видно. Потом вошли царь с царевичем и их вельможи и тоже поздравили их. Устроили пир, велели музыкантам играть, и было такое пиршество и веселье, какого никогда не видело око человеческое.


Двадцать дней продолжалась свадьба, и с каждым днем все более дорогие одеяния и венцы подносили царю и царице Маврид и все более богатые пиры устраивали. Кувшины, чаши, посуду и скатерти, которыми пользовались сегодня, на другой день не употребляли. Меняли и палаты, и столовую утварь, вызывали новых певцов и музыкантов и яства приносили новые и по-иному, чтобы ничто не походило на вчерашнее. Дарам, поднесенным знатными и незнатными, не было числа, горой лежали самоцветы, жемчуга, атлас, шелк и парча.


Обратился Зав к царю и сказал так: «О государь! Трудно произносить мне эти слова, ибо вы много стараетесь для утешения моего сердца. Бог знает о том, как вы были ласковы и добры ко мне. Я даже на время забыл о своих родителях, но вы вспомните ваши [собственные]» горести и пожалейте их. Вы видели своего любимого [сына], а мои родные пять лет ничего не слышали обо мне, да и не надеюсь уже застать их в живых. А если и живы они, то иссохли, тоскуя обо мне. Теперь прошу я вас отпустить меня с миром».


Отвечал ему царь: «О молодой государь, защитник вселенной! Не быть без тебя ни царству, ни престолу китайскому. Сама судьба не могла бы разлучить нас, но я не смею перечить твоей воле. Хоть ты и знаешь, государь, что разлука с тобой сильно огорчит не только меня, но и всех моих подданных, но поступай, как тебе лучше. Из-за нас не изменяй своего решения. Посмею я дать тебе один совет: не подобает ехать, не сообщив заранее родителям. По молодости лет ты поспешил и покинул родину, не взяв с собой ни одного человека из твоей страны, а возвращаешься в сопровождении чужеземцев. С тобой идет большое войско, и родители твои, прежде чем увидеть тебя, могут подумать, что наступает враг. А если вперед выйдешь ты один — вдруг, не дай господи, не узнают они тебя и встретят, как врага. Поэтому не следует тебе идти одному.


Лучше послать умного человека с письмом, написанным твоей рукой, и предупредить родителей о приезде, о твоих победах, чтобы встретили они тебя достойно, на своем троне. Негоже, чтобы ты пришел, увенчанный славой, и встретил царство свое в беспорядке, а родителей в пыли и прахе».


Выслушал Зав [египетского] царя, внял его совету и поблагодарил [за мудрое наставление]. Попросил он бумаги и чернил, смешанных с мускусом, и написал отцу письмо.


Здесь Зав пишет письмо отцу


Сначала помянул он имя господа и воздал ему хвалу, а потом написал так: «О великий государь Китая, прославленный и могучий царь Зостер! Восседаешь ты на престоле своем, венцом сверкающим увенчанный, могучий и величественный, на весь мир сияющий, милостивый и справедливый! Я славлю создателя, который удостоил меня счастья изведать доброту твоего сердца! Дни твои исполнены праведности. Ныне обращается к тебе сын твой Зав с мольбой отпустить его грехи.


Устыдившийся своего легкомыслия, пребывает он теперь в робости и страхе, просит твоего милосердия. По воле божьей ныне избавлен он от опасностей, грозивших ему на пути в поисках мудрости, и награжден величием и богатством. Много грешил я пред тобой по невежеству и неразумению своему, но теперь я прошу тебя не поминать прошлого, ибо всевышний благосклонно взглянул на мой уход из родительского дома, благословил блуждания мои и одарил меня луной полноликой: послал мне в жены дочь великого морского царя. Еду я к вам с дарами, достойными вас. Со мной прибудут женихи для моих сестер: для старшей — сын египетского царя, а для младшей — сын индийского царя.


Я надеюсь, что вы подготовите встречу, украшающую ваше царское достоинство, ибо сопровождают меня многие иноземные гости. Знаком же, что письмо это написано моей собственной рукой, пусть будут этот перстень и кисет, подаренные мне сестрами».


Запечатал Зав послание, наполнил один кисет такими камнями, которые и во мраке ночном сверкали, как свеча, а другой кисет — жемчугами величиной с куриное яйцо. Шестьдесят жемчужин по счету положил он, сверху привязал перстень и написал так: «Я всю землю обошел и нашел для вас женихов-витязей, исполненных красоты и отваги, сыновей великих царей, и веду их к вам. А вы готовьтесь оказать нам подобающую встречу и выходите к нам с ликом сияющим».


Отдал Зав послание визирю, попросил его не мешкая отправиться в путь и отпустил с таким наказом: «Как приедешь в Китай, если не встретишь царя, повидай старого визиря и расскажи ему обо мне, и он поведет тебя к моему отцу. А если встретишь царя, подойди к нему осторожно, чтобы не испугать его неожиданной, хоть и радостной вестью; заранее покажи ему этот перстень и кисет. Визирю передай, чтобы не медлил, ибо без него не двинусь с места из страха перед царем, пока не получу я от своего отца прощения и позволения предстать перед ним».


Принял визирь письмо, взял с собой пятерых слуг и отправился в путь. Днем и ночью мчался он быстрее ветра и достиг китайской границы. Увидел он многие крепости и города, но все было окрашено в черный цвет — и камни и деревья, в стране той все проливали слезы о Заве. Кого бы ни встретил он, все спрашивали его: «Не слышал ли ты о Заве или, может, видел его самого, отвечай ради нашего царя!» И отвечал он: «Брат мой, я иду из Учинмачина вестником к царю Зостеру. Я и имени не слыхал, о котором вы спрашиваете». Взял он проводника и подошел к царскому дворцу, окрашенному в черный цвет и погруженному в глубокое горе. Спросил он визиря. Ответили ему, что он у себя дома. И сказал он: «Ступай, брат, и доложи так: явился посол из Египта и желает вас видеть». Пошли и доложили визирю. Заплакал тот кровавыми слезами: «Для чего явился посол в Китай, неужели наши враги послали к нам лазутчика под видом посла!» Снова доложили ему: «Явился посол и срочно просит свидания с тобой». При этих словах у визиря настроение изменилось, и подумал он: «А вдруг и в самом деле провидение сжалилось над нами и мрак рассеялся и этот вестник от Зава?» Приказал он своим слугам: «Вы же знаете, что от чрезмерной печали и по своей дряхлости не могу я выйти из дома, приведите сюда того человека». Пошли они быстро и привели его.


Пришел он и увидел старого визиря, который от старости и большой печали не имел боле сил двигаться и сидел в траурных одеждах на земле, удивился и сказал так: «В чем дело, отчего визиря великого царя вижу я в таком состоянии?»


Поднял визирь на него глаза и отвечал так: «Брат, если бы ты знал, какая беда с нами приключилась, удивился бы, что мы еще живы. Я не в силах приветствовать тебя, будь благословен твой приход. Подойди, сядь поближе и говори, что знаешь». Гонец упал на колени и оказал достойные почести [старому визирю]. И сказал так: «Благодарение господу, что вы еще живы, и еще благодарение за то, что я удостоился чести видеть вас и сообщить вам радостную весть». Достал он письмо и передал вместе с приветом от Зава визирю.


Как услыхал визирь, что Зав жив, вскочил на ноги, возблагодарил бога и со слезами воскликнул: «О великий и справедливый судья, явь это или сон?» Поклялся визирь, [прибывший гонцом от Зава], и сказал: «Погляди, вот послание царевича Зава, повелителя моего, и, если не узнаешь его руку, отсеки мне голову с плеч». Успокоилось немного сердце старого визиря, поглядел он на письмо Зава и признал [его руку]. Прочел он и такой великой радостью возрадовался, что, глядя на него, сказали бы вы: стал он молодым.


Принялся расспрашивать визирь про Зава, и гонец рассказал, ничего не упустив, о его славе и величии. Услышав столь приятные вести, визирь тотчас начал смеяться и шутить. Облачился он в нарядные и дорогие одежды, поднялся и молвил: «Брат, ступай за мной, теперь посмотришь, в каком состоянии наш царь».


Пошли они вдвоем и остановились у царского дворца. Визирь вошел в покои, а гонец остался у ворот. Увидел он великого царя и его вельмож, лежащих в пыли и золе, льющих кровавые слезы, пожелтевших от страданий. Вошел старый визирь с ликом веселым и без траурных черных одежд. Удивился царь, но не сказал ему ничего. Доложил визирь: «Благодарение создателю вселенной за то, что он внял твоим слезам и своей волей привел к тебе Зава, снискавшего славу».


Услышав эти слова, царь с царицей упали без чувств и лежали, словно мертвые, и никак не удавалось привести их в себя. Горько рыдали над ними несчастные их дочери — сестры Зава. Разгневался визирь Зава и так сказал старому визирю: «От невежи неразумного я того не ждал, что ты совершил. Повелитель мой Зав велел мне осторожно сообщить царю с царицей эту весть, дабы не испугать их. Отныне не знаю я, как мне быть. Отведи меня к ним, может, я придумаю что-нибудь для их пользы». Тот гонец сам был звездочетом и ученым лекарем. Пощупав их пульс и убедившись, что они живы, он тотчас воскурил одно снадобье. От запаха того снадобья очнулись царь с царицей, и гонец сразу поднес им письмо Зава, кисеты и перстень и доложил: «Высокий царь, благословенна будь земля, породившая плод, подобный Заву, вашему сыну, который вскоре предстанет перед вами возвысившимся и прославленным, как царь над царями всеми, как повелитель четырех стран. Отныне в радости и отдохновении пребудет ваше царствование! Не подобает вам быть в таком состоянии, ибо не только ваш сын увидит вас, а сыновья царей, повелителей четырех держав, и знатные вельможи».


Как услышал царь весть от своего сына и узнал его руку и все знаки, лик его расцвел, подобно розе, и вознес он богу великое благодарение. Тотчас велел он снять траур и украсить город и крепостные стены. Вызвал глашатая и велел ему собрать бедняков и нищих и щедро одарить их жемчугами и драгоценными камнями, чтобы молились они за царевича. А также приказал царь Зостер принести богатые одежды и облачил в них визиря Зава, наполнил ему рот яхонтами, осыпал его камнями-самоцветами, посадил рядом и ласково обо всем расспрашивал.


И [тот] рассказал все и еще сказал: «Я не был с Завом в дни испытаний, испытания мой хозяин претерпел в одиночестве и сам расскажет вам об этом. Я сопровождал его в радости и веселье и об этом могу поведать. Но трепещет от страха перед вами ваш сын, и, пока не получит он от вас фармана о прощении и позволения предстать перед вами, пока не прибудет к нему ваш визирь, не приедет он сюда». Засмеялся царь [Зостер] и сказал: «Брат мой, у Зава голова полна ветра по молодости лет, а я от старости лишился прежней силы и разума. Я не могу поехать к нему. Пока теплится свет в моих очах, пусть поспешит он предстать предо мной, иначе дни мои истекут и останусь я, жаждая встречи с ним. И визирь мой не молод, чтобы мог к нему бежать. Пройдет год, пока доберется он до Египта. Так неужели нe увижу я его до тех пор?» Закручинился тут царь Зостер. А гонец отвечал ему: «Зачем хмуришься, царь! Ты думаешь, Зава не тяготит разлука с вами и не стремится он увидеть вас? Клянусь вашим царством и солнцем вашего нового государя, что велика его печаль от разлуки с вами и не выдержит он долго, чтобы не явиться сюда, но сказал он мне: «Я столько огорчений доставил своим родителям, что не подобает мне бесстыдно являться к ним, не испросив прощения». Пусть царь велит послать к Заву сына какого-нибудь вельможи. Я пойду с ним и поскорей приведу вашего сына, светило всей земли».


Обрадовался царь Зостер и тотчас велел устроить пир, и раздались звуки веселья и радости. Три дня ублажали гонца певцы и музыканты. Потом пожаловал ему царь богатый город, сто рабов и невольниц, сто мулов, нагруженных товаром, сорок коней в золотой сбруе, тех, что быстрее ветра, и сказал: «Сейчас пусть будет так, а когда увижу я своего сына, сделаю тебя старшим в моем дворце и во всем царстве». Гонец поклонился до земли и благословил царя. Поспешил он к Заву, взяв с собой сына старого визиря.


Здесь египетский царь провожает Зава домой


Через три дня после того как Зав послал гонца в Китай, к своему отцу, египетский царь открыл двери древних сокровищниц и велел вынести оттуда престол, венец, драгоценности — все, что подносили Заву на свадьбу, он счел собственностью Зава и дарами не посчитал. А также велел вынести китайскую парчу, шелк и камку, шатры и паланкины, пышные покрывала, престол, осыпанный самоцветами и жемчугами, высотой в сорок шагов, а ширины такой, что четыре тысячи человек могли сесть пировать. Стоял он на восьмидесяти колоннах, над каждой колонной светились драгоценные камни, словно свечи темной ночью.


Если бы поставить этот престол на огромном поле, то в поле стало бы светло как днем от сияния драгоценных камней. Покрывало престола все было усыпано драгоценными жемчужинами, на престоле лежали два венца, сияющие, подобно солнцу, драгоценная корона, фата и свадебный наряд, невиданные оком человеческим, две шубы, платья и пояс, осыпанные драгоценностями. Сто слонов — попона парчовая, бубенцы золотые — нагрузили жемчугом и магрибским золотом [18] . Десять тысяч верблюдов навьючили атласом и шелком, шитым и не шитым, парчой, шубами, усыпанными самоцветами, на собольем и горностаевом меху, которым не было числа.


Пригнали десять тысяч мулов, навьючили на них кувшины для вина и шербета, кубки, чаши, блюда, скатерти, расшитые золотом и самоцветами. Десять тысяч коней нагрузили сокровищами. Собрали тридцать тысяч коров, сто двадцать тысяч овец, заклеймили для него тысячу двести арабских скакунов с золотой уздой и драгоценным седлом, тех, что птиц обгоняли.


Привели сто красивейших девушек в дорогих украшениях, сто юношей, опоясанных золотыми поясами и в золотых надрагах. Доставили множество китайского мускуса, амбры и всяких благовоний, столько, что их обилия не выразишь человеческим языком.


Все это царь египетский послал Заву и велел передать ему: «Сын мой возлюбленный, свет очей моих! Не погнушайся скромности сих даров. Я только затем и живу, чтобы доставлять тебе удовольствие. Если дозволишь прислуживать тебе, то Египет будет верен тебе, как Китай и Мисри будет стоять перед тобой склонившись, словно твой раб».


Как доставили [эти дары] Заву и передали слова египетского царя, поклонился он до земли, выразил великую благодарность царским посланцам и молвил так: «Мне очень стыдно, великий царь, что я так обременил тебя, и знает бог, что совсем не для того явился я в твое царство. Велика была в сердце моем любовь к тебе и твоему сыну, поэтому я не удержался и вернулся в вашу страну. Теперь, чтоб не обижать тебя, принимаю я эти роскошные дары. Отныне не мыслю я своей жизни, престола и венца без вас. Ты — отец мой, а Мисри — мой старший брат. Я — твой младший сын и покорный слуга».


Затем Зав одарил гонцов столькими сокровищами, что унести все было им тяжело и не желали они больше ничего. Они поблагодарили его.


Потом прибыл Мисри и поднес Заву пятьсот белых коршунов, пятьсот соколов и пятьсот ястребов и всех охотничьих птиц по пятьсот штук, таких красивых и богато украшенных, что ничего более прекрасного око человеческое не видело, с золотыми насестами и жемчужными клобучками. И молвил Мисри: «От путника, проводящего свои дни в странствиях, не может быть лучшего дара, а дворца у меня нет».


Засмеялся Зав и ответил: «Ты что, на царя жалуешься? Нет в том вины царя, отца твоего. Господь так порешил твою судьбу! А я сам сведу тебя, лев-витязь, с солнцем безоблачным».


Услышав такие слова, Мисри расцвел, как райский цветок, озарился великой красотой, упал перед ним, сровнял свое лицо с землей и молвил: «Ты — повелитель мой от бога. Вторично вернул ты меня к жизни, развеял печаль души моей и избавил меня от беды. Пусть таким же безбедным будет во веки веков твое царствование, пусть твоей мудростью освещается страна, о безупречный и светлосердый Зав!»


Предстал Мисри перед своим отцом с радостным ликом и доложил ему обо всем. Он тоже остался доволен. Встали они и вместе — отец и сын — пришли и хотели целовать Заву колени. Зав, узнав о прибытии царя, вышел ему навстречу. Царь склонился до земли и хотел обнять колени Зава, но Зав отскочил и не позволил этого, потом наклонился сам, одной рукой поднял царя, другой — царевича, поцеловал в лицо и сказал так: «Не делай этого, о царь! Хотя бог и наградил меня величием, все равно я еще молод и неразумен, брожу по свету, а ты награжден венцом и престолом, и много лет неколебима твоя власть. Отчего же возносишь меня над собой?»


Потом они сели на престол и потребовали угощений. С того дня торжества и пиры продолжались. И пожаловал царь войску Зава множество даров. Зав распрощался, как подобало, с царем и царицей, обнял их, сладко поцеловал, и стали они проливать реки слез, разлучаясь.


Мисри последовал за Завом, шли они двадцать дней и подошли к тому большому лугу, [где Зав встретил трех змеев]. Велел Зав дружине спешиться и приказал привести своего вороного коня. «Кроме меня, здесь никто воды не найдет», — [сказал он]. Сел он [на коня] и никому не позволил следовать за собой. Подъехал он к роднику и спрятался за небольшой горкой, что стояла у родника, где он увидел змеев. Смотрит, опять те три змея, и думает: «Они снова здесь, вестники мои, может, еще что-то они знают». Подкрался и стал слушать. Сказал Белый [змей]: «Что же с тех пор не видели мы ничего, чтоб друг другу рассказать?» Черный отвечал: «Я и в тот раз ошибся, что неосмотрительно рассказал обо всем и подслушал нас тот негодник, сын китайского царя, и весь свет он завоевал. Оказывается, он наделен колдовскими чарами, иначе как он мог забраться в наши владения и уйти отсюда невредимым!» Сказал Белый [змей]: «Клянусь твоей головой, я тоже удивился, когда увидел в Индии воду, но как мог человек проникнуть сюда?» Красный [змей] молвил: «Хоть бы встретиться мне с этим хитрецом, я бы поглядел, на что он годен!» Черный положил голову на Белого и сказал так: «Он теперь здесь поблизости, нападем на него втроем этой ночью и поглядим, что он за молодец!»


Выслушал Зав все обидные слова, разгневанный, схватился за лук и выпустил стрелу, ту самую, которой убил дракона, и пригвоздил Черного змея к Белому. Красный змей огляделся, увидел Зава и молвил: «Вот явился наш враг». Изогнулся змей и, как только Зав направил свой лук, взлетел и хотел проглотить его. Конь Зава, почуяв колдовство, отскочил в сторону на расстояние доброго выстрела. Спас конь Зава от колдовских козней и змеиной скверны, но настиг змей коня и оторвал ему заднюю ногу по самое колено; соскочил с коня разъяренный Зав, метнул палицу, подаренную Мисри. Змей упал и умер на месте.


Расправившись со змеем, Зав увидел, что конь упал, горе обожгло ему сердце, и стал он лить слезы. Сказал он так: «Вот и второй раз я согрешил перед моим отцом, лишил его такого боевого коня. Пять лет заставил я его тосковать в разлуке со мной. Не узреть мне лика моего государя, если конь умрет!»


Сел Зав [возле коня] и заплакал.


Через некоторое время услышал Зав конское ржание.


Смотрит, едут Мисри и индийский царевич со своими визирями, Зава ищут. Заметил их Зав и закричал: «Спешите ко мне!» Услыхали они голос Зава, обрадовались и быстро подскакали. Увидели они плачущего Зава, а рядом его павшего коня, опечалились и обратились к Заву с такими словами: «Зачем убиваешься так, Царь, из-за одного коня. Есть у нас множество еще более прекрасных скакунов!» Но отвечал Зав: «Всех бы променял на своего вороного! Если бы не он, я давно был бы мертв».


Тут увидел старый визирь египетского царя, как огорчен Зав, и сказал: «Не горюй, царевич, с божьей помощью я исцелю твоего коня». Обрадовался Зав и сказал: «Где же ты был до сих пор? Если можешь, развяжи узел моего сердца».


Визирь тотчас достал немного целебного зелья, развел его в родниковой воде и дал коню выпить. Затем сжег Красного змея и пеплом посыпал коню ногу. Прошло время, конь заржал, и полилась из него черная, как деготь, вода. Когда все вытекло, конь живо вскочил, рана его зажила. Но он был без ноги.


Снова заплакал Зав и сказал: «О конь мой славный, вороной! Будь проклят день, до которого ты дожил и стал хромым!» Но тут сказал сын индийского царя: «Заклинаю тебя главой твоей, Зав, не убивайся! С твоим конем никто не сравнится по быстроте, сделаем ему одну ногу из золота, и будет у него по-прежнему четыре здоровых ноги».


Обрадовался Зав и повелел: «Пусть войска не расходятся, нынешнюю ночь мы проведем здесь! Пусть принесут наш престол и паланкин для Маврид».


Тотчас прибыли [дружины], разбили шатры, расположились на отдых.


А Зав в сопровождении двух царевичей и своей красавицы-жены прошелся по той прекрасной долине, показал родник и змеев и сказал: «В этой долине нашел я славу и вас. Однако моему вороному лучше было не возвращаться сюда!» Рассказал им Зав о своих приключениях, и увидели они змеев. Дивились царевичи их величине, и сказал Мисри: «Клянусь главой твоей, Зав, вот уже шестьдесят лет [19] , как появился я на свет, и родители мои говорят, что из них пяти лет не провел я дома, все бродил по лесам и лугам и много диковинных зверей перевидал. И на змеев со свинцовым кнутом не раз охотился, но таких, как эти, вижу впервые. Для змеиного обиталища слишком прекрасна эта долина. Пусть пошлет нам господь для пира эту местность, достойную славных витязей».


Попросили царевичи еды и питья и стали пировать. В сладком отдохновении провели они тот день, но Зав все беспокоился о своем коне.


Как только занялось утро, Зав вызвал мастеров и объявил им: «Кто выточит ногу для моего вороного коня, того я возвышу до себя». Сели мастера, и каждый выточил по ноге, но ни одна не пришлась по вкусу Заву. Тогда вызвал он того старого мастера, и принесли его на носилках. И сделал он такую [ногу], что нельзя было отличить ее от настоящей. Привязали эту ногу вороному, вначале заартачился он, но потом сам Зав стал потихоньку его водить. Три дня не отходил он от коня, пока тот не привык к привязанной ноге. Обрадовался Зав и пожелал поиграть в мяч. Сели царевичи на коней, а Зав — на своего вороного, и никто не мог за ним угнаться. А если бы вы видели их троих вместе, сказали бы так: «Три солнца на колеснице небесной мчатся, а не люди то вовсе». Оттого что конь уже не хромал, так возрадовался Зав, будто вся земля ему принадлежала. Спешились царские сыновья и сели пировать.


Тем временем вернулся визирь Зава [из Китая] и привел с собой сына китайского визиря. Поклонились они Заву до земли. Встал китаец, и осыпали его камнями драгоценными и благословили. Встал Зав, спустился с престола, обнял его и расцеловал. Китаец передал Заву поклон от его отца и сказал так: «Судьба наша благосклонна к нам и с миром вернула тебя старому отцу. Отчего же не спешишь ты увидеть несчастных родителей, неужто удостоимся мы встречи с тобой и глаза наши увидят два венценосных светила, освещающие наш трон?» Пригласил Зав вновь прибывших к столу, и сладко пировали они.


Когда же рассвело и солнце взошло над небесным куполом, музыканты ударили в барабаны и заиграли в трубы, сели цари на коней, разделилась рать на части, которые не умещались на земле, и стали соревноваться в стрельбе в цель, скакать наперегонки. Ничего прекраснее того зрелища не видел глаз человеческий. Когда китаец убедился, как богат и обходителен сын его царя, удивился и возблагодарил бога.


Так охотились они, развлекались стрельбой из лука. А тут появилась на дороге какая-то малая дружина. Пришпорил коня сын китайского визиря, подскакал к ним и сказал: «Это войско нашего молодого царя Зава, сойдите с коней, ибо негоже рабам взирать на царя, сидя на конях». Спешились они и, приблизившись к Заву, поцеловали ноги его коня и осыпали золотом его главу. Узнал Зав триста сыновей знатных вельмож, вместе с которыми он вырос.


Обрадовался Зав, расцеловал их и в ту ночь угощал их и тешил за трапезой. На следующий день двинулись они дальше в путь, и повстречалось им еще пятьсот витязей, которые приветствовали Зава, оказывали ему царские почести и радовались благополучному его возвращению. На третий день присоединился к ним отряд зрелых мужей — знатных вельмож. В ту ночь они отдыхали и тешились. Наутро снова пустились в путь, и повстречался им большой отряд седовласых рыцарей. И они также возносили Заву хвалу.


На пятый день, в вечернюю пору, прибыл сам царь [Зостер] с [верным] старым визирем, в сопровождении убеленных сединами старцев. Ни одного юноши не было в том отряде, ни одного зрелого мужа — одни глубокие седовласые старцы. Забили тут в барабаны, задули в трубы, так что ушам было невмоготу. Пошли цари навстречу друг другу. Как узнал Зав отца, соскочил с коня, а вслед за ним царевичи, и все войско спешилось. Повелел Зав сыну визиря поспешить вперед и передать царю Зостеру, чтобы не сходил он с коня и чтобы старый визирь тоже оставался на коне. Но отвечал Заву юноша: «Царь Зостер не послушается меня, ибо, увидев вас, он тоже пожелает спешиться. А если я ему солгу, что сын ваш Зав, мол, на охоте и его здесь нет, если издали он и не узнает тебя, то, приблизившись, узнает и снимет мне голову с плеч». Разгневался на юношу Зав: «Ты лгун и глупец, умом ты не похож на своего отца. Я говорил тебе это для того, чтобы ты вместо меня именем божьим заклинал отца моего: если любит он меня, не сходил бы с коня, а ты обмануть его собираешься?!»


Увидев Зава разгневанным, китаец быстрее ветра помчался [к царю Зостеру] и подоспел как раз в то время, когда передовой отряд уже спешился и царь тоже собирался сойти с коня, а вельможи удерживали его. Подошел китаец и передал просьбу сына.


Выслушал царь, заплакал и молвил: «Я из-за [неразумного] слова чуть было не потерял его, а господь вызволил его из великих испытаний и вернул мне прославленным и богатым. Он же не забыл меня и еще тревожится обо мне». Расстроился из-за этого [царь Зостер] и потерял сознание. Когда он стал падать с коня, удержал его китаец. Бездыханного сняли его с седла. Царь не приходил в себя, и поднялся тогда стон и плач великий, смешались царские дружины, бросился туда и Зав и увидел бесчувственного отца, заплакал и стал молить бога: «Создатель всего сущего, позволь мне увидеть отца моего живым, не убивай его, измученного в разлуке со мной, не обделяй меня милостью своей». И крикнул он [отцу]: «Вот, царь, твой Зав, который пять лет назад покинул тебя по своему невежеству. Ныне он вернулся. Отчего же не взглянешь ты на него, не молвишь сладостного слова?» Не получив ответа, воскликнул Зав отчаянным голосом: «О отец мой, коли не увижу я тебя живым, перед тобой заколюсь своим кинжалом, но не буду без тебя глядеть на свет [божий]».


Услышал [Зостер] вскрик сына, пришел в себя и раскрыл глаза. Огляделся по сторонам, увидел Зава, вскочил и заключил его в объятия. Долго стояли они, обнявшись, и плакал старый царь Зостер. Разошлись они, упал Зав на землю и попросил отца простить ему его вину. Отец подошел, поднял его с земли, обнял, поцеловал в очи и ланиты.


Потом сам встал на колени и нижайше возблагодарил бога: «Благодарю тебя, справедливый судия, что не оставил ты меня без сына и не покарал за грехи мои, а вернул мне Зава, с твоей помощью возвысившегося, повергшего в прах своих врагов». От радости расцвел лик царя Зостера и из глаз его лились слезы. Бросились к Заву вельможи и простолюдины китайские, целовали ему руки и колени и лили слезы счастья и радости. Когда они кончили приветствовать друг друга, подошли оба царевича и поклонились царю Зостеру. Царь расцеловал их, как сыновей, и обласкал. А Зав сказал: «Государь, клянусь тобой, я большой должник этих юношей, благодаря их отцам не распростился я с душой. Я привел их сюда, потому что они — сыновья великих государей, герои-витязи, исполненные красоты и отваги, нет на земле никого лучше, и никто более, чем они, не достоин моих сестер. Какова же будет твоя воля? «И ответил царь: «Сын мой, надежда сердца моего, свет очей моих, дни мои сочтены. Отныне ты — покровитель старых родителей и защитник сестер. Все будет так, как тебе угодно. Я только мечтать мог о таких зятьях. Слава небесному творцу, что я нашел их, обладающих такими совершенствами». Зав сказал: «Государь утомился, здесь же и отдохнем».


Воины тотчас разбили парчовые шатры, и три дня отдыхали они, веселясь и пируя. На четвертый день собрались и отправились в свое царство.


Здесь возвращение Зава домой и свадьба


Когда отправились они оттуда, шли недолго и ступили на дорогу, разукрашенную так красиво, что лучше ее ничего не могло быть [на земле]. Все четыре дня пути она была сплошь устлана атласом и парчой, по обе стороны стояли львы, тигры и слоны, привязанные золотыми цепями. На слонах стояли прекрасные башни, а в тех башнях — по десять певцов и музыкантов. Одни плясали, другие пели, третьи играли. Некоторые танцевали так чудно, что око человеческое не видело ничего подобного.


Вдоль дороги выстроились рабы, красиво наряженные, держали в руках золотые курильницы и жгли мускус и амбру. Также выстроились вдоль дороги старшие над бокаули и сыновья знатных вельмож в золотых поясах и золотых надрагах, с драгоценными кинжалами, в руках у них были блюда с дорогими камнями и жемчугами, которым не было числа. Сначала шли восемьдесят вельмож царя Зостера, каждого сопровождала свита в тысячу человек. А за ними шел сам старый царь Зостер, и рядом с ним его визирь, дворецкий, стольник, казначей и четыреста старцев. Затем шел Мисри с бесчисленной свитой, за ним — индийский царевич с развевающимися знаменами и несметной дружиной, далее войско Зава, шестьсот тысяч знатных воинов, и завершали шествие сам молодой государь Зав и светило суши Маврид, сидящие на слоне под паланкином из чистого яхонта, красота которого была видна за три тысячи шагов, отшлифованного столь гладко, что светила эти казались внутри букетами роз. За слонами шли служанки, столь же многочисленные, как звезды на небе, за ними — пятьсот прислужниц везли несчетные богатства — приданое, не было числа слонам, верблюдам и мулам, вся земля заполнилась ими так, что лес невозможно было отличить от поля.


Шли они по той разукрашенной дороге, и вельможи осыпали их драгоценными камнями. Пройдя четырехдневный путь, вошли они в город, навстречу им вышли нарядно одетые горожане и вынесли множество даров и поздравляли несравненных жениха и невесту. Прошествовали они через город, вышли на площадь и увидели, что она устлана плитами из чистого серебра.


Прослышала царица о прибытии Зава, очень обрадовалась и вышла ему навстречу. Увидела бесчисленные войска, узнала сына и молвила: «Как родительница его до сих пор выносила разлуку с ним?!»


С этими словами царица впала в беспамятство. Никак не могли привести ее в чувство, и поднялся плач и крик. Понял Зав, что эти причитания не сулили добра, соскочил со слона и поспешил к матери. Увидев ее бездыханную, на коленях у прислужниц, сбросил он венец с султаном, бил себя по голове и причитал: «Да не родится от матери сын, подобный мне! Да не доживет он до такой беды! Из-за глупости своей я покинул родину, лучше бы мне погибнуть от руки дэвов и драконов и не видеть горе моей матери, прекрасной, как солнце». Плакал Зав и восклицал: «О мать моя, высочайшее из светил, отчего не взглянешь ты на своего сына, отчего не вымолвишь ни слова! Может, ты гневаешься и не желаешь меня видеть!» Когда царица пришла в себя, узнала сына, возблагодарила господа со слезами, потом обняла Зава, расцеловала его и, исполненная счастья, пошла навстречу невестке.


Как встретились невестка со свекровью, осыпали их [придворные] драгоценными камнями. Преподнесла [царица невестке] паланкин, равного по красоте которому не было на земле; так густо был он усыпан самоцветами и жемчугами, что не было меж ними просвета. Стоял он на мраморных столбах, разукрашенных золотом и лазуритом. А в нем диковинные птицы пели чудными голосами — ухо человеческое не слышало ничего сладостнее. Веревки его были сплетены из золота и серебра, и несли его молодые слуги и прислужницы. Посадили царевну Маврид под парчовый балдахин и понесли во дворец, окуривая мускусом и амброй, стеля под ноги парчу. Так внесли ее в парадные покои. Встретили ее золовки и осыпали драгоценными камнями. Кто увидел бы их, сказал: вот собрались три солнца. Стояли в тех покоях четыре престола; один из них — из красной яшмы. И сели на него Зав и Маврид, и возложили на них венцы, им подобающие. Подошли царица и две ее дочери, жены и дети вельмож, поздравили [молодых].


Царица села на изумрудный трон по правую руку от молодых и рядом усадила своих дочерей. Около них расположилась свита знатных женщин, украшенных серьгами, браслетами, ожерельями. Затем вошел старый визирь и привел с собой царевичей. Поклонились они царице и сели на два трона по левую сторону. Затем пожаловал сам царь Зостер, а за ним китайские, индийские и египетские вельможи.


Столькими драгоценными камнями, золотыми и серебряными монетами осыпали они молодых, что весь пол был покрыт ими и ступить было негде.


Вынесли все самоцветы [из дворца] и раздали нищим и убогим, так что не знали они более недостатка ни в чем. Затем подали жареные, вареные изысканные яства, и начался пир, роскошь которого не выразить человеческим языком. Поднялся тут визирь и прочел список сокровищ Зава, и слушатели поразились и похвалили чтеца, едва успел он прочесть тот список за пять дней.


Сорок дней длилась свадьба. По прошествии сорока дней Зав сказал отцу: «Высокий государь, сыновья великих царей живут в разлуке со своими старыми родителями. Родители их пребывают без чувств оттого, что не видят своих сыновей. Сами они горят любовью к твоим дочерям и тают словно воск. Отчего же ты мешкаешь?» Царь согласился, велел отпереть двери древних сокровищниц и готовиться [к свадьбе].


Здесь свадьба обоих царевичей и царевен и благословение Зава на престол


Сговорились о свадьбе. В самых роскошных покоях поставили пять престолов: один из желтого яхонта, два рубиновых, один изумрудный и один золотой. Накрыли их коврами, расшитыми драгоценными камнями и жемчугами так густо, что под ними ничего не было видно. Пришла царица в сопровождении своих дочерей, с закрытыми лицами, украшенных серьгами и ожерельями, а за ними — свита из знатных женщин. Прошли они перед отцом, и, как взглянули на него, забились у них сердца и полились слезы из глаз: тяжко им было расставаться с отцом; исполненные смущения, тихими голосами и сладкими речами славили они господа. Прошли [красавицы] и сели на рубиновые престолы.


Затем Зав привел женихов, посадил рядом с похитительницами их сердец и возложил им на головы венцы. И сам он осыпал их драгоценными камнями, и все знатные и незнатные также поздравляли их. Вошли и сели индийцы, египтяне и китайцы.


Затем царь [Зостер] усадил Зава на престол из желтого яхонта, венчал его царским венцом, потом отошел, сам оказал ему почести и объявил его царем. Велел он всем китайцам приветствовать нового царя и благословлять его: «Отныне не величайте меня государем, бог послал вам такого царя, который не только вами, но и всем миром может править». Подошли все китайцы и низко кланялись Заву и величали его царем. Затем украсили зал для пиршеств. Велели подавать [мясо] жареное, изысканные яства в золотой и серебряной посуде, осыпанной драгоценными камнями, призвали певцов и рабов, опоясанных золотыми поясами, вынесли чаши, стали пить ароматное вино из яхонтовых, рубиновых и бирюзовых кубков. Явились музыканты и певцы, облаченные в золотые ткани. Сели и ударили по струнам чанги, и от пения и музыки ничего не было слышно.


Пиршество продолжалось, и снова певцы пели сладкими голосами и складывали шаири, славили нового государя Зава и величали его подвиги.


Десять дней так пировали. Затем отпер царь Зостер древние сокровищницы и достал сокровища, достойные царских дочерей. Украсили каждую, словно солнце, волосы, заплетенные в косы, осыпали драгоценными камнями. Одели их в пестрые китайские платья, украшенные жемчугами-самоцветами, опоясали бесценными поясами, и стали они подобны солнечному дню и темной ночи, и удивлялся всякий, узревший их, красоте и сиянию их лика.


Взглянул отец на дочерей и пролил слезы, сказал он визирям: «Как я смогу расстаться с ними? Если потеряю я их, свет очей моих, кончатся для меня радость и утехи. Завидую я тем, у кого нет дочерей. Кто сказал, что иметь дочь — благо? Имеющий дочь обречен на муку. Но теперь остается только уступить их, не оставаться же им без пары. Женихи достойны моих дочерей и будут держать их в холе и любить, как свою душу».


Потом привели двух слонов с золотыми престолами под балдахинами, украшенными дорогими самоцветами, и усадили на них царевен.


И дал царь в приданое каждой по триста рабов в золотых поясах, триста знатных прислужниц, триста скакунов в золотой сбруе, триста мулов с золотыми бубенцами, груженных дорогими украшениями, царскими одеждами, домашней утварью и несметными сокровищами. Отдал [Зав] солнцеликих сестер зятьям и благословил их. Передали также им списки приданого, такие, что [даже] прочитать их было трудно. Вручили подарки и зятьям: ключи от трехсот сокровищниц, тысячу арабских скакунов в золотой сбруе, осыпанной драгоценными камнями, и многими прочими богатствами одарили индийского и египетского царевичей — всего было столько, что никто больше ничего пожелать не мог и устали эти богатства переносить. Пригнали ярых слонов и верблюдов, неутомимых в пути, богато украшенных, крепконогих мулов и навьючили на них несметные драгоценные камни, золото и серебро, казну, сокровищницы, дорогие ковры, так что грузить и увозить их было нелегко. Посадили на коней луноликих царевен, облаченных в золотые одежды, украшенных ожерельями и серьгами.


Как покончили с этим, собрались царь с царицей прощаться с дочерьми, но Зав сказал: «Почему вы прощаетесь с ними, ведь они у меня еще не гостили, пять дней должны мы пировать вместе». Отвечали они ему: «Государь, освещающий землю, чьими же гостями были они до сих пор?» Зав сказал: «Когда мы шли сюда, понравился мне один луг с прекрасным родником, и приказал я моим новым слугам застроить его. Прошло уже сорок дней, как послал я визиря Учинмачина и просил его возвести для меня три дворца. А ныне прибыл гонец с вестью, что у них все готово. Пусть теперь царь увидит мои дворцы для пиршеств и мастерство [моих подданных], пусть узрит добытые мною богатства».


Привели тотчас слонов, поставили богато украшенные паланкины, уселись цари и царицы и отправились с радостью в путь. Увидели они новый город Зава — так он был возведен, словно уже сто лет простоял. Встретили их и поднесли много дивных даров. Пошли впереди визири и вельможи, вся дорога, длиною пять фарсангов, была вымощена золотыми и серебряными кирпичами. Пройдя через город, ступили они на площадь, красоту и убранство которой описать невозможно, казалось, будто открылись врата Эдема.


Здесь Зав прибывает в свой город и принимает родителей и сестер


Как ступил царь на площадь и увидел ее красоту и убранство, сказал про себя: «Рука человека не могла совершить подобного, не замешано ли тут колдовство?» И так колебался он и сомневался, не попал ли сын его в сети дьявола. Потом подумал: «От провидения никуда не уйти. Может, господь оказал моему сыну милость, а я по невежеству своему счел это искушением. Зав может подумать, что отец завидует его богатству и славе. И эти два дела нанесут мне урон», — решил царь, отринул сомнения и взошел на площадь. Визирю же сказал: «Сын мой Шаиэман, если эти ароматные цветы попадут под ноги коню, ты будешь отвечать». Тот отвечал царю так: «Великий государь, пусть вечно пребывает в мире и покое возвышенное до небес царствование ваше и имя вашего сына, поравнявшегося с облаками, ибо с вашей помощью все легко».


И снова царь ничего не разгадал. То он радовался, то сомневался. Здесь подоспел его сын и сказал: «Почему так долго стоит тут царь? Неужто гневается на меня за то, что я пригласил всех в такое неприметное и невзрачное место?» Засмеялся царь: «Отчего бы мне и не гневаться, когда вел ты нас по не украшенной дороге и привел в такое плохое место! Однако скажу, почему я стоял здесь, объявлю и сокрытое, только поклянись, что не обидишься на мои слова». Зав поклялся страшной клятвой: «Раз вы простили мне мои прежние грехи, то как отныне я посмею ослушаться вашего слова, а обижаться на вас мне и вовсе не к лицу». Признался ему царь в своих сомнениях. Засмеялся Зав: «Если бы видели вы город Учинмачин, тогда могли бы сказать такое. Но клянусь создателем и твоей жизнью, нет здесь никакого колдовства и ворожбы. Эти плиты из мрамора, и такие мастера в той стране, что много дивного могут сделать: этот мрамор гладко отполирован, а внутри нарисованы разными красками цветы».


Успокоив царя, повел его Зав далее и сказал: «Пусть сегодня царь отдохнет, а когда пожелает, тогда посмотрит сад».


Поехали они и спешились возле прекрасного дворца, подобного раю. На стенах его были выложенные драгоценными камнями изображения птиц и зверей, а также красивых юношей, сидевших на конях, они охотились — кто с луком, кто с соколом или ястребом. Пол в том дворце был из золота, потолок — из яхонта и бирюзы. Длина зала была два фарсанга, ширина — один, и стояли там четыре трона: один — из красного яхонта, второй — изумрудный, а еще два были усыпаны драгоценными камнями. И стол был накрыт столь богато, что описать это невозможно. Сели они пировать в тот день там.


Здесь Зав устраивает сестрам свадьбу


Посадил Зав на трон из красного яхонта старшую сестру и рядом Мисри, на изумрудный трон — младшую сестру и рядом Горшараба, благословил женихов и невест, достойных друг друга. На третий трон усадил он двух цариц (мать и жену), а на четвертый сели отец с сыном. И начался дивный пир, какого не видело око человеческое.


Первый день провели они там. На второй перешли в другой дворец, еще более обширный и прекрасный. Еще красивее были там троны и венцы, еще богаче столовая утварь, так что, клянусь вам, и дворец и пир так не похожи были на предыдущие, словно те были никуда не годными.


Так прошло пять дней, и каждый дворец был краше предыдущего, венец с престолом пышнее. И, клянусь вам, ни разу не подавали того же, что накануне. И яства меняли, и певцов приводили более искусных. На всех пяти пиршествах Зав щедро одаривал сестер и зятьев, облачал их в египетские и индийские одежды.


Когда истекло пять дней, сказала Маврид мужу: «Ты все себя показать желаешь, а обо мне не думаешь. Если они не переступят мой порог и не увидят богатств, оставленных мне матерью и подаренных дядей и братом, клянусь богом, все брошу в огонь!»


Услышав эти слова от Маврид, Зав сказал: «Не печалься, солнце! Я закончил оказывать свое гостеприимство; если желаешь, пусть они целый месяц гостят у тебя, я буду очень рад, клянусь тебе, и не стану противиться!»


Вышел Зав и велел пригнать бесчисленное множество слонов, верблюдов, мулов и лошадей. Сто слонов навьючили драгоценными камнями и бесценными жемчугами, двести верблюдов — нарядными платьями и одеждами, усыпанными самоцветами, четыреста мулов — шатрами и коврами, расшитыми жемчугом, чашами и сосудами для вина и всякой столовой утварью, столь богато украшенной, что, увидев ее, вы сказали бы: нет ничего на земле прекраснее. Пригнали тысячу лошадей и нагрузили сластями, благовониями, золотыми и серебряными монетами. Привели также сотню прекрасных дев — певиц и танцовщиц, нарядно одетых, еще двести девушек совершенной красоты, сто евнухов и рабов с золотыми поясами. Принесли престол царя Учинмачина с балдахином, венцом и украшениями, и половину той казны, сокровищницы, рабов и прислужниц подарил [Зав] старшей сестре и такой же престол с балдахином, трон, венец и украшения, а также прислужниц и рабов и половину всех богатств — младшей.


Пригнали сто скакунов с богатой сбруей, [доставили] по тысяче голов всевозможной охотничьей птицы, на тысячу верблюдов нагрузили доспехи, самые отборные, принесли изумрудный трон и венец из красного яхонта, пояс и шапку, прекраснее которых не было, одежду Египетской страны, расшитую бесценными камнями, и послал он это Мисри и Горшарабу и велел им передать: «Братья любимые, опора моя великая! Вы — развеиватели моей печали и радость моей жизни. Ради вас готов положить я голову и отдать душу, без вас не нужно мне ни богатств, ни сокровищ! Вы сами знаете, что я совсем недавно вернулся на родину. И не дарил вам китайских сокровищниц, потому что был гостем; вас могли обидеть недостойные вас дары, а ваши же богатства дарить я вам не мог. Ныне же не гнушайтесь сих малых даров, не обрекайте меня на смерть. Жизнью клянусь, что все мои богатства и города-крепости хотел бы я вам подарить, ибо только Эдем хотел бы я видеть больше, чем вас».


Когда пришел гонец и передал это поручение, царевичи скромно поблагодарили, поднялись, оба предстали перед Завом, поклонились до земли и благословили его: «Да не изменит господь, освещающий мир, направляющий солнце и луну, счастливого бега колесницы твоей судьбы, да пребудет неизменным твое царствование. Мы — рабы твои и прах от твоих ног. Отчего же говоришь ты нам такие слова!».


Встал новый государь Зав, поднял обоих, обнял их и сладко расцеловал. Сели все трое на престол. Если бы увидел их кто, сказал бы: трех людей, подобных этим, нет на всей земле. Прекрасный юноша был индийский царевич, но Зав превосходил его, как малую звезду превосходит безоблачная полная луна, но по сравнению с Мисри и Заву недоставало красоты и совершенства. Дивились все люди его достоинствам.


Здесь пиршество Маврид, Мисри и Арзут


Прошло немного времени, и явился старший евнух царицы Маврид с посланием: «Да снизойдут до нас оба царя и погостят сегодня у нас как у своей сестры». Закручинились они, ибо не хотелось им задерживаться. Однако Зав посоветовал им: «Не огорчайте вашу сестру Маврид, не обижайте ее и меня, она меня упрекает за то, что вы не гостили у нее».


Поняли они, что нельзя им уехать, и сказали так: «Мы рабы ваши и ослушаться вашего повеления не смеем. Будет так, как вы пожелаете. Явимся как к повелительнице к светилу всей земли».


В тот день царица Маврид была хозяйкой для Мисри и его жены, и [в ее дворце] стояли девять престолов, полученных ею в приданое от матери, с балдахинами, накрытых так роскошно, что подобного не видело око человеческое. В каждом зале стояли два больших трона: один — из красного яхонта, другой — из изумруда. На яхонтовом троне лежал алмазный венец, на изумрудном — венец из желтого яхонта. Над ними были такие балдахины, что трудно описать. В них (других палатах) стояли золотой и бирюзовый троны. На бирюзовом лежал венец из красного яхонта и жемчуга, на золотом — изумрудный и рубиновый, а внутри горело шесть красных свечей и было еще шесть зеленых, не зажженных.


В том же зале был паланкин поменьше из желтого яхонта, и в нем маленькая тахта из бадахшанского рубина [20] для отдохновения. Покрыта она была коврами, расшитыми жемчугом, и усыпана благовониями. Рядом стояли два прекрасных кувшина, украшенных жемчугом и алмазами. На них изумрудами и яхонтами изображены были липа мужчины и женщины; если бы вы увидели их, сказали бы, что они живые. Так украшены были ее покои, а также велела она дивно разукрасить сад.


Там стояли серебряные и изумрудные деревья, на ветвях которых вместо плодов висели драгоценные камни, клянусь вам, своей зеленью и желтизной так похожие на настоящие, что казалось, будто вы попали летом в сад или райские кущи.


Посреди сада стоял дом, в котором могли пировать четыре тысячи человек и прекраснее которого невозможно было представить. Посередине находился бассейн с розовой водой, а бассейн окружали золотые драконы, из пасти которых лилось вино, наполнявшее сосуды и чаши. Весь путь от дворца Зава до дворца Маврид был устлан греческими и китайскими тканями, и вдоль дороги стояли слуги и рабы, державшие в руках золотые курильницы с алоэ, мускусом и амброй.


Шли царицы, и дорогу им указывала сама царица Маврид. Царицы вошли и воссели на яхонтовый трон, и возложила Маврид на голову Арзут алмазный венец. Вокруг расположились четыре тысячи красавиц. По одну сторону сидела тысяча жен и дочерей вельмож. Маврид осталась стоять.


Затем Зав ввел царей, и сели они на изумрудный трон. Маврид обратилась к своему супругу: «От меня брату моему, царю Мисри, передай, что не смогу я пока оказать ему достойные почести, не вступила я еще в права хозяйки. Пусть он меня извинит, что не посадила я его, льва, рядом с солнцем, и возложи на него венец, как положено, своими руками, ибо робею я и не могу подойти туда».


Подошел Зав, передал все Мисри и возложил венец. Встал Мисри, спустился с трона, поклонился [Маврид] до земли и сказал: «Благословенны те, от кого пошли такие исполненные всех добродетелей и сладости плоды, счастлив тот, кто удостоится служить вам до самой смерти. Мы же недостойны и малой толики твоей скромности. Зачем, о светило, ты оказываешь нам столько милостей, ведь мы и десятой доли того не заслужили и не сможем за всю жизнь отплатить тебе даже за одно слово!»


Все сели на свои места. Принесли дивные яства, которым не было числа, явились многие музыканты и певцы, и начался знатный пир, подобного которому не видело око человеческое, и длился он до вечера. Когда зашло солнце, принесли на золотых блюдах множество драгоценных камней и жемчугов и одарили тысячу египетских вельмож — каждому дали по золотому блюду с самоцветами — и триста незнатных облачили в парчу. Встала сама Маврид и выбрала девять луноликих и искусных певиц и музыкантш и поставила их перед золовкой, сказала она так: «О ярчайшее из всех светил и знатнейшая из знатных, растапливающая мою печаль, освещающая сердце! Прими сей дар, быть может, во время пиров, когда они будут петь и играть, напомнят вам обо мне».


Затем призвала она девять витязей, сыновей знатных вельмож, в золотых поясах и золотых надрагах, искусных в прислуживании морскому царю, ликом приятных, и подарила их Мисри и сказала: «Это дар любимого брата моего, морского царя, прими от меня. Когда они будут прислуживать тебе, вспомни брата моего и меня. Не сердись, что музыкантш [21] подарила я царице, клянусь тобой, юноши не менее искусны в пении и игре, но девушки ей более подобают, так же как юноши — тебе. Теперь же ложитесь почивать, цари и царицы. Завтра я жду в гости царя Горшараба, снова будем пировать вместе».


Встали четыре царя и вельможи, а также царицы и их свита, и сама Маврид отвела гостей в те прекрасные паланкины. Дивились все их красоте и убранству. Маврид тайком достала из кармана двенадцать крупных яхонтов и положила их на подсвечники. Так осветилось все вокруг, словно в солнечный, ясный день. Все думали, что зажгли свечи. Стали они вновь пировать, смотрят, а свечи не догорают, и сказал царь Зостер: «Никогда в жизни не видел я такого чуда, чтобы свеча горела и не догорала». Засмеялся Зав и сказал: «Сейчас я все объясню царю». Подскочил он к подсвечникам, взял в одну руку красный камень, в другую — зеленый и положил перед царем. И увидел царь, что это всего лишь яхонт и изумруд, а сверху светился желтый яхонт. Стало царю приятно, и возблагодарил он бога, что тот утешил его старость, послав сына, который привел в дом дочь столь великого царя.


До полуночи длился пир, затем все разошлись на покой. Мисри не отпустили, уложив той ночью в паланкин, наполненный благовониями. Как только наступило утро, Маврид вновь преподнесла всем драгоценные одежды, расшитые жемчугами и самоцветами. Мисри велела она поднести царское оружие и облачение, прекраснее которого нет, и передала ему: «Дар этот недостоин несравненного государя и солнцеподобной царицы, но я позволила себе это, дабы вы не забывали меня и, когда будете сидеть, два светила, в этих паланкинах, вспоминали меня, горюющую вдали от вас». Явились визири и вельможи и поднесли Мисри все полностью: паланкин, в котором он сидел на пиру, те одежды, венец, султан, саблю, кинжал, пояс и все убранство того пиршества и бесценные украшения и доспехи. Арзут преподнесли паланкин, в котором они были, с троном и венцом, балдахином и постелью, со всем убранством. Они очень обрадовались, благодарили так, будто вся земля им принадлежала. И одарили всех знатных и незнатных.


Здесь пиршество Маврид, Горшараба и Ардух


Устроив их дела, Маврид послала гонца к Горшарабу: «Пусть снизойдет правитель Индии, сияющий, подобно солнцу, и отдохнет сегодня у меня как у младшей из своих сестер». Как услышал это Горшараб, встал и поблагодарил: «Как раб патрону, так и мы покорны тебе». Пришли они. Также были украшены залы венцами и тронами. Встретила их Маврид с сияющим ликом, усадила на престол и молвила: «О царь, глава всех героев! Не суди меня за то, что принимаю я обоих царей одинаково, [вас ждет] такой же пир и такое же убранство трона. Клянусь тобой и желанием морского царя Навшадура, не потому я так поступаю, что не могу сделать другими ваши палаты и пиршество, но [боюсь] огорчить четырех царей и цариц. Если бы пир и убранство были иными, недостойные люди могли начать пересуды: мол, то было лучше, а не это».


Возблагодарили они ее: «Что изволишь молвить, краса вселенной, велика ваша милость к нам». Сели и устроили такой пир, что приятно было смотреть. Как и прежде, стояли там паланкины, в которых гости могли отдохнуть.


На следующий день преподнесли Горшарабу то же, что и Мисри, а Ардух — то же самое, что и Арзут. Также довольных и веселых отправили знатных и незнатных, одарили их прекрасными одеждами и преподнесли Дары. Затем явилась сама царица Маврид и сказала: «Раз торопятся цари, не следует их больше задерживать, но выслушайте еще одно слово и на один миг загляните в мой сад для прощального пира».


Поняли они, что нельзя ей перечить, и согласились Пошли в тот дивный сад, благоухающий ароматом цветов и плодов. Чудесные птицы сидели на деревьях с изумрудными листьями и жемчужными плодами. Сели они и устроили такой пир, что, клянусь вами, предыдущие были так же не похожи на этот, как если бы они были никуда не годными. Опять подарила царица бесчисленные богатства и [каждому] дала по серебряному дереву, листья на нем были изумруды, а плоды — драгоценные камни и бесценные жемчуга.


Затем Зав сказал: «Клянусь, если вы не посмотрите и мой сад и не попируете там, я буду очень огорчен». Они ответили так: «Мы бы всю жизнь с вами не расставались, однако родители наши уже извещены о вашей щедрости, и, если вы не изволите гневаться, не задерживайте нас более».


Пока спорили они об этом, явились два гонца-скорохода. Доложили об этом Заву: «Прибыли два гонца от царей Настура и Навшадура, они очень спешили и утомлены, желают видеть вас». В тот же миг Зав вышел навстречу гонцам. Те вручили ему грамоты и устно передали просьбу [своих повелителей]. Зав тут же вернулся, показал послание Мисри и Горшарабу и сказал: «Царь морской и царь Учинмачина пишут мне, что, прослышав про смерть Белого дэва, явился в ту страну его брат Черный дэв с двенадцатью тысячами дэвов. А на помощь им явилось еще стотысячное войско. Собрались [дэвы] на совет и порешили: сначала пойдем в Китай, отомстим Заву и разрушим Китай. Мисри тоже немало дэвов-палаванов перебил, и мы ему этого не спустим. Сначала от них избавимся, а остальные и так в наших руках! Теперь направились дэвы в Китай, каково будет решение Зава? Мы думаем, что нам следует идти вслед за дэвами, а вы двигайтесь им навстречу, окружим их со всех сторон, и пусть свершится угодное богу. Это наше решение, а вы поступайте так, как подобает вашему царскому достоинству и чести витязя. Отныне выбирайте, что лучше».


Эта весть огорчила Мисри и Горшараба, но сказал Мисри: «Этого дела не уладить ни огорчением, ни промедлением. Теперь позволь нам пойти, а вы начинайте готовиться. Они еще не так близко. И раз бог настолько лишил дэвов рассудка, что идут они сюда, мы с божьей помощью и с твоего согласия расправимся с ними. Было бы трудно, если бы они пошли туда [в Учинмачин], мы бы тогда не смогли им помешать. А теперь мы спешно разойдемся по домам, соберем свои войска и, где ты прикажешь, в назначенный срок встретимся с тобой. Только надо торопиться, ибо, где ни появляются поганые дэвы, они все уничтожают на своем пути». Зав сказал так: «Раз этот бренный мир не дал закончить нам пира и враг опять строит козни, я тоже не стану мешкать, пойду с вами. Как же иначе? Вы пойдете, а я останусь! Кто постигнет намерения этих безбожников? Вдруг встретитесь вы с ними где-нибудь по пути. Не быть тому, чтобы соратников моих избивали враги, а я отдыхал дома». Велел Зав тотчас созывать войско, и собралось сто тысяч воинов. Отперли двери хранилищ и выдали ратникам множество доспехов и оружия и [вывели] коней. Распрощались с отцом и матерью сын и дочери и вышли на площадь.


Здесь Зав отправляется сражаться с дэвами, а Мисри и Горшараб идут домой


Затрубили сбор, забили в литавры и барабаны. Развернули знамена, привели трех богато убранных слонов, поставили на них престолы с прекрасными балдахинами. Подошли три царя, на одного слона взобрался Зав, поднялся на высоту в шестьдесят шагов и сел, за ним Мисри сделал сорок шагов, тоже сел и посадил рядом прекрасную Арзут. За ним Горшараб со своим солнцем, красавицей Ардух, тоже поднялся на сорок шагов. Развернули знамена и пошли.


Шли они двадцать дней, охотясь и пируя. Как прошло двадцать дней, снова прибыл гонец от Навшадура: «Бакбак-дэв обижается, что дэвы пошли войной на людей, а ему не сказали, и грозится на дэвов напасть. Страху нагнал он на всех дэвов, ибо говорят, что тот нечистый и поганый Бакбак-дэв огромен, силен, глава всех дэвов. Теперь Черный дэв и Хазаран-дэв пошли к своему старшему прощение испрашивать, а войску своему наказали: «Будьте здесь эти восемьдесят дней, мы пойдем и мольбами и просьбами успокоим его. Если пойдет он с нами, мы весь мир покорим, кто устоит перед нами! А если нет, мы вернемся и разорим их человеческое племя». Дэвы прознали, что вы на свадьбе гуляете и страху перед ними не испытываете. Потому и они не спешат, идут с остановками. Теперь хорошо бы нам опередить их, уладив это дело».


Выслушали они эту весть, сочли это нарушением договора, и сказал Мисри: «Клянусь главой твоей, Зав, плохо рассудили они (Настур с Навшадуром). Не следует тратить силы на слабого противника, а перед сильным оказаться беспомощным. Если они и одолеют сейчас дэвов, все равно хоть один дэв уцелеет и сообщит предводителям о поражении. Те, разъяренные, нападут на войско, уже утомленное сражением, мы можем не подоспеть на помощь, и они потерпят большой урон. Я думаю иначе: надо ждать возвращения Черного дэва и Хазаран-дэва, тем временем нам соединиться с войсками морского царя и царя Учинмачина и тогда вступить в битву. А пока мы с Горшарабом не мешкая пойдем в свои страны, соберем дружины и вскоре вернемся к тебе». Отправили они скорохода [к Настуру и Навшадуру]: «Без нас не начинайте битвы и сообщите нам заблаговременно о встрече дэвов. Мы поспешим объединиться с вами до их прихода».


С этими словами царевичи разошлись: Мисри направился в Египет, Горшараб — в Индию, а Зав — навстречу дэвам.


Прошло время, и стало светло в Египте и в Индии, встретили их родители с радостью, справили достойную свадьбу на следующий же день, а тем временем войску велели снаряжаться. Как прошло семь дней, с сожалением поспешили прервать свадьбу и на восьмой день отправились на встречу с Завом со столь многочисленным войском, что земля сотрясалась под ним и горы и скалы сровнялись с долинами. Шли они днем и ночью, и на условленном месте встретились три героя — братья возлюбленные и несравненные друзья. В тот день наслаждались они созерцанием друг друга и устроили пир и угощение.


Как наступило утро, собрались три царя и устроили тайный совет: «Так дальше не годится. Много боевых дэвов идет на нас войной, а мы не знаем, где они, и стража у нас не выставлена, и нам о них не ведомо ничего. А вдруг нагрянут они и застанут нас врасплох, разобьют наше войско. Теперь следует нам выслать вперед человека, чтобы разузнать всю правду про дэвов».


Во время того совета прибыл гонец и доложил: идут цари Настур и Навшадур. Не завтра, так послезавтра они будут здесь.


Обрадовались царевичи, велели музыкантам играть громче и наутро двинулись втроем им навстречу. В тот день не встретились они с ними. На второе утро, на заре, донеслись до них барабанный бой, ржание коней и свист плетей. Сошлись два несметных войска. Пришли львы, тигры и боевые слоны, такие, что земля сотрясалась под ними, и не было ничего слышно от гула и грохота.


Как узнали цари об их прибытии, поспешили навстречу, оставили позади войско и, увидев Зава, спешились и поклонились до земли. Увидев, что они сошли с коней, спешились и царевичи, обнялись, расцеловались и сели за пир, обрадованные встречей, рассказали о дэвах: «Они должны быть уже близко». И сказал Навшадур: «Прибыли мои дозоры и сообщили мне: «Собралось великое множество дэвов, и Бакбак-дэв идет со своими сорока тысячами отборных дэвов. Оттуда они пошли им навстречу, а отсюда я пойду — так он решил». Мы же собрались и пошли к вам, а других дозорных послали туда». А Настур сказал: «Мои лазутчики подслушали совет дэвов. Они говорят, что Бакбак-дэв один может всю землю завоевать. Он так высок, что головой подпирает тучи, и толще черной горы. Глаза его подобны кровавым озерам, а на лбу рога — по двадцать локтей в длину. С выдохом он изрыгает пену, как разлившаяся река выплескивает песок. Ничего диковиннее его не видело око человеческое. По сравнению с ним другие дэвы такого удивления не вызывают, а вообще-то Черный дэв и Хазаран-дэв тоже очень страшные. Я видел их веселыми — и то они ужас нагоняют, а когда разъярятся и в бой пойдут, никто перед ними не устоит. Белый дэв рядом с ними что маленький холм перед большой горой».


Эти речи обидели Мисри и всех царей, но не стали они огорчать вновь прибывших. Потом Навшадур сказал так: «Что это за речи, которые ты произнес! Может, твой трусливый лазутчик и убоялся дэвов, но кто может испугать таких доблестных и львиносердых рыцарей, как мы, напрасно стращаешь ты своих воинов».


Увидели гнев Навшадура Мисри и Горшараб и сказали: «Не гневайся, царь! Врага лучше видеть самому. Разве этим наши войска напугаешь? Дэвы обычно поражают всех величиной и скверной. Но раз вы, три государя, идете вместе с вашими воинами, одолеть дэвов будет легко». Засмеялся Зав и сказал: «Такое бедствие терпела целая страна от одного дэва, что такого множества немудрено испугаться». Начали они шутить, веселиться и радоваться.


Три дня утешались они и неспешно пировали. На четвертый день сказали так: «Мы идем туда, дэвы — сюда. Они ничего не знают о нас, а мы — о них. Или гонца послать надо, или выставить караул». Сказал Мисри: «Не подобает нам посылать гонца, ибо нам с ними воевать незачем. Они против нас идут, и им следует не подкрадываться тайком, а предупредить нас. Теперь мы сделаем так: выставим караульных. Потом, если будет на то ваша воля, я пойду вперед. Если они объявят [о своем приходе] — хорошо. А нет — и придут тайно, я постараюсь пораньше известить вас и встречу их как подобает. После же поступайте, как повелит вам господь».


Отвечал на это Зав: «О брат мой Мисри, ты говоришь так, как подобает твоему мужеству и твоей отваге. Но кровным врагом дэвов являюсь я, и не бывать тому, чтобы ты пошел, а я тут остался. Дэвы поганые пустят в ход все свое грязное колдовство и коварство, и ты один попадешься в их сети. Я и дэвы — враги, вы же — мои помощники. Я один выйду вперед, а как придет срок, призову на помощь любимых моих братьев».


Сказал тут Навшадур: «О государь, благороднейший из всех, львиносердый и крепкорукий! Ты надеешься их победить, и господь выполнит твое желание, врагов своих ты повергнешь к своим стопам. Но негоже тебе покидать трон и идти вперед. Ты должен недвижно на престоле своем сидеть, а мы должны прислуживать тебе, как рабы. Если эти поганые дэвы желают отомстить за своего брата, то что должен сказать я, у которого они погубили несравненных, украшавших землю родителей! Не твой это долг и не остальных героев-царей. Я должен пойти вперед, встретить их и с позволения вашего главенствовать в битве».


Не соглашался Зав, но не уступал и Навшадур, и


тогда решили они, что назавтра Навшадур пойдет вперед, а они — вслед за ним. В это время явились караульные и доложили: «Среди наших войск имеются вражеские лазутчики, и дэвы знают все о ваших намерениях и о том, сколько у нас воинов. Теперь они совсем уже близко, на расстоянии десяти дней пути. Сорок дэвов отрядили послами, и они уже идут сюда».


Как услышали они это, приготовили пять царских престолов, накрыли их пышными накидками и сели на них, возложив себе на голову венцы.


Расположились герои и предводители, как кому подобало, пригнали боевых слонов, впереди воздвигли знамена пятерых царей. И выстроились воины по обеим сторонам дороги — на расстоянии пяти дней пути, и походили дружины на синее море, а множество копий — на частый лес. Человеку трудно описать красоту их коней и доспехов, а если послушаете, рассудок откажется верить и вы обвините рассказчика во лжи.


Явились послы от дэвов и доложили царю: «Пришли послы от Бакбак-дэва». Велел [Зав] впустить их в тот же миг. Вышел [визирь] Шаиэман и ввел их. Как вошли они, поклонились одному Заву, другим — нет. Доложили: «Бакбак, повелитель дэвов и великий государь, велел передать так: «Черный дэв очень огорчен смертью своего брата, Белого дэва, и вам надлежит это дело разрешить. Ныне, поскольку ты наших дел не знаешь и по молодости ошибся, я пришел для того, чтобы примирить вас и восстановить между вами мир. Тебе надо поступить так: город Учинмачин, принадлежавший Белому дэву, теперь должен перейти к его брату, а ослушника, царя Настура, передай ему же, связанного, чтобы ответил он за кровь Белого дэва. Ты же сам за свой грех будешь ежегодно платить дань — сто слонов, нагруженных драгоценными камнями и жемчугом, и тысячу верблюдов с китайской и индийской парчой. Мисри отдашь мне, чтобы я отомстил ему за кровь моих воинов, им пролитую, и больше ничего я с тебя не требую и отпущу с миром. А ежели не поступишь так, иду я на тебя со своим войском великим и ни за что не поверну назад. Страны ваши сровняю с землей, жилье человеческое так разгромлю, что камня на камне не останется, и горы и скалы разрушу все, никого в живых не оставлю».


Как услышал Зав эти горькие слова, вскричал гневно, и голос его походил на небесный гром, бросил оземь свой царский венец и воскликнул: «Как смеете вы говорить такое, погань, нечисть, каджи и бесы! Да сгинет с лица земли само ваше имя! Клянусь повелителем солнца и луны, вы все и одного волоска с их головы не стоите, а посмели потребовать крови Мисри и Настура!»


Увидев гнев Зава, сказал Мисри: «Не гневайся так, царь! Заклинаю тебя главой твоей, а Бакбак-дэв не опечалится, если не вернутся его послы к нему живыми и невредимыми. Он требует меня взамен тех поганых дэвов. Прошу тебя, не препятствуй им, пусть схватят они меня и поведут».


Как услышали дэвы голос Мисри, подобный грому, увидели его, словно гора железная на троне восседающим, и сияние лика его, лампаде подобное, обуял их страх, и сказали они: «Он — дэв, а не мы». Одного дэва обидели речи Мисри, и сказал он: «Если бы не пришли сюда остальные дэвы, я и один смог бы тебя одолеть!»


Подошел он ближе, хотел столкнуть Мисри с трона, схватил его, но Мисри даже с места не сдвинулся. Сидя, взял он того дэва, как младенца, поднял повыше и швырнул в остальных. Пятеро дэвов на месте испустили дух, а четверо получили тяжкие раны: у кого руки переломаны, у кого — ноги. А остальных такой ужас обуял, что свет померк в их очах и память отшибло.


Собрал Мисри мертвых и раненых, взвалил их на живых и отправил назад с наказом: «Для вас лучше было даже не вспоминать обо мне в вашей стране, а не то что сюда являться. Сие свершил я только для острастки, а когда соберетесь вы вместе, тогда изведаете, на что способен Мисри и кто сумеет его полонить!»


Пошли дэвы [к повелителю своему] такие перепуганные, что назад оглянуться боялись. Те же, кто видел подвиг Мисри, восхваляли его и говорили: «Нет на земле витязя, подобного Мисри». Цари тоже похвалили Мисри и благословили его десницу. Мисри отвечал: «Так и наши враги уйдут ни с чем, как ушли те, кто пришел меня пленить».


Когда пришли перепуганные дэвы, с переломанными руками и ногами, полумертвые, опозоренные, спросили их: «Кто так разделался с вами?» Отвечали они: «Если вы разум потеряли и на богатырей тех войной пошли, то отчего мы тогда же или в море не утонули, или в воздухе не рассеялись? Не думайте, что люди не могут с нами сражаться. Вы себя считаете дэвами, а у них есть пятеро таких богатырей, что они одним глотком море осушат, одним ударом гурзи гору Бустен [22] снесут. Теперь ступайте-ка лучше отсюда подобру-поздорову, если хотите уцелеть, иначе пожалеете о содеянном».


Услышал такие речи Черный дэв, вспыхнул как огонь, и глаза его налились кровью, вскочил он и всыпал послу тысячу палок со словами: «Своей трусостью не внушай уныния моим воинам!»


Собрались дэвы и отправились в путь, разъяренные, с криками и ревом. Под ними содрогалась земля. Пришли они и встали напротив [войска царей]. Отрядили гонца с таким посланием: «Над слабыми вы потешались, не к лицу это героям-палаванам… Теперь, коли хотите называться отважными, кто хороший боец-палаван, выходите завтра и сразимся!»


Отвечали они: «Мы готовы. Только выбирайте — поодиночке сражаться будем или целыми ратями». Дэвы решили так: «Сначала сами сразимся, проверим их ловкость и силу, а после, если не одолеем их, призовем на подмогу рати». Назначили битву на завтра.


Здесь первая схватка Мисри с дэвом и победа Мисри


Когда занялось утро и мир озарился разноцветными красками, в обоих станах заиграли в трубы, забили в барабаны, и пошли войска навстречу друг другу. С одной стороны — пять венценосных государей, восседавших на слонах, а с другой стороны — пять дэвов: Бакбак, Хазаран, Черный дэв, Дораз и Разим. И стоял крик дэвов и великий рев. Вышел вперед один дэв — сто локтей в высоту, с головой, похожей на большую гору. Выставил клыки, словно кабан, из пасти его изверглась пена. В руках он держал толстый ствол чинары. Так он шел и изрыгал угрозы: «Кто истребил стольких дэвов и таких побитых прислал к нам? Пусть сейчас же выходит и сразится со мной, пролью я в отместку его кровь и мать его одену в траур!»


Как услышал эти угрозы Мисри, в тот же миг отпросился у Зава и пошел [навстречу дэву]. В руке он держал свою палицу весом двадцать тысяч литра, вышел он на середину площади и крикнул дэву: «Это я, Мисри — истребитель дэвов, позаботься о своем спасении, вместо того чтобы мстить за других».


Удивился дэв такой смелости и, не раздумывая, набросился на Мисри. Занес свою дубину, хотел ударить его по голове. Но отскочил Мисри, схватился за дубину, поднял ее вместе с дэвом, размахнулся и так швырнул его оземь, что тот растянулся бездыханный, вроде и живым никогда не был. Увидели это дэвы, затужили и вызвали еще пятерых дэвов. Увидел Мисри приближающихся дэвов и сказал: «Видите, я их, как людей, палицей поражаю!» Метнул Мисри свою палицу и поразил сразу двух дэвов. А остальные трое подскочили к нему: один за одну руку уцепился, второй — за другую, третий — за ноги. Как увидел Мисри, что они хотят его повалить, разгневался, взмахнул обеими руками, стряхнул с себя дэвов. Те грохнулись оземь, да так, что костей не соберешь. А того, который за ногу его держал, Мисри поднял и разорвал пополам и бросил дэвам с криком: «Так-то вы собирались схватить Мисри!»


Как увидели это дэвы, обуял их страх, пошли они на противника всем скопом. Поднялся стон и крик. Казалось, что небо на землю упало. Двинулись и воины им навстречу, подвели Мисри коня, Навшадур с Горшарабом тоже оседлали своих скакунов, а Заву сказали: «Тебе не следует покидать трон».


Здесь великая битва дэвов и пятерых государей


Пошли одни отсюда, другие — оттуда. Раздались боевые крики и кличи, засверкали мечи и сабли, заржали жеребцы, затрубили слоны. Сошлись они и схватились. И, клянусь, страшно было на ту битву глядеть. Куда ни ступят Мисри и Навшадур, там гора дэвов вырастает. Поле, овраг и ручей полны были убитых дэвов и воинов, все дороги были перекрыты, и кровавые реки текли по полю. Много и царских воинов погибло, но потери дэвов были неисчислимы.


Славно сражались Навшадур с Горшарабом, а Мисри, словно изголодавшийся лев в стаде онагров, разил направо и налево. Кому голову снесет, кому руку отсечет, кого поднимет и метнет в другого. Так он воевал.


До полуночи длилась сеча. В полночь устали и те и Другие, и темнота заставила их разойтись. Отошли они к своим станам. Как прекратилась битва, вышел Зав навстречу героям, вознес хвалу всем троим, осыпал их драгоценными камнями, поцеловал в очи и уста, поздравил их и сказал так: «Благословенна будь десница ваша и тот день, когда бог создал вас и сделал моей защитой, о великая надежда моя, радость моего сердца! Не желаю я без вас ни венца, ни престола, ни самой жизни. Герои из героев не делали никогда того, что совершили вы сегодня!»


Сели они на свои престолы и справили пир, и молвил Зав: «Завтра мы с Настуром выйдем на поле битвы и схватимся с ними именем божьим. Они, злодеи, хитрецы, стараются продлить сражение, чтобы нас утомить, а потом напасть на нас со свежими силами и одолеть. Им нипочем, если будут истреблять слабых дэвов. Если мы не поспешим, они только обрадуются». Отвечали они Заву: «Нет, о государь, ты оставайся на престоле, не подобает тебе ввязываться в битвы». Зав сказал: «Нет, братья мои возлюбленные! Трусостью будет, если вы каждый день будете сражаться с моими врагами, а я останусь на троне сидеть. И не следует говорить сладких слов во время войны. Завтра вы будете отдыхать, а мы с Настуром пойдем воевать. Проверьте и нашу отвагу. Или вы не верите нам и потому не пускаете нас в бой?» Над этим шутили они. Потом Мисри сказал: «Раз вы не уступаете, пойдем завтра все впятером. Пойдем и вызовем на бой тех, кто нам угрожал. Если они выйдут — хорошо, а не выйдут — мы сами подступим к ним, и пусть тогда свершится угодное богу». На этом сошлись все и порешили на другой день вести ярую битву, и в ту ночь обе стороны готовились к бою.


Здесь великая битва Зава, Мисри, Навшадура, Горшараба и Настура с Бакбак-дэвом, Хазаран-дэвом, Черным дэвом, Дораз-дэвом и Разим-дэвом и их войском


Когда наступило утро и солнце разостлало красные покрывала, высвободилось из клешней Рака и вознеслось над небесным куполом, в царском стане забили в барабаны, заиграли в медные трубы, бубны и литавры. Снарядились пятеро витязей, сели на коней и выехали на поле битвы, и если бы кто взглянул на них, то сказал бы так: «Нет на земле пятерых витязей, им подобных, и не было никогда. Око человеческое не видело никого лучше их». Только Настур немолод уже был, а так отвагу их, красу и силу даже мудрец затруднился бы описать.


Быстро прибыли они на поле битвы и остановились. Стали они дэвам грозить и на бой их вызывать. Как увидели их дэвы, потеряли рассудок от страха, стояли они, устрашенные, и шагу ступить не могли. Когда никто не вышел, Зав крикнул им: «Разве время стоять, вы же воевать пришли! Как раз подоспело время воинов и палаванов испытать. Это я, Зав, царь китайский, истребивший поганого Белого дэва! Если вы пришли кровь за него взять, выходите и сразитесь со мной. Ни у вас нет обиды на воинов наших, ни у нас — на ваших [дэвов]. Вы пришли мстить, и мы здесь — кровные враги, выходите, и решим [дело], при чем тут они?»


Услышали дэвы эти речи, разгневались и взревели так, будто сейчас всю землю проглотят и небо на землю обрушат. Пошли все пятеро [витязей] с боевым кличем. Стали дэвов теснить.


Завязалась жестокая схватка, от крика и рева дэвов у трусов сердца разрывались от страха и птицы падали с небес. Стоял такой шум, грохот и крик, будто гнев божий разразился. Ринулись витязи на дэвов, словно разъяренные львы на стадо коз, и рассеяли их. Столько дэвов было убито, что приходилось ступать по грудам трупов, и кровь лилась, словно река Джеон [23] .


Не выстояли дэвы, побежали. Пустились цари, обрадованные и осмелевшие, в погоню, убивали и разили их беспощадно, отшвыривая убитых в сторону.


Пять дней и ночей шел непрерывный бой, и око человеческое не видывало подобной сечи. Все яростнее и яростнее сражались цари, и усталости в них не чувствовалось, будто они сидели за пиром. Но не кончался бой, дэвы все еще были сильными и многочисленными. Тогда взялись за дело Зав и Мисри, схватили по одному дэву, Мисри швырнул своего в Бакбак-дэва, а Зав — в Черного дэва, и закричали они: «Эй вы, богом проклятые, в чем они виноваты? Перед нами они ни в чем не провинились, а может, перед вами они согрешили, если вы хотите отомстить и если вы добрые воины, отчего с нами не схватитесь?»


Рассердились Бакбак и Черный дэв и собрались было вступить в бой, но сказал им Хазаран-дэв: «Пять дней и ночей сражаетесь вы, уже руки и плечи ваши окрашены кровью. На сегодня хватит, отступите, а завтра сразитесь с ними один на один, без своих дружин». И крикнул Черный дэв Заву: «Брата моего предательски убил ты спящего и теперь со мной так же расправиться хочешь! Сейчас не время сражаться, вокруг такое смятение, из-за гор мертвецов мы друг к другу близко подойти не можем. Теперь давай разойдемся, а завтра, коли ты добрый молодец, приходи испытаем друг друга».


Отвечал ему Зав: «Я давно раскусил ваши колдовские чары! Вы хотели утомить нас. Мы уже шесть дней сражаемся, и спросите ваших воинов, в какой сече мы не участвовали, а вы все на престолах отсиживались. Ладно, пусть и теперь будет по-вашему и, кто завтра первым выйдет на площадь, пусть бог тому пошлет победу!»


На этом они разошлись, посчитали убитых: в тот день погибло двадцать тысяч дэвов и десять тысяч царских воинов. В ту ночь обе стороны готовились к сражению, и, как только занялась заря, пять государей обратились к богу с просьбой даровать им победу: «О владыка неба и земли, солнца и луны, который даровал нам, недостойным, достоинство, сделал нас царями. Ты же дай нам силы одолеть этих неверных, не развеивай их чарами нашу славу и не дай нечистым завладеть землей. Взгляни на нас милостиво, пошли мечам нашим остроту, дабы очистить землю от колдунов-дэвов, да славится имя твое во веки веков».


Как окончили они молитву, вышли на поле и, не увидев там никого, обрадовались и послали гонца к дэвам: «Мы, пятеро, готовы к бою, выходите и вы впятером, и сразимся, как было нами положено. Если бог пошлет нам силу и избавим мы землю от скверны, пусть ваши дэвы не надеются живыми возвратиться домой, иначе они снова вздумают воевать с нами. А если вы нас одолеете, значит, опостылела господу земля — заполнится она скверной и нечистью!»


Обидели дэвов такие речи, сказали они друг другу: «Это уже не называется жизнью. Зачем мы пришли сюда, если не хотим воевать! Если даже крепки они, как железные горы, и тогда не устоять им перед нашим натиском».


Пошли разъяренные дэвы, изрыгая пламя, бранясь и грозясь. От их тяжести содрогалась земля и темнел воздух. Поглядели на них цари, удивились их величине и сказали друг другу: «Кто с кем из этих поганых сражаться будет?» Мисри ответил: «Вы прикажите, кому на кого идти». — «На Черного дэва меня пустите, — сказал Навшадур, — я хочу рассчитаться с ним за все!» А Зав молвил: «Черный дэв мне угрожал, я сам с ним и разделаюсь. А вот трудно придется тому, кому достанется Бакбак-дэв». Сказал Мисри: «Клянусь тобой, я возьму его на себя, а остальных пусть выбирает кто хочет. Я или уничтожу его, или сам сложу голову». Поблагодарил Зав его за это и сказал: «Не подобает мне торопить вас ввязываться в битву, ибо сражаетесь вы отважно, но не стоит мешкать в спорах, кому с кем единоборствовать. Скажу вам, что Разим-дэв от старости, похоже, обессилел, с ним пусть Настур сразится, ибо и он уже простился с молодостью, а с Хазаран-дэвом и Дораз-дэвом сразитесь вы с Горшарабом».


Здесь битва Зава с Черным дэвом, Мисри — с Бакбак-дэвом, Навшадура — с Хазаран-дэвом, Горшараба — с Дораз-дэвом, Настура — с Разим-дэвом и победа их божьей милостью и гибель дэвов


Помянули они имя божье и пошли и схватились с дэвами. Едва подойдя, Зав метнул палицу — подарок Мисри, поранил Черному дэву правое плечо. Вскричал дэв громко от страшной боли, изрыгнул пламя изо рта, подступил к Заву и взревел: «Ах ты злодей, семя злодейское! Ты недостоин даже имени брата моего, Белого дэва, называть! Вот теперь пришла твоя смерть». Но отвечал ему Зав: «Неужели моя палица принесла тебе какую-то весть? Тебе не удастся собраться с силами, сегодня тебе не уйти от моих когтей».


Схватились они врукопашную, и казалось, что сошлись друг с другом две горы. Прошло время, и крикнул Зав: «Братья, поглядите теперь на деяния Зава!» Издал он боевой клич, поднял над головой Черного дэва и так швырнул его оземь, что переломил ему хребет. В тот же миг дэв поганый испустил дух.


И тогда обратился Бакбак-дэв к Мисри: «Ты таких богатырей-дэвов истребил, что и того не стоил, чтобы волосок у них вырвать, а не то чтобы убивать их! Теперь не избежать тебе тяжелой булавы моей, кости твои я истолку». Громко засмеялся Мисри и ответил: «Не волнуйся о них, несчастный, ты скоро последуешь за ними. Как они одолели меня, так и ты одолеешь! Не хвастай, я никуда не убегаю, вот я перед тобой, делай со мной что хочешь».


Подскочил дэв, занес палицу и собирался ударить, но Мисри увернулся, и удар пришелся мимо. Тогда издал Мисри боевой клич, схватил дэва за оба рога и так сильно пригнул к земле, что дэв упал. Прикончил его Мисри и крикнул Горшарабу: «Не медли, брат, Дораза ждут его дружки!»


Как услышали это Горшараб и Навшадур, рассердились на себя за промедление и крикнули Мисри: «Мы за вами следили и потому замешкались. А теперь поглядите на деяния ваших младших братьев». В то же мгновение двинулись они на противника с кличем, который походил на небесный гром. Дэвы и палиц поднять не успели, как Навшадур ударил одного мечом по голове и рассек его до пояса, а Горшараб отсек дэву правую руку и плечо. Упал дэв, но вновь вскочил, еще раз ударил его Горшараб палицей и прикончил.


Крикнул Навшадур Настуру: «Отчего ты так мягко с ним обращаешься? Неужто жалеешь за то, что его дни молодые прошли!» Застыдился Настур и ответил: «Сейчас увидишь, брат, на что способен старик!» Быстрее молнии налетел он на дэва и занес палицу над его головой. Дэв увернулся от удара и метнул в Настура свою палицу. Но промахнулся, и снова Настур взмахнул палицей, ударил дэва в спину, сломал ему плечо. Дэв был обессилен старостью и не мог как следует замахнуться, ударил он его [Настура], но не причинил ему вреда. Еще смелее стал Настур и проклял его десницу, достал меч и вонзил его дэву в сердце. Как увидели это остальные дэвы, тотчас бросились бежать. Своих слонов, престолы и сокровища — все им оставили. Витязи пустились в погоню за ними и били их и наводили страх, так что многих истребили криком. Изничтожили их так, что они лишь с помощью колдовства могли исчезнуть, а из тех, кого видно было, мало кто уцелел, да и те стонали.


Вернулись витязи с поля брани, радостные и разбогатевшие, осмотрели сокровища и несметную добычу. Разделил [Зав] все на четыре части и отдал все царям и их воинам, пятую часть пожаловал своим дружинам, а себе не взял ничего.


Потом морской царь Навшадур пригласил Зава и его побратимов к себе в столицу, долго умолял их согласиться. Много дней провели они в пирах и состязаниях. Затем Навшадур одарил четырех государей несметными сокровищами, пожаловал дары и богатые одежды их вельможам и воинам, знатным и незнатным. Тогда встал на колени царь Настур и просил всех посетить его. Пришли они в его страну, убранную столь красиво, что языком человеческим убранства того не опишешь. И Зав говорил, что не похож был нынешний стольный град Настура на прежний, так же как солнечный день не похож на пасмурный. Семь дней отдыхали там цари. Все семь дней одаривал Настур четырех царей несчетно, облачал в царские одежды — китайские, египетские, индийские и Морского царства. На восьмой день цари уже не могли счесть даров, а нам, приближенным, столько досталось, что всего унести мы были не в силах и больше не желали ничего.


Как пошли мы из Учинмачина, пригласил нас к себе Горшараб. Отвечал ему Зав: «Меня и Мисри ты не приглашай, пригласи Навшадура и Настура». Но как ни отказывались они, Горшараб не отступал, ему хотелось показать свое царство и свой дом дяде и брату своей жены.


Пошли мы в Индию. Привечали и ласкали нас там сверх меры, а поднесенных даров не описать и не счесть. Пробыли мы там неделю, а потом собрались в путь.


Сказал тогда Мисри [Заву]: «Клянусь тобой, я ни тебя не приглашаю, ни этих царей. Но я не поленился обойти три царства, чтобы не обидеть всех троих, и надеюсь, что друзья мои не поленятся посетить и мою страну. Я приглашаю вас ради вашей сестры, чтобы порадовалась она, на вас глядя, и я с ней заодно, освещенный сиянием ее красы».


Пришлись эти слова по душе нашему государю, и сказал он: «Ты сказал так, как подобало тебе. Что может быть лучше для меня, чем видеть обеих моих сестер!» Огорчило это Горшараба, и не хотел он идти, но Зава ослушаться не посмел. Не отступил Мисри и повел Горшараба с его солнцем. Долго шли они с весельем и радостью великой и пришли в Египет.


Как подошли они к границе, вышли им навстречу вельможи и простолюдины, осыпали драгоценными камнями и ликовали, их видя, и радостно говорили друг другу: «Вот спаситель наш и покровитель осветил сиянием нашу землю».


Вошли они в город. Сообщили Арзут: «Явился в Египет царь царей, брат ваш Зав, и с ним четыре государя, а также сестру вашу Ардух несут в паланкине».


Узнав об их прибытии, обрадовалась она так, что ни стоять не могла, ни сидеть. Благого вестника облачила в парчу и рот ему наполнила алыми яхонтами. А других даров и вовсе было не счесть.


На пятый день подошли они [Зав со свитой] к царскому дворцу. Вышла им навстречу царица Арзут, и встретились несравненные, возлюбленные брат и сестра, обнялись они, стройные, словно кипарисы, и целовали друг друга устами, розе подобными, и лили слезы радости.


Вошли гости в прекрасно разубранный зал и сели за трапезу. Царица Арзут вышла встречать сестру. Принесли паланкин, Ардух сошла, и обнялись сестры, и долго стояли они, не разнимая объятий. И сказали бы вы при виде их: «Если не два солнца это, то что же такое?» Вошли они в покои царицы и в ту ночь отдохнули, как подобает утомленным путникам. […]


Кто выразит словом или письменами обилие даров, которые Мисри на другой день подносил своим гостям!


Покинули Египет четыре государя и сестры Зава, и все направились в Китай, славные и богатые. И в Китае много дней прошло в веселье и радости. […] С тех пор много лет провели друзья и побратимы в дружбе и тесном союзе, и друг без друга не могли они жить. Навещали друг друга, звали в гости. А если у кого-нибудь появлялись враги, спешили на помощь и развеивали противника в прах. Послал им бог сыновей и дочерей, их достойных, исполненных красоты и отваги. Возмужал и сын Зава Манучар и помогал своему отцу в управлении государством и в ратных делах. А после свершилось то, чего перо описать не в силах, и слезы застилают глаза пишущему эти строки.


Почувствовал великий царь Зав приближение смерти, призвал мудрых книжников, велел написать завещание для сына своего Манучара, а после приказал прочитать его вслух.


Здесь завещание царя Зава. Поглядите на коварство мира!


«Сын мой возлюбленный, всех прочих государей превосходящий и прекраснейший из всех, радость моего сердца, росток юности моей, посох старости моей, свет очей моих! Ты тот, кто должен хоронить негодное, одряхлевшее, отягченное грехами тело мое! Обрати ко мне слух свой и выслушай слова мои!


Во дни моей юности вел я себя легкомысленно и часто огорчал своих родителей, ибо голова моя была полна ветра молодости, а они не хотели обижать меня и не поучали. Но по милости создателя, как только набрался я ума, испытывал себя до тех пор, пока не добился дружбы этих славных царей, и не приобрел много других почестей, и не заставил родителей своих сказать: «Сын наш достоин нас». Пока они были живы, я, как мог, радовал их, а когда заплатили они дань этому миру, я оплакал их, как подобает. Ныне, сын мой желанный, и меня не помиловал мир, и пришел день моей смерти. Отныне не радоваться мне боле, с тобой пребывая, не пировать с братьями и с друзьями желанными, ни вельможам своим, ни придворным не принесу я ничего, ничем не обижу и ничем не обрадую. Я с тобой не так обращался, как со мной мои родители. Я много взыскивал с тебя и многому тебя обучал: нежил тебя, как дитя, а спрашивал, как с мудреца; любил, как сына, но наказывал, как врага; одаривал по-княжески, а раздавать учил по-царски; заставлял трудиться, как сына азнаура, и тешил, как царского сына; служил тебе, как раб, и заставлял тебя трудиться, как крестьянина; играл с тобой, как с юношей, и, как старца, сажал за философию; давал бороться тебе, как герою, и отдыхать, как младенцу; всему, что я знал или видел, обучил я тебя без остатка. А тому, чего я не видел или не знал, велел я обучить тебя мудрецам и философам, знатокам всяких обычаев. Созвал я их со всего света и положил щедрую плату, чтобы обучился ты у них всему.


Теперь суди сам, есть ли что-нибудь, чего ты не знаешь: или нравов и обычаев какого-нибудь народа или страны, или дела божьего, или мудрости, из книг вычитанной или из чужих уст услышанной, — что под солнцем неведомо тебе?


Это и есть друзья и родня царя, придворные и вельможи, царство и города с крепостями, казна и сокровищницы бесчисленные. Все это богатство я создал для тебя. Все это для тебя, ничего не возьму я с собой из славы и богатства этого мира. Много раз я огорчал и гневил тебя, но все это тебе на пользу. Теперь ты и твои добродетели подскажут тебе, как быть дальше: не унижайся перед врагом и не заносись перед другом, не превышай власти и не торопи течения жизни. Не увлекайся жизнью мирской и не забывай о боге, не завидуй другу и благоволи к нему, с товарищами будь ласков, с вассалами — умерен, в [ратном] деле будь грозным и могучим, государем будь милостивым и скромным. Не жалей сокровищ. Ты будешь раздавать щедро, и господь воздаст тебе щедрее. Не уставай оделять нищих, сирот и вдов, протягивай руку павшему, поддерживай слабого. Не уподобляйся безжалостным [властителям], наоборот, подражай справедливым государям. Не бойся испытаний, ибо иной раз господь посылает опасность, чтобы испытать человека, а иногда и беса подошлет, чтоб соблазнить. За строгость не взыщи и моей души забвению не предавай. Как я оплакивал родителей своих, так и ты оплачь меня. А больше ничего не скажу я тебе, кроме одного: кухню мою не разрушай. Как готовилась при мне [пища], вели так и продолжать, чтобы пять тысяч нищих кормились при ней, и каждый понедельник собирай бедняков и давай каждому по драхкану».


Потом обратился Зав к родне и побратимам своим: «Братья и родня, защита моя и опора, сжигающие огнем моих врагов, верные и глубоко мною почитаемые! Как до сих пор наше братство было незыблемо, так и после смерти не забывайте меня, заботьтесь о моей душе и руководите моим сыном. Если чего-нибудь не поймет он по молодости своей, вы его вразумите. Как мне вы помогали и были самоотверженны, так и моего Манучара не покидайте. Не дозволяйте врагу нашему сказать так: «Зав умер, и не любят его больше, и о сыне его не пекутся»«. А после обратился Зав к своим вассалам и сказал так: «О подданные мои, высокородные и незнатные, воспитатели мои и воспитанники, верные и доверенные, оплот моего престола, исполнители желаний моих! Верность ваша подскажет вам, как поступить с моим завещанием, обещания своего вы не нарушите и будете верой и правдой служить моим детям, ибо добровольное [подчинение] вассала патрону слаще всякой любви. Манучар достаточно обучен и умен, он умеет воздавать за добро милостью, а за ослушание — гневом. Не будьте и вы ослушниками и его не вынуждайте быть безжалостным. Помните о стыде и о страхе перед господом, любите государя по-сыновнему, берегите братскую дружбу. Не щадите себя ради вашего царя, а он не будет жалеть для вас владений, сокровищ и почестей. А также не забывайте о душе моей, поминайте добром».


Как кончили читать завещание, [Зав] велел казначею раздать несчетное: царей одарил всем, что необходимо для пира, для ратного дела, или состязания, или игры в мяч. И сказал им: «Пусть будет это у вас от меня, чтобы помнили и никогда не расставались бы с оружием, мною подаренным». Потом царь Зав раздал вельможам бесчисленные крепости, земли и богатства, столько, что и царю было бы достаточно, и сказал так: «Не прекращайте пиршеств. Кто любил пировать со мной, пусть сегодня устроит такой пир, чтобы вечно потом вспоминать».


И еще обратился Зав к сыну: «Я затем заставил возвести этот дворец, чтобы горе мое и радость, благодеяние и злодеяние, свершенные в юности или в старости, — все сохранилось в нем. Сделал я это для того, чтобы имя мое не сгинуло и добытое мною не пропало даром, пригодилось бы тебе. Если наступит пора испытаний, вспомнишь пережитое мною и скажешь тогда: «Что удивительного, ведь и отец мой тоже видел много бед и радостей». А если бог пошлет тебе удачу, тоже вспомни, как я пировал и утешался. А если будет и горя и радости в меру, и тогда не забывай меня и года не пропускай, чтобы не устроить трапезы в память обо мне. А если встретишь ты чужеземца, который меня не знает и обо мне не слышал, расскажи ему о моей жизни. Таково правило этого мира: ни великого не щадит, ни малого. Ни юношей не гнушается, ни старцем, и сильного не боится, и бедным не пренебрегает.


Сегодня исполнились дни мои, и ложусь я на вечный одр и не встану до судного дня».


Кончилось пиршество самое пышное, и каждый пошел к себе.


Здесь кончина царя Зава и царицы Маврид. Смерть, будь проклята!


Когда рассвело и я вышел из дому, поглядел: крепость и город, сад и дворец, престол и венец, придворные и знать были похожи на море дегтя. Повсюду стояли толпы мужчин и женщин, видевший это сказал бы: «Где они [только] помещаются!» Было горе большое и плач. Люди гремели, как гром небесный, и клокотали, как кипящий котел. Причитали и говорили: «О горе тебе, государь, светоч земли, царь, царями повелевающий! Где глава твоя, та, что вознеслась выше кипариса, где стройный твой стан! Куда исчезла длань твоя, белая и длинная? Где скрылось тело твое богатырское? Как заставила умолкнуть проклятая смерть твой голос, громом гремевший для врагов и сладко звучавший для друзей, голос, пред которым дэвы в страхе трепетали, и львы, как кошки, прятались в тростники, и крокодилы головы из моря высунуть не смели. А ныне глава твоя, достигавшая туч, сровнялась с землей. Престол твой и венец обращены в пыль, знамена твои и трубы долу клонятся, нигде не слышно звуков празднеств и торжеств; по площадям городским не скачет твой конь. Мяч, тобой орошенный, не взлетает в небо, и валяются переломанные чоганы; умолк голос соловьиный; заброшены золоченые и эмалевые чаши, блюда, кувшины и графины; парча и ковры выцвели; доспехи твои, много раз побеждавшие, заржавели, алмазный клинок застрял в ножнах, нет никого, кто мог бы тетиву лука твоего натянуть, палицу твою поднять, и рать твоя строя не держит; львы и тигры силы набрались, в отсутствие твое дэвы осмелели, звери размножились, замолчали Магриб и Машрик [24] , ошеломлен Китай. О горе, где отыскать сына земли, тебе подобного, когда удостоятся престол и венец царя, равного тебе!»


Говорили они такие слова, что зажигали огнем всех, кто слушал и видел, но плач визиря и голос его достигали неба, и горе его потрясало людей. Прошли мы город с великим трудом и добрались туда, где сидел царевич Манучар, погруженный в горе, без венца и престола, простоволосый, бил себя по голове, посыпая власы пеплом. Вокруг него толпились придворные, плачущие кровавыми слезами, с расцарапанными щеками. Повели меня в один огромный зал, сидели там близкие усопших, и лежали на одре том царь с царицей, над ними реяли ангелы и возносили в небеса их блистающие души. Между ними сидел сын их Манучар, с разорванным воротом, залитый кровью, с разбитой главой. Одной рукой он держал руку своего отца, а другой — руку матери и обе руки прижимал к своему лицу. Рядом с царицей сидел также любимый брат ее Навшадур и рвал на себе власы и бороду, в изорванной одежде, лил он кровавые слезы и прижимался к груди своей сестры. У ног царя сидели три государя, залитые кровью, не видны были их сияющие лики, а вырванные власы лежали горой.


За ними возвышался до небес купол из драгоценных камней. Под тем куполом стояла усыпальница царя, выложенная из золотых плит, на ней возвышался изумрудный престол, вокруг обведенный барьером из алого яхонта. Внутри лежала постель, расшитая драгоценными камнями и жемчугами, подобающая царям. Венцы сиянием своим затмевали солнечный свет. По правую сторону лежали одежды царицы и украшения, стояли знатные женщины с распущенными волосами, сжигаемые огнем горя; по левую — драгоценные доспехи царя, безжалостно поломанные, стояли расседланные кони, осиротевшие слуги. Вокруг гробницы сидели приближенные царя, бия себя по голове, кровью залитые. Плач и причитания каждого написаны были рядом. Во главе сидел царь Манучар.


Здесь плач и причитания по отцу царя Манучара


Написано было так: «В печаль погруженный, с жизнью-бытием распрощавшийся, радости ниоткуда не ожидающий, огнем нестерпимым опаленный, гневом божьим развеянный в прах, за грехи мои несчетные справедливо покаранный, до смерти низринутый в ад, готовый сгореть в геенне огненной, черным вихрем подхваченный и безжалостно на землю повергнутый, со всех четырех концов небесного свода в бездну сорвавшийся и в слезах вечных пребывающий, с престолом и венцом павшими, со скипетром и порфирой сгинувшими, с городами и крепостями разоренными, с пиршеством, в трапезу поминальную превращенным, с благодатью исчерпанной, с горем горьким неиссякаемым, с тоской-печалью не развеянной, мечом обоюдоострым в самое сердце раненный, не ожидающий впредь ни веселья, ни утех, сиротой оставшийся, имя свое утерявший, недостойный даже рабом их называться, оплакивает сын их Манучар.


Оплакивает тех, кого неумолчно оплакивать следует, и скорбит о том, о чем скорбеть следует бесконечно; о том, кто был милостив ко мне, как господь, а ныне покинул меня безжалостно; о том, кто направлял десницу мою, а ныне превратил в жаждущего утешения; о том, кто взрастил меня в благородстве и внушил мне отвагу, а ныне лишил своей поддержки; о том, кто выделял меня среди моих сверстников и достойнейших друзей, а теперь с землей сровнял; о том, кто ранее весельем и радостью наполнял меня, а ныне обволок горем и печалью.


Оплакиваю я того, кем гордился и на кого уповал, того, кто защищал вдов и сирот, ночи напролет бдел в молитвах и жертвовал собой ради христианской веры. О горе мне!


Того оплакиваю я, кто был всех рыцарей доблестнее и славнее, знатнее и блистательнее; того, кто в дни своей зрелости один со многими ратями справлялся, не имел себе равных среди игроков в мяч и не знал поражений на ристалище; того, кто в стрельбе из лука и скачках был первым; рыцаря, не имевшего себе равных, ловкого, как канатоходец, широкоплечего и крепкорукого, станом кипарису и льву подобного, сильных и могущественных врагов разившего и к ногам своим их повергавшего; самоотверженного в дружбе, не терпевшего разлуки с побратимом; неутомимого в пиру, радости и щедрости; подданных своих, как детей родных, взрастившего и по-братски их любившего; того, кто почести оказывал верным и гнев обрушивал на изменников; кто дарил добро и истреблял в мире зло; того, кто украшал престол и корону и являлся венцом всех государей; душу мою и жизнь до неба вознесшего. О я несчастный! Отца моего оплакиваю и царицу, ярче солнца сиявшую, полную, как луна, прекрасную, как заря, блиставшую ярче семи звезд, знатнейшую из знатных; такую, что и живописцам афинским [25] изобразить не под силу и никаким красноречивым риторам хвалу ей воспеть не по плечу; взрастившую меня в холе и неге, исполненную благодати, милостивую матушку мою, столь безжалостно меня покинувшую!


Любила она роскошные наряды, а ныне облачила меня в траурные лохмотья и ввергла во мрак; любила она мое пение и веселье, а ныне наполнила меня печалью и стоном; ежечасно желала она созерцать меня, а ныне заставила меня тщетно жаждать встречи с ней; та, которая должна была оплакать меня, покинула меня не оплаканного.


Что мне теперь делать, ими оставленному, своим горем разжалобившему врагов!»


С ним сидела старшая сестра Зава, и написано было так:


Здесь плач и причитания Арзут, царицы египетской


То лежала она, словно мертвец бездыханный, то металась, как безумная, прислужницы держали ее и не могли удержать.


Сидела Арзут на месте, отведенном для скорбящей родни, страшно исхудавшая, в изорванной одежде, с растерзанными волосами, обагренная кровью: из трех источников извергались кровавые потоки — два из глаз и один из груди, словно быстро несущийся багряный поток, и возглашала она: «О муж, льву подобный и непобедимый, кипарис, выросший в Эдеме, райская роза, пышная и ароматная, негасимый свет моих очей, неистощимая радость моего сердца! О ты, оказывавший мне почести, которых я была недостойна, а ныне безжалостно огнем палящий, брат мой! Не только брат, но бог мой, до небес возвысившийся государь, повелитель суши, славный и доблестный, гордость царей Зав! Где теперь стройный твой стан, волосы твои черные, ровно сложенные над хрустальным столпом [шеи твоей], где крепость и мощь твоих дланей и свет, подобный солнцу? Как смогла земля укрыть твою главу, облаков достигающую, как стерла всеми признанное славное имя твое? Что делать отныне мне, если солнце померкло для меня? [Что делать] мне — небу, громом расколотому, ладье, бурным морем поглощенной, сердцу, безжалостным мечом рассеченному, неизлечимым недугом пораженной, лишившейся бальзама целительного, за грехи мои справедливо покаранной, родителями брошенной, близкими не оплаканной; не только брата славного и невестку потеряла я и с обоими в этом мире распростилась, но и сама жизнь мне опостылела! Если бы кто смилостивился надо мной, камнями бы закидал меня, мертвую, в землю не опущенную, отданную воронью на поживу, псам на съедение! Недостойная прислуживать брату своему, но отмеченная его любовью, развеянная в прах — от лика до имени — как сестра его Арзут отныне будет взирать на солнце или на престол китайский без царя Зава? Как услышит она имя государево? Зачем мне тогда очи мои?» Обе руки погрузила она в глаза и так вынула их. Ослепленная, то сидела во мраке, то кидалась в огонь. Удивительные поступки совершала эта сестра, которые языком не опишешь и сердцем не придумаешь. Все это было изображено в картинах.


Рядом сидела Ардух, индийская царица, младшая сестра Зава, и написано было так:


Здесь плач и причитания младшей сестры Ардух


«О горе мне, познавшей вкус горечи, ибо донесся до меня свыше грозный глас и явился мне ангел карающий, чтобы истребить меня и разрушить мой дом, поразил он меня мечом безжалостным, ослепил мои глаза, отнял радость в этом мире, оставил меня незрячей, лишенной воспитателя и наставника моего, возвысившего и возвеличившего меня, не имевшего себе подобных, несравненного, прославившегося от горизонта до горизонта, победившего во многих сражениях могучих воителей. Лишился мир всадника, Ахиллесу [26] подобного, лучника меткого, Мосимаху [27] равного, зверя без промаха бьющего, подобно Тариелу [28] по свету скитавшегося, словно Автандил [29] на помощь другу приходящего и в братстве верного. Брат мой Зав был крепче алмаза, дэвов истреблял, как Ростом [30] , всю землю покорил, подобно Александру Македонскому, мудростью своей сравнялся он с Соломоном [31] , справедлив был, как царь Нушреван [32] , красотой превосходил Иосифа [33] , оставил он меня бедную, без надежды и помощи.


Лишились мы его благородной и царской милости, ушел он от нас, прославленный, над врагом вознесшийся, потеряли мы того, кто правил страной и рассеивал врагов и непокорных его повелению, померкли для нас очи его соколиные, умолк голос его соловьиный, повергнут стан его, кипарису подобный, ноги и руки его, по мощи равные тигриным, заключены в оковы нерасторжимые. Оружие его, испокон веков не посрамленное, отныне праздно лежит, и войска его победоносные, и друзья, братьями им нареченные, повергнуты в пучину горя.


Ныне тешится он среди ангелов в сонме небожителей, а нас оставил, жестоко раненных в самое сердце, обожженных негасимым огнем от его завещания и прощания перед вечной разлукой, плачущих и стенающих, увядших от злой тоски, подобно тому как цветок вянет от жара, и, как тает свеча от пламени, истаявших от тоски, как ниневийцы, в три дня [34] . Я же всю жизнь свою просижу в золе, одетая в траур, подобно Адаму, изгнанному из рая. Горем убитая Ардух должна вызывать жалость к себе, и, кто познал любовь между сестрой и братом, не оставит меня в живых. Отсеките мне голову и повсюду, где ступала нога моего брата, пролейте каплю моей крови. Разрежьте меня на куски и разбросайте повсюду, где я и жизнь моя, повелитель — брат Зав, либо играли в младенчестве, либо шутили по-дружески, либо верно, как патрон и вассал, служили друг другу, либо тешились сладостной беседой. Чтобы сказал каждый: «Горе судьбе твоей, Ардух, такого сокровища лишилась ты, с которым трудно расстаться, и вот за то принимаешь ты муку». Дальше сидел Мисри, египетский царь, его (Зава) побратим.


Здесь плач Мисри, славного царя египетского


«Горе мне, богом не пощаженному и смертью позабытому! Горе мне, узревшему — но какой страшный день узревшему! Внемлющему — но каким ужасным словам внемлющему! Разлученному — но с кем разлученному? Отторгнутому и распрощавшемуся — но с какими милостями божьими распрощавшемуся? Лишившемуся — но чего, какой благодати, господом посланной, — исцелителя моего, лекаря несравненного, вернувшего меня к жизни после того, как я семь лет бездыханен был; сладкого утешителя родителей моих, излившего на них свою милость, а после, в день смерти, с честью предавшего их земле; того, кто посадил меня на трон и возвысил мой престол, а отныне смешал меня с прахом; возвеличившегося надо всеми царями государя Зава, братство которого мне даровано было по милости судьбы, а не по заслугам моим.


Как я мог братом его называться, когда он всякого превосходил добродетелями и скромностью, когда с юных лет возлюбил он добро и презрел зло, стал служить правде и справедливости и сравнялся с мужами почтенными и славными по отваге и доблести; все казались перед ним малодушными, а все всадники и искусные охотники были перед ним словно неученые юнцы. Не отказывался от охоты он из-за любви к книгам, но и в ущерб мудрости не охотился. Отправляясь на охоту, брал он с собой книгу малую и доставал ее из-за пазухи и читал, пока не было зверя. В знаниях не имел себе равных не только среди наших мудрецов, но и среди греческих, арабских и иудейских, а в постижении наук ни с кем его сравнить нельзя, ибо днем и ночью вникал он в мудрость! Кто принимал так чужеземцев, как он? Кто так бедняков одаривал, как он?! Кто был так статен, как он?! У кого был лик, источавший светлую радость?! Кто умел говорить так красноречиво?


И вот он, украшавший этот мир, покинул его и устремился к всевышнему, которого жаждал и которого искал с отроческих лет. Взалкала душа его повелителя своего, а нас, не терпящих разлуки с ним, покинула в тоске и горе неутешном. Сколько бдений ночных и молитв остаюсь тщетными! Сколько просил я господа забрать меня вместо него, чтобы он остался заботником о моей душе.


Но не внял мне господь. Что же делать мне теперь, несчастному, день и ночь не умолкающему! О горе мне, дни свои безрадостно влачащему!»


Рядом сидел Горшараб, царь индийский, прекраснейший государь.


Здесь плач и причитания Горшараба


Сидел Горшараб, пораженный несчастьем, и не было видно ни глаз его, ни лица, в трех местах разбита была его венценосная голова, и багряный поток стекал с него, и сидел он в луже крови, с расцарапанным лицом, и переломанные охотничьи доспехи лежали перед ним. И было написано так: «Горе мне, ибо опостылел я богу и дожил до страшного дня! Горе мне, о государь, повелитель суши, стремительный, подобно колеснице, смелый, подобно тигру, сильный, подобно слону, сеть знаний и мудрости, море щедрости, сокровищница ловкости, неиссякаемая река милостей, весы справедливости, наводивший порядок своей мудростью и разумом, негасимый свет очей моих, до неба вознесшийся, царь Зав, дарующий венцы царям! Отчего покинул ты меня и отдал на избиение врагам? Отчего погубил ты возрожденную тобой прежде Индию? Ты сам вдохнул в меня душу, так отчего же взял ее теперь назад! Не быть без тебя ни престолу, ни венцу моему, ни жизни моей, ни зеницы очей, кинусь я [грудью] на твою саблю и без тебя не буду взирать на солнце!»


С ним сидел морской царь Навшадур, великий властитель, брат царицы Маврид.


Здесь плач и причитания морского царя Навшадура


Сидел Навшадур, горем пораженный, не видно было ни глаз, ни лица его, скрытого потоком крови, и плакал он и говорил: «Благовонный, подобно райскому цветку, молодой побег, высотой превосходящий кипарис, полноликий, с ланитами, подобными розе, с гишеровыми бровями и глазами, с широкими плечами, с крепкой грудью и богатырской силой! Кто найдется подобный тебе и кто в силах воздать тебе хвалу! Ты стальные доспехи из Басры [35] мог сломать одной рукой, оплот венца и престола, неприступная твердыня, гордость ратей, щедрый, доблестный, милостивый, сердечный и справедливый, исполненный мудрости и покоя, вызволивший из ада родителей моих и спасший из пасти вешапа сестру мою, осветивший мою душу, омраченную горем, райский первоцвет […], скромный, смиренный, исполненный разума, царь царей Зав!


Отчего ты покинул меня, отчего не послал меня к родителям твоим вестником, чтобы я сказал: «Вот идет Зав, и украсит он рай», если достоин я как гонец войти в Эдем и не останусь за его вратами. Что нынче делать мне, от двух миров отрешенному, зачем мне жить в этом мире? На кого глядючи радоваться? Перед кем покрасуюсь я на коне в доспехах, тобою подаренных? С кем вместо тебя пировать сяду? С кем на ристалище выйду, с кем в мяч играть стану? Да не увидит света белого без тебя Навшадур, не возьмется его рука ни за саблю, ни за колчан со стрелами, ни за другое оружие».


Рядом с Навшадуром лежали кони с остриженными гривами, были брошены и оружие, и охотничье снаряжение, и посуда пиршественная — все было поломано и предано огню.


Здесь Навшадур оплакивает царицу Маврид


«О горе мне, ибо никогда не щадил меня господь и с рождения обрек меня на муки и не кончаются беды и несчастья мои, с младенчества померк свет в моих очах и исчезла радость моего сердца: призвал бог к себе родителей моих и оставил меня трех лет во власти сиротства. Но смилостивилась надо мной судьба и осветила мрак, в котором я пребывал, и был мне послан тот, кто высвободил меня из оков сиротства, обрадовал раненое сердце мое. Царь Зав, внезапно подаривший избавление и одним взглядом от бесчисленных бедствий душу мою спасший, осветивший землю, освободил из рук дэва поганого сестру мою Маврид.


Но ныне возобновились страдания мои, и опять брошен я в огненную пещь, которую невозможно погасить даже творцу нашему; покинул он меня, скорбящего, и отнял у меня драгоценный карбункул, подобно молнии блиставший, вместо солнца землю освещавший, цветок ароматный, реку мудрости и сокровищницу знаний, заступницу мою перед богом, молящую о душе моей, снисходительно взиравшую на меня, недостойного; покинула Маврид меня, голосом ее соловьиным не оплаканного, руками ее жемчужными землей не засыпанного, изведенного страданиями, раздавленного горем, сиротливее всякого сироты, самого жалкого из всех горемык, не надеющегося сохранить свою жизнь, жаждущего смерти. Я недостоин не то что братом — слугой твоим быть, о сестра! Жалости заслуживает Навшадур!»


Рядом с Навшадуром сидел государь Учинмачина.


Здесь плач сына царя Настура, прозванного царевичем Джани


«Горе мне! Как обратиться мне к высокому государю, защитнику всех угнетенных и слабых, какими ело вами вознести ему хвалу, как воздать ему за скромность его и милость! Где взять такое обилие слов и находчивость, чтобы выразить его великодушное снисхождение к нам и к иным правителям, его помощь в годину испытаний? Только одно могу я возгласить: «Где мудрый предводитель Китайского царства, где справедливый судья китайских подданных, где миролюбивое единогласие? Где тот щедрый дождь благодеяний? Кто отныне вызволит нас из бед и горьких несчастий, на кого должны мы надеяться в борьбе с врагом, как перенесем мы разлуку с ним, как свыкнемся с тем, что вовек не узрим его смеющегося лика! Лучше бы не растила меня моя мать и лучше бы не было у меня рассудка человеческого, чтобы не видеть замутненным взором столь славных венценосцев и патронов моих, поверженных в прах.


Я передаю то малое, что сберег в своем сердце. Других я уже слушать не мог, но назову еще Мисри, о муках его я не могу умолчать.


Над усыпальницей Зава он сам возвел надгробие, сам таскал на спине воду и камни и горько стенал при этом. И у ног усопших возвел склеп не царский, но рабский — для себя и своей жены. И на камне могильном было написано так:


Завещание Мисри


«По внушению божьему пожелал я того сам, ибо мир погиб для меня и не жду я утех и радости и не надеюсь, что придет конец моим стонам и жалобам, ибо горе мое неизбывно, сжигает оно меня огнем негасимым, в пыль и прах обращенного, сына великого и славного государя египетского, несчастного Мисри! Когда господь обратил на нас свой гневный взор, когда разверзлись карающие небеса и поразил нас гром и покинул землю мой великий брат, хвалы достойный царь Зав (о горе мне!), услышал он голос создателя и покорился ему, ибо человек есть прах земной и в землю возвращается, и никто от этого не спасся, и никто изменить того не в силах. Так чем же я, недостойный, мог помочь Заву! Но привык я при жизни служить ему, и стал я возводить усыпальницу для него. Днем я трудился, а ночью молил господа, чтобы позволил он мне по свершении трудов моих последовать той же дорогой. По воле божьей возвел я сие надгробие, триста мостов, пятьсот деревень и тысячу садов раздал я беднякам, чтобы поминали они царя Зава. Всех одаривал я щедро, как велел Зав. И в годовщину смерти я и его сестра, под солнцем невиданная, взялись за руки, пришли сюда, чтоб проститься с ним и попросить отпущения грехов. Сие пишу я своей рукой, а затем покидаю этот мир и отправляюсь в путь, из которого никто не возвращался. И кто бы он ни был, сын или друг, брат или раб, с любовью или враждой, кто посмеет похоронить меня по-царски и не положит у ног Зава и Маврид, в судный день станет держать за то ответ перед господом, ибо сам господь бог подтверждает мою волю и мои слова».


Когда я увидел все и прошел тот день, отправились в путь визирь и я. Про себя я сказал так: «Не быть тому, чтоб я могилы Мисри не видел». Но как только рассвело, пришли иаманские купцы и сообщили страшную весть, поразившую меня пуще грома небесного. Услышав о твоем горе, сестра моя, не только о могиле забыл я, но и о самом Эдеме. Не прощаясь с царем, не сообщив визирю, только оставив им письмо с просьбой о фармане, я отправился в путь. Шел ночью и днем и прибыл сюда.


Вот я и рассказал о горе и радости чужеземных владык, а ты обдумай свое положение, [сестра], и тебе следует немного подождать избавления от испытаний.


Как закончил старший брат свой рассказ, молвил второй: «А теперь послушайте меня, что слыхал я и что видел своими глазами». Начал Паремуз и сказал:


ГЛАВА 2. ЗДЕСЬ СКАЗ О КАТАЙСКОМ ЦАРЕ ТОМЕРАНЕ И СЫНЕ ЕГО ДЖИМШЕДЕ


В давнюю пору сказал мне повелитель-батюшка мой: «Отчего не посетишь ты страну Хатайскую? [36] Прекрасное место, там ты услышишь и увидишь много чудесного, это полезно для молодого человека. Много добра видел я от государя той страны: любил он меня, как отец, и привечал. Давно я уже не имею от него вестей. Грустно мне, что разлучился я с ним и с юношеской поры ничего о нем не знаю». Запали мне в сердце эти слова, и захотелось мне пойти туда. Отвечал я отцу: «Если прикажешь, я немедленно отправлюсь в путь». Обрадовался он и снарядил меня в путь. Что нашлось в нашей земле достойного царей и мудрецов, он отправил со мной в подарок. Двинулся я в путь. По воле божьей дошел я быстро и благополучно и в дороге не видел ничего, кроме пиров. Кого бы ни встречал я в пути, все оказывали мне почести, приглашали и угощали, щедро одаривали меня, давали мне возможность отдохнуть и потом провожали. Таких почестей и даров я удостаивался, каких заслуживают лишь цари.


Долго шел я и наконец увидел обширную и хорошую страну, дивное и прекрасное место. Я мало что знал, но меня сопровождали ученые мужи. Они пошли и сообщили визирю [о моем прибытии]. Обрадовался визирь и послал за мной знатного вельможу. Проводили меня в богато украшенный дворец, тешивший взор [своим убранством]. И в ту ночь насладился я отдыхом.


С наступлением утра я послал визирю дары, переданные моим повелителем-батюшкой, присовокупив к ним и свои подношения, и выразил радость по поводу пребывания их в мире. Пришли туда мои люди, приняли от них подарки, выразили благодарность и передали мне слова визиря: «Я не видел тебя, но от своего отца много похвал слышал о твоем отце, и ныне мы, сыновья их, должны так же любить и понимать друг друга, как они любили и доверяли один другому».


Пошел я повидать его (визиря), и, когда пришел, встретил меня старец, дряхлый и немощный, согбенный под тяжестью годов, обласкал он меня и полюбил слаще, чем сына, и больше, чем вассала, принял меня и приветил сверх всякой меры. Передал я ему поклон и привет от моего отца. Поблагодарил он и каждый день стал одаривать меня дорогими, редкостными вещами и сокровищами. И сказал я ему: «Мой отец невеликие дары послал царю в память о себе». Отвечал он: «Сын мой, царь наш не помнит теперь даже меня, а не только твоего отца, но, раз пришел ты из чужой страны и если есть у тебя что-то достойное царя, поднеси ему, он будет благодарен». Я пошел к своей стоянке. Отдельно сложил то, что передал мой отец, отдельно — свои подношения и показал все визирю. Удивился он обилию и красоте сокровищ и велел своему сыну: «Ступай вперед и сообщи всем о заслугах и мудрости его отца, он достоин почестей и хвалы».


Пошел он и доложил и передал все без остатка. Как увидели они, удивились и выразили великую благодарность. Привели меня в царский дворец, дивно возведенный, вызывающий восхищение, но увидел я, что царь вел себя не так, как подобает. Встретили меня приветливо. Царь обласкал меня. В тот же день я вернулся и не расставался со старым визирем, обращался он со мной, как с сыном. Провел я там целый месяц, и ни разу старого визиря не призывали ко двору, и меня не впускали [туда] более трех раз. Стал я [в душе] упрекать отца за то, что он хвалил царя той страны.


Однажды сидел я за дружеской беседой с сыном визиря, и в шутку вырвалось у меня: «Тебе не следует веселиться, когда твой отец так печален! Я здесь уже целый месяц, а он не видел лика своего повелителя, а я — улыбки на его губах». Визирь чуть заметно улыбнулся и сказал мне: «Сынок, если бы ты знал мою историю, ты бы тоже, я думаю, не улыбался». Обрадовался я этой улыбке и стал заклинать его именем божьим ответить мне: «Почему столь почтенный человек, как ты, не предстает перед царем, почему ты безразличен ко всему — ни на что не гневаешься, ничему не радуешься? Неужели за целый месяц ничего не рассердило и не развеселило тебя?» Отвечал он мне: «Тебе не следовало доискиваться причины, но, раз это тебя тревожит, послушай меня, и я расскажу тебе все подробно».


[Рассказ визиря]


Твой отец хорошо знал историю нашего прежнего царя и его верного слуги, моего отца. От него и ты мог многое слышать, но еще безусым юношей был государь наш, царь Томеран, когда твой батюшка был здесь, а на престоле сидел его отец, царь Ошанг. И я от своего отца все это слышал, а сам я ни царя Ошанга, ни юного царя Томерана не помню. Я застал его уже достигшим старости и потерявшим надежду обрести дитя. Он очень горевал и, когда шел молиться, так плакал, что купался в своих слезах. Молил он бога даровать ему сына.


Много времени миновало, а все оставалось по-прежнему. Однажды зашел Томеран в молельню и так плакал, что вокруг него образовалось озеро слез. Упал он замертво и некоторое время лежал без чувств. Потом там же одолел его сон. И привиделся ему некий человек. И возвестил ему о великой радости: «Внял господь твоим мольбам и сжалился над твоими слезами. Посылает он тебе сына, наделенного всяческими добродетелями. Отвори двери твоих сокровищниц и одели бедных от щедрого» сердца. А знака тебе достаточно такого: придет старуха с двумя посохами, едва ковыляя. Как она скажет тебе, так ты и будешь растить того младенца».


Вздрогнул царь и проснулся. Огляделся — никого, возблагодарил он бога. Тотчас вышел, велел отпереть двери сокровищниц, вынес несчетные богатства, созвал бедных и сирых. Когда наступило утро, сел государь на своего коня, объехал окрестности и раздал столько, что унести не могли. Одни уходили, другие приходили. А царь все высматривал ту женщину, но она не появлялась. С утра до сумерек раздавал царь, не сходя с коня. Когда силы его иссякли, а ее все не было, погасла в его сердце надежда, вернулся он [во дворец] и, только собрался спешиться, глядит — бредет старуха с двумя посохами, едва ковыляет. Возрадовался государь и издали окликнул ее: «Благословен будь приход твой, матушка, ступай сюда быстрее!» Женщине приятна была такая встреча, благословила она царя и воздала ему хвалу. Ввел ее Томеран во дворец, и вышла ей навстречу царица и также обласкала ее. И была в тот день она там.


На другое утро объявила она царю: «Знаю я, царь, родится у тебя сын, добродетелью тебе подобный, достойный твоего царства. Только ни в коем случае нельзя при нем говорить о яйце. Если ты желаешь ему добра, пусть никто вовек не показывает ему яйцо. А если не удастся это скрывать от него до старости, — она достала некую вещь, похожую на яйцо, и продолжала, — если у кого-нибудь вырвется [запретное слово] и царевич даст волю любопытству, покажите ему это и скажите: вот то, о чем допытывался ты, и ничего больше. А до тех пор спрячьте это в таком месте, чтобы никто не знал о нем и не видел его». Распростилась [старуха] с царем. Тот щедро одарил ее, и она ушла.


Яйцо то доверили наставнику. Царь наказал ему быть осторожным. Спрятал яйцо наставник в потайном месте так, что никто о том не знал, и там же спрятал пяток других яиц: мол, погляжу, правда ли все это.


Прошло время, и объявили о том, что царица беременна. Вышел гонец и всех в том царстве обрадовал. Поднялось великое веселье, и все потянулись со всех сторон ко двору — поздравлять царя.


Здесь рождение царевича Джимшеда


Как свершилась воля божья, прошло девять месяцев, и родился мальчик — светлее утренней зари, крепкий, словно лев, рожденный быть палаваном, око человеческое не видело ему подобного. Затрубили тут в трубы, задули в свирели, умножились звуки радости и веселья. Справили они рождение сына, как подобало, и начали достойно его растить, и издал царь приказ: кто посмеет употребить яйцо во всей стране Хатайской или скажет, как оно называется, понесет страшную кару, с лица земли будет стерта даже память о нем.


Разнесся запрет Томерана по его владениям, и никто не мог ни съесть яйца, ни вспомнить названия, ни видеть его. Рос младенец в холе и неге, и с ним росли мы — двести юных отроков. Я был чуть старше остальных, сын влиятельного, отличившегося на царской службе визиря, о добродетелях и достоинствах которого ты, наверное, сам слыхал от твоего отца. Был я старше и смелее всех. Забавляли и тешили мы его, как то было ему приятно. И так он рос, что прекраснее его не видело око человеческое. Когда исполнился ему год, походил он на трехлетнего, а в три года не было такой пешей игры, в которой бы он не участвовал. Пяти лет он уже загонял коня, играл в мяч и без промаха поражал цель на кабахи. Он смело преследовал зверя, и ни одна птица не спасалась от него. Радовались царь с царицей, и доброжелатели их радовались, и благодарили бога верные их вассалы. Он охотился, пировал, играл в мяч, состязался на ристалище. Мы были с ним и служили ему, как подобало.


Миновало десять лет такой жизни, и не слыхал царевич даже названия яйца. Но на беду мою, разгневался господь, и однажды во время игры в нарды заспорили мы с царевичем. Заупрямился он, заупрямился и я. Я был прав, но он не уступал. Обиделся я, вскочил и крикнул: «Ну и лопни, как яйцо!» Вскочил и царевич: «Это как же — как яйцо?» Побежал он за мной: «Что такое «яйцо», брат, скажи мне правду!» Стал я клясться: «Не знаю, я просто так сказал». Но он не поверил моей клятве. И никто, кого бы он ни спрашивал, не сказал ему правды. Тогда он с плачем пошел к своей матушке: «Скажи мне, что называют яйцом?» Она начала его спрашивать: «Что это ты такое говоришь, сынок, не понимаю». Еще сильнее заплакал царевич, и не могли никак утешить его.


Вышел тут царь. Как увидел, что сын его плачет и гневается, раздосадовался он: «Кто обидел царевича?» Сел он рядом, обнял его, поцеловал: «Отчего ты плачешь, жизнь отца твоего, кто обидел тебя, разве тебе пристало плакать? Что ты можешь хотеть такого, чего бы не мог сделать, и почему плачешь?» Отвечал Джимшед: «Как же мне не плакать! Неужели есть на свете что-то, название чего я не знаю, чтобы кто-то знал, а я нет!»


Как услышал царь Томеран упоминание о яйце, так разгневался, что с каждым словом уста его пламя извергали: «Кто перерезал мне горло, кто сказал ему или кто вспомнил о яйце, скажите мне!» Но царевич не назвал имени моего из страха, ибо любил меня и знал, что его отец сурово меня накажет, а остальные тоже не сказали. Увидев гнев царя, Джимшед разгневался еще больше и совсем вышел из себя. Он думал, что яйцо — это какое-то чудо. И поклялся он отцу: «Если не скажете вы мне, что такое яйцо, я убью себя!» Закручинились царь с царицей: как тут быть?


А наставник сказал: «Отчего не покажем мы ему то, что та женщина оставила?» Обрадовался царь и приказал: «Принесите!» Пошел наставник, смотрит: все яйца испортились, только одно, которое женщина дала, целое лежит. Взял он его и принес [царевичу]: «Вот что называется яйцом. Почему ты гневаешься?» Развеселился царевич и сказал: «И верно, зачем оно мне, но отчего вы скрывали от меня?» Встал он и вышел из дворца, чтобы показать мне: «Разве стоило из-за такой ничтожной вещи так обманывать и огорчать меня?»


Перекатывал он яйцо на ладони, как вдруг оно упало У него из рук и стало подобным жемчужине. Настиг его царевич, а оно еще дальше покатилось и стало еще прекраснее. Яйцо катится, юноша гонится за ним что есть мочи. Настигнет, протянет за ним руку, а оно еще дальше откатится. Как увидел он, что не догнать ему [яйцо], вернулся сердитый, вошел в конюшню, велел оседлать коня — Несчастливым [37] звали того коня, — сел на него [царевич] и пустился вдогонку.


Здесь Джимшед исчез из-за волшебного яйца


Закручинился я и отправился к своему отцу. Был он к тому времени уже слеп, но государь не отлучал его от себя. Вошел я к нему с плачем и пожаловался: «Так, дескать, обернулось дело». Отвечал он мне: «Много раз говорил я тебе и просил, чтобы в спешке не угодил ты в огонь. Чем я могу теперь тебе помочь? Отчего ты мне раньше не сказал? Знал я, что от прихода той женщины и от ее дара, что бы ни принесла она, проку не будет. Если не колдунья она и не колдовство все это, отчего надо было прятать и скрывать яйцо? Почему нельзя было показывать царевичу настоящее яйцо? Но потому она это сказала, что к скрытому человек всегда тянется больше. Знаю я, сему отроку много испытаний и колдовства выпадет на долю, но ничего не поделаешь. Возьми там железный лук и стрелу, а также забери это». И он достал из кармана драгоценный камень. «Царевич Несчастливого коня взнуздал, а ты на Невезучего [38] садись и следуй за ним. И пусть бог не разлучает вас! Он пропадет — и тебе пропасть, воротится он — и ты возвращайся. Следуй за ним, торопись, чтобы поспеть, пока он в море не вошел. Если туго тебе придется, положи в рот этот камень и направь лук со стрелой». Простился я с отцом, сел на Невезучего и пустился в путь.


Скакал я, не отличая дня от ночи. Ехал он, а я за ним. Видел я, как то яйцо все дальше катилось, Джимшед мчался следом, а я за ним. Но не поспел я: скатилось яйцо в море, и он за ним. Как увидел я, что он в море вошел, соскочил с коня и стал бить себя по голове. Плакал я до тех пор, пока мой рассудок не помутился и не упал я без чувств. Бог знает, сколько времени я так лежал. Придя в себя, я закручинился и сказал: «Что мне делать? Домой возвращаться нельзя, ведь я не знаю, переплыл царевич море или утонул». Потом я сказал так: «Если он погиб, то по моей вине, тогда мне тоже нужно войти в море, и будь что будет». Взмолился я господу: «Если он жив — соедини меня с ним, если мертв — убей и меня заодно!» Сел я на Невезучего, вошел в море и поехал по воде, словно по суше. Так и ехал, пока не выбрался на берег.


Вышел я на берег. Слышу: Несчастливый ржет. Удивился я. Тут и Невезучий заржал. Услышав его голос, тот заржал еще громче. Огляделся я, смотрю, большой луг расстилается, посередине стоит одинокое дерево, такое могучее, что арканом не обхватишь, и конь Джимшеда пасется на том лугу, потом он ушел и встал под тем деревом. Обрадовался я, увидев Несчастливого, подошел ближе — и что же вижу: лежит раненый царевич навзничь, кровью истекает, и ланиты его розовые стали цвета шафрана, а стан его богатырский и руки-ноги, кипарису подобные, лежат без движения. А конь бьет копытами оземь, и ржет, и плачет, но хозяин не слышит его.


Как увидел я царевича в такой беде, сказал себе: «Вот что сотворил с ним твой язык! Зачем мне жить после этого дня? Если найду я другого повелителя, то как в глаза ему стану глядеть, недостоин я по земле ходить». Достал я меч, рукоятью уперся царевичу в грудь, а на острие хотел налечь сам, чтобы убить себя. Но тут я подумал: «Что пользы в том, если я убью себя, загублю свою душу, разве в этом состоит верная служба и как я отвечу за то, что он ушел из дома? Может, не умер Джимшед, а просто ослабел от потери крови. Может, бог пожелает и возвращу я его к жизни, и пусть он сам спросит с меня за мой грех; если же он умрет, то я всегда успею последовать за ним и искупить свою вину».


Отец дал мне в дорогу целебное снадобье для ран. Принес я воды, промыл раны, оторвал подол своей одежды, смазал тем снадобьем раны и перевязал их, а сверху своим поясом туго обвязал, дал ему понюхать благовоний, старался я и так и этак. До тех пор трудился, пока не пришел он в себя. Раскрыл глаза и пролил слезы: «О горе мне, как глупо я умираю». Заплакал и я и стал бить себя по голове. Сознание еще не настолько вернулось к нему, чтоб он заметил мое присутствие. Прошло немного времени, и он сказал: «Хоть бы кто-нибудь дал мне напиться!» Я быстро сбегал за водой; утолив жажду, он сказал: «Кто ты, брат, что помог мне в такое трудное время?» Я не отвечал. «Узнает он меня или нет?» — думаю. Царевич сел и огляделся. Увидел он меня, узнал, засмеялся: «Слава богу, хоть умираю я не в одиночестве!» Джимшед хотел подняться на ноги, но не смог. Как увидел я, что он меня узнал, а я тоже был весь в крови, запыленный и истомленный, пал перед ним на землю и протянул ему меч: «Виновен я, и ничто, кроме смерти, не поможет мне!» Заплакал он и молвил:


«Встань, брат! Пусть бог не убивает тебя до тех пор, пока я не убью! Не твоя это вина и не моя. Это был знак моей гибели, и теперь он у меня перед глазами, ведет за собой. То яйцо — мой предводитель, я следую за ним».


Не было у меня сил подняться на ноги, и лежал я на земле. И еще сказал он мне: «Я не могу встать и поднять тебя с земли; отчего ты не встаешь? Господь свидетель, я не виню тебя и рад встрече с тобой. Как увидел тебя, так словно я и не пропадал. Жаль мне слепого визиря, у которого нет никого, кроме тебя». Поднялся я на ноги, снова поклонился ему до земли и сказал так: «Если бог простит мне грех перед царем Томераном, над которым небо от семи громов раскололось, свод небесный вспять повернулся, солнце Хатая в пропасть сгинуло, и не ждут они боле его восхода, то не стоит вспоминать о слепоте и разлуке с сыном, постигшей моего отца. Он вздохнуть мне не дал, вслед за тобой выгнал и велел молить тебя об одном: «Не втягивайся в дело нечистое, сатанинское». Я, конечно, не имею права указывать тебе, но, раз уже ты не спросил ответа за мой грех и не убил, я осмелюсь просить тебя вернуться вместе со мной».


Отвечал он мне: «Такое говорить негоже, я не вернусь, а ты, если хочешь, возвращайся». Я сказал: «Не дай господь без тебя предстать перед государем, я не расстанусь с тобой. Да если б я и захотел поступить так, к кому бы я ни пришел, каждый скажет мне: «Если бы ты был добрым молодцем, не покинул бы царского сына, повелителя своего». Чем же я их порадую, если ты порадовать не смог?»


Пришлись ему мои слова по душе. Потом он спросил: «Что сделали они или что сказали?» Я ответил: «Ничего не знаю о том, ибо, как только ты ушел, я поспешил к отцу, и он велел мне, не мешкая ни мига, отправляться следом за тобой. Скажи мне теперь, что за враг повстречался тебе, который так жестоко расправился с тобой?» Отвечал он мне: «Лучше бы враг повстречался мне, чем тот, кто сотворил со мной такое. Как вышел я из моря, захотел отдохнуть, отпустил коня попастись, а сам прилег в тени. Несчастливый подошел к самому берегу. И увидел он, оказывается, что поднялось из моря нечто, словно черное облако, и направилось к лугу, — ведь никого нет умнее коня, — почуял он, что это был вешап. Заржал конь, забил копытами, а я думал, что он зацепился за что-то и потому ржет. Испугался я: вдруг утонет он, пропадет. Опоясался мечом поверх архалука, взял лук и стрелы, поспешил к нему. Смотрю: огромный черный вешап разлегся на берегу моря. Глаза его — величиной с озеро — метали пламя, смотрел он на коня, собирался на него накинуться. Огромным и страшным показался он мне, оттого что не видел я его раньше и не знал о его делах. Но видел я вешала на рисунке и сразу признал. Помянул и господа, и моих родителей, у которых нет больше сыновей, прицелился и выпустил березовую стрелу дракону прямо в мозг. Взревел он так, что сказал я: «Гром гремит, и земля содрогается!» Перевернулся и затих. Но не выждал я по своему неведению, отбросил лук, вытащил меч, подскочил к нему, одним ударом снес голову. Распрямился он, а я был поблизости, ударил меня лапой, и стал я таким, как ты видишь. Испустил он дух, но и у меня не было сил, я едва дополз сюда, волоча ногу. Здесь я упал и потерял сознание. А ты ступай погляди на того вешапа, который со мной такое сотворил».


Встал я и пошел, [к берегу] тянулся кровавый след, и я шел по нему. До берега было три тысячи шагов. Кровь высохла, и капли, словно красные камни, лежали на дороге. Увидел я вешапа и даже мертвого его испугался, а как живого было не убояться! Столь диковинного и огромного вешапа не видывал я с тех пор, а прежде и подавно не видел!


Голова его была что у слона, грива покрывала тушу, а туловище было с черную гору, щетина на нем была с добрую пядь длиной. Отсек я у него лапу, взял с собой, принес царевичу со словами: «Ну и отвагу ты проявил, одолеть такое чудище человеку не под силу!» Отвечал он: «Разве не видно по мне, я чуть ноги из-за него не лишился, во мне жизнь едва теплится!» Сказал я ему: «С божьей помощью ты скоро оправишься, ничего твоей жизни не угрожает».


Стемнело, и уснули мы под тем деревом. В полночь вдруг все так осветилось — и луг и дерево, что сказал я себе: где-то зажгли огонь. И спустилась с дерева прекрасная женщина, встала надо мной и сказала: «По твоей вине пропадает этот юноша, вот-вот погибнет, что же ты не заботишься о нем?» Испугался я и задрожал. И тогда молвила она: «Не бойся! Разлука с вами принесла горе вашим родителям, мне же принесла благо. Я была пленницей этого вешапа. Раз вы освободили меня, я не могу вас не отблагодарить. Вырой землю под этим деревом, хорошенько просей и засыпь ею рану до краев, крепко перевяжи и три дня не трогай. А после идите куда угодно». Отвечал я на это: «Он столько времени не ел и, если еще три дня будет голодать, то как исцелится он?» Сказала она: «На эти три дня оставлю я вам хлеба и вина, а дальше — сами добывайте». Хотел я спросить ее, кто она, но не спросил — и не из-за страха и удивления, а оттого, что я совсем потерял разум и не разбирал, что было и чего не было. Вздрогнул я и проснулся.


Уже рассвело. Из раны царевича вытекло столько крови, что повязка не удерживала ее и под ним образовалось целое озеро, и он, ослабевший, едва подавал голос. Огляделся я — никакого света и никакой женщины, а царевич вот-вот дух испустит. Тотчас накопал я земли, просеял через уголок платка, промыл рану, засыпал ее и перевязал. Сказал я ему: «К вечеру ты непременно поправишься». Отвечал царевич мне: «Не рана убьет меня, а голод». Ответил я: «Господь пошлет тебе и еду».


Стал я по сторонам озираться, надеясь на свой сон. Поглядел вниз — ничего, поглядел вверх, смотрю, на ветке хлеб висит — вовек не видел я хлеба такой белизны и пышности — и еще заметил меж ветвей маленький сосуд с вином. Обрадовался я, возблагодарил господа, снял с дерева хлеб и подал царевичу. Как увидел он его, удивился и сказал: «Оказывается, не забыл нас господь, пришел нам на помощь». Разломил он хлеб и половину дал мне, а половину взял себе. Когда попробовали мы его, удивительно было то, что ничего подобного я не едал и не видывал. Только съели мы по куску, как показалось нам, что сидим мы за пиром. Испив по капле вина, мы тотчас уснули. И отдохнули, словно покоились на мягких постелях.


Когда рассвело, возблагодарили мы господа, и царевич выглядел так, будто и не страдал от раны. Сказал я ему: «Сегодня не двигайся, и завтра останемся здесь, а после пусть бог решит, что нам делать». Он ответил: «Не так мне плохо, чтоб не двигаться». Я сказал: «Бог дал мне надежду, что тебе не так плохо, но лучше не тревожить рану».


Пробыли мы там три дня. Того одного хлеба и одной чаши вина нам хватило. Прошло три дня, и кончились тот хлеб и вино.


На четвертое утро, как рассвело, оседлали мы коней и поехали к востоку. И ехали мы пятнадцать дней и ночей, и не встретились нам ни человек, ни зверь, ни птица. На пятнадцатый день прибыли мы на луг, которого не охватишь взглядом и где не видно было ни скалы, ни дерева, ни стебелька травки. Мы очень огорчились, но что делать — надо было двигаться дальше. Ехали мы, как могли, еще три дня, но от жажды обессилели вконец. Что нам оставалось делать, как не молить господа? Со слезами мы славили бога. Прошли мы еще немного и увидели дремучий лес, который был больше, чем море. Первым его увидел царевич и спросил меня: «Ты не видишь, Кераг, что это такое? Несомненно, бог избавил нас от большой напасти». Когда я увидел, подивился и сказал себе: «Если это доброе дело, отчего оно в таком негодном месте?», а вслух произнес: «Как бы не угодить нам в беду, давай обойдем этот лес стороной!» Но царевич сказал: «Я должен его поглядеть, если даже умру в тот же миг». Мы тотчас же поскакали. Ехали, пока хватило сил.


Когда приблизились, то увидели, что это не лес, а прекрасный сад величиной с целое царство. Ограда возведена из зеленых и красных камней, сложенных так, что прекраснее не могло быть ничего. И все, что есть на свете: люди или животные, птицы или звери, деревья или травы, двигающееся или недвижное — все было выложено из драгоценных камней. Ворота сделаны из черного дерева, украшены золотом и лазурью. Ограда была невысокой, так что фруктовые деревья и убранство того сада виднелись снаружи. И на земле не было ничего прекраснее тех ровных аллей, деревья клонились под тяжестью плодов, а земля была покрыта густой травой. Посреди сада находилось большое озеро, в него вливались журчащие родники, на озере стояла золотая беседка. Поглядел я на нее издали, а она под солнцем, как огонь, горит. Обрадовался царевич и сказал мне: «Разве не жалко было бы уйти, не увидев этого? Уж не говоря о другом, таких плодов мы бы нигде не встретили». Я ничего не мог сказать ему, кроме: «Если нам откроют ворота, поешь немного фруктов и выходи, не оставайся там долго».


Когда мы приблизились к воротам, то увидели, что они открыты и по обе стороны за ними стояли прекрасные хрустальные престолы [39] , украшенные эмалью, и там сидел некий старец. Увидел он нас, вскочил, сошел с престола, приветствовал и пригласил в сад: «Заходите!» С тех пор как себя помню, не встречал я человека столь сладкоречивого и обходительного.


Спешились мы. Взял я у царевича коня. Старец сказал: «Не сходите с коней, въезжайте верхом, кони попасутся в саду, а вы тем временем отдохнете в беседке. Если вам понравится, хоть целый месяц оставайтесь. Это мой сад. Я старый человек и сделал все это для того, чтобы [путники], утомленные дальней дорогой, отдыхали здесь и благословляли меня». Я ответил ему: «Коней я за ограду не пущу, чтоб они не затоптали сада, я здесь за конями присмотрю, а царевич пусть войдет». Упорствовал он: «Входи!» Ноя не стал входить, и повел он тогда царевича, стал его водить по саду, диковинные плоды показывать и ими потчевать. Были там и садовники, старец шел впереди них и что-то говорил им на незнакомом языке.


Одного человека он незаметно отделил от остальных и куда-то послал. Вышел этот человек за ворота и превратился в тигра. Как увидел я это, сердце подсказало мне, что добром тут не пахнет. Накинул я на него аркан, подтащил, крепко связал и свалил перед собой. Достал кинжал и приставил ему к горлу. Сказал: «Говори, кто вы такие? Почему так колдуете — то в людей обращаетесь, то в зверей? Отвечай, иначе никуда тебе от меня не уйти — заколю на месте». Отвечал он мне: «Не убивай меня, моя смерть только повредит вам». — «Скажи мне правду, и я не убью тебя», — обещал я ему.


Сказал он мне: «Мы слуги Алмазного змея. Это его сад, а мы садовники. Этот сад для того, чтобы заманивать путников, соблазнять их прекрасными плодами. Если попадется такой человек, с которым мы сами справляемся, мы убиваем его, если же нет, предупреждаем своего повелителя. Если бы наш старший мог справиться с вами, вы даже в сад бы не успели войти, но, поскольку вы крепкие молодцы, он понял, что повредить вам не сможет, и пригласил вас в сад. Наверное, бог вам покровительствует, иначе вы бы соблазнились этими плодами, ведь вокруг на расстоянии пятнадцати дней пути нет ни пищи, ни воды. Но ты большую услугу оказал себе и своему царю тем, [что не вошел в сад], иначе вы бы и не заметили, что пришел ваш конец. Меня послали, чтобы я сообщил Алмазному змею, пока царевич наслаждается в саду. Если ваш царевич захочет уйти, старец попытается удержать его сладкими речами, если это не получится, вступит с ним в битву; к тому времени и змей подоспеет и сделает так, что этот сад окаменеет, превратится в такую скалу, что нигде не будет двери, и войти нельзя будет и выйти». Спросил я его: «А откуда сила у этого змея, что он на такое способен?» Отвечал он: «Не змей он, а обладатель огромных богатств и сокровищ, домов и земель. Если ты увидишь его владения, скажешь: «Какое же царство может быть лучше этого!'«Жена его — дочь могучего царя. Но воспитан он колдунами и владеет такими чарами, что все ему под силу, одолеть его нельзя, ибо искусен он в колдовстве. За то и прозвали его Алмазным змеем, а так он вовсе и не змей».


Спросил я: «А тот старик какую битву может начать?» Отвечал он: «Он может только свистеть, и тогда из-под каждого дерева выползет тысяча змей, и, сколько их ни убиваешь, они не переводятся, их становится все больше и больше».


Как рассказал он мне все, связал я его еще крепче и уложил там же, а сам окликнул царевича: «Что ты стоишь там? Почему не выходишь? Стемнело уже, выходи!» А старик так сладко начал говорить с ним, что не выпустил его. Рассердился я и вошел [в сад]: «Ты хочешь погибнуть от руки этих колдунов и обезглавить свое царство?»


Как увидел тот старик, что я очень разгневан и никакими словами меня не успокоить, засвистел так, словно из ружья выстрелили у меня над ухом. Весь сад содрогнулся, и из-под деревьев стали выползать змеи, окружили они нас, взялись мы за мечи, стали их разить, но старик продолжал свистеть, и все новые и новые змеи выползали, и не было у нас сил, чтобы истребить их всех. И разъярился я, подскочил к нему и крикнул: «Тебя я убью, а там будь со мной что будет!» Разрубил я его своим мечом пополам, и сразу исчезли даже убитые змеи, а уж новые и вовсе не появлялись. И обратился я тогда к царевичу: «Сказал же я тебе, что добром здесь не пахнет. Идем скорее, чтоб не подвергаться еще большей опасности».


Вышли мы оттуда. Снова спросил я того человека:


«Если ты желаешь себе добра, скажи мне правду, каким образом явится Алмазный змей, чем он сражается и как одолеть его?» Отвечал он так: «Человек не в силах одолеть его, оружие его не берет, поэтому не пытайтесь справиться с ним. Если покровительствует вам господь, то одолеете вы его так же, как с этим садом покончили, ничто другое вас не спасет. А появится он так: какой бы ни был ясный день, загремит гром, заблещет молния, посыплется такой град и [начнется такой] дождь, что разум человеческий [со страха] помутится; как придет он, покажется сначала огненным, а после подобным алмазу, многоцветно переливающимся».


Тем временем загремел гром и пошел небольшой дождь. Сказал тот человек: «Это знак его появления, поступайте как хотите». Что нам было делать? Вручили мы свою судьбу господу и со слезами молили о победе. Надел я кольчугу на царевича, дал ему железный лук и стрелу, положил в рот тот камень, что дал мне мой отец, и стал умолять его: «Не спеши и будь осторожен, чтобы не подавиться [этим камнем] или не выронить его изо рта».


Дождь полил сильнее, и громче загремел гром. Сели мы на коней и выехали из сада. Того колдуна взяли с собой связанным и никого не оставили в саду, очистили дорогу. Тут загремел удивительный гром и пошел такой дождь, что потоки воды текли повсюду. Когда змей приблизился, стало казаться, что вспыхнул огонь, а потом появилось нечто, подобное алмазу, небывало большое и длинное. Увидел змей, что никто его не встречает, разгневался на своих слуг: «Как могло случиться, что не заметили моего прихода! Если кто-то пришел, почему мне не сообщили!»


Здесь битва Джимшеда с Алмазным змеем и победа Джимшеда с божьей помощью


Когда [змей] пришел и увидел, что его закон и порядок нарушены, огляделся он, увидел нас, рассердился и от великой досады не смог никакой хитрости измыслить, и отвернулась от него удача, изменили ему колдовские чары, и не мог он ничего поделать. Заскрежетал он, будто гром небесный, и стал браниться: «Кто ты и откуда пришел? Ты не смел даже издали глядеть на мое царство, а не то что являться сюда! Отныне же, глупец, невежа худородный, знай, что сию секунду я тебя уничтожу и имя твое сотру с лица земли!»


Отвечал ему [Джимшед]: «Худородный и неверный ты, и ты полон колдовских козней, но покинули тебя волшебные чары, погляди теперь, как я сражаюсь и геройски владею оружием!»


Направил [Джимшед] лук, но я сказал ему: «Еще не пришел черед той стрелы, возьми другую». Положил он ее в колчан, и обрушили они друг на друга дождь стрел. Тела обоих от обилия стрел уподобились лесу, но кольчуги ни одному пробить не удалось. У змея и его коня была медная кольчуга, такая, что никакое оружие ее не брало. И Джимшед был так защищен богом, что колдовство было бессильно против него. Бились они безжалостно мечами, саблями, палицами, под копытами их коней земля содрогалась, и от пыли воздуха не было видно, и солнце затмилось. Не на жизнь, а на смерть бились они, но крови ни один не пролил: змея хранила кольчуга, а царевича — милость божья. Потом, не сходя с коней, схватились они врукопашную, и схватка их походила на столкновение гор и скал. От чрезмерной натуги разорвали они друг на друге пояса на кольчугах. Потом сошли с коней и сражались пешими. Джимшед все больше и больше распалялся, и от чрезмерного удивления змей не мог пустить в ход свое искусство, и стала его сила иссякать. Между тем бог пожелал рассеять его чары, треснули конские доспехи, исчез конь, и, когда змей нигде не увидел лошади, понял он, что судьба изменила ему, колдовство оказалось бесполезным, пал он духом, и силы покинули его.


Как увидел Джимшед, что змей слабеет, возблагодарил бога, попросил у него помощи, распалился, вскричал, схватил врага, поднял его высоко над головой, размахнулся и ударил оземь, коленями стал ему на грудь, снял с него шлем и хотел отсечь голову. Увидел змей, что неоткуда ждать помощи, лишился он надежды и взмолился в страхе: «Не убивай меня, жизнь моя еще пригодится тебе. Я дам тебе эту кольчугу и доспехи моего коня. Хоть всю жизнь проводи в битвах, никакое оружие тебе не повредит». Засмеялся Джимшед и отвечал: «Когда я убью тебя, кто у меня это отнимет! Не только кольчугу, но, если ключи от рая отдашь ты мне, и тогда живым не отпущу тебя. Смогу ли я спокойно жить, зная о твоем колдовстве. Сначала я избавлю мир от твоих козней, а после достанется мне и твоя кольчуга, если она не исполнена, подобно тебе, колдовства, а если она заколдована, пусть последует за тобой, ко мне ей путь заказан». Взмахнул Джимшед мечом и снес ему голову с плеч, испустил он дух. Не будь он колдуном, следовало бы сожалеть о его гибели.


Когда мы избавились от него, вернулись к тому человеку. Я сказал: «Я ему многим обязан, не будем его убивать». Молвил на это царевич: «На что годится слуга, обученный им колдовству! Бога он не признает и людей не пощадит. Колдун не распростится с колдовством, а поскольку никого вокруг нет, он опять же против нас направит свои козни». Как только мы подошли к нему, Джимшед, не спрашивая ни о чем и не дав ему слова сказать, взмахнул мечом и рассек его пополам.


Вошли мы снова в сад. В том удивительном саду не видно было даже щели, в которую мог бы пролезть хоть один муравей. Пригляделся я, и странным мне показалось: столько змей там было, а нигде не осталось и следа. Деревья клонились под тяжестью плодов, земля была покрыта густой муравой и всевозможными цветами, и никто не скажет, что видывал такой сад где-нибудь, кроме Эдема. А озеро, беседка и престол с венцом были такой неописуемой красоты, что языком не выразить той красоты и не придумать никогда такого. Мы отпустили коней попастись, не жалея того сада. Сами собрали плоды, которые нам приглянулись, вошли в беседку, сели. И обратился я к Джимшеду: «Бог для тебя сотворил этот престол и венец, иначе не очистил бы ты этого обиталища колдунов; бог, несомненно, готовит тебя к славе и величию и посылает тебе добрый знак».


В ту ночь мы славно отдохнули. И кони наши чувствовали себя привольно. С наступлением утра светило, мир озаряющее, подняло голову, разорвало черный покров и рассыпало вокруг алые розы. Джимшед поднялся, вымыл руки и лицо и встал на молитву. Долго он молился, со слезами взывая к господу: «Будь моим заступником, не дай умереть старым родителям моим без меня, избавь меня от всякого колдовства и любовь к тебе посей в моем сердце». Облачился Джимшед в кольчугу змея, взял оружие и коня в те доспехи облачил, опоясался мечом, а меч змея приторочил к седлу. Собрали мы немного фруктов и поехали. Ехали мы двадцать дней и кормились теми плодами, а также случайной дичью, если птица или зверь попадались, и опасности никакой не встретили. Но когда Джимшед засыпал, я не отходил от него, глаз не смыкал. Боялся я колдовства: как бы чего не случилось.


Однажды на заре царевич еще спал. С одной стороны Несчастливый стоял, с другой — Невезучий. А я взад-вперед ходил, сторожил. Смотрю, косит глазом Несчастливый и бьет копытами. А Невезучий, как услышал, тоже стал с привязи рваться. Я пока ничего не видел, но удивился поведению коней. «Недобрый это знак», — думаю.


Разбудил я царевича и говорю ему: «Наши кони что-то видят, я же ничего не замечаю. Приготовься, кто знает, что нас ждет». Встал Джимшед и вознес молитву господу: «Тебе доверяюсь я, защити меня, спаси от опасности и колдовских чар!» Сел он на коня, перекинул через плечо лук, взял в руки стрелу. Сел и я на коня, и тут рассвело. Оказывается, шел на нас дэв, безмерно грозный, а мы не видели его. А он, как подошел на расстояние трех агаджи, увидел нас, и кони почуяли его и стали ржать и бить копытами оземь.


Как увидел нас [дэв], заревел так, будто небо раскололось, и бросился к нам. Я решил, что это гремит гром, поглядел в ту сторону, откуда донесся рев, вижу, надвигается нечто огромное и ужасное. Красная как кровь голова его походила на большую гору, а два рога он нес, словно два высоких платана. Глаза его были подобны большим озерам, а зубы — каменным глыбам. Он бранился и изрыгал угрозы. Гром, оказывается, был его голосом, а зубами он скрипел, словно рушились скалы. Руки дэва и плечи были невиданными и удивительными.


И глядеть на него было страшно, а уж о том, чтобы одолеть его в бою, я и помыслить не мог. Я сильно испугался и крикнул царевичу: «Ничего не получится, ты видишь, каков он!» Поглядел он тоже и отвернулся, чтобы больше не видеть дэва, ведь дело царское особое: не терять рассудка, не робеть перед врагом и не бояться угроз. «Кераг, — отвечал мне царевич, — я вижу, ты испугался!» — «А что это?» — «Что-то отвратительное и ужасное. Вот, оказывается, что такое дэв». И сказал я ему: «С тобой я ни дэвов, ни каджей не боюсь, а без тебя господь пусть и солнца мне не показывает!» Еще сказал он: «Тогда следи за мной, и я укажу тебе, как действовать».


Тем временем дэв подступил совсем близко.


Здесь битва с дэвом и гибель дэва от руки Джимшеда


Пришпорил царевич коня, запустил железную стрелу дэву в левый глаз, и вышла стрела через правый глаз. Вскричал дэв и стал на него наступать. Ослепший, он ничего не видел, но в ярости то деревья вырывал с корнями, то камни швырял, то упирался рогом в землю и выворачивал пласт величиной с гору и толкал на нас. Бегали мы вокруг него, а подступиться не могли никак. Тогда сказал мне царевич: «В этой беготне мы утомились, а с этим поганым не справились. Если метну я в него палицу, вдруг промахнусь, а чтоб копьем сразиться — подобраться не могу». Отвечал я ему: «Слава создателю, что не видит он ничего, иначе не спастись бы нам от его когтей. Давай оставим его в покое, он так разъярен, что сам себя убьет». Сказал он: «Что это за страх такой, что ты советуешь: подождем, пусть он сам себя убьет. Нет, я его так не оставлю». Помянул он господа, метнул палицу Алмазного змея и попал дэву меж двух рогов, один вовсе снес, а второй сломал пополам. Вскричал [дэв] так, что земля содрогнулась, и упал лицом вниз. Соскочил Джимшед с коня и схватился за саблю. Но опередил его дэв. Тут закричал я царевичу: «Что ты делаешь? Все одно, сабля его не возьмет». Отбросил Джимшед саблю и взялся за копье, ударил дэва в грудь, но сломалось копье, и острие застряло в груди дэва, и все же тот не отступил и так налетел на царевича, что мне показалось, будто небо обрушилось на землю. Но и Джимшед нагрянул на него, как удар грома, взмахнул мечом змея; как молния, сверкнул меч над правым плечом дэва и рассек его по самую грудь. И тогда не оставил [дэв] поля битвы. Долго бились они. И Джимшед не мог дэва сразить, и во взмахе дэва недостаточно уже было силы, чтобы одолеть царевича.


Затянулась их битва, ни один не взял верх. Ничего другого не мог я придумать, подскочил, ударил дэва мечом по голове, тут и Несчастливый подскочил, вцепился в него и потащил назад. Понял дэв, что не на что ему надеяться, и сказал нам так: «Я свое получил сполна, но, если вы хотите себе добра, не входите в мой город, иначе даже отвага ваша не поможет вам, ничто вас не спасет». Тут подскочил [к дэву] и Невезучий, он схватил его за одну ногу, Несчастливый за другую, и до тех пор волокли они его по полю, пока не разорвали пополам и не заставили его поганую душу расстаться с телом. Так покончили мы с этой нечистью. В тот день отдохнули.


На другое утро, как только солнце выпустило свои светлые лучи, сели мы на коней и поехали. Ехали по дороге и развлекались. И молвил я Джимшеду: «Грехов моих в нынешнем году мне достаточно, но все же хочу я одно слово тебе в упрек сказать: «Вот едем мы, а куда и зачем едем, не знаем. Или ищем чего, или преследуем кого? ««Засмеялся [Джимшед] и ответил: «Ты меня спрашиваешь? Ты же сам зачинщик всего». Я вздохнул и не сумел ничего ответить. И снова сказал [Джимшед]: «Отчего ты опечалился? Меня самого удивляет наше путешествие. Не раз гневался я на себя, но, как решу домой возвращаться, опять яйцо мне мерещится, катится по дороге, и никуда от него не деться. Вот оно опять, погляди, разве не видишь? Пока не узнаю все о нем, не остановлюсь, даже если в этих блужданиях исполнятся мои дни».


Шли мы так еще сорок дней; если встречали зверя или птицу, убивали и ели, а людей не видели. Еще много раз казалось ему, что мы догоняем яйцо. Катилось оно, и мы шли за ним. И пришли в один большой город, со многими домами, прекрасно построенными, но не встретили там ни одной живой души. Брели мы по улицам, а яйцо закатилось в какой-то дом, вошли и мы за ним. Смотрим, сидит дряхлая старуха и, кроме нее, никого нет. Оказывается, это была та самая старуха, что дала царю Томерану волшебное яйцо, колдовством своим она вернула к себе то яйцо и заполучила нас. Как увидела нас старуха, взяла два посоха и пошла нам навстречу. Мы успели первыми поприветствовать ее: «Благословенна наша встреча, матушка!» — «Мир вашему приходу», — ответила она и усадила нас.


Обратился я к ней с вопросом: «Сюда яйцо закатилось, где же оно?» А старуха в ответ: «Откуда вы идете и как давно в пути?» Я ответил: «Идем мы из Хатая, вот уже семь месяцев в пути». — «А яйцо оттуда у вас или здесь дал кто-нибудь?» — спрашивает. «Оттуда», — говорю. «А чего вы оттуда сюда яйцо несли? Если есть собирались, отчего не съели; если для забавы, то как же не разбилось оно? Зачем прикатили его сюда?» Я объяснил ей все про то яйцо. А она и говорит: «Юношей нетрудно на яйце провести. Не яйцо это, а ваша судьба и доля, иначе бы не бегали вы за ним! Сначала отдохните, поешьте, вы устали с дороги, а после поищете потерянное яйцо». Накрыла она стол, попотчевала нас добрым ужином, уложила на мягкую постель.


Наутро вышел я, гляжу — в городе тишина. А напротив дома старухи стоит высокая хрустальная башня, и окружает ее что-то черное, словно деготь. Удивился я, вернулся в дом и спросил: «Матушка, отчего в этом огромном городе, кроме тебя, нет никого и не слышно живого голоса?» Отвечала старуха: «Не спрашивай меня ни о чем!» А после, усмехаясь, продолжала: «Вы — добрые молодцы и ступайте своей дорогой, иначе вас ждет та же беда, что постигла и этот город». И сказал тут царевич: «С тех пор как я себя помню, никто надо мной не смеялся, меня и страшная война не заставит отступить, не то что твои слова. Что это перед домом твоим стоит, на башню похожее, верхушкой облаков достигает, а само утопает в чем-то черном, подобном морю [дегтя]? Пока не узнаю я про то, не уйду отсюда, и нам, гостям, придется с хозяйкой разбраниться». Шепнул я Джимшеду: «Хозяйка нас приняла хорошо, и не к лицу нам сердиться, но лучше, чтобы она сказала правду. Я знал, что это яйцо старуха дала царю Томерану и запрет сама наложила. А после этим же яйцом заманила нас в этот город. Теперь она должна сказать нам всю правду, кто она, зачем принесла яйцо нашему царю и что знала о яйце, заставившем нас обойти море и сушу. Пусть сначала она это расскажет, а после спросим, что здесь происходит». Но старуха поглядела на меня сердито и отвечала: «Какой же ты невежа! Откуда тебе знать меня! И кто такой твой царь? Я даже имени его не слыхала!» Я сказал: «Беда в том, что мы поддались твоему колдовству, молод я был и неразумен. Но ты не думай, что твое колдовство принесет тебе пользу или царевичу нашему повредит. Многих колдунов встречали мы в пути, и только себя они погубили, а с нами ничего не случилось».


Сломил я ее словом, припугнул делом, но не ответила она мне ничего, кроме: «Не спеши, спешить не годится.


Раз известно тебе, что по моей воле пришли вы сюда, придется меня же и подождать. Дело у меня есть небольшое, а после раскрою я вам все». Но я сказал ей: «Пока не скажешь, не пущу тебя никуда». Она сказала: «Раз ты упорствуешь, скажу я тебе. В этой хрустальной башне сидит царская дочь, и ее прекрасный лик источает сияние, а то черное, что ее окружает, — это дракон».


Как услышал Джимшед о девушке, пронзила ему сердце любовь к ней, как алмазная стрела. И спросил он: «Если она царская дочь, как же завладел ею дракон? Где родители ее и в чем провинилась красавица?»


Ответила старуха: «В чем могла она провиниться? Как родилась она, няньки и мамки глаз с нее не спускали и не видел ее никто, кроме отца с матерью. Но появился в нашей стране этот дракон и начал разорять город. Силой не образумили его, а языка человеческого он не понимает, чтоб можно было унять его. В день приводили ему по одному жителю города. И опустел наш город. И сказал царь, чтобы все бежали из города. Сначала сам решил уйти, чтобы погоню на себя принять, а после обещал и дочь забрать. Как только царь покинул дворец, все, кто оставался еще в городе, сбежали. Я уйти никуда не могла, и сил хватило только на то, чтобы поставить на пороге большой котел с едой. Когда наступило утро, стал ждать дракон своей доли от царя. Но к нему никого не привели. Рассерженный, обошел он город, увидел у моих дверей еду, поел, я вышла и поклонилась ему и пообещала ежедневно его кормить. Вот почему я спаслась.


Пошел дракон на царя разгневанный. Не застал его, окружил башню. И девушка осталась в ней. Никто не может добраться до нее, нет туда дороги. А [дракон] лижет подножие башни. Утром и вечером я ношу ему пищу. А он все гложет камень. И стали стены очень тонкие, толщиной с ладонь, и того не будет. Вот рассказала я вам все, а теперь отпусти меня, я отнесу ему еду, иначе девушке придется туго».


Велел царевич: «Ступай отнеси, погляди и сообщи нам, что та девушка делает». Пошла старуха, а я удивился: если не бесовским колдовством, то как же иначе могла она поднять огромный котел. Ходила она, опираясь на два посоха, глаза — я таких ни у кого не видел — косые, страшные, а котел тот, даже пустой, трем или четырем дюжим молодцам впору было тащить. Сама она его несла или черти ей помогали, того не ведаю, мы никого, кроме одной старухи, не видали.


Стали мы следить за старухой: как подошла она к дракону, поднял он голову, от хвоста будто черная гора вознеслась. Разговаривая с нами, старуха запоздала, на это и рассердился дракон. Так плюнул он на старуху, что прибил ее к стене башни, словно ударом руки. Повернулась к нему старуха и сказала сердито: «Ты предо мной не кичись! Если можешь что — вот хорошие гости к тебе пришли, им и покажи!» Повернулась она, рассерженная, и пошла к себе. Царевич вышел ей навстречу и спросил о той девушке. Старуха была сердита и сказала так: «Не спрашивай меня о ней, жалость к ней жжет мое сердце. Так обглодал дракон стены башни, что стали они подобны стеклу. И дракон девушку видит, и она — дракона. Все ее служанки умерли от страха, всего две-три при ней осталось. А сама красавица, солнцу безоблачному подобная, так истаяла от страха, так пожелтела, что не сегодня завтра с жизнью распростится. А если даже выдержит она, то не выдержит башня, до вечера обрушится, и красавица будет в руках дракона».


Как услышал это Джимшед, вспыхнул, словно огонь, заскрипел зубами, засверкал глазами, так разгневался он на дракона: «Как же угнетал людей этот поганый, что всю страну разорил и еще красавицу, мир украшающую, хочет заполучить! Сколько юношей — героев и доблестных мужей в своих царствах тоскуют и по свету бродят, мечтая получить руку царевны, а отец ее, позорящий царское имя, бросил ее на съедение поганому дракону! Позор мужу, который врагу, попавшему в такую беду, не попытался помочь, а этот родную дочь бросил! Теперь погляди, как с божьей помощью я расправлюсь с этим дьявольским отродьем!»


Как услышала эти горькие слова старуха, сморщилась, словно опаленный лист, и забыла про свою ворожбу. Джимшед тотчас взялся за оружие, вышел и стал молиться. Со слезами горючими молил он господа, чтобы не сжигал он родителей его смертью и не позволил ему умереть от колдовских козней. Мне он наказал, не спускать со старухи глаз: «Добрая женщина не станет дракона кормить!» — «Я и раньше тебе говорил, что это ее козни привели нас сюда», — ответил я.


Вошел я в дом и посадил старуху на цепь. Сели мы на коней и направились к дракону.


Здесь Джимшед убивает черного дракона и освобождает безоблачное солнце — деву Бепари


Вокруг той башни обвился [дракон], словно море черного дегтя, изо рта его выходил черный дым и смешивался с облаками, и дыхание его поганое крылья орла в небе опаляло, из рек крокодилов заставляло выползать, слона и единорога смахивало, как мошку. Смертному перед ним было и вовсе не устоять. Кто издали слышал имя того дракона, тотчас от страха испускал дух, при его приближении люди покидали города и царства; можно было ехать пять дней и не услышать голоса человеческого. А поганый дух дракона доносился до людей на расстоянии дня пути.


Как увидели мы его, удивились и испугались, но Джимшед был таков, что никогда страха не выказывал. Когда мы подошли ближе, соскочил он с коня, чтобы как следует разглядеть дракона, пал ниц и молил со слезами господа даровать ему победу, изгнать страх из его души. Облачился он в кольчугу, опоясался саблей Алмазного змея, наточил острую стрелу, вложил ее в колчан, к луку привязал львиную шкуру, перекинул через плечо, в руки взял тяжелую палицу, сел на коня и, словно крокодил, пошел на дракона. А мне велел: «Погляди, как я с ним расправлюсь с божьей помощью». Я плакал: что мне оставалось делать?


Когда [Джимшед] приблизился, дракон испускал страшный дым, грива его покрывала все поле, был он в длину девятьсот саженей, и тремя арканами его нельзя было обхватить. При виде дракона конь заржал что было мочи. Услышал дракон конское ржание, раскрыл глаза, подобные кровавым озерам, высунул язык с платан величиной и такое изрыгнул пламя, что если бы увидели вы, то сказали бы: сожжет всю землю, и с разверстой пастью двинулся вперед. Подумал я: «Конец света пришел!» А Джимшед неторопливо засунул за пояс палицу, направил лук со стрелой, угодил ему в лоб, а другую стрелу всадил в нижнюю челюсть. Потом взялся за саблю и отсек ему губу. Такой поток крови полился, что все поле окрасилось в алый цвет. И такой дух распространился, хуже, чем в аду, и человек не мог его вынести, но Джимшеду, оказывается, покровительствовал господь, потому он уцелел. Потом достал он из-за пояса палицу, издал клич и метнул [дракону] в голову так, что у того мозг вышел носом, и испустил он дух. И дух его поганый затмил солнечный свет.


Как покончили мы с этой нечистью и снова удостоились солнечного света, крикнул Джимшед девушке: «Эгей, за труды свои неплохую награду я получил!» Тотчас он взломал стены башни и замка искать не стал, и вывели мы деву. Вернулись, но к той старухе не пошли.


Как наступило утро, сказал я царевичу: «Ступайте, царицу посадите на Несчастливого, а сами седлайте Невезучего, а я пойду погляжу на старуху, отпущу ее. Мне она ничем повредить не сумеет, а я, может, раздобуду коня и еды на дорогу. Если же она замыслит такое, что не смогу я от нее уйти, то вы все равно спасетесь, а я ваше горе приму на себя». Отвечал мне Джимшед: «Не быть тому, чтобы я оставил тебя в руках этой колдуньи, она давно на тебя сердита». Сказала ему Бепари: «Нет, клянусь тобой, ничего она с ним не сделает, хоть и любит драки и кровь, но коня она, конечно, не даст! Негоже оставлять ее связанной, ведь вы вкусили ее хлеба-соли. Пусть Кераг пойдет, а мы подождем его здесь». И тогда сказал царевич: «Ты оставайся здесь, а я пойду и скажу ей, будто ты умер, а сам оправдаюсь перед ней и отпущу ее. Если что-нибудь выманю я у нее — только так, а тебе она ничего не даст да еще заколдует тебя». Понравились царевне эти слова: «Если между Керагом и старухой вражда, не отпускай его!»


Сел царевич на коня, грустный, приехал к старухе с опечаленным ликом и грозным сердцем и сказал громким голосом: «Этот невежда и глупец и себя погубил, и меня разлучил с женщиной, которая мне ближе матери была, посадил ее на цепь и бросил одну. Как теперь я приду и в глаза ей взгляну, а если не приду, то как освобожу ее!» Как услышала старуха его голос и узнала о моей гибели, обрадовалась и окликнула [Джимшеда]: «Иди сюда, сынок, ты ни в чем не виноват! Если не погубило тебя его коварство, благодарение господу».


Вошел он в дом, отвязал старуху, отпустил ее и попросил прощения. [Старуха] спросила про смерть дракона. Сказал он ей: «Он провинился перед тобой, и я не горюю о нем, но Кераг до сих пор заменял мне целый свет, и видеть его мне было дороже, чем владеть всей землей. И его убил тот поганый, и коня его, а я за то убил дракона и освободил девушку. Теперь у меня только один конь, вот и кручинюсь я: как нам двоим на одном коне ускакать. И без пищи тяжко придется. Если повстречаюсь со зверем, не справлюсь с ним». Молвила старуха: «Коня у меня нет, и взять его неоткуда, а тебе лучше сообщить тестю о том, что ты освободил город от дракона. За спасение Бепари он будет так благодарен, что отдаст тебе все свое царство. Если ты его не дождешься, дам тебе столько еды, что хватит, пока ты не доберешься до своего дома».


Поблагодарил ее Джимшед и сказал: «Дай мне пока немного еды, чтобы я мог привести в чувство Бепари, она истаяла от страха и исхудала от голода. С трудом довел я ее, обессиленную, и оставил у городских ворот. Ты приготовь мне пищу, а я уеду через три дня. Если до тех пор прослышит про то царь — хорошо, нет — больше я ждать не смогу». Дала старуха Джимшеду две лепешки и сама пошла за ним: «Где ты остановился, покажи мне», — просит. Отвечал он ей: «Матушка, ты лучше моего этот город знаешь, я едва донес царевну до того дома? что близ башни стоит. Сейчас мы расположились там. Пока Бепари не поправится, никуда мы оттуда не двинемся! Ступай, поскорей приготовь нам еды и приходи туда, может, увидев тебя, царевна развеселится». Обманом вернул он старуху в дом, а сам стегнул коня и поскакал к нам. Мы ждали его внизу, у дороги. Немного поели. Сел царевич на моего коня, я сзади примостился, на свою лошадь усадил он Бепари, и поехали мы, не дожидаясь ни старухи, ни пищи.


А старуха, приготовив еду, пришла на условленное место и, не встретив нас, обошла весь город, но никого не обнаружила. Села и написала обо всем подробно царю. Был у нее, оказывается, в помощниках один колдун, который уходил и приходил невидимкой. Пока мы находились у нее дома, она не могла его вызвать, а когда мы сражались с драконом, не до того ей было и времени не могла выбрать, чтобы обо всем сообщить царю, а теперь написала она так: «По повелению вашему на самом царе хатайском испробовала я свои чары, и не по моей воле случилось все то. На мою беду, появился в вашем царстве дракон, который заставил вас бросить свой славный престол и дочь, подобную солнцу. Ты при казал мне, и я не посмела ослушаться — осталась затем, чтобы служить твоей дочери и избавить ее сердце от страха перед драконом, а дракона ублажить сладкими речами и обилием еды. И устроила бы я все как нельзя лучше, но ныне пришел сын хатайского царя, еще безбородый юноша, но головой достигающий облаков, с голосом, подобным небесному грому. Лик его светлее солнца, зубы — жемчуг, уста — коралл, стан его — движущийся кипарис. Человек не в силах воздать ему должную хвалу. Горячностью подобен он сидящему на колеснице Зуалу [40] . Много палаванов довелось мне видеть при твоем дворе, а также без счета в чужих странах, одних сама видела, о других слышала, но подобного всадника — закованного в панцирь, держащего поводья, заносящего саблю, разящего мечом, пускающего дождь стрел и мечущего палицу — не видала нигде, да и не слыхивала о таком. Так испытан он во всяких делах, что моря не боится, дэвов и драконов, так же как и людей, не пугается. Если увидишь его сидящим верхом, скажешь: «Как может прийти в голову кому-то покорить его, тому, кто ополчился против него, не помогут сила и прочность щита».


Явился Джимшед и, увидев пустым твой престол, стал куражиться и все разорять. Когда он пришел ко мне, я спала, застал он меня врасплох. С царевичем был его слуга — ростом еще выше его, с гневным и злобным ликом. Налетел он на меня, как разъяренный волк, посадил на цепь, а сами они пошли биться с драконом. Прошло два часа, и царевич вернулся. Убил он дракона и вызволил вашу дочь. Меня отпустил и рассказал о смерти своего слуги, но обманул меня: Бепари не показал и сам исчез. Но знай, царь, что спаситель подоспел вовремя, иначе через два дня царевна или дракону досталась бы, или умерла от страха. От великой опасности избавил витязь царевну, но посрамил тебя, славного царя, и твое войско: два молодца разгромили твой престол, словно не было у него вовек хозяина. Твою красавицу-дочь увезли, как пленницу безродную, со связанными руками. Теперь самое время твоим вельможам доказать свою преданность, а твоим многочисленным воинам проявить отвагу и мужество».


В тот же миг это известие достигло царя. Как узнал он о похищении дочери, потемнел пуще адского дыма и вспыхнул, как огонь. Велел он войску снаряжаться.


Мгновенно собрался: сели они на коней и отправились в погоню за нами. Мы же ничего этого не знали и ехали себе беспечно по дороге. Но Бепари все назад оглядывалась и вовсе не веселилась. Я же и тогда, когда мы выехали из Хатая, по ночам не спал, сторожил. Сейчас ехали мы уже целую неделю. И подумал я про себя так: «Если бы что-нибудь случилось, то уже случилось, но раз ничего нет, значит, бог на нашей стороне и эту ночь я могу отдохнуть». Расположились мы на ночь, поужинали. Рядом был небольшой лесок, уложил я их на опушке, коней на лугу привязал и сам около них держался. Хотел было я кольчугу снять, но передумал и решил: «Дай уж сегодня так лягу». Только прилег, дурной сон мне приснился. Я поспешно вскочил, огляделся: кони мирно паслись. Подошел к царевичу. Он спал спокойно. Опять обошел все вокруг — нигде ничего. Поглядел я на дорогу, по которой мы приехали. Ночь была светлая, и увидел я пыль на дороге. Догадался, что это приближается войско. Забилось у меня сердце, закипел рассудок. Ничего не сказал я царевичу, сел на Невезучего, приготовился к бою, навострил меч, обнажил саблю и так закричал, что и лев бы испугался. Врезался я в рать, и над кем занесу руку — живым не остается. Кто уцелеет под ударом моей сабли и палицы! Пройти нельзя было из-за груд мною убитых, кровь текла потоками, и все поле стал алым от крови. Прошелся я по войску, словно разъяренный лев по стаду диких мулов, но мешали мне горы убитых, и надоело мне мечом и палицей размахивать. Взял я копье и так поддевал им воинов, как ветер подхватывает лист. Разбрасывал я их туда и сюда. Удивлялись люди моей отваге и восклицали: «Этот человек — камень, высеченный из алмаза, человеку из плоти [и крови] такое не под силу».


Те, что уцелели, не устояли передо мной, бросились наутек, отчаявшиеся, лишенные надежды, истаяв от страха, пожаловались своему царю на то, как я разделался с ними. Как он услышал, рассудка лишился от досады, рассердился на них: «Не болтайте, убирайтесь вон, не оставайтесь в моих владениях! Один всадник — не ярый слон, чтобы стольких воинов перепугать. Как вы смели прийти опозоренными?!» А я вернулся на свое место как ни в чем не бывало.


Наступило утро, и царевич проснулся. А я около него другую лошадь привязал. Он, как увидел ее, спросил: «Кто тебе этого коня дал?» — «Оденься, — отвечаю. — Садись на коня и увидишь много других таких же, и тогда я тебе все объясню». Сказал он: «Что ты шутишь, скажи мне правду!» Сказал я ему: «Прибыло войско вашего тестя. Вы спали, и я не стал вас будить и встретил их, на мой взгляд, как подобало. Разве это поступок справедливого человека и благородного государя: на спасителя дочери, берущего ее в царицы Хатайской страны, наслать войско с наказом убить его!»


Как услышал царевич, удивился и, как был в одном архалуке, сел на коня и объехал поле брани. Сначала он рассердился на меня: «Почему не сказал мне? Если бы одолело тебя такое огромное войско, что за отвага это была бы!» Потом поблагодарил он меня и удивился, что я стольких сразил. Вернулись мы, и он усердно хвалил меня перед Бепари. Сели мы и радостно вкусили хлеба. Обнял [Джимшед] Бепари, поцеловал ее солнечный лик и сказал: «На сей раз Кераг дал отпор твоему отцу, я бы не поднял на него меч и впредь не готовлюсь к битве с ним, если только он не станет преследовать меня. Но если он не оставит меня в покое, обещай не обижаться на меня, я постараюсь не быть в долгу».


Сели мы на коней и поехали. Ехали до самого вечера. К вечеру попали в одну долину с хорошей водой и пастбищем. Спешились мы, поужинали. Царевич лег, не испытывая страха. Я тоже был утомлен и уснул, но Бепари знала коварство своего отца, боялась и бодрствовала. Когда наступила полночь, поднялась такая пыль, что ничего не стало видно. Испугалась Бепари, разбудила мужа: «Вставай, что же ты спишь! Я знала злонравие и жестокость моего отца. Если он не пожалел меня и отдал на съедение дракону, то и теперь не пощадит. Я от рождения обречена богом, а вы ради меня себя не губите, оставьте меня здесь, пусть мой отец делает со мной что хочет, а вы уходите, иначе, не одолев вас в бою, не даст он вам покоя своим колдовством».


Как услышал от нее Джимшед такие речи, вскипело его сердце, полились из глаз горючие слезы, и сказал он: «Для того ли я столько испытаний прошел, чтобы здесь тебя бросить, а самому спасаться? Для кого мне жить, кому на радость видеть солнце!»


У меня от таких речей голова закружилась и сердце разъярилось, воскликнул я громко: «Пусть ни его (отца царевны) не будет на свете, ни того, кто от него убежит! И со мной одним не справится его негодная рать, не то что перед моим царем устоит! Его колдовство ему самому навредит, а нам никакого урона не нанесет. Разное колдовство встречали мы на своем пути, но с божьей помощью все обрушивалось [на самих колдунов], а нам все нипочем. И сейчас его козни на него же и обрушатся. Вы из-за этого не тужите, только разрешите мне рассчитаться с ее отцом за то, что он преследует моего повелителя и смерти ему желает, я заставлю его ответить за его деяния!»


Оседлали мы коней, приготовили боевые доспехи и встали в ожидании боя. Тут и они подошли. Раздались крики и бой барабанов. Пришли они и стали браниться: «На что надеясь, пришли вы сюда, а уж если пришли, то отчего на увечных и убогих нашего царства, подобных вам, не испытали свою силу! Как вы смели войти во дворец великого царя и забрать его дочь? Вы думали, она сирота? Что станете вы делать, когда на каждого нападет по тысяче воинов? Как наше войско окружит вас, кольчуга растает на вас и сила ваша вам не пригодится. Как говорил лев: «Если исполнится срок дикого мула, передо мной он умрет». Сегодня вы на себе испытаете эти слова. Отсюда вы живыми не уйдете. Если бы знали о том ваши родители, им следовало бы готовиться к оплакиванию».


А я крикнул им: «Пустое хвастовство вы считаете отвагой! Мы никуда от вас не убегаем, увидим, как вы справитесь с нами. Если я настоящий мужчина, вы все ляжете под моей саблей, если же нет, можете не считать меня человеком».


Здесь битва Джимшеда с тестем и победа Джимшеда


Как услышали они от меня такие дерзкие речи, вскипели гневом их сердца, забили они в барабаны, затрубили в трубы, издали боевой клич и двинулись на нас. И мы обнажили сабли и налетели на врага. Порубили мы их и истребили, обрушились на них, словно божья кара. Кого нагоняли — не выпускали. В тот день я сражался яростно, а царевич так рассеял то войско, что и за оружие не брался: у кого руку оторвет, у кого ногу — и так сражался. Скоро от убитых проходу не стало. Допоздна сражались мы так, и только темнота развела нас. Отступили они в великом горе: отец оплакивал сына, и у брата сердце болело за брата. Из сотни один [в живых] оставался, и тот тяжело раненный, пораженный в самое сердце. Пошли они к государю и сказали ему в гневе: «Кто совершил то, что ты совершил? Была у тебя одна дочь. Сначала ты отдал ее дракону на съедение; когда же господь ей помог и ей на помощь пришел чужеземный царевич, который спас твою обреченную дочь, очистил от драконьего яда твой престол и венец, тебе следовало бога благодарить и сладкими речами вернуть спасителя, щедро одарить его; если бы не вернулся он, надо было целовать его следы, послать за ним слуг и преподнести многие дары. А вместо этого ты преследуешь его и хочешь убить. Как же позволит тебе бог его победить! Ты перед двумя витязями осрамился и войско свое загубил».


Он отвечал так: «Победа всегда была вашим уделом. Откуда я мог знать, что теперь вы так струсите. Ведь они такие же люди! Если бы я знал, что вы не устоите перед двумя, не посылал бы вас. Я один расправился бы с ними так, что и следа их на земле не осталось бы». Они отвечали: «Если у тебя что-нибудь получится, действуй сам, а мы вмешиваться больше не станем».


Мы вернулись в свой стан с победой и радостью. Праздновали и веселились. А они от досады даже есть не могли. Когда наступила полночь, встал сам царь Саул, колдовством вызвал с облака дракона и велел ему нас троих окружить так, чтобы наши кони остались внутри. Дракон незаметно окружил нас, держа свой хвост в пасти. Тот неправедный царь хотел, чтобы мы набросились на дракона и чтобы он нас проглотил. Но Джимшед был так надежно защищен господом, что никакие чары на него не действовали.


Когда рассвело и солнце, краса земли, раскинуло свои лучи, мы встали, не спеша умыли лицо и руки и вознесли хвалу господу. Поглядели мы — видим, окружает нас море черного дегтя. Огорчился я: куда от него уйдешь, думаю. А потом сказал: «Дай-ка посмотрю сначала, что это такое». Вышел я вперед и поглядел. Убедился, что это был дракон. Вернулся я и доложил Джимшеду: «Другой смерти не доверил тебя твой тесть и теперь призвал колдовство на помощь: страшный дракон окружил нас. Мы напрасно старались: царь тот, оказывается, повелитель драконов и поведет их куда захочет». Встал Джимшед и ответил мне: «Тебе-то что? Пусть вершат они свои козни, нам они ничего дурного не сделают, нет на то воли божьей, чтоб нам от них смерть принять. Им же будет хуже».


Оделся царевич, лук и стрелу взял в руки, палицу заткнул за пояс и направился к дракону. Увидел, что хвост у него прижат к голове, выпустил стрелу и хвост пригвоздил к черепу. Не смог дракон шевельнуть ни хвостом, ни головой. Тут не стал мешкать мой конь Невезучий, подлетел к дракону, словно на крыльях, и вскочил на него. Занесли мы с царевичем сабли и оба ударили дракона по шее — едва одолели толщину его шеи — и отсекли голову. Поглядели мы, нигде не видно трупа дракона. Как исчадие колдовское, все исчезло бесследно.


Заметили проклятые, что дракон нам ничем не повредил, и приказал царь воинам: «Честь и отвагу никто не продавал. Опозоренные двумя мужами, куда мы пойдем?» Как услышали они это от царя, зашумели и, разъяренные, пошли на нас, обнажив сабли.


Увидела Бепари, что ярость ее отца не утихает, повязала на шею свой мандили и стала умолять мужа [41] : «Не вступай в битву с ним! Иди своей дорогой. Я знаю, пока не убьет он тебя или сам не погибнет, не успокоится, ради чего ты жертвуешь собой? Ты надеешься на свою силу и доблесть, но я говорила и опять скажу тебе: человеку не справиться с его кознями».


Засмеялся Джимшед: «Не тревожься, солнце мое! Я не хотел, чтобы между мной и твоим отцом была вражда или чтобы мы поссорились с тобой из-за того, что я принес какой-нибудь вред твоему отцу. А меня ни от его чар, ни от его битв не убудет. Позволь мне сразиться с ним, ибо больше я не могу ему уступать».


Не выдержало тут мое сердце, и закричал я: «А почему ее отец не спрашивал позволения, когда покинул острова, [которыми он правит], и стал до самого Хатая преследовать вас обоих? Если я встречу его в бою или попадется он мне под руку, не пощажу. А после делайте со мной что хотите. Если уцелеете, хоть голову мне с плеч сносите, не боюсь». И молвила Бепари: «Если бы я могла, сама бы своими руками схватила отца».


Пока они не напали на нас, мы не спешили. Подошел тут царь Саул; скрежетал он зубами, уста извергали пену, бранился он и проклинал свою дочь: «Эта блудница, распутница своими колдовскими чарами двух каджей приворожила — и меня осрамила, и себя ославила. Куда теперь она от меня уйдет, обоих я в огне сожгу или на куски разорву и брошу воронью на съедение. Не надейтесь выскользнуть из моих рук».


Как услышал Джимшед от своего недостойного тестя эти речи — они были подобны острому клинку, — загорелся в его душе огонь и глаза налились кровью. Надел он шлем, взял у меня копье, натянул поводья, поднялся на стременах и пошел на них; голос его был подобен небесному грому: «Ты сам хотел, чтобы я сжег твою душу, вот я и пришел. Славы мне не принесет война с тобой, но больше терпеть невозможно».


Как только Джимшед подошел, острием копья, как мяч, подхватил [Саула], швырнул его в гущу войска и тут же убил. Как увидели воины Саула мертвым, дружно налетели на нас, и такое завязалось, словно небо обрушилось на землю. Лился кровавый поток, и нес он [отрубленные] руки и ноги. Не справились воины с нами: кто убежал, кто помилования стал просить. Бегущих мы не преследовали, ибо остались они без царя, да и какая польза преследовать трусов, а лучшие оставались у нас в руках, порубленным же не было числа. Их доспехи и шатры, сокровища и утварь, престол и венец — все валялось без присмотра.


Был на той стоянке один безоружный знатный человек. Когда я обходил лагерь, заметил этого палавана — он стоял с опущенной головой, в разорванной кольчуге, отбросив саблю и кинжал. Я видел: когда царь был убит, он бросил оружие и порвал на себе кольчугу. Тогда, во время битвы, мне было не до него, теперь же я узнал его и спросил: «Ты был там, чего же пришел сюда? Если хотел бежать, надо было уходить подальше; если сдавался на нашу милость, надо было там же молить о пощаде». Он отвечал мне: «Я не беглец и не пленник. Если бы бог не прогневался на меня, я должен был бы проявить отвагу, когда мой царь было еще жив, убить на его глазах либо его врага, либо себя самого. Но из-за множества моих грехов и несправедливости моего царя не удостоился я этого и стал свидетелем его смерти. Теперь зачем мне оружие, кому мне служить? Если бы я взял подаренное им оружие и бежал, если бы в нашем царстве встретил бы меня его сын или брат, я мог бы служить им. Но я здесь, и вы поступите по совести, если убьете меня, и вам даже надлежит это сделать. Я был предводителем этого войска и был и братом и сыном моего царя. Если ему я не помог, кто другой может ждать от меня верной службы? Пока я жив, не позволю моему языку вымолвить это!»


Пока мы вели эти речи, подошел и Джимшед, спросил: «О чем говоришь ты?» Я доложил, в чем дело. Тот человек снова, преклонив колени, стал молить о смерти. Затем он стал оскорблять нас, дабы мы разозлились и сгоряча убили его. Но Джимшед сказал: «За эти слова я убивать тебя не стану. И смерти ты недостоин, иначе она настигла бы тебя в эти пять дней, когда здесь текли потоки крови. Значит, ты хороший человек и бог не обрек тебя на смерть. А верность твоя царю такова, что в тебе незаметно даже страха смерти и привязанности к жизни. Я не только не убью тебя, но буду почитать, как отца».


На эти слова тот человек не только не ответил благодарностью, но стал лить слезы и браниться. Я разозлился и готов был разделаться с ним. Но Джимшед остановил меня: «Пусть говорит, что хочет, у него сердце болит. Зачем тебе спешить, живым он все равно от нас не уйдет. И если кто-то может убить меня, убьет и его!»


Понял тот муж, что ничего у него не получается, и больше ничего не говорил. То, что нам нужно было для отдыха, мы заставили принести пленников. Я поставил для Джимшеда небольшой престол, сели мы и хорошо отдохнули. Тот человек, жаждавший смерти, пришел и встал у нашего шатра. На следующее утро Джимшед приказал: «Отыщи всех, кто скрылся в лесу или спрятался среди мертвых, приведи сюда, я их приставлю к делу».


Обошел [тот человек] лес и поле и собрал пятьсот человек. У нас еще было около шестидесяти пленников. Старший определил, кто какую службу может нести. Потом приказали мне царь с царицей: «Велика эта страна и исполнена колдовских чар. Тамошних жителей и одного дня нельзя оставлять без надзора. Ступай и управляй ими, иначе та страна потеряна для нас». Отвечал я им: «Хоть и должен вассал подчиняться слову патрона, но как я могу оставить вас в этой стране колдунов и каджей, а сам отправиться в страну островов. Ежели вы желаете мне добра, то знайте — такая милость для меня хуже гнева. Богом клянусь, пока не встретитесь вы с вашими родителями и не увижу я вас в венце на престоле, не нужно мне ничего, кроме этого коня и оружия, не хочу никакого богатства. Делайте со мной что хотите, но вас я не покину. Милости я достоин — милуйте, казни — казните!»


Рассмеялся Джимшед и сказал: «Казнить тебя следует сейчас же! Чего мешкать!» А Бепари добавила: «Хорошо он тебе ответил и достоин милости; мне тоже трудно будет с ним расстаться, ведь у тебя нет более верного, выросшего вместе сдобой вассала. Вы подумайте, а я вот что скажу: этот Кундрав был предводителем войск моего злосчастного отца. Он на вас обиды не таит, человек он умный и дельный. Пока вы свои дела делаете, пусть он правит нашей страной. Страна та недобрая, негоже оставлять ее без правителя».


Понравился нам этот совет. Мне приказали привести Кундрава. Сначала он поклонился царевне, а потом сказал: «Недостоин я зреть твой лик, почему не прикажешь, чтобы стерли мое имя с лица земли?!» Бепари стыдливо прикрыла лицо, не нашлась, что ответить. Джимшед сказал: «Плохие ты слова произнес! Бог не пожелал, чтобы мы подружились с твоим повелителем, и не выдержала земля его колдовских чар. Пока я не освобожусь, чтобы заняться делами вашей страны, ты ею управляй, как управлял прежде».


Для Кундрава эти слова были как алмазный кинжал в сердце. Сказал он так: «Ох, не думаю, чтобы этим словам нашлось место на земле или бог потерпел их на небесах. Как вы могли подумать, что стану я править вместо моего господина?! Такое и в голову не должно прийти, а если и пришло, то как вы позволили вашим устам это произнести?! Если бы бог прогневался на меня и я бы подружился с дьяволом и пожелал служить другому, меня следовало бы живьем разорвать на куски, не удостаивая праведной смерти. Как вы могли предложить мне управлять его владениями!» Он все не соглашался, и тогда Джимшед сказал: «Плохого ты не делаешь, и люди не осудят тебя. Если ты предашь своего государя, как я смогу доверять тебе? Но ведь я ради любви к этому человеку и дружбы с ним расстался с родителями и покинул мою страну. Он же преследовал меня, чтобы убить, и не успокоился, пока сам не нашел свою смерть. И ты невиновен, и я. Если ты послушаешь меня, [то поймешь]: здесь нет ни измены твоему государю, ни твоей неверности. Я отблагодарю тебя, как подобает; верность дочери твоего господина то же, что верность твоему господину». Потом сама Бепари приказала Кундраву, с ее помощью нам легче было уговорить его. Что нам требовалось — престол и венец, шатры и паланкины, а также люди — мы отобрали, остальное отправили с Кундравом. Проводили его, а сами пошли в город дэва.


Здесь прибытие Джимшеда в город дэва


Шли мы благополучно и весело, как было нам по душе, пока не прибыли в город дэва. Когда мы приблизились к городу, я сказал: «Тот злодей говорил нам: в мой город не ходите, там ждет вас опасность; может, он был прав, и лучше не попадаться в ловушку». И царевна стала умолять [Джимшеда]: «Довольно ты видел бедствий от вещунов, не попадайся в дьявольские сети!» Но не послушался Джимшед. «Я не верю словам дэва», — говорит.


Подошли мы к площади, окружили нас люди и взмолились: «Не. входите сюда, город заколдован дэвом. Кто позволит нам найти настоящего правителя?» Но не уступил Джимшед, пришпорил коня. Я последовал за ним и сказал: «Что бы ни случилось, клянусь, я обгоню тебя». Опередил я его на один шаг. Как ступили мы на площадь, сами того не замечая, свалились с коней и превратились в камни. А кони наши встали над нами и заплакали.


Как увидела это Бепари, вскрикнула, соскочила с коня, сбросила с себя венец с султаном, села рядом с Джимшедом и стала жалобно плакать и причитать. На ее плач вышла жена дэва, женщина прекрасная и честная, с плачем подошла она к Бепари и поклялась ей: «Если бы я знала что-нибудь или была замешана в происходящем, если бы владела колдовскими чарами, сама не попалась бы в руки тому колдуну!»


Поняла Бепари, что от нее нечего ждать помощи, стала оплакивать свою несчастную судьбу, взывать к господу: «С твоей помощью я только что освободилась из дьявольских сетей, не губи же меня, тобой спасенную, паси еще раз от колдовских козней. А если его нельзя спасти, тогда и меня вместе с ним преврати в камень, чтоб не видела я солнечного света и близких людей».


Три дня и три ночи стояла Бепари на коленях и так плакала, что, омываясь ее слезами, очищались наши тела, превращенные в камень. И жена дэва не покидала ее и плакала вместе с ней. На четвертый день, на заре, проявил господь милосердие, не оставил нас, скованных колдовскими чарами. Бепари задремала, положив голову на колени окаменевшему Джимшеду. И показалось ей, будто Джимшед сказал: «Не плачь, вели заколоть Невезучего, его внутренностями оберни нас обоих, и мы будем спасены». Отвечала Бепари: «Если я убью коня, что скажу сыну визиря?» — «Не тревожься, — успокоил ее Джимшед, — Невезучий мне большую службу сослужил, чем сыну визиря, и его мне будет недоставать больше, но иного выхода нет. Если Невезучий падет — это знак нашего избавления, если же нет — отступись от него».


Вздрогнула тут Бепари, огляделась и увидела, что Невезучий в самом деле свалился, лежит, обреченный на смерть, и плачет. Она тотчас встала, привела человека, подошла к Невезучему, заплакала и сказала ему: «Горе тому, достойнейший из коней, скакун несравненный, кто скорбит о гибели твоей, горе свидетелю твоей кончины! Ты не раз выручал своих хозяев, и теперь от тебя я жду их спасения, окажи мне милость».


Конь вздохнул, как человек, и полились у него из глаз потоки слез, откинул он голову и вытянул ноги. Делать было нечего, и убили этого славного коня. Разрезали брюхо, вытащили кишки. Удивительно было то, что ни у кого никогда не видел я таких длинных кишок. Обернули нас ими. Прошло некоторое время, и чары рассеялись, освободились мы из каменного плена. Оглянулся Джимшед по сторонам, увидел Бепари, растерзанную, в неподобающем ей виде; чужие знатные женщины окружали ее, удивился он и воскликнул: «Что со мной случилось и что делать мне после того, как я увидел тебя такую?» Она возблагодарила бога: «Если вы избавились от волшебных чар, то можете считать, что я проводила время в радости и забавах, но я такое дело совершила, что вы и глядеть на меня не должны». Поведала она нам о смерти Невезучего. Джимшед опечалился и пролил много слез. А я, когда оглянулся и увидел рассеченного пополам коня, лишился памяти и упал лицом вниз и лежал так, пока не обратился ко мне Джимшед с такими словами: «Никто не сделал этого из вражды или предательства, у меня больше твоего болит сердце, но так надо было для нашего спасения, утешься». Отвечал я: «Человек не может вынести и чрезмерной радости, а не то что горя, трудно удержаться от слез, а так, разумеется, пусть и конь послужит твоему спасению, и моя голова в придачу».


Заговорила тут жена дэва: «Отныне ничего не бойтесь, ступайте за мной, я покажу вам дворец». Повела она нас, и увидели мы чертог, лучше которого ни у каких государей не бывало. Сама хозяйка отправилась в свои покои. Надела она прекрасные украшения и украсила своих прислужниц. Пригласила она Бепари в свои покои. Пошли и мы туда. И было там еще красивее, все разубрано золотом и бирюзой, потолок был сделан из чистого хрусталя.


Остановились мы во дворце дэва, а Бепари — в покоях его жены. Отдыхали неделю. Приходили [вельможи], приносили диковинные, драгоценные дары. Собрали мы придворных и одарили их по царскому обычаю.


Пили мы и тешились от души и дивились тому, какой порядок был у того дэва, и тому, кто дал ему в жены такую красавицу и как могла она глядеть на него. Расспросила Бепари женщину обо всем. Заплакала та и отвечала так: «Я не какого-нибудь пропащего человека дочь, чтоб не знать надлежащего закона и порядка, я дочь греческого царя. У отца и матушки моей не было детей, кроме меня. Царем и царицей они назывались, а на самом деле я превосходила их во всем. В отцовских владениях я распоряжалась как хотела. И, к несчастью своему, не оставалась я на одном месте. Прослышав про красивую местность или ароматные цветы, направлялась я туда, и так из года в год: где было хорошо летом — ехала я туда, где лучше зимой — туда. Вот так развлекалась и наслаждалась я, пока не прогневила господа. И когда увяли в саду весенние розы и распустились в полях осенние, велела я разбить в долине разноцветные шатры. Никого я не боялась и не опасалась, все Греческое царство было покорно моему слову. Где понравится мне цветок, там останавливалась и наслаждалась.


Однажды ночью все разошлись кто куда, а я со своими подружками играла на цветущем лугу. Опустилось вдруг на нас что-то вроде черного облака. Мы решили, что это лунное затмение, и испугались. Я не заметила, что это надвигался на нас дэв. Схватил он меня, посадил к себе на плечо и со мной одну мою подругу, двух других сунул под мышку, еще двух — с другой стороны и так вшестером доставил нас сюда — хозяйку с прислужницами. Как пришла я в себя, увидела, что нахожусь в чужом дворце, дворец полон был, как вы сейчас видите, царскими украшениями, вещами для забав и утех. Дэв спрятался, и со мной были только пять моих прислужниц. Я решила умереть и пыталась учинить над собой плохое, но много утешительных слов говорили они мне, и хвалили того колдуна, называя его царем, и сулили несчетные богатства, и обещали, что я скоро встречусь со своими родителями, этим успокоили они меня. И до тех пор не видел меня тот проклятый, пока я не привыкла ко всему, и мне не оставалось ничего другого, как радоваться общению с подругами. Однажды явился он ко мне в царской одежде и короне. Прибыл ко мне евнух и доложил: «Сейчас сюда придет царь». Как взглянула я и увидела это чудище, огромное, как море, потемнело у меня в глазах и упала я без чувств. Три дня и три ночи лежала я, как мертвая. После того я его ни разу не видела, а площадь ту он заколдовал, для того чтобы я не могла убежать и чтобы никто до меня не мог добраться. Три года, как я здесь. Ныне я счастлива, что вашей рукой колдун повержен, и его богатство принадлежит вам, а я буду бога молить за вас, если вы поможете мне встретиться с моими родителями».


Выслушали мы ее рассказ и поразились ему, и сказал мне Джимшед: «Не найдешь в ней изъяна, красавица солнцу подобна, и владения достойны ее». Я отвечал: «Мое время еще не подошло». Сказал Джимшед красавице: «Ты мне сестра отныне, а я тебе брат. Располагай мною. Сейчас я занят, по своим делам отправлюсь, и ты исполни свое желание, повидайся со своими родителями, я скоро вернусь и, кого ты пожелаешь, приведу тебе в мужья. Хочешь — в твоих владениях свадьбу сыграем, хочешь — у родителей твоих. А этот город и сокровища все равно принадлежат тебе». Поблагодарила она его: «Достойнейший из царей, благословен будь отец, родивший тебя, исполнен ты мудрости и скромности, ты лучший из государей, не имеющий равных в доблести. Пусть не пресытится судьба любовью к тебе, юный годами, но зрелый делами государь! Я не стою даже того, чтобы прислуживать вам, а вы обращаетесь со мной так почтительно. Я несчастная пленница, спасенная вашей победоносной саблей, прах и пыль от ваших ног».


После этих слов сели они пировать, и подобного пиршества не видело око человеческое. И благословляли горожане их в тот день, и восхваляли молодого царя Джимшеда.


Целый месяц провели мы, тешась и пируя. Пили мы и наслаждались, играли на площади в мяч, и каждый день подводили нам все лучших коней, потчевали все лучше и щедрее.


В один из дней пожелал Джимшед поохотиться. Мы долго его отговаривали, но он упорствовал. С того дня, как пришли мы в город дэва, не садился он на Несчастливого, а ездил на конях из конюшни дэва. В тот день привели ему высокого каурого жеребца, а я сидел на гнедом. Когда отговаривали его ехать на охоту, обернулся он, рассерженный, пришпорил коня, тот помчался быстрее ветра, и царевич исчез из глаз.


Здесь сказ о том, как Джимшед пропал и увидел царицу каджей


Ждали мы его оттуда и отсюда. Но не появился он ниоткуда. Закручинились мы. А тут конь Несчастливый сорвался и поскакал. Как увидел я это, сказал так: «Наверное, в тяжелую переделку попал Джимшед, и надо ему помочь». Последовал я за конем; скакал Несчастливый, и я за ним, сколько сил хватило у меня и у моего коня. Попали мы в страну, где следа человека и человеческого жилища не было видно. Скалистая и каменистая была местность. Поглядел я: на камне сидит женщина. Увидела она нас, вскочила и засмеялась. Я ничего не сказал, только от всей души возблагодарил господа и подумал: этой женщине известно что-то хорошее. Но оказалось, что она была лазутчицей своей хозяйки — царицы каджей. Повернулась она к нам спиной и побежала, чтобы обо всем доложить своей повелительнице, но настиг ее Несчастливый, затоптал передними ногами, поднял зубами и хотел разорвать. А тут я подоспел и рассек ее пополам саблей. Тотчас исчезло созданное чарами прекрасное лицо, оказалось, это был черный, сморщенный бес.


Поскакал Несчастливый дальше, и я за ним. Прошли мы по трудной, скалистой дороге, и открылся перед нами красивый луг, покрытый цветами. На том лугу сидел Джимшед, а рядом с ним — женщина, облаченная в царские одежды, царица в венце, красоту ее выразить было невозможно. Перед ними стояли кувшин с вином и изумрудная чаша. Джимшед, одурманенный колдовскими чарами и любовью, сидел, не произнося ни слова. Царица шутила с ним и рассказывала ему много удивительного, то за руку его брала, то вином угощала.


Когда я подошел ближе и увидел это, сначала громко восславил господа, а потом крикнул ему: «Разве назовешь свой поступок царской мудростью? Ты покинул царство и сидишь здесь у каджей! Отчего не встанешь, разве твое место тут? Вставай, иначе, клянусь, терпение мое иссякнет!»


Услышал Джимшед мой голос, пришел немного в себя, взглянул на меня и резво вскочил. Крикнул мне: «Иди сюда!» А я в ответ: «Ты ступай сюда, я туда не приду, а если приду — плохо придется этой твоей царице. Иди сюда, сядем на коней».


Когда Джимшед двинулся ко мне, колдунья схватила его за полу. «Куда, — говорит, — идешь?» А Джимшеду помог господь, вдруг на него нашло просветление, и отвечал он так: «О Господи, не сидеть же мне век с тобой, что ж, я и слугу своего повидать не могу?» Как услышала царица от него такие слова, поняла, что он образумился, вскочила и она, лицо ее преобразилось и сделалось ужасным. Начала она кричать грозным голосом, и стали стекаться к ней рати. Столько воинов собралось, будто весь мир сюда пожаловал. Сказал я Джимшеду: «Все это но твоей вине, ты и давай им ответ!» Что было делать? Стали мы биться, а ведьма та все кричала, войска все прибывали, и не было им конца. Устали мы размахивать саблями и палицами, сколько мы убивали, в два раза больше того растаптывал копытами Несчастливый, но не становилось меньше воинов-каджей. Разгневался я и сказал: «Если б была она настоящей царицей, и тогда не уступил бы я ей, а ведьме не уступлю и подавно». Погнал я на нее коня, ударил саблей по голове и рассек ее пополам. Как убил я царицу, тотчас исчезли и войска: ни мертвых не осталось, ни живых. Джимшед, сказать по правде, пожалел было о гибели колдуньи, но я не дал ему опомниться, посадил на Несчастливого и повез против его воли, иначе не получилось бы ничего путного.


Ехал я и вез его. С божьей помощью добрались мы до города дэва. Вышли нам навстречу плачущие горожане с разорванными воротами, при виде нас радостно вскричали в один голос и возблагодарили бога. Как увидел царевич, в каком они горе, услышал о том, как Бепари тоскует и убивается, пришел он в себя и удивился своему поступку. Пока мы не вошли к ней, никому не верила Бепари. Увидел ее Джимшед и стал плакать и жаловаться на свою несчастную долю: «Что за судьба у меня, мои дни едва не исполнились в той колдовской стране, и Бепари я едва не убил!» Отвечал я ему: «Еще успеешь набраться опыта, пока же ты очень неопытен. Отчего увлекся ты недобрым делом? Разве не знаешь, что дэвами и драконами полна земля? Где это слыхано, чтобы царь горячился из-за пустяков и подражал дурным делам?!»


Джимшед сожалел о своем поступке и хвалил меня при всех и удивлялся, что я не поддался чарам каджей, а сразился с ними. «Как он решился, — [говорил Джимшед],— рядом со мной убить мою подругу и обойтись со мной так дерзко?» Отвечали Джимшеду старшие мужи: «Добрую дерзость он себе позволил: если в таком случае человек не проявит упорства и предоставит друга его воле, это будет [не дружба], а вражда. Многие вельможи и цари погибали из-за этого, и, если бы не было с тобой Керага, мы бы остались снова обездоленными». Посчитали мы, и оказалось, что семь дней пропадали мы оба — повелитель и слуга. Один день — это когда мы вернулись, и пять дней мы сражались в Каджети.


Еще два дня пробыли мы там. На третий день мы распрощались с дочерью греческого царя и оставили ее в том городе. Она поднесла царю и царице несметные дивные дары с такими словами: «Ты не думай, царь, что твои сокровищницы оскудеют и твои богатства уменьшатся. Если я удостоюсь встречи со своими родителями, многого не прибавлю, но сделаю одно: пока Джимшед будет отсутствовать, я сохраню его имущество, а когда вернется, пусть сам управляет своими владениями, а меня отпустит на родину».


Джимшед еще раз любезно простился с ней и сказал много приятных слов. Отправились мы в путь и ехали, охотясь и стреляя из лука, и прибыли в город Алмазного змея, так красиво выстроенный и богато разубранный, что око человеческое не видело ничего подобного.


Здесь приход Джимшеда в Алмазный город


Как увидели [в городе] нашу дружину, прислали гонца все разузнать; расспросил он обо всем у наших передовых отрядов, быстро вернулся и доложил. Как узнали они, затрубили в трубы, забили в барабаны и вышли навстречу с таким многочисленным войском, что заполнили всю землю. Все приветствовали Джимшеда, благословляли его и осыпали драгоценными камнями. И все восклицали, подняв лица к небу: «Благословен будь приход царя Джимшеда, благословенны будьте нынешний день и земля, взрастившая его, будьте благословенны чрево родительницы его и грудь, его вскормившая».


Принесли они много заморской парчи, постелили на землю, чтобы Джимшед и Бепари прошли по ней. Так шли мы по городу. Я сказал: «Как бы и здесь не подстерегало нас колдовство!» Те люди сказали так: «Не дай Господи, здесь колдовства не осталось, не было у нас знатоков колдовства, был только один, и тот повержен волей божьей и силой десницы царя Джимшеда».


Когда мы прошли по городу и приблизились к городской площади, глядим: идет навстречу свита высокородных женщин. Удивились мы: «Зачем они сюда идут?» Когда они подошли, оказалось, что это жена Алмазного змея, блещущая красотой, в бесценных украшениях и ее прислужницы. Если бы вы увидели ее, сказали бы так: «Если это не светило небесное, то что же?» Подошла она, поцеловала ногу коня Джимшеда и сказала: «Я несчастная пленница, погибшая душой и телом, спасенная вашей саблей, я прах и пыль от ваших ног. И как ты освободил меня от чар страшного колдуна, так пусть творец солнца и луны спасет тебя от врагов и соперников твоих, пусть те, кто не покорен твоей воле, так же рассеются, как рассеялись козни Алмазного змея. Пусть твоя славная сабля всегда разит неверных тебе, пусть твое имя возвышается и прославляется на весь мир и царствование твое пребудет неизменным. Недостойна я возносить тебе хвалу, мудрецам и философам не под силу выразить твою отвагу и доблесть, благородный твой нрав и твою красоту». Высыпала она на Джимшеда блюдо жемчугов, затем повернулась к Бепари и хотела поцеловать ей колени. Но не позволила того Бепари, поцеловала ее в прекрасный лик, а жена змея поцеловала ей руку и благословила сладкозвучными словами: «Солнце безоблачное, взошедшее нам на радость! Пусть мирно течет ваша жизнь и вечно длится ваша любовь!» Осыпала она и Бепари драгоценными камнями и рассыпала их по всей площади. Провела она нас через площадь и пригласила во дворец. Я взрослый человек, объездил много стран, но такой красоты не видел. Сначала обошли мы вокруг дворца, стены его были выложены из янтаря и яхонта, все было причудливо вырезано, а перила были золотые и гишеровые с цветной эмалью, и подумал я: «Что прекраснее может узреть око человеческое!»


Ту ночь мы провели во дворце. С наступлением утра, когда Джимшед еще спал, прислала дочь деламского царя [42] человека: «Вчерашнее пиршество недостойно было хатайского царя. Я и сама знала, что одной несчастной, всеми покинутой женщине не под силу встречать царя, но ведь и отведать хлеб бедняка — тоже благо. Теперь благодаря господу и царю Джимшеду у меня больше возможностей, а потому пошлите своих помощников в мои кладовые, и пусть приготовят они яства, достойные царя».


Сказал я про себя: «Пойду погляжу, что это за кладовые». Пошел я за тем человеком. Пришли мы в просторные палаты, возведенные из мрамора, походившие на тронный зал царя, а не на пекарню. Посередине зала находился прекрасный бассейн, в который стекал холодный ключ, усталый человек мог бы здесь прекрасно отдохнуть. В стене имелась ниша с аркой. Тот человек потянул за веревку, поднял купол, и под ним оказалось великое множество всяких хлебов. Все, что называется хлебом, или все хорошее, что может язык человеческий сказать о хлебе, было там. Белизной походили те хлеба на снег, а о вкусе и говорить не приходилось. Скажу я: «Такого [хлеба] не вкушали уста человеческие, разве только ангелы едали его». Понравилось мне устройство [пекарни]. А про себя я подумал: «Это все сделано напоказ, кто станет в таких палатах держать хлебопеков?!» Находились там нарядно одетые люди, и, как оказалось, были они старшими пекарями. Внутри была одна дверь, заглянул я в нее — там пекли хлеб: кто муку просеивал, кто тесто замешивал, кто лепешки выпекал. Я обратил внимание, что в этом помещении не было дверей, кроме этой одной. И не было там ничего, только выпеченный хлеб, и внутри не было никаких вещей. И было там еще чище, чем в наружном помещении. И текла там вода, и в воду бросали отруби и, что нужно было, ею промывали.


Пошел я дальше, смотрю: на серебряных крюках висит убоина. А пол весь выложен из каменных плит, омываемых потоком воды. И мясо мыли той водой, и, когда забивали скот, кровь, шкуры и ноги уносило потоком. Поэтому плиты оставались чистыми и никаких следов и запаха не было. Следующее помещение было из черного камня, поглядишь и скажешь, что это палаты из черного янтаря. Вдоль стен тоже тянулась скамья. Два свода соединялись друг с другом, и в нишах были камины, и мясо жарилось там, и хозяйственная утварь лежала там же. Поток чистой воды, выливавшийся из водоема, уносил все, что оставалось после разделки мяса и очистки зелени. Немыслимо перечесть, сколько изысканных блюд там готовилось. А аромат стоял такой, будто от мускуса и амбры. Не только для кухни годилось это, но и судьям почетно было бы там заседать!


Когда я вышел оттуда, меня проводили в зал, где варили шербет. Все было из сандалового дерева, украшенного резьбой, посередине также находился бассейн и вдоль стен стояли скамьи, и было там множество продуктов для шербета — и фрукты, и сахар, и кислое, и сладкое — и утварь для изготовления, вся фарфоровая. Было там много народу, но каждый сидел на своем месте, соблюдая порядок. Кто шербет готовил, кто сладости варил, кто — варенья, кто — засахаренные фрукты. Такого не придумаешь, чего бы там не делали, но все так было устроено, что, сколько бы ни готовилось, сколько бы ни входило и ни выходило, ни одного [грязного] пятнышка, даже величиной с ячменное зерно, не было там видно, казалось, что все это только что возвели и устроили.


Вышел я оттуда, и проводили меня в винохранилище. Снаружи находилось помещение для виноделов. Посередине была высокая стальная дверь, украшенная золотой чеканкой. Отворили ту дверь и завели меня внутрь. Вошел я и огляделся — ни длины глазом не охватишь, ни ширины. Колонны были из агата и своды — из бирюзы. Стены вокруг были из желтого камня, который по красоте превосходил янтарь и был похож на яхонт. Вдоль стены стояла скамья, покрытая златотканой парчой. Ниши у скамьи были заполнены винодельческим инструментом. Посередине этого марани журчал источник — такой холодный, что едва он выливался из трубы, как тут же замерзал.


Водоем этот был заполнен льдом, его окружала скамья, на которой могло уместиться двадцать человек, и на ней стояли драгоценные чаши, кувшины и всякая пиршественная утварь для царского стола. Вокруг бассейна стояли большие фарфоровые квеври с вином для царя, настоянным на мускусе и амбре. По всей длине марани рядами тянулись квеври, и между рядами протекала вода. Повсюду были квеври с вином, и каждый омывался водой. Крышки [на кувшинах] были из чистого хрусталя и так плотно пригнаны, что если не нальешь воды нарочно, то ни росинки в кувшины не попадет.


Над ними возвышался балдахин, перила его были из красного сандала, украшенного золотом, бирюзой и разноцветными стеклами. Язык человеческий воистину не в силах передать порядка и красоты этого хранилища. Мне там очень понравилось, и сказал я в душе: «Когда увидит это Джимшед, наверное, пожалеет, что обещал мне все это отдать!» Мне и так приглянулась дочь деламского царя, а когда я увидел порядок и красоту, и вовсе желание во мне разгорелось.


Вышел я оттуда и попал в людскую, где жили слуги. Все было тщательно убрано, а там, где жил старший, было лучше всего и убранство было наряднее. Повели меня в комнату, и была она так велика, что, если в одном конце поставить мать, а в другом — ребенка, они бы не узнали друг друга. И от пола до потолка так полон был тот дом, что не было видно, роскошен он или беден. Снизу доверху были уложены разноцветные ковры: в одной стоике — белые, а в другой — красные, в третьей — зеленые. Словом, столько рядов, сколько есть на свете цветов. Лежали подстилки, покрывала, дорогие накидки.


Оттуда дверь вела в другую комнату, которая была еще больше, и там в строгом порядке лежали золотом шитые шатры, ширмы, сукна, пологи, атласные и парчовые паланкины. В комнате рядом стояли золотые и серебряные чаши и подсвечники, блюда, кувшины, котлы.


Вышел я оттуда, и провели меня в помещение, где разливали вино и хранили столовую утварь. Ничего прекраснее не видел я доселе. Стены были сложены из зеленого камня, который ничем не отличался от изумруда, камень был богато украшен резьбой, посередине находился бассейн из красного камня, который так сиял, что освещал все вокруг. Около бассейна возвышалась каменная красная скамья, украшенная золотом, такая прекрасная, что поглядеть на нее — и того достаточно. А в стенах были устроены ниши, где была сложена вся посуда для пиршества, столь диковинная и роскошная, и так красиво она лежала, будто и не употребляли ее никогда.


Вышел я оттуда и уже собирался вернуться к царю (Джимшеду), как сказал мне тот человек: «Кто знает, вдруг царь заинтересуется охотничьей птицей или пожелает выйти на охоту, поглядите соколятню и конюшни и наставьте нас, какую птицу предпочитает государь и каких коней». Последовал я опять за ним, думаю: «Ничего не пропущу, все погляжу, может, царю не станут всего показывать».


Привели меня в конюшню, не конюшня то была, а целая страна. У дверей протекал такой поток, что без лодки не переплыть. Дверь в конюшне была из басрской стали [43] , высотой — с добрую пику, а шириной — двадцать саженей. По обе стороны от двери стояли две тахты из красного камня с серебряными перилами. Но я не обратил на них внимания и вошел внутрь. Когда я заглянул в конюшню, нигде не увидел я стен, были только бесчисленные колонны, расписанные чудесными узорами; глядел бы все на них — ни есть бы не стал, ни пить. Стояли рядами скакуны, и ничего прекраснее их я не видел. В одном ряду я увидел таких пестрых коней, что можно было подумать, что они нарочно разрисованы. Во втором ряду были вороные, в третьем — гнедые, в четвертом — серые, в следующем — золотой масти. Какие только масти или породы коней существовали на свете, все были здесь, и больше, чем во всех царствах, вместе взятых. Пятнадцать рядов коней было, по шестьдесят коней в каждом. Я увлекся, разглядывая коней, каждый следующий был лучше предыдущего. На каждом коне парчовая попона, и привязаны они были шелковой веревкой.


Стены и пол [в конюшне] были из чистого мрамора, такой же и потолок. Но удивляло не столько убранство конюшни, сколько чистота: не заметил я ничего, к чему можно было бы придраться. И чистота такая была благодаря проточной воде. У головы каждого коня были устроены ясли, такие высокие, что человек под ними легко проходил. А там, где кони соприкасались друг с другом крупами, были сделаны мраморные протоки, по которым пускали воду и в мгновение ока все вычищали бесследно. Под потолком конюшни тянулся выступ; поднялся я туда и обошел его, это было прекрасное место! На высоте поднятой руки начиналась каменная стена, украшенная резьбой. В резьбу добавлена была краска, так что узоры переливались, как драгоценные. Изображены там были охота, скачки, кабахи, игра в мяч, битвы, походы. Этот выступ имел пять саженей в ширину, и так он был разубран, что походил на цветущий луг. Поглядел я оттуда на коней и убедился, что взору открывается прекрасное зрелище; для того хозяин сделал это все, чтобы сверху созерцать свои богатства.


Дверь оттуда вела в зал, где хранилась конская сбруя. Изобилие и добротность доспехов удивили меня. Если во всем мире наберется столько драгоценного оружия — хорошо, а у одного или двух царей такого богатства не было никогда, да и не слыхали они о таком. Для каждого коня имелась сбруя, усыпанная жемчугами и самоцветами, ни золота, ни серебра не было видно, одни доспехи были из чистого яхонта, другие — из рубина, иные — дивно расцвечены разными камнями. Все, что может выйти прекрасного из рук человеческих, оставило свой след на этих конских доспехах. Четыре большие комнаты были заполнены ими.


Вышел я оттуда, не обращая внимания на то, что было вокруг. Дороги я не разбирал, шел за своим проводником. Привели меня в соколятню, где держали охотничью птицу. Убранство ее так поразило меня, что я все забыл, будто и не видел ничего прежде. Так она была выстроена и такой искусной резьбой украшена, что второй такой, думаю, не найти. Кроме того, там стоял большой дом, возведенный из зеленого и красного камня. Когда солнце вставало над ним, его сияние распространялось на расстояние одного дня пути. Внутри и снаружи отделан он был одинаково. Посередине находился золотой бассейн с тремя фонтанами: из одного била струя вина, из другого — воды и из третьего — струя розовой воды. Украшения их радовали глаз.


В изящных стенных нишах на золотых жердочках сидели разные птицы — тысяча боевых соколов — в колпачках, надвинутых на глаза. Перед каждой стояла драгоценная чаша, в которой размачивали мясо, около каждой висел жемчужный клобучок. Все было так распределено, что убора одной птицы для другой никогда не брали, и никто, кроме царя, не мог посадить птицу на руку.


Вышел я оттуда и отправился к Джимшеду, который этот день отвел отдыху и потому еще не вставал. Придворные окружили меня и стали расспрашивать: «Что такое случилось, что ты скрылся от нас? Царь еще не выходил, уж не сердится ли он?» Я отвечал им: «Не дай бог, чтобы гневался царь! Давно не предавался он отдыху, а претерпел множество бед. Он еще не отдохнул от них и потому не выходит. Меня же отвлекла прогулка, прятаться от вас у меня и в мыслях нет». Пошел я в покои Джимшеда и послал к нему евнуха: «Спит царевич или, может, занемог?» Вернулся тот с известием: не почивает и не недужит, но велел передать так: «Сегодня я не встану, покои располагают к отдыху, и времени у меня достаточно. А то я, как расстался со своими родителями, так с тех пор не отдыхал».


Подошел я ближе к дверям и нарочно стал громко разговаривать с евнухом. Джимшед услышал и спрашивает: «Это ты, Кераг?» — «Готов предстать перед тобой!» — отвечаю. «Я очень припозднился, — сказал он, — но сегодня я решил отдохнуть». — «Отдых твой не предосудителен, — говорю, — но отдых не способствует знакомству с чужой страной, с новыми владениями. Горожане напуганы злым правителем-колдуном, а тебя еще пуще страшатся — уж не гневаешься ли ты на них? Сегодня хватит отдыхать, ты еще найдешь время для отдыха». Встал Джимшед, вышел ко мне, сказал: «Настоял ты на своем, Кераг, и мне ничего другого делать не оставалось, как встать». Тут как раз явился старший евнух дочери деламского царя и шепнул мне на ухо: «Быть может, царь пожелает посетить баню? Недостойна она царя, но усталому с дороги как-нибудь сгодится.


Пусть пожалует царь в баню». Я бани не видел, думал, что она в самом деле нехороша, и не осмотрел ее. Я сказал Джимшеду: «Ты утомлен и измучен битвами, баня помогает отдыху, ступай». Отвечал Джимшед: «Сегодня уже поздно, а завтра будет хорошо».


В тот день велел он собраться на площади всем придворным и горожанам. Как узнала о том дочь деламского царя, прислала слугу с наказом: «Вчера царевич прибыл, утомленный дальней дорогой, и мы отвели ему дворец вблизи от городских ворот, потому я позволила ему остаться в нем, а так он недостоин царя, и свита его там не помещается. Теперь же пусть явится царевич в царский дворец, ему подобающий, и там устроит пир, и царица Бепари пусть снизойдет до нас и осчастливит мое пристанище своим присутствием. Как злодеяния исчезли под светлой рукой царевича, так сгинет и имя того нечистого, отныне не городом Алмазного змея мы будем называться, а прахом и пылью от ног Джимшеда». Подумал я про себя: «Неужели есть дворец лучше и великолепнее того, который я видел? Не иначе как колдовством они эти дворцы возводят. А то кому на свете под силу сотворить такую красоту!» Обиделся я в глубине души, но виду не подал. Повелел Джимшед: «Если далеко дворец, оседлайте коней». Поцеловал ему колено гонец и удалился.


Через некоторое время явилась и дочь деламского царя. Следом прибыл трон для Джимшеда, воздвигнутый на слоне. А слон был не живой, а из чистого золота, престол на нем — из алого яхонта и жемчуга, венец — из цельного рубина, сияющего ярче солнца. Поднесла она все это царевичу со словами: «Путь предстоит дальний, и царь пусть отправится в паланкине, а остальные поедут верхом».


Встал Джимшед, а за ним Бепари, и сели вдвоем на престол, надели им на головы венцы. Вышли мы не из тех ворот, куда вошли, а перед нами открыли огромные ворота, такие, про которые сказал бы человек: раскрылись врата Эдема! У золотого слона в животе что-то повернули, и начал он переступать ногами, вышел из тех ворот.


Поглядели мы на дворец, и так он был прекрасен, что позабыли мы прежний, будто был он простой лачугой! Дорога к нему вела между двумя рядами платанов. Так ровно они стояли, что ни один не выступал ни вперед, ни назад; так густо они росли, что между стволами ни одна живая душа пройти не могла. Дорога была так затенена ветвями тех платанов, что по ней всегда можно было ходить: ни дождь, ни солнечные лучи не проникали сквозь них. Вся дорога была устлана коврами. Аромат, исходивший от платанов, мог исцелить недужного и воскресить мертвого. За деревьями, по обе стороны дороги, текли ручьи такой ширины, что через них было не перейти!


Как прошли мы пять агаджи, кончились эта дорога и платаны и ручьи больше не текли, и подошли мы к дворцу, подобному раю. Глянул я — все, что я видел прежде, вместе взятое, не стоило того дворца. И тогда я потерял надежду владеть всем этим. Заболело мое сердце, и от великой досады не увидел я даже всей красоты. Не заметил я и того, как Бепари отвели в покои царицы и свита Джимшеда вошла во дворец. Я все стоял, растерянный, у платана; Джимшед справился обо мне. «Он на дворе, под деревом, стоит», — доложили ему. Встал он и вышел сам ко мне. «Кераг! — окликнул он меня. — Или ты обиделся на что, или чрезмерно поражен? О чем ты задумался?» Как услышал я его голос, пришел в себя и сказал сам себе: «Что с тобой, зачем творишь такое, что сам голову теряешь?» А Джимшеду я ответил: «Ни о чем я не думаю, государь, и ничего меня не тревожит, просто любуюсь платанами и фонтаном». — «Иди сюда, поешь, все это ты еще не раз увидишь». Полегчало у меня на сердце: может, для меня он всего этого добивается, думаю. Как взошел я на балкон, поднял взор: вверх вздымались золотые колонны, украшенные эмалью, а балконные перила были из бирюзы и агата. Изнутри стены были выложены такими камнями, что весь дворец казался ярко освещенным, и этот свет ночь равнял с днем. Не всякий искусный художник может так разукрасить палаты, как был украшен этот дворец. А уста не в силах описать его убранство целиком.


Всех, кто достоин был сидеть за царским столом, пригласил Джимшед к трапезе. Все расселись, но там могло поместиться вдвое больше народу. И начался такой пир, равного которому не видело око человеческое. Обратился ко мне царевич: «Кераг, что-то ты не веселишься, как обычно». Я отвечал ему: «Какое время, так я и веселюсь — время для лучшего веселья еще настанет!» Я имел в виду возвращение домой и встречу с родителями, а он подумал, что я расстроен и обижен, и сказал так: «Клянусь богом, и теперь недурное для тебя время! Если ты всей душой предан мне, то и я, в свою очередь, опекаю тебя пуще родного отца, люблю нежнее, чем брат, балую больше, чем родимое дитя, привечаю больше, чем товарищ, и служу в беде, как раб. Если ты грустишь оттого, что не нашел себе ровню, то все готово, выбирай какую захочешь. Неплохой парой была дочь греческого царя, но ты не пожелал ее. Ныне, если хочешь, вот тебе дочь деламского царя, возьми в жены, кого пожелаешь».


Встал я, низко поклонился ему. Не стал на пиру докучать длинной речью, поцеловал его колено и сел. Но не верил я, что исполнит он свое обещание. Начали мы пить из рубиновых и яхонтовых чаш вино, которое подносили нам в изумрудных кувшинах. И такого обилия яств не видел я никогда. Все, что мы ели, было одно вкуснее другого. Весь день и всю ночь просидели мы за столом. Наслаждались пением и музыкой. Время от времени приносили новые блюда в новой посуде, так что одно блюдо не походило на другое. Так менялось все время убранство стола, приборы и посуда, что можно было подумать, будто мы гостим у разных племен с разными обычаями. И только дворец был тот же, и поэтому можно было узнать, что мы находимся там же, а гости тоже менялись — одни уходили, другие прибывали, подносили разные дары и много таких диковинок, о которых мы и слыхом не слыхивали.


Утомило нас питье вина, и велели мы убрать со стола. Джимшед пожелал пойти на половину царицы. Призвал он старшего над прислужницами и сказал, что хочет поглядеть, как развлекаются женщины. Явился старший над слугами деламской царевны, открыли другую дверь и проводили нас туда. Прошли мы через прекрасный сад, в котором росли ароматные цветы и пели дивные птицы. Увидели мы в покоях царицы множество красавиц, слух которых услаждали певцы и музыканты. Вошел Джимшед и мне повелел войти. Вошел я и увидел, что тот дворец превосходил все прочие, и дом и балкон были украшены всевозможными камнями и жемчугами. Как женщина превосходит мужчину в украшениях, так и тот дворец был лучше украшен, а одна комнатка для отдыха была из красного яхонта, покрывала были шиты жемчугами, постель усыпана бесценными камнями.


В ту ночь мы отдохнули там. Наутро Джимшед решил посетить баню и сказал об этом Бепари. Мы думали, что и ее в ту же баню приглашают, и потому Бепари ответила: «Я не хочу сегодня мешать царю». На это заметила деламская царевна: «А вы друг другу мешать не будете, вы к себе отправитесь, а царь — к себе». Обратился тогда Джимшед ко мне: «Поглядим сначала одну баню. Если она нам не понравится, то вторая лучше не будет, и я не стану терять времени даром».


Отправились мы осматривать баню. Там были мраморные палаты, при виде которых вы бы сказали так: «Что другое может быть лучше их!» На стенах были вырезаны всякие дивные картины, на возвышении стоял хрустальный паланкин, украшенный золотом, покрытый драгоценными тканями, окуренный благовониями. Посередине был устроен золотой бассейн. Столб высотой в человеческий рост разделялся на четыре фонтана: из одного вытекало вино, из второго — шербет, из третьего — розовая вода, а из четвертого — родниковая вода. И каждый фонтан наполнял отдельный бассейн. Все [напитки] были такие вкусные и холодные, что любого обеспамятевшего человека могли привести в сознание. Двери в паланкин мы потому не открывали, что был он хрустальный и за его стенами все было видно.


Когда же мы вошли в баню и поглядели, то увидели две двери. Открыли мы первую дверь и поразились: красоты такой земной я не видал, а небесная есть ли, не знаю. Благовония там курились непрерывно, но курильниц не было видно. То стоял в бане аромат свежий, как небесная роса, то словно винный запах, а то будто запах заморских духов. Не удивился я убранству, ибо видел подобное и у менее знатных людей, но удивляло меня то, что все происходило без чьего-либо вмешательства. Понравилось все увиденное Джимшеду несказанно, и пожалел он в душе, что отдает это другому.


Там было множество царских одежд и украшений, таких, что цены им не положишь и сколько их — не сосчитаешь. Каждый мог подобрать себе и банный халат — по вкусу и по достоинству.


Вошли мы в баню, и такой там стоял аромат, что, думаю, и мертвого он бы оживил. Стены там были хрустальные, а на них — изображения женщин с непокрытыми головами, завернутых в покрывала. Каждая держала в руке разные принадлежности, необходимые при купании. С первого взгляда могло показаться, что они живые. Бассейн царицы был выложен яшмой, и в него по трубам стекала розовая вода. Над ним был устроен балдахин из алого яхонта, и думалось, что солнце в зените освещает всю баню. И свет этот был одинаков и днем и ночью, и в свечах не было нужды. Молвил Джимшед: «Лучше этой бани они нам ничего показать не сумеют, потому давай выкупаемся здесь». Я на это ответил ему: «Это не для вас, оставьте здесь Бепари».


Провели нас через сад, столь прекрасный, что не думаю, чтобы Эдем был прекраснее. И пришли мы в баню, отведенную для царевича.


Сын мой, я, наверное, наскучил тебе долгой болтовней, поэтому не буду удлинять речей, баня царя была столь же прекрасна, как баня, где мы оставили Бепари. Царили там роскошь и порядок. Царские одеяния лежали без счету, венцы, обручи, пояса с кинжалами и всякое бесценное оружие. Искупался Джимшед, а после стал раздавать прислужникам дары, удивляя всех своей щедростью.


В тот день он устроил пиршество в саду, а также провел смотр войскам. Прекрасное они являли собой зрелище! Быстры и ловки были воины — и юные и зрелые. За трапезой Джимшед изъявил желание поохотиться: «От сна и вина во мне накопились силы, если есть у вас где-нибудь хорошая охота, поохотимся завтра». Отвечали ему: «Как же нет, и на птиц можем поохотиться, и на крупного зверя», — «Сначала на птиц, — сказал Джимшед, — посмотрим, что у вас за птицы».


В тот день распустил он придворных, чтобы отдохнуть перед охотой. На рассвете все [придворные и слуги] были готовы — вели они на золотых цепях гончих собак, на руках несли ястребов, соколов, кречетов, коршунов. Да что долго тянуть — счету не было всяческой охотничьей птице! Когда Джимшед вышел, такой ему колчан со стрелами подали, что даже он удивился, что у злодея, Алмазного змея, имелись такие сокровища. Вскричал он, обрадованный: «Подайте мне коня!» Но прежде чем успел это сказать, явился главный конюший, а за ним стремянные. Пригнали они два десятка коней в подобающей им сбруе, глаза их светились, как огонь. Разглядывал их царь — один был лучше другого. Одного коня, породистого и дивного, пожаловал он мне с такими словами: «Породой и статью подобен он Невезучему. Если и ноги его так же быстры, я буду рад, что сыскал ему замену». Я поклонился и облобызал царю ноги.


Сел царь на коня, а за ним мы и жители того города. За каждым следовали сокольничие и псари. Стали сгонять отовсюду птицу, началась охота, царь так увлекся, что все поле было усеяно битой дичью. Вкушали мы радость от обилия птицы, охотились так до вечера и не могли оторваться. Сказал царь: «Не будем прекращать охоты, остановимся здесь, поручим оцепить эти места и завтра постреляем». Только успел он распорядиться, как все было сделано: царские парчовые шатры разбили на чудесном лугу, полном ручьев. Поглядели мы: все поле покрылось пестрыми шатрами и палатками из парчи, шелка и атласа. Много живой и мертвой дичи поднесли царю в тот день тамошние вельможи. В ту ночь пировали мы так, как никогда прежде.


Наутро явился другой главный конюший и привел четыре десятка таких коней, перед которыми вчерашние кони и сбруя показались негодными. Прибыл главный егерь в сопровождении сотни егерей. Каждый держал в руке колчан со стрелами, украшенный жемчугом и драгоценными камнями, но пять колчанов из всех выделялись, и камни в них горели огнем, а некоторые [колчаны] были шиты золотой нитью. Я шепнул на ухо Джимшеду: «Тебе и одного колчана хватит, зачем эти пять?» Но таков был, оказывается, обычай, чтобы во время охоты царь раздавал коней и колчаны, для этого и принесли столько. «Прежде чем они скажут, ты сам вели их разделить». Поблагодарил меня Джимшед и сказал: «Хорошо, что ты предупредил меня». Приказал он главному егерю и конюшему: «Сами распределите коней и оружие, что кому подобает». Егерь отложил те пять колчанов для царя и спросил визиря: «Вы поднесете или нам самим надлежит сделать это?» Джимшед ответил: «Об этом не тревожься, займись пока остальным». Стали егеря раздавать вельможам оружие, а конюший тех коней не отдал, а пригнал сотню скакунов и их раздал. После этого предстали все перед царем, преклонили колена, благословили его и сели на коней. Царь из пяти колчанов один поднес мне и из сорока коней — одного вороного. Сели мы на коней и поехали.


Глядим: оцепили загонщики огромное поле, которого взглядом не охватишь, и зверья согнали несчетное множество. Стали мы стрелять и истребили очень много животных. И сказал тогда Джимшед: «Что за геройство стрелять по оцепленным зверям?» — «Таков был приказ царя, — ответил ему дворецкий, — но здесь столько добычи, что загонщики не нужны». Сняли тогда оцепление, и преследовали мы зверей, которым не было числа, стреляли и убивали. Так охотились мы всю неделю и каждый день убивали все больше и больше, а зверей не убывало, а прибывало. И сказал я тогда [Джимшеду]: «Воистину прекрасная это утеха, и витязи не должны ее упускать, но я вижу, что и за год не иссякнут в этих краях звери и птицы, а тем временем мы родителей своих позабудем. Ты что, навечно здесь собираешься остаться и, если даже уходить не хочешь, отчего царицу позабыл?» Засмеялся Джимшед и ответил: «Сегодня я никуда не пойду, а как рассветет, не задержусь здесь больше. Из-за меня ты спешишь или из-за себя?» Я ответил: «Мне спешить некуда, дома я никого не оставил, кроме старика-отца, а он вряд ли жив сейчас. И еще раз скажу тебе: пока не увижу тебя в твоем царстве, не хочу ничего, даже если дашь мне всю землю». Спросил меня [Джимшед]: «А если дам я тебе город [Алмазного] змея и дочь деламского царя, удовлетворишься ты этим?» Отвечал я на это: «Царевну деламскую тебе уступить легко, а про город Алмазный не изволь говорить. Если ты мне его отдашь, чем себя вознаградишь?» Улыбнулся Джимшед: «А если тебе его отдам, разве не будет он моим? Ты, оказывается, подозреваешь, будто я для тебя добро жалею». Я ответил: «Не дай господь, государь, я так не считаю, но тебе пока не до меня». Пошутили мы над тем и посмеялись.


Когда наступило утро, сели мы на коней и отправились домой [в Алмазный город]. Когда мы прибыли, в городе поднялось веселье. Вышли нам навстречу все жители города, поздравляли с благополучным прибытием.


Мы везли множество дивных живых птиц и зверей, а уж об убитых и говорить нечего, одарили горожан и сели пировать и наслаждаться отдыхом. Велела передать Джимшеду дочь деламского царя: «Недостойны великого царя моя казна и сокровищницы, но пусть не пренебрегает он тем, что завоевал своим мечом, пусть не отдает все это в руки дурных людей и не оставляет нас на произвол судьбы. Пусть поставит на сокровищницы свои печати, чтобы все знали, что у них есть хозяин. Всего там понемногу: и коней, и оружия, и доспехов».


Отвечал царь: «Я твой гость и сделаю так, как ты скажешь. Не в моих привычках спорить с тобой». Она поклонилась до земли и сказала мне: «Я покорная рабыня ваша и недостойна таких речей. Если будет на то твоя воля, завтра же покажу я царю царево, царице — царицыно». — «Пусть будет так, — сказал Джимшед, — я посмотрю».


Ту ночь мы только отдыхали, а на заре явились ко двору все служители, каждый с вверенными ему ключами. Сначала пришел дворецкий, а за ним шестьдесят прислужников, и у каждого — свои ключи, чтоб один от другого не зависел. Затем прибыл хранитель казны с сотней помощников, и каждый держал по такому запечатанному кисету, что с трудом нес. Потом шли по очереди, группами, все чиновники, подносили запечатанные кисеты: одна печать — старейшины, другая — Алмазного змея. Удивились мы: «Откуда же брали они на расходы, если печати остались нетронутыми?» Печать Алмазного змея, когда мы убили его, взяли с собой. Приказал Джимшед сокровищницы раскрыть, и мы пошли туда, а деламская царевна отправила к царице Бепари всех своих чиновников. У нее, оказывается, все должности исправляли женщины: казначеи, дворецкие, кравчие, конюшие, стольники, стремянные, хлебопеки, повара, корзинщики — все были женщины. Замок царицы уступал по роскоши и богатству дворцу царя, но все службы украшены были лучше и убраны с большим тщанием.


Джимшед обошел свой дворец, а Бепари — свой. И щедро одарила она женщин, а он — мужчин, но не убывала казна и не иссякали сокровища, ибо жемчугов-самоцветов было там что песку морского, а прочих богатств и вовсе было не счесть. Как увидел Джимшед, что ценнее этих кладовых и служб не было во всей Хатайской стране, задумался, и стало ему жалко дарить это другому. Затаил он злобу против меня и стал искать повода. Начал он такой разговор: «Я пойду, а ты оставайся здесь и управляй Алмазным городом». Я не знал, что говорит он так с умыслом, чтобы испытать меня, ведь я, любя его, не хотел с ним расставаться, а хотел одного — увидеть, как Джимшед встретится с родителями, воцарится в своей стране, позаботится о своих делах, а после пусть пошлет меня в Алмазный город и даст в супруги деламскую царевну. Увидел тут Джимшед, что мне ничего не нужно, кроме как служить ему, и больше не говорил со мной.


Однажды сказал мне царь: «Давай покажем мы им свою ловкость да сноровку, а они пусть покажут нам свою. Кони здесь хороши, мячей и чоганов много, отчего не поиграть нам в мяч? Если они не искусны в игре, пусть подивятся, на нас глядя. Если же сами умеют, пусть покажут свое искусство». — «Это было бы хорошо», — сказал я, и Джимшед пошел к Бепари: «Завтра хочу я в мяч поиграть, а потом пошли сына визиря, пусть предупредит родителей о моем прибытии, а я последую за ним». Царица ответила: «Это хорошо». А царевна деламская сказала: «Если повелитель прикажет, мы созовем здешних игроков в мяч; их столько у нас, что на этой площади они не уместятся. Весь город, услышав, что сам царь изволит играть в мяч, соберется на это поглядеть, а царице не подобает находиться там. За городом есть другое поле для игры в мяч, там же есть кабахи и небольшой сад, где можно потом отдохнуть, пусть царь прикажет сделать так». Бепари не хотела, чтобы играли в мяч далеко, она хотела смотреть [на игру]. Но в ту ночь не сказала она ничего.


На другое утро царь вышел, а к царице пришла деламская царевна испрашивать прощение: «Я заметила вчера, что слова мои вас обидели. Но я не для того предложила это царю, чтобы вы не могли наблюдать за играми. Я помещу вас в такое место, что вы все будете видеть, а вас никто не заметит, пока вы сами того не пожелаете». Сказала Бепари: «Вчера меня очень обидел твой совет. Но если ты обещаешь мне показать все, мне будет приятно».


Дорога к ристалищу была так разукрашена, что ее невозможно ни с чем сравнить. У края поля возвышался мраморный грот, откуда через узкое отверстие можно было наблюдать за игрой, оставаясь незамеченным. От этого грота до края поля тянулся сад, прекраснее которого не было, ничего на земле. Сели мы на коней и поехали.


Велел Джимшед привести ему доброго, выносливого коня и принести мяч с чоганом. Пригнали множество снаряженных скакунов, а также двадцать запасных [коней] для царя и других придворных. Принесли сотню чоганов, разукрашенных драгоценными камнями, поделили их между игроками, и вышли мы на площадь. Поле было выложено разноцветными плитами и вымощено серебром. Возведено было высокое кабахи, и так сверкала золотая чаша, водруженная на верхушку столба, что казалось, будто пылает пламя.


Начали мы игру в мяч. С Джимшедом никто сравниться не мог, но тамошние игроки были очень искусны, я никогда прежде не видел, чтобы лучше владели конем и мячом. Когда мы утомились и не могли больше продолжать игру, спешились и отправились в сад, краше которого не видело око человеческое. Всем он был полон — не знаю я ничего, чего бы там не было, всего было в избытке: и плодов, и цветов, и деревьев, и земли. В середине сада находился бассейн, такой большой, что стрела, пущенная с одного берега, другого не достигала. В бассейне были воздвигнуты четыре колонны. А на четырех колоннах стояла беседка, в которой могла уместиться тысяча человек, и столбы в той беседке были из чистого золота, а перила — из желтой яшмы.


Сели мы пировать и веселиться, говоря при этом: «Много развлечений было у злодея!» Смотрели мы на этот грот в скале, но различить ничего больше не могли. Оттуда вытекала вода, и мы думали, что там исток реки. Наверху было огорожено место, где мог сидеть или лежать один человек. Окаймляла то место рама из чистого золота. Спросил царь: «Для чего он это сделал?» А визирь и дворецкий отвечали: «Для того, чтобы он мог отдохнуть там, когда бывал не в духе или уставал, а мы сидели здесь и пировали. Для других он был опасен, а своим придворным был полезен и помогал им. Колдунов негоже хвалить, но, клянусь государем, если бы кто увидел его отвагу, сказал бы: «Есть ли на свете кто лучше!» Но был он грозен и за малейшую провинность мог стереть человека с лица земли. Сто лет я ему служил и ни разу не посмел без его приказания подойти к этому окну. А если подходил, то лишь для того, чтобы выслушать его волю. Столько уже времени он мертв, а вся наша страна еще трепещет в страхе и никто не смеет пройти у подножия той белой скалы, и мы не знаем, что там внутри».


Закончился пир, все разошлись. И подали царю маленький кисет, запечатанный печатью змея, и доложили, что здесь ключ от той маленькой беседки. Евнух пошел с нами. Кроме меня, с царем никого не было. «Стоит ли идти смотреть, не оказалось бы там колдовства», — сказал царь. Я же отвечал ему: «Нигде колдовства не было, отчего же там ему быть? Я открою сам, но, раз такой запрет на том лежал, что и после его смерти никто не смеет туда идти, может, мне всего не покажут, а лишь тебе, поскольку ты более великий царь, чем тот колдун». Сказал он мне: «От тебя не укроется ничего, посмотри, что там есть!» Он сам взломал печать и дал мне ключ. Я пошел, открыл [дверь] и вошел. Вещей там не было никаких, только роскошные, шитые жемчугом ковры.


Пока мы не открыли двери, снаружи ничего не было видно, а как вошли, изнутри были видны и сад, и та беседка. Сказал я царю: «Глазом я ничего опасного не вижу и ухом не слышу. Думается, что сделал он себе просто место отдыха, и ничего больше». Царь вошел, огляделся, не было там ничего, кроме постели. Заставил меня вынести одеяла, вытряхнуть и снова постелить. Я раздел его и уложил, а сам вышел. Он спросил: «Почему ты здесь не ложишься?» Я отвечал: «Да не допустит этого господь! Если этот нечистый никого в грот не допускал, то твой покой тем более не следует нарушать. Я буду спать за дверью и сторожить, кто знает, что может случиться!»


Оказалось, царица и дочь деламского царя тоже были внутри этой скалы со своими верными служанками и наблюдали. Когда царь остался один и больше никого не было, они подошли к двери — ключ был там с той стороны, и изнутри ничего не было видно. Когда они вошли, Джимшед лежал лицом к стене. Дверь открылась, он обернулся и, увидев царицу, воскликнул: «Уж не видение ли это, как могла здесь оказаться Бепари?!» Бепари отвечала: «Да не допустит этого господь, не видение я и не дурной дорогой пришла». — «А как же ты пришла сюда? — спросил Джимшед. — Покажи мне!» Царица показала ему на дверь: «Вот отсюда я пришла». Я же ничего этого не видел, только голоса слышал, но сам молчал. Понял я, что был там тайный ход, иначе зачем было накладывать запрет на эту беседку, когда в городе много домов еще прекраснее и никто не запрещает их осматривать. Притворился я спящим. Царица пробыла там до утра.


Когда занялась заря, Джимшед пожелал выйти через ту дверь, но Бепари сказала ему: «Не надо! Деламская царевна наказала мне: «Кто знает, может, царь захочет пройти через эту дверь, не позволяй ему, иначе слух об этом разнесется, и, когда все это будут знать, какая в ней польза!» Я пойду тем же путем, а вы заприте дверь, ключ возьмите с собой и ступайте во дворец. Я тоже приду туда. Я думаю, что эта пещера лучше всего, что есть в этом городе!»


Царица ушла, и, когда она закрыла за собой дверь, в стене даже не было ничего заметно, не видно было, что там была дверь. Окликнул меня Джимшед: «Кераг! Ты спишь? Сторож должен быть более бдительным». Я отвечал: «Когда было нужно, я был бдительным стражем, а теперь было время спать, потому я спал». Засмеялся он: «Открой дверь!» Открыл я дверь, и повелел он: «Пойдем во дворец, сегодня займемся домашними делами, мне сегодня некогда, и я никого принимать не буду. Придворным скажи, пусть отдыхают. Завтра я провожу тебя, а сам еще два дня буду их гостем, все здесь улажу, а более мешкать не могу, пойду за тобой следом». Передал я придворным приказ царя, но отвечали они так: «Негоже царю без свиты входить в город. Когда царь пожалует, мы будем чествовать его и сопровождать до города. Но если он не хочет этого, то выйдем мы только завтра — не сегодня».


Царь оделся, сел на коня, и мы поехали. Джимшед приказал мне: «Ты никуда не уходи!» И я был с ним. Вошел он во дворец и увидел царицу, стало ему обидно. «В чем дело, — сказал он, — ты оказываешься там, где я не жду тебя». Царица засмеялась: «Сколько стран увидит человек, стольким уловкам и обучится». Джимшед отвечал: «Никак, ты унаследовала колдовство отца, больше негде было этому обучиться». Рассердилась Бепари и молвила: «Колдовство моего отца не тебе, а ему самому повредило. И я себе во вред поступлю, не только не покажу, а разрушу тот путь, по которому пришла сюда». Хотела она вскочить, но Джимшед схватил ее за руку и не отпустил. Сказал так: «Почему ты обиделась, солнце мое, при упоминании о твоем отце? Успокойся и скажи всю правду. Я своих дел от Керага не скрываю. А всем жителям я велел сегодня сидеть дома и не выходить на улицу».


Услышав приказ царя, Бепари сообщила деламской царевне, что царь вызывает ее. Она пришла, и сказал ей царь: «Есть у вас какой-то ход, отчего не покажешь нам его?» Встала она, тотчас же провела нас через потайную дверь, и какое-то время мы шли вниз, прошли по лестнице, потом по ровному месту, дорога была хорошая, спокойная, светлая. Спустя некоторое время мы очутились в просторном и красивом доме, потом снова поднялись по лестнице и попали в другой дом. Там не было резьбы и украшений, но это была надежная крепость, большие башни, и все устроено, как подобало хорошей крепости. Поднялись мы на самый верх и увидели оттуда и площадь, и сад, и беседку, как если бы они были совсем близко. И не только это, весь город был так виден, что ничего не могло укрыться.


Показав нам это, отвели нас в грот, и Бепари сказала: «Вот какому колдовству я научилась. Можете и вы научиться». Пошли мы по тому ходу обратно и опять очутились во дворце.


И спросил Джимшед деламскую царевну: «Это все Алмазному змею досталось готовым или он все создал сам?» — «Все это сделано им, — отвечала царевна, — здесь ни одного камня не было». Удивился Джимшед: «Как же такой колдун столь искусен был в добрых делах?» — «Истину изволит молвить царь, — отозвалась деламская царевна, — колдун ничего хорошего совершить не может. Но Алмазный змей не был колдуном от рождения, он прибегал к чарам, чтобы обрести независимость и богатство. На самом деле он был сыном короля франков [44] и прибыл сюда в сопровождении своих соотечественников, людей искусных и знающих. Все, что вы здесь видите, сделано их руками и руками тех, кого они обучали мастерству и ремеслу. Когда шли они из страны франков, через много земель проходили, но нигде им не понравилось. Прибыли они сюда, где была безлюдная местность, никому она не принадлежала. Леса, воды, поля — вот все, что застали они здесь. Остановились и принялись возводить дома. Построили немало, и сказал [Алмазный змей]: «Я одинокий изгнанник, и не быть тому, чтобы не нашел я себе ровни». Посоветовали ему старшие и воспитатели его: «Не бери в жены дочерей соседних государей. Позарятся они на твои владения и начнут отбирать их, а у нас не столь сильное войско, чтобы сражаться с великими царями, и, если мы отступим, будет стыдно. Попроси в жены дочь дальнего деламского царя».


Прибыли сваты и стали просить у отца моей руки для сына франкского короля. Отец мой подумал, что речь идет о настоящем франкском царевиче, и сказал так: «Я благоволю великому королю франков. Пусть прибудет жених, и, если он понравится мне, я отдам за него старшую и лучшую из своих дочерей».


Как получил он такой ответ, тотчас собрался в путь. «Чем это я могу не приглянуться царю!» — [подумал] он, облачился, как подобало, и прибыл по-королевски, с пышной свитой. Как увидел его мой отец, мне на горе, так понравился он ему — и лицом, и осанкой, и нравом, что сказал он так: «Лучшего зятя мне не найти, хоть весь мир обойду!» Все свои богатства — и казну, и сокровища, и придворных, и слуг — батюшка мой поделил пополам так, что себе ни на одну драхму не взял больше. Проводил он меня на расстояние трехдневного пути и сказал: «Дочь моя, ты не должна на меня обижаться. И мужа я добыл тебе неплохого, и свое богатство пополам разделил». Он вернулся в свою страну, а меня привезли сюда. Всякий день тешили меня игрой в мяч и развлекали. Это мне нравилось. Откуда мне было знать, что он колдун. Как заполучил он меня и стал владельцем большого богатства, все эти красивые дома построил при мне, а после сказал: «Теперь пойдет повсюду слава о моем городе, в котором сидит царская дочь, начнут мне другие государи завидовать». И стал он тогда в змея обращаться, и чары изучил колдовские, и построил эту башню: «Кто знает, как дело обернется, не я, так ты спрячешься здесь и так просто в руки никому не дашься».


Так я и жила, как вы видите. Бог невзлюбил его за колдовские козни и все у него отобрал, а меня он ничем не обижал, только тешил да развлекал. А теперь, когда я, прах от ваших ног, стала вашей рабыней, я и вовсе ни в чем нужды не знаю.


Закончили мы тамошние дела, отобрали подобающую свиту, богатства и сокровища, собрались с таким почетом и такими дарами, что на земле все не умещалось и земле было тяжко. Вынесли мы груз и поклажу в иоле, и стал Джимшед просить прощения у деламской царевны за то, что так долго пользовался ее гостеприимством, доставил много беспокойства и ввел ее в большой расход: «Я отблагодарю тебя! Отныне считай меня, хочешь — сыном своим, хочешь — братом!» А мне [Джимшед] велел: «Ты отправляйся утром, здесь не задерживайся, а я за тобой последую». Я сказал: «Без письма никуда не пойду, ибо [государь] убьет меня, а если не убьет, то не поверит».


Размешал Джимшед чернила с мускусом и благовониями и велел: «Приведите ко мне мудрого писаря, пусть напишет письмо получше, царю оно предназначено».


Здесь Джимшед пишет письмо отцу


«Прежде всего помянем имя господа, который держит в руках небо и землю, и мы, уповая на него, покорны ему. В небесах он бессмертен, а на земле от лица его наводит страх на неверных неодолимый врагами батюшка мой, государь. Все в руках господа — и море, и суша, и звезды вращаются по его воле. И все, что приключается с человеком, все от него. А теперь я прошу визирей испросить у государя для меня фарман со словами прощения. Не по своей воли покинул я отчий кров и не ради богатства лишился его покровительства, не один я колдовству поддался, многие люди, старше и разумнее меня, стали жертвой дьявольских козней. С божьей помощью спасся я от колдовства, много опасностей я повстречал на суше и на море, но ныне испытаниям моим пришел конец — об этом поведает вам Кераг, и я сам вскоре прибуду, предстану перед вами со славой и почестями».


Отправил меня царевич, шел я днем и ночью, не зная отдыха, и прибыл на сороковой день в родной город. Как увидели меня горожане, признали. Обступили меня, обняли. Не меня увидев, они обрадовались, а про царевича разузнать жаждали. Думаю, не принеси я им добрых вестей о нем, они бы меня живьем проглотили. Услышав, что он жив, побежали они, опережая друг друга, к царю [с вестью]: «Джимшед пришел!»


Выбежали из дворца царь с царицей, босые, с непокрытыми головами. Поднялась тут радость великая, с горючими слезами благодарили они господа. Передал я царю письмо, а сам отошел в сторонку. Признал царь печатку Джимшеда, возблагодарил господа. Нашли меня и привели к нему. Сначала расспросил он меня обо всем. После велел облачить в царские одежды, возложил мне на голову венец, осыпал драгоценными камнями столь щедро, что гора самоцветов покрыла меня с головой. Потом приказал [царьТомеран] снять траур и облачиться в парадные одежды. Все оделись в пурпур, раздались звуки музыки, состоялось великое празднество и пиршество. Рассказал я всю правду, и он то плакал, то принимался благодарить господа.


Наутро царь и все его вельможи сели на коней и отправились навстречу царевичу. Я ехал впереди. Царь был уже стар и так ослабел от чрезмерной печали, что и часа на коне не мог выдержать и в день больше одного агаджи не проезжал. Шли мы пятнадцать дней, и государь вовсе изнемог. Тогда я сказал ему: «Вы неверно поступили, пускаясь в столь дальний путь. Негоже вам продвигаться еще дальше. Джимшед идет навстречу, нагруженный богатством, лучше подождать его здесь». Остались они там, а я поехал. Два дня ехал я, как мог [быстро]. Джимшед, оказывается, шел мне навстречу и остановился на берегу моря, где он убил дракона. Молвил Джимшед: «Здесь место моей первой битвы, где я показал силу свою и отвагу. Остановимся тут и дождемся Керага».


А царица увидела сон, что надо трижды обойти вокруг одного дерева, трижды поклониться, [тогда] откроется дверь, выйдет дева необычайной красоты и принесет много пользы. Встала на заре и поступила так, как ей было велено во сне; вышла к ней дева, которую я видел прежде, подобная луне, сиявшая ярче солнца. Бепари сначала испугалась, думала, что это привидение. Но красавица взяла ее за руку и привела к своему пристанищу. Весь тот день были они там. Узнали историю девы: была она дочерью знатного вельможи, владения которого разорил дракон, а сама она по милости божьей пять лет скрывалась в том дереве.


На следующий день Джимшед велел снарядить корабли, взять деву и тронуться в плавание, чтоб пересечь море. Три дня они плыли, на пятый день я повстречался с ними. Рассказал я ему о родителях. Обрадовался Джимшед прежде тому, что они живы, а потом встрече со мной. Царица сказала: «Кераг принес добрую весть, и награда — за тобой». Джимшед ответил: «Бог свидетель, я вознагражу его, но и ты должна его одарить». Царица сказала: «Ты обещаешь и не даешь, а я дам сейчас же. У меня такой дар для него, какого тебе вовек не сделать!» Поблагодарил я обоих: «Милостей ваших никогда я не был лишен!» Возразила Бепари: «Не думай, что я шучу. Царь прочил тебе красивую женщину, дочь славного царя, но та, что у меня, лучше той». Подумал я про себя: «Наверное, это та дева, из-за которой сердце мое томится», а вслух я произнес: «Когда царь оказал мне милость, он мне много раз показал свой дар, а вы отчего [ее] скрываете, если она на самом деле так прекрасна!» Засмеялась Бепари: «А если я покажу ее тебе и ты скажешь, что в жизни не видел равной ей, что тогда?»


Так шутили мы и смеялись, а вечером сели за трапезу. И молвил я Джимшеду: «Время ли нам тут задерживаться? Отец ваш давно покинул свои владения, вышел вам навстречу; государыня, матушка ваша, умрет от ожидания. Бепари, супруга ваша, беременна. Мы должны спешить днем и ночью, чтоб поскорее встретиться с ними и их обрадовать, справить вместе свадьбу и рождение наследника». Отвечал Джимшед с улыбкой: «Я тебя ждал, иначе давно бы уже был на месте». Царица сказала: «Не бывать тому, чтобы и ему свадьбы не справили. Если мы приведем его одного, все нас попрекать станут: весь мир обошли, а для него не могли одну девушку отыскать! Завтра я покажу ему свою сестру, посланную мне богом, поглядим, что он решит!» Я встал и снова ей поклонился. Джимшед еще сам ее не видел и очень удивился: «Кто она? Почему мне не показали?» Царица отвечала: «Сегодня ничего не выйдет, а завтра я ее наряжу и приведу, а ты приготовь своего визиря, и сыграем свадьбу». Так шутили они и веселились.


Наутро заиграли музыканты, и разнеслась весть: «Сегодня свадьба нашего визиря, и все знайте о том, приходите на торжество». Вся свита собралась, и такое царило веселье, что было похоже, будто сам царь свадьбу играет. Облачил меня Джимшед в царские одежды, возложил своей рукой на голову венец и сам провел меня к царице. Я же не радовался, ибо сомневался в душе: «А вдруг это не та девушка и по милости царя потеряю я и ее, и деламскую царевну!»


Царице сообщили, что прибыл царь за невестой и привел с собой визиря.


Вывела она деву в венце и свадебном платье, послала Дворецкого к Джимшеду: «Сначала сам погляди и, если недостойна она твоего визиря, отправь ее». Но Джимшед решил, что Бепари не могла сделать дурного выбора, и пошел вместе со мной. Взглянул он на деву и долго стоял пораженный. Потом сказал так: «Око человеческое ничего подобного не видело. Не земное это существо — небесное!» А я только кинул взор на деву, сразу узнал ее, почувствовал, что одну ее желаю и люблю в целом мире. Позабыл я тотчас и царевну деламскую, и ее город. Мне казалось, весь мир принадлежит мне.


Посадили невесту на золотой престол в шатре, разбитом для свадебных торжеств, посадила и меня Бепари рядом с ней, стали все нас поздравлять. Когда мы расположились, вошел Джимшед со своей свитой и поздравил нас, и начался пир. Три дня и три ночи длилось веселье. После я встал, поблагодарил их обоих низким поклоном и сказал: «Не только я, но и сын и брат не стоил бы того, чтобы вы так заботились о нем! Но теперь лучше, чем длить веселье, порадовать престарелых ваших родителей. Не мешкайте, царь ждет вас, и в разлуке гнетет его печаль».


Поблагодарил меня Джимшед, но в тот день пира не прервал. Когда все насладились весельем, убрали столы, еще один день отдохнули от питья вина и наутро двинулись в путь. Шли мы три дня, охотясь и пируя. Не выдержало сердце царя Томерана, и он тоже три дня шел нам навстречу. Сошлись мы так близко, что придворные уже могли видеть друг друга. Заиграли тут трубы, загремели барабаны, застучали литавры и бубны. Поняли мы, что прибыл наш царь. Заспешил Джимшед, пошел к отцу, а тот направился к нему. Бросились ему навстречу знатные хатайские вельможи. На поклоны и приветствия одних, которые были постарше и познатнее, Джимшед отвечал, других вовсе не замечал, торопясь встретиться с отцом. Спешился он и, не дав никому предупредить царя о своем приходе, предстал перед ним.


Здесь встреча царя Томерана с сыном его Джимшедом


Джимшед поклонился отцу до земли и потом сказал: «О государь, не признал ты сына своего желанного, разорившего царство твое, отвергнувшего престол и венец!» Как услышал царь имя сына и узнал его голос, обезумел, растерянно стал водить глазами и плача говорил: «Кто скажет мне, сон это или явь? Где Джимшед, дающий жизнь родителям и радующий свою страну? Где Джимшед, солнце и свет земли?» Тут от радости остановилось у царя сердце, закружилась голова. Он бы упал, если бы Джимшед не подоспел на помощь, не спустил бы его с коня и не усадил на землю. Он долго просил и уговаривал отца, но не мог привести его в чувство и стал плакать и бить себя по голове. Так расцарапал он лицо, что кровь омыла его и оросила лицо и грудь Томерана, тот вздрогнул и открыл глаза. Увидев, что отец пришел в себя, Джимшед воскликнул: «Разве недостаточно я грешил до сих пор, что теперь чуть снова не убил тебя своей рукой? Но что делать, кто простит дурного сына, как не отец с матерью? Каким бы плохим сыном я ни был, ты должен радоваться тому, что я пришел. Не с таким уж никудышным даром я пришел, чтобы ты не простил мне недолгой разлуки. Клянусь творцом, если ты не отзовешься, я кинусь на свой кинжал!»


Как услышал [царь] слова сына, пришел в себя, приподнялся и обнял его. Увидел он, что лицо его окровавлено, голова разбита, удивился, снова обнял его и воскликнул: «Сын, жизнь отца твоего, безжалостно мучивший меня, опаливший меня огнем в пору благоденствия и покоя! Наконец-то удостоился я встречи с тобой — и вижу тебя таким! Что приключилось с тобой?» Отвечали царю: «Это из-за вас с ним такое случилось. Если бы вы не раскрыли глаз, он бы убил себя». Заплакал царь, еще раз обнял [сына], расцеловал и сказал: «Прости меня, сын, что я так досадил тебе». Ответил царевич: «Я должен просить у тебя прощения, а не ты, за то, что по невежеству своему доставил тебе столько горя».


Встал старый царь, сам принес розовой воды, своими руками обмыл сыну лицо и голову, снял окровавленную одежду и облачил его в царские одеяния, усыпанные дорогими камнями. Возрадовались они встрече друг с Другом. Сели все на коней и до самого города ехали с пением и музыкой, охотясь и состязаясь в стрельбе из лука. У въезда в город дорога была богато разукрашена, по обеим сторонам стояли певцы и плясуны, они пели и танцевали. Стояли также придворные и бросали золотые и серебряные монеты.


Пока мы добрались до главной площади, принесли и паланкин Бепари. Вышла ей навстречу старая царица, и Джимшед заторопился к матери. Я опередил его и обратился к царице: «Укрепи свое сердце, чтобы от чрезмерной радости не стало тебе худо. А то при встрече с отцом Джимшед едва не убил себя. А если и тебя увидит бесчувственной, вовсе лишит себя жизни». Обрадовалась царица, издали глядя на сына и невестку, приучила свое сердце и встретила их радостная и бодрая, не теряя сознания. Сначала обняла она Джимшеда и осыпала его поцелуями с головы до ног, а потом хотела было обойти вокруг него на коленях, но сын не допустил, поднял ее и поклонился ей до земли: «Разве достоин я называться вашим сыном! Ты должна была велеть рабам избить меня за то, что я доставил тебе столько огорчений!»


Потом царица подошла к невестке и, увидев сияние ее лика, поразилась и сказала: «Если из-за этого сбежал из дому Джимшед, то поступил он не так уж плохо!» Осыпала ее царица драгоценными камнями и жемчугами и повела обоих — сына и невестку — к царским чертогам, сопровождаемая певцами и музыкантами. Привела она их во дворец и усадила на царский престол.


Здесь сказ о свадьбе Джимшеда и о том, как отец благословил его на престол


Вошел во дворец сам царь Томеран, и предстали перед ним оба — муж с женой. Снял царь свой царский венец и венчал им сына, царица же возложила свой венец на голову Бепари. Отступили они оба и поздравляли молодых со свадьбой, а после — с воцарением. Вслед за ними вошли визири и вельможи и стали поздравлять Джимшеда и Бепари со свадьбой и воцарением.


Затем все сели пировать, и двенадцать дней никто не вставал из-за столов. Как прошло двенадцать дней, закончилось свадебное пиршество, и начали готовиться к рождению сына. Во всем Хатае поднялось великое ликование, повсюду пировали, пели, плясали, смеялись и радовались. Прошло сорок дней, и Бепари родила сына, прекрасного лицом и безупречного телом. Все жители Хатая праздновали рождение царского наследника, и повсюду началось торжество, но именно тогда-то и пропали мои труды и служба верная, миновала пора служения моего господину.


Заплакал горючими слезами визирь и сказал мне: «Вот, сынок, с того дня, как родился наследник, не улыбался я никогда, не веселился и не пировал со своими повелителями и не предавался радости с друзьями». Я удивился: «Как же так? Отчего ты, верный и преданный слуга Джимшеда, огорчился из-за того, что у него родился сын?»


Визирь продолжал рассказ: Я-то не огорчался, но царевич еще в городе того змея затаил против меня досаду. Там он не нашел причины сорвать на мне гнев, а ныне, когда родился у него сын, подумал в душе так: «Теперь я должен придумать что-нибудь, чтобы Кераг забыл про тот город. Я своими устами обещал ему подарить его, и, если не отдам, получится ложь. Но что скажу я сыну, отчего столь прекрасный город я отдал другому, не сохранил для него!» Из-за этого начал он со мной переговоры: «Ты вместе со мной вырос и до сих пор неотлучно и самоотверженно служил мне, ты лучше всех знаешь, как надлежит воспитать моего сына, кроме тебя, я никому не доверяю. Возьми его и воспитай, как подобает».


Я долго отказывался и умолял освободить меня. «Откуда мне уметь воспитывать детей? — говорил я. — Своих у меня не было, и родители мои, кроме меня, детей не имели, а других детей я и вовсе не видывал. Отдай своего сына тем, кто тебя самого вырастил. А когда моя служба понадобится тебе, если к тому времени буду жив, постараюсь тебе еще послужить». Но не отступался Джимшед. Тогда я встал, попрощался с родней и друзьями, коня и доспехи, принадлежавшие царю, отдал царским прислужникам, грамоту доверенную и знак визиря также отдал ими сказал: «Пока не поставлю сына твоего на ноги, ничего мне не надо. Но если ты не освободишь меня, когда он встанет на ноги, тогда, если хочешь, сними мне голову с плеч».


Оделся я в платье [простого] раба и явился к царице Бепари. «Господь и повелитель каждому воздает по заслугам, — сказал я. — Ныне царь Джимшед карает меня не по грехам моим жестоко, подвергает строгому испытанию. Если справлюсь — хорошо, нет — конец мне. Вели кормилице и няньке поставить [колыбель] поблизости. Я от колыбели ни на шаг не отойду, буду за младенцем ухаживать». Бепари заплакала и от стыда ничего мне сказать не могла. Приказала няньке и кормилице: «Ступайте [за Керагом] и делайте то, что он велит». Поместил я младенца в такие покои, что Джимшед, если он был дома, мог днем и ночью его видеть, а если входил или выходил, проходил бы мимо.


Три года я прослужил так, подстилки подо мной не было, голову некуда было преклонить, и ни одного часа не знал я настоящего сна, пока не исполнилось младенцу три года, пока он не начал ходить и не покинул колыбели. Мы и не выводили его и не показывали никому, кроме родителей. Три года сидел я в изножье колыбели. Если младенец не спал — я укачивал его, если спал — сторожил его покой. Когда сон одолевал меня и не мог я больше не спать, я опускал голову на край колыбели и дремал. Но тотчас вскакивал, как безумный. Царь Джимшед и царица дивились мне, но не искоренил Джимшед зла против меня из своего сердца. Часто он сам приходил, а то и гонцов присылал за мной, чтоб уговорили меня выйти, но я, если б даже клятвы не принес, и тогда бы не отошел от колыбели.


Соблаговолил господь, и прошло три года, и [наследник] начал ходить и стал собой хорош, не нуждался он больше в няньке. Однажды царь сидел за пиршественной трапезой, сидели перед ним хатайские визири и вельможи и жаловались, что до сих пор не видели ребенка. Джимшед отвечал: «Он не у такого человека на воспитании, чтобы мог я по своей воле поступать. Что поделаешь!»


Тем временем облачил я царевича по-царски, украсил венцом, опоясал кинжалом и привел к отцу. «Вот, государь, — доложил я, — перед лицом этих придворных отдаю я тебе твоего сына. Пусть бог сделает его покорным твоей воле, а мне, человеку немолодому, позволь теперь уйти». Ответил царь: «Ладно, ступай, но возвращайся скорее!» Я опять стал просить: «Не могу я больше ничего, зачем мне возвращаться, отпусти меня, ничего мне не нужно, кроме одной молельни, где я мог бы замаливать свои грехи, которые совершил перед богом или перед тобой». Молвил Джимшед: «Ступай, отдохни немного и поскорее возвращайся, тогда все и решим».


Распрощался я с ним и пошел, твердо решив живым сюда не возвращаться. Одарил меня [царь] бесчисленными сокровищами, но чувствовал я, что не от души все это, в сердце таил он гнев.


Дома я пробыл целый год, и ни разу государь не справился обо мне. Я и часа не мог провести в разлуке с ним, но не шел ко двору, все надеясь, что не забудет он мою верную службу и призовет к себе. Поскольку не вспоминал он меня, я понял, что кончилась наша дружба и мое верное служение ему.


Сердце мое замирало, и плакал я кровавыми слезами. От других узнавал я о царе и юном царевиче. Когда миновал год, царевича, оказывается, начали выводить из дворца. Находился он на попечении у новых визирей, взявшихся за его обучение и воспитание. Водили они его на берег моря охотиться и развлекаться. Пожелал царь Джимшед, чтобы во время его царствования не вспоминали бы старых и пожилых людей, окружил он себя молодыми льстецами, прислушивался к их советам, им доверил себя и своего сына. Смешалось все при дворе и в его царстве, не соблюдались больше закон и порядок. Царя Томерана не было уже в живых, а мой батюшка еще раньше преставился. Сверстников своего отца Джимшед даже не вспоминал, не то что к себе призывал и совета спрашивал! Развлекался он со своими ровесниками и с теми, кого сам взрастил. Между тем юный царевич также привык забавляться со своими друзьями. Однажды играл он на берегу моря с отроками-сверстниками, а отец его, царь Джимшед, тем временем пировал с придворными, захмелели они и забыли о царевиче. Утомленные игрой, мальчики заснули. Заснули и вельможи и все придворные.


Вышла из воды морская колдунья, приглянулся ей царевич, она и утащила его. Когда проснулись приближенные, спохватились — а царевича нет! Одни бросились искать, другие отправились к царю, думая, что мальчик у отца. Находился там один разумный старец. Он, оказывается, сказал: «Здесь неподалеку дом визиря [Керага]. Может, он пожелал видеть своего воспитанника, не выдержал столь долгой разлуки и похитил его?» Прибыл он ко мне и, не найдя [пропавшего], побоялся докладывать государю до следующего утра. Ко мне он прибыл в ту же ночь и все сообщил. Я столько бил себя по голове, что окрасился своею кровью. После сел на коня и быстрее ветра поскакал во дворец. Приехал я как раз в то время, когда Джимшеду сообщили о пропаже сына и стоял там великий плач и крик. Предстал я перед царем с расцарапанным ликом, разорванным воротом, измазанный кровью, облитый слезами и только хотел упрекнуть его за то, что он меня от службы отстранил и потерял сына, как он вскочил и, не дав мне вымолвить ни слова, стал уличать меня в дьявольских кознях и в колдовстве: «Сначала ты ко мне пристал и оторвал меня от материнской груди, после вовлек в дьявольские сети и навлек на меня множество бед! Когда же ты не справился со мной и господь спас меня от твоего колдовства, за сына моего принялся. Я знаю, почему ты это сделал: хотел получить Алмазный город и, когда не достался он тебе, со зла ты дитя мое загубил!»


Застыл я на месте, пораженный, не мог собраться с мыслями. Царю отвечать не след даже смелому и заслуженному слуге, а я — какой я был слуга и что я мог сказать! Некоторое время я стоял ошеломленный. Когда же я немного пришел в себя и он тоже немного успокоился, я сказал ему так: «О том, как я предавал тебя и сколько вреда принес, ты знать не мог и другие судить не могут. Пусть рассудит нас бог, когда на страшном суде вместе предстанут перед ним государи и нищие. Тогда узнаешь, вредил ли я тебе и твоему сыну, хотел ли я без твоего согласия вкушать хлеб, желал ли я в ущерб тебе и себе на пользу получить город Алмазного змея. Теперь же я пойду, обойду и моря и сушу, буду до тех пор молить бога, пока он не услышит меня и не приведу к тебе твоего сына, как когда-то привел тебя к твоим родителям. Отныне пусть добром не поминают мое имя на земле, пусть свершится твоя воля, если ты увидишь меня среди твоих приближенных. Не нужны мне подаренный тобой город и твои сокровища! Если не разыщу царевича, пропаду, как и он, и тогда поступай как знаешь».


Отправился я в путь и взял с собой человека, который помнил, где это случилось. Показал он мне, где царевич уснул. Встал я на берегу моря и заплакал горючими слезами: «О бог всевидящий, ты знаешь все — и тайное и явное, рассуди нас с царем Джимшедом, не во вред ему, а в мое оправдание, чтоб не сгинули труды мои и служба моя, помоги мне найти того отрока. Ты сам знаешь, что, кроме тебя, нет у меня судьи и заступника, опровергни молву о моем колдовстве, помоги узнать, от чего пострадал царевич — от дэвов или каджей, человека или зверя. Помоги доставить сына к отцу и тем самым завершить мою верную службу вассала. Не надо мне патрона, кроме тебя, пока я жив, буду служить тебе и тебя славить».


Так я молился до полуночи и, утомленный слезами, упал без чувств, сморила меня дремота. Привиделось мне во сне, что стал надо мною мой конь Невезучий и говорит: «Не о себе я печалился, а о тебе, ибо знал, какие испытания тебе предстоят. Ведь я сказал тебе тогда же, чтобы ты сохранил мои внутренности, что они еще пригодятся тебе. Отчего не сохранил ты их?» Я отвечал: «Как справился я тогда с тем колдовством, с тех пор хожу ими опоясанный. Как я мог их потерять?!» Он сказал: «Тогда чего же ты печалишься! Когда вы ушли из города дэва и встретились с царицей каджей, вы не понесли урона. Все лесные, водяные и полевые каджи там собрались, а вы спаслись от них. Теперь, раз все мое при тебе, ни о чем не думай! Тогда же оттуда сюда переселилась одна колдунья. Живет она у моря, она-то и украла спящего царевича. Когда на берегу никого нет, она выводит его, играет с ним, растит как своего мужа, надеется оставить у себя навсегда. Вот уже пять дней скрывает она царевича. Как услышит человеческий голос, уводит царевича в море, держит его там. Встань, забрось в море, как сеть, мои кишки, и, где бы ни таилась та колдунья с царевичем, ты их вытащишь».


Как сказал он мне это будто наяву, я тотчас вскочил, проснулся. Огляделся по сторонам — вокруг ни коня, ни кого другого. Снял я с себя кишки Невезучего, крепко привязал к ним другой аркан, оба конца прикрепил к поясу, помянул господа и забросил в море, как забрасывают сеть. Пошла веревка ко дну и потянула меня за собой. Когда аркан стал короткий и тяжелый, потянул я с силой и вытащил на берег ту колдунью. Была она так крепко опутана, что высвободиться не могла, а на руках держала царевича. Увидев меня, он обрадовался и засмеялся, но от колдовства был он не в себе. Сначала я хотел его развязать, но потом решил, что если до сих пор он терпел, то и сегодня вытерпит, сел на коня и поспешил доставить их к царю.


На глазах у Джимшеда высвободил я царевича, а колдунью сжег в огне. Распрощался я с царем, сказав ему: «Меня ты счел неверным, а тех, кто сына твоего едва не погубил, благодарил за преданность. Ныне я ухожу и до судного дня не увижу твоего лица!»


После того Джимшед весьма сожалел о том, что зря потерял меня. Сам приходил ко мне, присылал многих посредников. Я же стоял на своем, не встречался с ним и ко двору не являлся. С того дня так и живу. Не оправился и царевич от колдовских чар. Исполнилось ему двадцать лет, но не было у него царского разума. Горюя о сыне, до времени постарел и ослабел Джимшед. Когда сын умер, он ненадолго пережил его. А нынешний царь много раз призывал меня к себе, но, горько проученный одним государем, чего я мог ожидать, служа другому! Сделал тогда он визирем моего сына и доверил ему воспитание своего.


Обрушились на меня все семь небес, прахом пошли все мои труды. Погибли все те, ради кого я живота своего не щадил, — и царь и царевич. Остался я один, скажи, сынок, пережившему все это к лицу ли радость?!


Эту историю поведал мне старый визирь. Тогда я тоже огорчился и, когда вернулся, даже отцу моему ничего не сказал, ибо расстроило бы его разорение того рода и то, что сгинули их труды. Вручил я ему множество прекрасных даров, привезенных оттуда, и рассказал о смене царей и знакомого ему визиря. Больше ничего не сказал я тогда. А теперь я вспомнил [все это], увидев ваше горе. Если не умерла мать Джимшеда и дождалась избавления его от колдовства, отчего ты убиваешься и не дождешься того, что уготовано тебе господом?!


Как закончил он, сказал третий брат Гурзи: «Вы повелители мои и патроны. Вы рассказали то, чему от других были наслышаны, а ныне внемлите и мне: поведаю я о том, что своими глазами видел и своими ушами слышал. Здесь присутствуют мои родители, спросите их, что делали они пятнадцать лет в разлуке со мной. А я расскажу о том, как терпели разлуку с сыном своим Хосро царь с царицей, лишь в старости дождавшиеся наследника, что делали они, пока он сражался с бесчисленными дэвами и колдунами. А ты, Русудан, слушай и старайся уподобиться нашим родителям. Если ты скажешь, что сын твой лучше меня и потому ты не можешь утешиться, то утверждать, что он лучше царевича Хосро, ты не станешь, потому поступай так, как поступали его родители». Отвечала Русудан: «О брат мой, огня моего ничем не затушить, блажен тот, кто, пережив бедствия, дождался радости! У меня же беда следует за бедой, и радости я не припомню! Расскажи хоть, как другие радовались, может, и я порадуюсь».


Начал Гурзи словами сладостными:


ГЛАВА 3. ЗДЕСЬ СКАЗ О ЖЕЛТОМ ГОРОДЕ, О ЦАРЕ НУШРЕВАНЕ И СЫНЕ ЕГО ХОСРО


Когда справили вашу свадьбу, родители ваши пребывали в печали, и мы, скрашивая им разлуку с вами, находились при них неотлучно. Мы по своей воле не пожелали никуда уйти, и господин, батюшка наш, ничего нам не приказывал. Тем временем из страны франков [45] было получено известие и письмо от короля: «Давно, мол, не имею вестей от тебя и весьма тревожусь, может, беда какая стряслась или мы чем не угодили тебе. Отчего покинул ты наш двор и ничего о себе не сообщаешь? Ныне же есть у меня одно дело к греческому царю, и, если ты сам не в силах пускаться в дальний путь, пришли ко мне одного из своих сыновей. Пусть он станет свидетелем моих деяний, будь они добрые или злые, и пусть расскажет тебе о них».


Приказал мне мой отец, и я пошел. Когда я пришел, доложили королю: «Прибыл Гурзи». Он знал меня и прежде, и встреча со мной была ему приятна. Тут же прислали за мной человека. Король принял меня с большим почетом, какого я не был достоин, оказал мне всяческие почести и не стал идти походом против греческого царя, я их примирил сладким словом и добрым посредничеством.


Пробыл я там два месяца, и не было такого дня, чтобы король не пригласил меня и многим не одарил. Наконец я простился с ним и он позволил мне уйти, на прощание пожаловал мне столько, что не мог я всего увезти. Оставил я сокровища тамошним знакомым и отбыл.


На следующий день я встретил в пути большой караван, и караван-баши оказался почтенным человеком. Приятно было видеть мне его, а ему — меня. Нам не хотелось расставаться, столь сердечной была наша встреча. Мы спешились и остановились на отдых. Привечал я его, а он — меня. Любовно, по-дружески обходился он со мной. Он спрашивал меня о той стране, откуда я шел, а я его выспрашивал о той, откуда он ехал. Он сказал: «Я прибыл из такой страны, лучше которой не увидишь, хоть весь свет обойди! Это христианская страна, и человеческий разум не в состоянии постичь милосердия тамошнего государя. Столица его именуется Желтым городом, а имя царя — Нушреван. Увидев его, скажешь: «Это существо не земное, он подобен небожителю». Положил он за правило и из месяца в месяц обычая своего не нарушает: всякий понедельник сзывает он всех нищих, какие есть в его владениях, и своей рукой оделяет их. Дает им столько, сколько в силах они унести. Во вторник собирает он вдов и сирот, опрашивает, не притесняет ли их кто, не вершит ли несправедливости. Распоряжается он так, чтобы каждому досталась его доля, чтобы никто не знал нужды — и сам от нее не страдал, и других не обижал.


Находятся при его дворе и пользуются его покровительством бесчисленные неимущие из других стран, бездомные и бесприютные, беззащитные сироты, прокаженные, слепые и увечные. Воистину несть им числа, но по средам, опять-таки своими руками, царь их обмывает и одевает, кормит и поит, дает по драхкану.


Каждый четверг облачается он в одежду раба, дабы никто не узнал в нем государя, и обходит свой город пешком. Осматривает, как отмеряют и вешают на весах купцы, ибо издан приказ в той стране: как купил, так и продай. И проверяет царь, не пересилила ли в его подданных алчность и не преступили ли они закон. Но кто позволит себе нарушить его волю! По пятницам собирает Нушреван всех высших и низших советников и вершит правый суд, чтобы в его владениях не было несправедливости, чтобы не было раздоров между друзьями и тяжб между родными и чтобы богатые не притесняли бедных.


В субботний день царь приказывает отправлять церковную службу и никого из служителей бога не отпускает с пустыми руками и дает им все, в чем они нуждаются. До девяти часов занимается он этим. В девять часов входит государь в церковь и с девяти до трех вместе с царицей молит господа со слезами горючими даровать им наследника. Как настанет три часа дня, приглашает царь своих приближенных к трапезе и пирует с ними — прилично и умеренно, выслушивает их речи и веселится с ними, каждому дарит то, что ему подобает.


Одну неделю проводит так. Вторую неделю, начиная с понедельника, открывает он двери сокровищниц и сзывает великих и малых, не забывает никого, и, что человеку потребно, кто чего достоин, раздает всем и всю ту неделю проводит в щедром одаривании. Так проходит месяц, и, как настает другой, вновь начинает царь свои благодеяния».


Услышав такой рассказ [от караван-баши], сказал я себе: «Если слова его правдивы, то что я могу увидеть лучше этого или чем я могу доставить удовольствие моим родителям, как не рассказом о милосердии христианского царя, увиденном моими собственными глазами!»


Задумал я отправиться в ту страну. Заклинал того караван-баши: «Если правду ты говоришь, то я хочу повидать царя Нушревана, дай мне проводника». Он клятвенно заверил меня, что тот царь имел еще больше достоинств, о которых он не смог сказать: «О стране же скажу, что на земле другого такого города нет и не будет. Не внове царям править им, и не внове стоять ему на земле. Испокон веков существует он, и никто не смог нанести ему урон. Царь вечно и непоколебимо сидит на престоле. Я много раз прежде бывал в той стране, но подобных порядков не видел, и вельможи Желтого города сами дивятся: «Такой, мол, царь никогда не восседал в нашей стране. Не знаем, бог его нам с небес ниспослал или из земли взрастил».


Отправил я слуг домой, велел передать, что прибуду позднее, человек десять взял с собой и кое-что из вещей и постели. Караван-баши отправил со мной человека, знающего дорогу. Ехал я пять месяцев и прибыл в страну, приятную и прекрасную, в город, богатый и густо застроенный, полный всякого добра, расположенный близ моря. Остановился я у некоего человека, разумного и любезного с путниками. Ознакомился я с жизнью той страны: благодать и преданность вере царили в Желтом городе. Было там пять тысяч монастырей и церквей. Служителям божьим не было числа, хотя увидеть их вне обители было невозможно — они или на молитве, или в воскресный день у царя или царицы, в дела мирские не вмешиваются никогда, избегают утех и наслаждений.


Все законы и порядки, о которых я слышал от караван-баши, я увидел, и многие были даже лучше тех, о которых он рассказывал. Он говорил, что царь с царицей раз в месяц бдят на молитве, а я своими глазами видел, что они раз в неделю стоят на молитве, не двигаясь, не подавая голоса, не оглядываясь по сторонам, и не прекращается поток слез, изливающийся из их глаз, пока служба не закончится по всем правилам. Я приспособился к нраву жителей, к их обычаям. Не захотелось мне покидать Желтый город. Познакомился я и с царем и с вельможами, развлекался и тешился с ними. Ежедневно представал я перед царем. И он жаловал меня за христианскую веру, и оказывали мне почести все богачи и вельможи.


Был у царя один старый визирь весьма преклонных лет. Он тоже был бездетным и называл меня сыном и любил меня. Однажды царь восседал на площади, и старый визирь находился при нем. Шутили они, веселились и говорили о делах мирских. Царь молвил: «Я состарился, а ты еще старше меня. У этого мира мы ничего не взяли ни добром, ни силой. Теперь давай потребуем своей доли!» Визирь почтительно отвечал: «Не говори так, государь! Никто из смертных столько в жизни не получал, сколько мы с тобой. Я и теперь надеюсь, что ты обретешь желаемое». Засмеялся царь и сказал: «Если ты еще лелеешь надежду, то я тем более должен надеяться!» Визирь отвечал на это: «Не о себе я говорю, не сегодня завтра я умру, но я верю, что бог не оставит тебя ропщущим на судьбу!»


Тут приказал царь принести нарды. Затеяли игру. Визирь обратился ко мне: «Иди, сынок, помоги мне!» Царь на это заметил: «Хорошего ты обрел сына и потому уже не сетуешь на мир!» Начали играть, и старый визирь дважды выиграл. Когда стали играть в третий раз, прибыл гонец и обрадовал визиря вестью о рождении сына. Царь ударил в ладоши и воскликнул: «Ты меня превзошел! Один сын рядом с тобой, о втором доложил тебе вестник радости». Визирь оцепенел от изумления. Показалось ему, что царь подшутил над ним. Заметив это, Нушреван спросил его: «Почему ты умолк? Огорчился или удивился?» Визирь отвечал: «Клянусь тобой, царь, я готов перерезать себе горло! Если это правда, то я недостоин такой милости, но это неправда. Разве время потешаться надо мной, стариком!» Но гонец поклялся, что молвит истину. Тогда визирь отпросился у царя: «Разреши мне уйти, удостоверюсь во всем и тотчас вернусь».


Визирь отправился домой, а царь задумался и сказал себе так: «Какова же моя доля! О старце-визире бог позаботился, а ведь он старше моего деда, а я обойден милостями господа». Опечаленный Нушреван отправился в покои царицы. Царице доложили, что царь чем-то огорчен и идет к ней. Встревожилась она: «Уж не случилось ли чего, ведь никогда не приходит он сюда печальный». Встала она и пошла ему навстречу со скорбным лицом. Отсюда идет царь, тая в сердце досаду, оттуда — царица, побледневшая от тревоги. Увидел царь, что царица расстроена, позабыл свою печаль и подумал, что и она узнала, оттого и пребывает в тоске. Улыбнулся он и воскликнул: «Человек до самой смерти не должен терять надежду, вот у нашего старца-визиря родился сын». Как услышала это царица, поняла, отчего царь огорчился, и, смеясь, сказала: «Благословен господь, который знает все — и тайное и явное — и спасает рожденного им от проклятия. Нам не следует терять надежду. Если у старца-визиря родился сын, то и нас господь не обойдет своей милостью». Такими словами развеяли они свое горе и решили: пошлем к визирю кормилицу. Если известие правдиво, то она, как верная прислужница и почтенная женщина, поздравит его от нашего имени и все нам доложит, а если нет, то она сделает вид, будто прибыла по своему делу, и прознает, что это за уловка: над визирем или над нами надсмеялись.


Отправили прислужницу с наказом разузнать обо всем. А ко мне тем временем прибыл человек от старого визиря. «Великой милости я удостоился, — сообщал визирь, — родился сын у меня, но с тех пор как я тебя узнал, назвал тебя своим сыном, и мне это не повредило. Все равно не будет у меня сына лучше тебя, ты — мой старший сын. Так отчего не придешь в отчий дом и не порадуешься моей радости?»


Когда получил я это известие (а я был весьма близок к царю, ибо всем были они хороши, но не знали, как в доспехи облачаться и как в мяч играть, я же знал немало ратных забав, утех и развлечений; с ним я развлекался, как мог, тешил царя, и он хорошо со мной обращался: все, что хотел, я мог сказать ему в лицо, как своему родителю), явился к царю, спросил: «Отец мой прислал за мной человека, позволь мне навестить его!» Он засмеялся и ответил: «Недостойным ты был сыном, и приглашать тебя не следовало! Отправляйся бога ради и доставь нам достоверные сведения». Я сказал на это: «Много добрых наездников и стрелков увижу я там и изучу много новых игр и вести о том для вас добуду».


Явился я в дом старого визиря, прекрасный, на диво возведенный. Стоял он на такой просторной площади и был так благоустроен, что я отдал ему предпочтение перед царским дворцом. Царило там такое веселье, что лучших развлечений не знавал я и в нашей стране. Визирь вышел мне навстречу, обнял меня и тотчас повел в дом: «Повидай свою мать и новую милость божью — твоего брата». Мы вошли. Жена визиря возлежала в таких палатах, что взором не окинешь. Языком не высказать, как роскошно было их убранство. Его и видно не было, хорошее оно или дурное, под слоем драгоценных камней, жемчугов, злата и серебра.


Жена визиря возлежала на ложе. Какой бы высокий человек ни был, дотянуться до ложа он бы не смог: в ширину и длину было оно десять саженей. Ложе было все золотое, усыпанное драгоценными камнями. Постель и покрывало были затканы самоцветами и жемчугами и так сверкали, что слепили глаза и казались освещенными изнутри.


Вокруг стоял такой аромат, что, если бы принесли сюда лишившегося чувств человека, он бы немедленно пришел в себя, хотя не думаю, чтобы в тех чертогах человек мог соскучиться или лишиться чувств. Звучали пение и музыка, приятнее которых для человеческого уха и сыскать трудно.


Я вошел, поздравил жену визиря, высыпал поднос золотых монет. Повернулся и тысячу монет отсчитал кормилице: покажи мне младенца! Поставили передо мной колыбель, но какую! Она была покрыта пологом, вышитым жемчужинами, так, что ее не было под ним видно. Когда сняли покрывало, открылась колыбель, изукрашенная эмалью, но каждый бы сказал, что она сделана из алого яхонта.


Открыли лицо младенца, и от красоты его тотчас поблек блеск камней. Ничего не замечал я вокруг, ибо никогда прежде не видел такого сына адамова. Ясное лицо его было подобно полной луне. И сам младенец мне понравился, и мне было приятно, что у визиря такой сын. Началось такое веселье, какого никогда не видывали в той стране. Прибыла туда и кормилица, передала поздравления от царя и царицы. Увидела она ликование и почет, каким окружена была жена визиря: каждое утро визирь велел вносить столько драгоценностей, сколько могли поднять два человека, осыпал он ими жену и младенца; затем всех своих гостей и приближенных, послушных его слову, он просил поздравлять [роженицу], и так с утра до вечера не кончались поздравления, а с вечера до рассвета гости пировали, наутро снова выносили сокровища и раздавали неимущим. И как то свойственно завистливому сердцу, неприятно стало кормилице, ничто не радовало ее, и не смогла она смотреть на них более трех дней. Как ни просил визирь, не мог уговорить ее. Тогда приготовил он для гостьи дары: все, что создано богом для человека, — доспехи ли, утварь ли столовая, одежда, парча, конь или оружие — все, что потребно человеку, всего преподнес он ей по девять, но ничем ее сердца не успокоил. Такой вид был у кормилицы и такое настроение, будто заподозрила она визиря в измене царю. С тем она и отбыла. Я оставался там еще пятнадцать дней, тешась все лучшими забавами. Младенец рос необычайно быстро: месячный походил на годовалого.


Когда кормилица предстала перед царем с мрачным ликом, он спросил, что случилось, и она доложила следующее: «Что сказать тебе более того, что царь у нас — визирь, а царица — его жена, вы же — ничто». Услышали царь с царицей такие речи, огорчились, но царице не хотелось огорчать царя, а царю — царицу. Царь произнес, нахмурив брови: «Моя вина, зачем послал я за вестями глупую женщину?» Царица рассмеялась и сказала: «Недурные это вести, клянусь тобой, сила и мощь твоего правления в том, что твои подданные живут в достатке. Так что же удивительного, если твой визирь благоденствует».


Увидев царицу смеющейся, царь тоже развеселился и сказал: «Я найду лучшего вестника!» Написал он письмо и отрядил ко мне скорохода с наказом: «Коли сидишь — встань, стоишь — тотчас выезжай, завтра к утру жду тебя здесь».


Получил я царское послание. Визирь не стал меня больше задерживать. «Я сам и мой дом к твоим услугам, но приказу царя не прекословь». Отправился я в тот же миг, и, прежде чем царь проснулся, я поспел к двору. Когда он выходил, я встретил его у двери, почтительно его приветствовал и доложил: «Да умножатся у вас такие подданные, как сын визиря. Да последуют за ним подобные ему, чтобы бессмертный, неувядаемый цветок вашего владычества давал достойные ростки. Одно мне кажется печальным, что такой младенец родился в стране, где он не получит достойного воспитания, и зря пропадет его доблесть».


Улыбнулся царь: «Почему ты подвергаешь сомнению нашу доблесть?» Я отвечал: «Как я могу что-то здесь порицать, когда сам пришел из чужой страны, чтобы чему-то немного научиться, но скажу еще раз, что в юношах следует воспитывать меткую десницу и быстрые ноги».


После этого поручил мне царь молодых юношей, и научились они от меня кое-чему, пригодному на пиршествах: говорить стихи, уместные на торжествах, складывать шаири, шутить и веселиться.


Тут обратился к Гурзи его отец с такими словами: «Сын мой, я больше твоего стран обошел, но такой страны не видел, какую ты описываешь. Неужто так невежественны там люди, что есть и пить умеют, а нравам молодецким не обучены и, как на пиру веселиться, не знают».


Гурзи ответил: Как же не знают? Все они знают прекрасно, но, как воссел на престол царь Нушреван, враги их ниоткуда не беспокоили, потому забросили они ратное дело и не имели нужды обучать ему юношей. Только царь, дабы не нарушать царских обычаев, ходил на охоту и играл в мяч, но настоящему охотнику и игроку в мяч смешно на это глядеть. Садились они на коней и вместо чоганов держали в руках серебряные или золотые плоские блюдца с длинными рукоятками, а у одного игрока, старшего из них, вместо мяча на блюдце лежало золотое яблоко. Он пускал коня вскачь, за ним гнались остальные, он подбрасывал яблоко вверх, и, кто его перехватывал, тот и считался победителем. По окончании состязаний царь награждал победителя и устраивал пиршество. На охоте там не преследуют и не оцепляют зверей, не употребляют оружия и не выпускают из лука стрел. Каждый берет по палке и надевает на нее острый наконечник. Как покажется зверь, срывают наконечник и мечут в него. Того, кто попадет в уязвимое место и убьет зверя, восхваляют и признают знаменитым охотником. Над этим я от души смеялся.


Повелел мне царь: «Кроме тебя, никому не дам сына визиря на воспитание, и посмотрим, чему ты его научишь». Отвечал я на это: «Если бы у тебя был сын, я бы и его воспитал, а быть дядькой сына визиря — наука немудреная». Молвил царь: «Знает бог, как я полюбил тебя, и, если у меня будет сын, не думаю, чтобы я предпочел его тебе, а любишь ли ты меня, того не ведаю». Я встал и поцеловал землю перед царем, поклонился ему и сказал: «Разве я достоин слышать от вас такие речи? Но царь должен быть милостив и человеколюбив, подобно самому господу. Поистине, кроме господа, никого не люблю я больше вас. Скажу даже, что вас я люблю больше, чем его». Поблагодарил меня царь и сказал: «Если ты любишь господа и меня, воспитай его по своему обычаю». Я ответил на это: «Сначала ты был ко мне не по заслугам милостив, а теперь сверх меры суров. Пока тот младенец будет обучен всем рыцарским нравам, неужто мне здесь оставаться? Если даже я останусь, то нельзя же привести во дворец не обученного отрока! И мне туда ехать нельзя, ибо и в родной стране мне не выдержать разлуки с вами, а жить в Желтом городе и день провести, вас не видя, мне и вовсе не под силу».


Засмеялся царь и молвил: «Об отъезде не помышляй, ибо я тоже не хочу с тобой расставаться. Либо ты того младенца при себе держи, либо отправляйся туда на одну-две недели, а после возвращайся сюда». На это я сказал: «Если ты не хочешь моего отъезда, впрямь посели меня здесь, чтобы я не считался чужаком, а стал бы здешним, ибо невозможно, чтобы пришелец из дальних краев оставался в чужой стране до тех пор, пока сын визиря не вырастет». Отвечал мне царь: «Земли и имущества дам я тебе столько, что сам скажешь: больше этого мне не надо. Если навсегда останешься у меня, разве только своего престола я тебе не предложу, а так — нет ничего, чего бы я не отдал!»


Что мне было делать? Встал я, благословил царя и откланялся. «Разве я велел тебе тотчас же отправляться?! — воскликнул царь. — Младенец пока твоих премудростей не уразумеет, мы лучше оценим твой разум. Не будешь ни в чем знать недостатка!» Так щедро одарил меня царь, что нельзя было сосчитать всего. Остался я при дворе, и ни о чем не говорил царь, кроме как о том отроке, все время расспрашивал о нем, заставлял меня рассказывать и радовался.


Так прошло шесть месяцев. Прибыл ко мне опять гонец от визиря. «Я не удостоился лицезреть царя, — сетовал визирь, — и ты меня не посетил». Оказывается, младенец подрос, и визирь хотел, чтобы я начал обучать его. Как получил я это известие, тотчас доложил царю. Приказал он: «Ступай, но возвращайся поскорее; приведи с собой и визиря, хватит ему столько времени дома отсиживаться».


Я отправился в путь. В трех агаджи от своего дворца встретил меня визирь, обласкал, как сына, справился о царе. Я доложил, что он благоденствует и желает его видеть. Направились мы ко дворцу. Вышли на площадь, вижу: идет навстречу нарядно одетый отрок, и никто его не сопровождает — видно для того, чтобы проверить, узнаю я его или нет. Когда он подошел ближе, я взглянул на него: лицо его цвело, как роза, грудь и плечи были подобны львиным, ростом он был со зрелого мужа, прыгал, как онагр. Сначала я удивился и не понял, кто он такой. Затем догадался, что это сын визиря. Я ничего не спросил, спешился, подошел к юноше и обнял его. Засмеялся визирь: «Что ты с коня соскочил? Чем тебе этот парень приглянулся?» Я ответил ему: «Я считаю, что брату следует приветствовать брата. А если это не он и так мне полюбился, придется тебе подарить его мне, не сыскать мне для царя лучшего дара». Визирю приятна была такая хвала из моих уст. Как вошли мы во дворец, велел он накрыть стол и усадил нас за пир.


В тот день мы предавались отдыху и веселью. С наступлением утра привел визирь своего сына, вложил его руку в мою и сказал так: «Сам знаешь, как знает мое родительское сердце, как обойдешься ты с ним». Я отвечал: «Всякое добро, какое в моих силах, я для него сделаю, чтобы было ему хорошо». — «Не делай только того, что приятно ему, — сказал визирь, — воспитывай и вразумляй его, как надлежит, именем его сам нареки».


Научил я его тому, что знал сам, и тому, что подобало ему тогда; лучше любого мудреца и разумного мужа усваивал он учение. Когда исполнился ему год, умел он петь, играть, шутить, складывать стихи. Семилетний или восьмилетний отрок не имел такой силы в руках и в коленях, как он.


В это время разнесся слух о беременности царицы. Поднялось великое веселье в Желтом городе и во всем царстве. Я предложил визирю: «Поедем, повидаем царя в его радости». Поблагодарил меня визирь за совет, мы отправились, а мальчика оставили дома. Как узнал царь о нашем прибытии, обрадовался и вышел на площадь встречать нас. Визирь сначала челобитием почтил царя, затем снял шапку и вознес богу хвалу за то, что дожил до этого дня и услышал радостное известие: «Не дай бог умереть до того, как увижу, царь, твоего сына». А я сказал так: «В добрый час я пришел сюда. Я твердо знаю, что родится у тебя такой сын, какого весь твой род и потомки и во сне не увидят». Мои речи и прежде были приятны царю, а нынешние — тем более. Взял он меня за руку и там же, на площади, усадил рядом с собой. Тотчас же велел накрыть стол и такой устроил пир, какого никогда прежде не устраивал. Расспрашивал царь о сыне визиря, я рассказывал, и он радовался его достоинствам.


Так мы провели тот день до самой ночи. Как настало утро, царю сообщили: «Прибыл посол от морского царя». Удивились все: «Зачем он пришел? Ведь нам с ними делить нечего. […] Может, прознали они, что царь ждет наследника, и хотят породниться?» Сел царь на престол, возложил венец на голову, велел привести посла. Вошел старый визирь и подвел посла к царю.


Здесь повелитель Желтого города Нушреван принимает посла морского царя


Посол сначала поклонился государю, потом подошел ближе и встал, опустив руки. Нушреван велел ему сесть, и посла усадили. Царь справился о здравии повелителя его, тот поблагодарил. И тогда приказал царь: «Изложи поручение твоего повелителя». Посол встал и доложил следующее. «Между мной и тобой есть Желтая скала, — так велел передать Нушревану царь Зорасп, — до сего дня ни тебе нет от нее пользы, ни мне, ни ты ею не владел, ни я. Ни крепость она и ни город, толку в ней нет, чтобы я воспользовался ею или ты, одна никчемная скала, и нет в ней никакого проку, и не стал бы я даже разговаривать с тобой о ней. Но ты и я — мы оба состарились и никогда ничем друг друга не обижали: ты не проходил у подножия этой скалы, и я также.


Теперь подрос мой сын Барзин, славный палаван. Мощью телесной он подобен слону, широкоплечий, высокогрудый, светлоликий. В гневе уподобляется он льву, мечом в бою не пользуется, и с булавой его не увидишь, зато не расстается он с луком и стрелой. Ловкостью своей он способен удивить мир, поглядишь на него и скажешь: «Такой облако с неба рукой снимет». Не думаю, чтобы крокодил в море мог сравниться с ним в силе. Кто осмелится с ним воевать, заранее должен себя оплакать. Как бурное море, так и его не удержать на месте, и не утолит его жажды поток звериной крови. Теперь я хочу, чтобы между нами не было никаких распрей. Если наш сын вдруг у Желтой скалы обнаружит зверя, хотя я не слыхал, чтобы там водился зверь, и пожелает поохотиться, не гневайтесь на него, не говорите, что это ваше, ибо из-за этого вспыхнет большая ссора между вами. И от этого желаю я предостеречь тебя».


Рассмеялся Нушреван, ударил в ладоши и велел передать морскому царю следующее: «Мне очень приятно, что у тебя вырос такой сын. Но ведь не нынче же это случилось. Я давно знал, что сын морского царя силен и отважен, но никогда не слышал, чтобы морской царь оспаривал у нас Желтую скалу. Если она ваша, отчего же до сей поры вы о ней не вспоминали и мои стада паслись там зимой и летом. Никогда я не слышал, чтобы в тех краях появлялись ваши люди. Если эта скала не наша, почему же наш город именуется Желтым городом? Хорошая ли плохая — та скала моя. Об этом нечего говорить и спорить, и ты, почтенный, напрасно побеспокоился».


Спросил я тогда царя Нушревана: «Обрадовать или запугать хочет нас морской царь силой Барзина? Если восхваляют они его, желая породниться с нами, то невесты у нас нет, чтобы за него выдать и Желтую скалу дать в приданое; а если их намерения враждебны, то силой своего сына им нас не запугать! Клянусь тобой, царь, сыну твоего визиря еще нет двух лет, но уже сегодня, я думаю, он превосходит Барзина. Может быть, в Морском царстве богатыри в диковинку и потому они дивятся Барзину, а в твоих владениях двух-трехлетние младенцы льва за хвост утащат. Что за негодное должно быть войско, чтобы не могло противостоять одному человеку! Сегодня зададим послам пир, а завтра пошлем ответ».


В тот день стало больше не о чем говорить, и сели пировать. А на другое утро вот какой ответ передал царь Нушреван: «До сего времени не знал я, что на ту скалу кто-то другой, кроме меня, имел право. Теперь, раз ты заговорил о ней, я тебе отвечаю: из-за этой скалы ни дружить с тобой, ни враждовать я не намерен. Скала — и скала. Россыпь на ней алмазная или пристанище дэвов и каджей — тебе и сыну твоему до нее нет дела! Если нет у меня сына и я добрый человек, это не значит, что я поступлюсь своими землями».


Отбыл тот человек и вскоре явился с дерзким наказом от самого Барзина: «С любезными речами обратился к тебе мой отец. Я о том не знал и сам не намерен вести с тобой дружелюбные беседы. Как приду в твои владения, будет видно — уступишь или нет. Я не стану тайно подбираться, подожду, сколько тебе угодно. Подготовься как следует, и, когда луна обновится единожды или дважды, жди моего прихода».


Как услышал такие дерзкие речи Нушреван, раздосадовался, но что он мог сказать! Он тоже передал ему вызов. Начали обе стороны готовиться. Жаловались воины царя Нушревана: «У нас нет богатыря, равного Барзину, как же нам быть?» Я говорил им: «Негоже вести себя так. Лучше каждый пусть позаботится о том, чтобы враг не видел вашей трусости. Ибо воин, однажды побитый врагом, ни на что больше не годен, я это по себе знаю».


Начали все искать оружие и весьма тревожились о том, где и как раздобыть его. Многие жители даже незнакомы были с боевым оружием, а не то что имели его! А у тех, кто сохранил его, оно давно заржавело и ни на что не годилось. Я доложил царю: «Вооружение ваших воинов и доблесть их таковы, что я предпочитаю не быть свидетелем предстоящей битвы, позвольте мне удалиться». Засмеялся царь: «Нас ты хочешь осрамить или сам трусишь?» Я отвечал: «Клянусь твоим солнцем, лучше вам не вступать в бой, иначе не уцелеет даже тот, кто потом расскажет о случившемся, ибо оружия у вас нет, а у кого есть, ни на что не годится». Тут царь воскликнул: «Разве у наших отцов и дедов не было оружия?» Приказал Нушреван открыть старые хранилища и вынести оружие. Оттуда вынесли столько превосходных доспехов, что глаза мои не видели больше и лучше. Спросил меня царь: «Нужно ли больше этого воину в битве?» Я сказал: «Более этого не надобно, но досадно, что воины не умеют им пользоваться». Велел мне царь снаряжать войско, а визирю приказал распределить оружие. Разделив оружие и коней, воины начали вооружаться и облачаться в доспехи. Мне приходилось учить самого царя и всех его людей, как надевать доспехи. Визирь и те, кто был постарше, были обучены ратному делу, но за долгие годы мира и покоя забыли его и они.


Обучив царя и все его войско, я стал проситься домой: «Поведай, какую службу я еще могу сослужить тебе, два года я нахожусь здесь и много дней не видел своих родителей и ничего о них не знаю. Отпусти меня теперь, а когда прикажешь, я вновь явлюсь».


Царь не позволил мне уйти, а тайный уход подобает лишь трусам. Как прошел еще один месяц, я доложил Нушревану: «Раз уж не отпустил ты меня, вымолвлю одно слово, а ты рассуди сам, как будет лучше, так и поступай». Велел мне царь: «Говори!» И сказал я: «По всему видно, что враги наши весьма искусны в бесовских кознях, и они изберут для себя то, что им выгодней. Вы же надеетесь на господа, и думаю, что вам до их прихода нужно подоспеть к Желтой скале, иначе, если они придут туда первыми, не покинут того места и живыми вас туда не пустят». Одобрили мой совет визири и вельможи, поблагодарил меня и царь. Приказал он войскам выходить в поле. Назавтра мы снялись с места и двинулись так, что барабанный бой возносился до небес. Как только отправился царь в поход, царица тотчас же вошла в церковь, днем и ночью просила у господа победы над врагом и возвращения царя с миром. Добрыми делами просила она успокоить сердца обоих, чтобы на старости лет царь Нушреван был избавлен от убийства людей и пролития крови невинных.


Подошли мы к подножию той скалы и остановились у большой реки, там протекавшей. Они (враги) еще не приходили. Оказывается, послали они дары дэвам-палаванам с просьбой о помощи. Пятнадцать опытных дэвов-военачальников пришли на помощь Барзину. Мы были спокойны, а они уверены в себе и воинственно настроены. Стали мы друг против друга по обеим сторонам реки. Они угрожали нам и бранились. Барзин прислал к царю послов: «До сих пор я не тревожился ни о чем, ибо знал, что ты бездетен, и решил то недолгое время, что тебе осталось, не притеснять тебя, ибо был уверен, что все твои владения достанутся потом мне. Теперь же, поскольку ты помышляешь о наследнике, знай, что в свои владения я тебя не допущу. Что тебе здесь понадобилось, зачем ты явился сюда, советую тебе искать мира, иначе тяжбу нашу разрешит меч, и тогда будет видно, что ты отнимешь у меня!» Некоторое время шли такие переговоры. [Царь] не уступал, а Барзин настаивал, надеясь на свою силу, хотя спорить было не о чем, прав у него не было никаких, просто он хотел заполучить ту скалу, так как знал, что там было, а владелец о том не ведал.


Дело осложнилось и могло разрешиться только мечом. Назначили битву на завтра. В обоих войсках начались приготовления к бою. Но тут как раз пришло срочное известие о тяжелой болезни царицы. И молвил царь: «Не только эту скалу, а если все мое царство отнимут у меня, и тогда не останусь». Велел он передать [Барзину] следующее: «Из-за того что случилось, не могу я не возвратиться, а ты сорок дней меня жди. Ежели господь смилостивится и царица выздоровеет, я вернусь, а если случится то, чего я, грешный, достоин, и царица скончается, тогда и жизнь мне не нужна, делай что хочешь».


Согласился Барзин и отложил битву до условленного срока. Мы вернулись [в Желтый город], и они ушли, а дэвов, оказывается, там оставили и пообещали им, что все богатство, скрытое в скале, достанется им, если они будут охранять скалу до дня битвы и не допустят, чтобы в ней укрепился противник. Окружили дэвы ту скалу, узнав обо всем, обосновались там. Барзин надеялся, что они помогут ему, а они (дэвы) решили, что сначала подождут, а потом поддержат того, кто возьмет верх. Остались дэвы там, возле скалы, а цари разошлись в разные стороны. Барзин надеялся на дьявола, а Нушреван — на бога. Посмотрим, кому бог дарует победу.


Когда мы прибыли домой, узнали, что у царицы болит живот, а в городе такое горе, о котором говорят: от пролитых слез образуется море. Увидев в таких мучениях свое солнце, царь отбросил венец и велел созвать всех божьих людей. Собрались все — от мала до велика — в храме божьем, царь и служители господа и провели ночь в горячих молитвах. Смилостивился человеколюбивый господь, и разродилась царица младенцем.


Здесь рождение царевича Хосро


Родился мальчик, ликом подобный солнцу и станом — льву. Человеческий глаз не видел еще такого младенца, и никто прежде, равный ему, на свет не являлся. Началось при дворе великое веселье, всякий день одаряли бедных и сирых. А уж об убранстве дворца и о том, как были украшены колыбель младенца и трон, и говорить нечего! Если прежде визирь проявил такую щедрость, что же могло помешать царю! А младенец рос столь быстро, что месячный походил на годовалого, двухмесячный — на двухлетнего. Царя Нушревана так увлекли достоинства наследника, что он ни о чем другом не думал: ни о своих владениях, ни о борьбе с врагами. Но Барзин о сроке помнил. Как подошло время, прислал к дэвам гонца узнать: прибыли уже желтые или нет? Мы-де готовы сразиться. Отвечали на это дэвы: «Если ты не нам предназначал эту скалу, зачем привел нас сюда? А раз уж мы пришли сюда и обрели эту обитель для нашего отдыха и развлечения, почему думаешь, что мы уступим ее тебе или желтым?»


Отец спросил у Гурзи: «Сын мой, объясни мне: те люди сами желтые или в желтое одевались?» Гурзи ответил: «Не желтые и не в желтое одетые. Когда всходило солнце, оно освещало Желтую скалу, и от нее падал такой свет на весь город, что он становился желтым и потому назывался Желтым городом».


Получил Барзин это известие, и рассудок его объяло пламенем, а голова наполнилась ветром; рассерженный, двинулся он на дэвов. Они не стали выходить ему навстречу, а через посредников велели передать: «Сначала разреши тяжбу с тем, с кем тягался. Чего тебе от нас надо? Ты сам нас здесь поставил, мы здесь и находимся. Если ты справишься с желтыми, дашь нам обещанное, а эту скалу мы оставим тебе». Барзин подумал: «Легко им говорить, а мне каково? Если одолею желтых, вдруг дэвы укрепят эту скалу, истребят мое войско, сами размножатся и род людской уничтожат. Для меня недоброе и проклятое дело свершится!» Опечалился Барзин, пожалел о своих деяниях, да поздно! Решил он тогда так: «Пока подожду, может, обману я дэвов ласковыми речами и заставлю освободить эту скалу».


Все это время и Барзину было не до нас, да и мы о нем даже не вспоминали. У нас каждый день были веселье и пир, и благодарили мы господа. И с каждым днем и с каждой ночью все лучше и лучше становилось [дитя]. Если бы видели вы его, сказали бы так: «В роду человеческом подобный ему не появлялся никогда, и ныне [такого] нет, и впредь не будет». Лицо его напоминало полную луну, глаза — озера, наполненные чернилами, уста и зубы были прекраснее кораллов и жемчуга, а его плечи и грудь вызывали удивление. Если даже искусный художник постарается изобразить его облик — не сможет, и никакому мудрецу и ритору не воздать ему хвалы. Когда мальчику исполнился год, роста его не достигали даже десятилетние, и нельзя было найти таких широких плеч, как у него, и нельзя было уподобить ему по силе ничьих рук. Если он наносил удар отроку десяти-двенадцати лет, тот, как цыпленок, распластывался на земле. Все, что подобало знать в его годы, он выучил: умел играть в бабки, в снежки, обучили его всем отроческим забавам.


Однажды царь Нушреван сидел на площади, глядел на своего сына и радовался. Рассердили чем-то царевича его сверстники, подошел он к отцу, бросил перед ним бабки и воскликнул: «Ты что, не признаешь меня за сына или как? До каких же пор мне играть с мальчишками в бабки? У меня должен быть добрый конь и хорошее оружие. Мое дело или преследовать зверя, или состязаться в игре в мяч. А ты дал мне четыре бабки и хочешь, чтобы я в этом с мальчишками соревновался!» Удивились все приближенные царя, а Нушреван рассмеялся: «Не спеши! Когда придет время для коня и оружия, все будет твоим». Отрок, рассерженный, ушел, а царь возблагодарил господа, что тот послал ему такого сына. Потом он сказал: «Что делать, он прав, ему все это нужно, но у меня нет человека, который мог бы его достойно воспитать. Дурному человеку его не поручу, и потому никого к нему не могу приставить». Я сказал: «Пока он мал, не нуждается в обучении. Раз бог даровал тебе такого сына, что уже сегодня он подобен героям и голиафам [46] , позаботится он и о воспитателе для него».


Сыну визиря в то время было четыре года, и был он столь доблестен и исполнен таких совершенств, что никакого изъяна не имел. Когда родился Хосро, я из страха не смел отпроситься у царя: боялся, что он прикажет мне покинуть моего воспитанника, чтобы заняться царевичем. Я ссылался то на болезнь, то на необходимость отлучиться по делу и отправлялся на три-четыре дня к нему и обучал его. Разум его был необычен, он все схватывал на лету, с одного слова понимал меня. Беседовать с ним было очень приятно.


В ту ночь я написал ему письмо: «Мне некогда, а ты приезжай сюда ночью, чтобы никто тебя не видел и не узнал». Он выехал. Была полночь, когда он постучался ко мне в дверь. Тихо, никого не разбудив, я встал, открыл дверь — прибыл сын визиря Завар. Я обрадовался и сказал так: «Теперь ты уже не должен быть домоседом, и не следует тебе пребывать вдали от царя. Завтра Нушреван будет восседать на площади, а ты стань в конце площади, будто только что приехал. Как узнают тебя, посмотри, какой тебе окажут почет».


Здесь первое прибытие Завара к царю


Как только утром солнце рассыпало алые розы и рассеяло тьму, царь вышел на площадь и повелел собрать всех вельмож — от мала до велика: «Посмотрю-ка я на своих вельмож вместе; кто знает, может, найдется среди них такой человек, который будет подходящим воспитателем для моего сына и возьмет на себя заботу и попечение о нем».


Стали вельможи собираться, постепенно, один за другим, царь оглядывал каждого, но никого выбрать не мог. В это время прибыл сын визиря Завар. Сидел он на крупном вороном коне, был опоясан мечом, в руке держал палицу и щит, лук был за спиной, колчан, полный стрел, висел на поясе. Увидев его, вы сказали бы так: «Вот это богатырь!» Спешился Завар в конце площади и стал, укрывшись за конем. Но как он мог укрыться? Царь, заметив его, удивился: «Кто таков? Без сомнения, если кто и пригодится мне, так только он, другому не доверю я воспитание моего сына Хосро». Приказал [Нушреван] подвести его поближе. Только я и старый визирь знали, что это его сын, больше никто. Многие из видевших его прежде находились здесь, но никто его не узнал.


Когда услышал Завар волю царя, отстегнул ножны, снял щит и повесил на коня, палицу бросил там же и так пошел. Спросил его царский посланец: «Почему снимаешь оружие?» Тот ответил: «Я не в поход собираюсь, а не положено являться к царю вооруженным — я ведь никогда не видел его. Мое правило такое: я должен явиться безоружным, поцеловать перед ним землю, а когда узнаю здешний закон и порядок, буду поступать так, как другие». Вышел Завар на площадь и, сделав три шага, пал ниц перед троном и поцеловал землю. Дивились царь и весь народ росту и мощи его тела и его скромности: «Кто он, что так робеет перед царем? Похоже, что он не из нашей страны, а о чем чужестранцу просить нашего государя?»


Приблизился Завар к трону, пал ниц и не поднимал лица, пока царь не велел ему встать. Тогда он поднялся и приложился к подножию царского престола, а царевичу Хосро поцеловал ногу. Хосро улыбнулся в ответ и так обрадовался ему, будто увидел того, кто всегда был с ним и к кому он привык. Нушреван обратился ко мне: «Гурзи, я не встречал более мудрого человека, чем ты. Все предсказанное тобой сбывается. Не сказал ли ты мне, что, если бог даровал мне сына, он же пошлет и подобающего воспитателя!» Я отвечал на это: «Он сам еще нуждается в воспитании, не знаю, какой из него воспитатель, но одним верным вассалом у тебя стало больше».


Спросил меня [Нушреван]: «Кто он?» — «Откуда мне знать», — отвечал я. Визирь улыбался, и царь обратился к нему: «Чему ты смеешься? Наверно, знаешь, кто он». Визирь сказал: «Мне полагается знать, но ты неподходящего воспитателя выбрал сыну». Царь удивился. «Неужели это твой сын?» — «Да, это он, прах у подножия престола твоего», — подтвердил визирь. Стоял Завар перед троном и слушал их речи. Когда царь узнал, что Завар — сын визиря, снял шапку и восславил бога, который ниспослал ему такую удачу, даровал сына Хосро и прибавил такого нового вассала. Сошел [Нушреван] с престола, поцеловал Завара, благословил его и молвил: «Да будет счастливым твой путь и сердце преданным сначала богу, а затем царю, да сопутствует тебе милостивая судьба, да будут долгими дни твои, пусть длится твоя служба Хосро, пусть будет он тебе добрым патроном!»


Тотчас же царь повелел начать пиршество. Накрыли столы. Много раз приказывал царь Завару сесть, но он бросался на землю, благословляя царя, и не садился. После долгих уговоров сел он позади царского престола. Тогда встал Хосро и сел рядом с ним. Завар поцеловал ему руки и ноги и молвил: «Разве я достоин сидеть рядом с тобой, ты садись на свое место!» Но царевич не пожелал уйти, и царь велел подойти им обоим, и уже нельзя было ослушаться. Хосро сел по правую руку от царя, а Завар — у подножия трона. Тот день прошел в ликовании и невиданном веселье.


На рассвете обратился царь к визирю с просьбой: «Оставь своего сына при Хосро, пусть он обучит его всему». Визирь отвечал с почтением: «Что изволишь говорить, государь! Как Завар может воспитывать твоего сына, когда он старше его не более чем на два года! Разве он настолько разумен, чтобы должным образом служить вашему сыну!» Но Нушреван упорствовал: «Даже если ангел спустится с неба, и ему не доверю своего сына: как я воспитан тобой, так пусть твой сын воспитает моего».


Понял визирь, что ничего поделать нельзя, сказал так: «Мой сын в твоих руках — хочешь убей, хочешь оставь в живых. Я говорю так потому, что боюсь, как бы по своей неопытности он вам не навредил». Когда прослышал Завар о согласии отца, тотчас явился к царю и преклонил перед ним колена: «Не верши, государь, неподобающих дел! Если гневаешься на меня, сейчас же отсеки мне голову. Зачем делать то, о чем позже будешь сожалеть? Как я, раб и прах от ног сына твоего, могу его поучать? Если он пожелает, я псарем к нему пойду и ни для какой службы себя не пожалею». Разгневался тут царь: «Если я доверяю тебе, как смеешь ты отказываться!» Отвечал Завар: «Сонмы небесных и те не смеют тебе перечить, не то что я, но хочу доложить тебе, что сын твой от меня ничему не научится, ибо моему слову не станет следовать, и я буду неповинен в том. Если что неладное свершит он, не гневайтесь на меня, ибо недостоин я был такой милости». Завар приложился к царскому колену и стал возле Хосро.


С того дня он обучал царевича игре в мяч, охоте, разным играм. Обучил он его всем молодецким повадкам, так что никто не мог сравняться с ним в ловкости и никто не мог заметить в нем изъяна. Все, что выходило из-под рук человеческих — при дворе ли царском или в княжеском поместье, в доме ли дворянском или в крестьянской хижине, — все он познал и изучил, а в верховой езде, в стрельбе из лука и в игре в мяч стал знаменит. Глаза мои не видели подобного ему игрока в мяч и охотника. Он летал между игроками в мяч, как сокол в воздухе. Управлял конем без поводьев и удил, как Тариел [47] своим вороным. Схватывал мяч, как буйный ветер подхватывает цветок розы. В мгновение ока убивал тигра, как кошку, льва — как мышь. Слон и единорог были так же ничтожны для него, как воробей, а уж о других зверях и птицах и говорить нечего!


Потом Хосро обучился ратному делу, научился владеть оружием. Кольчуга и шлем так шли ему, как царям виссон и порфира. Поднимал он палицу или железную дубину, как былинку. Мечом взмахивал молниеносно, под его ударом никто устоять не мог, его дротик пробивал камень, а арканом он уволакивал вооруженного противника так ловко, будто малую птичку, и воина в доспехах он мог держать на вытянутой руке.


Пока царевич не овладел всеми этими премудростями, ничего не делал, не спросясь Завара. А как всего достиг, уже ни в чем воспитателя не слушался и не подчинялся ему. Налетал на встречных молнией, не боялся ни конных, ни пеших. Завар пожаловался царю: «Ведь я же тебе говорил, что он меня не будет слушаться, а ты мне не поверил! Теперь береги своего сына, чтобы он не горячился, иначе угодит он беде в сети и ты ему не поможешь!»


Дивились все люди такой мудрости и учености Завара. За такое дело взялся, пятилетним начал воспитывать царевича и к десяти годам сделал его таким, что в мире не было ему подобного [48] .


Как исполнилось Хосро десять лет, он никого не слушался, ходил смело повсюду. Добирался он до берега моря, но недруга и противника не встречал. Завар знал от отца, что не следует отпускать царевича к Желтой скале, и сбивал его с пути, ведущего туда, водил в обход.


Однажды я сопровождал Хосро на охоту вместе с другими приближенными. Когда мы уже повернули домой, вдруг заметил он Желтую скалу, которая была с целое царство. У подошвы скалы расстилалось необозримое поле, и на том поле в семь рядов стояли табуны отменных коней. Хосро спросил: «Чьи это табуны?» Сын визиря находился далеко от него, и потому доложили ему другие: «Это царские табуны». Сказал тогда царевич: «Почему же я до сих пор их не видел? Может, как раз там найдется конь мне по душе, пойду погляжу». Тут как раз подоспел сын визиря. Сначала он отговаривал Хосро: «Если и водится там добрый конь, для чего тебе ходить туда, разве другие не могут привести его? Столько времени царствует твой отец, и, как я слышал, он здесь не бывал, и тебе тут делать нечего. Если это место пригодно для царей, то почему же царь Нушреван здесь не бывал?»


Рассмеялся Хосро: «Что с того, коли царь здесь не бывал, может, он опасался дальних поездок. В поле пасутся лошади. Разве трудно к ним подойти?» Когда убедился Завар, что не отступится Хосро, сказал: «Если мы теперь отправимся туда, не дойдем до конца: у нас ничего с собой нет, это большая дорога, по ней проходит много чужеземцев, и ни к чему идти туда налегке. Ты ведь царский сын, тебя еще и твои подданные как следует не видели, а не то что чужестранцы. И потому не подобает тебе ходить без свиты, ночевать где попало. Теперь пойдем домой и, если пожелаешь, снарядимся по-царски и отправимся в путь, как положено».


Послушался царевич. Отправились мы домой. В ту ночь Завар пожаловался отцу: «Царевич заупрямился, хочет посмотреть табун у Желтой скалы. Вы говорили о том, что в табуне есть один конь, которого никто не заарканит. Если он увидит того коня, тогда он и вовсе не отступится — или поймает его, или убьет себя. Узнает про то сын морского царя, прибудет и затеет с нами войну, как мне поступить тогда?» Визирь ответил: «Что узнавать Барзину, когда он ежедневно навещает табун и старается поймать того пегого коня. Если он поймает его, мы пропали. Но ты постарайся и Хосро не показывать ту лошадь. Покажи ему шесть табунов. Седьмой, тот, что у самой скалы, не показывай, иначе плохо тебе придется. Поймать ту пегую лошадь человеку не под силу, в погоне за ней Барзин много могучих аргамаков убил. Хосро молод, как увидит он коня, вспыхнет, и мозг его разгорячится, не сможет он удержаться, станет сердиться и грозить; если Барзин там неподалеку, он тоже прятаться не станет, а вам пока не следует спешить сразиться с ним, ибо он горячее льва и даже слон не выдержит его натиска. В битве он яростнее тигра и сожжет твоих воинов быстрее огня. Когда он в кольчуге сидит на коне, то подобен черной горе, а когда выпрямится во весь рост, головой достигает облаков. Слона он поднимает одной рукой, как ястреб подхватывает птичку. Лев и крокодил перед ним ничто. Борющийся с ним и без удара умрет». Отвечал Завар: «Что делать, я тоже пока не хочу войны с ним, но если дело дойдет до боя, то Хосро ни в чем не уступит Барзину. До сих пор Барзин не имел равного себе, а ныне, как увидит Хосро, думаю, что похваляться больше не будет».


Ту ночь они провели в такой беседе. Наутро от Хосро прибыл человек: «Отчего мы запаздываем с выездом?» Завар прикинулся больным. Тогда Хосро сам явился к нему. Увидел, что он здоров и просто не хочет ехать. Царевич стоял на своем: «Все равно я не отступлюсь, если не хочешь, не езжай». Выслушал от него эти обидные речи Завар и отвечал так: «Раз ты ждал столько, позволь мне снарядить войско как следует, а там, если даже в синее море ринешься, какое право я имею не последовать за тобой!»


Пошел Завар, доложил царю Нушревану: «Не гневайся, царь, твой сын все равно не послушался бы ме ня, и дело приняло бы дурной оборот. Собирается он к Желтой скале, в тот самый табун, что в логове врага. Как же мне быть, если дело повернется к войне? Божьей милостью ничего дурного не произойдет, но знаю, что обвинишь меня в том, что сына мне поручил, а он ввязался в такое дело. Постарайся запретить ему, может, он послушает тебя».


Как услышал это царь, закручинился и сам пошел к сыну, молвил так: «Сын мой, солнце страны и жизнь престарелых родителей твоих, зачем творишь то, чего не делал никто из нашего рода? К лицу ли тебе по табунам ходить?! Ты только не езди туда, а я, если хочешь, велю всех коней сюда пригнать».


Хосро засмеялся и ответил: «Оказывается, ты подозреваешь меня в трусости и потому не отпускаешь туда! Иначе что зазорного в том, чтобы осмотреть табун и выбрать доброго коня? Может, какой-нибудь враг лишил тебя власти над скалой, и потому ты опасаешься? Но, клянусь тобой, если только отсечешь мне голову, а живой все равно поеду туда, а если там — обиталище врага, неужто я не в силах рассчитаться с ним?!» То колени отцу Хосро обнимал, то руки ему целовал: «Не случится со мной ничего, кроме хорошего, отпусти меня!»


Увидел царь, что Хосро не отступает, не стал более запрещать и разрешил отъезд. А Завару приказал: «Посмотрите, если какой-либо годный для него будет конь, поймайте его, но будьте осторожны, чтобы царевич не повредил себе ничего, и возвращайтесь скорее». Нушреван велел приготовить все необходимое для похода, отрядил около трехсот человек молодых богатырей-палаванов, сыновей вельмож, и [Хосро] отправился в путь.


Прибыл царевич [к Желтой скале], осмотрел табуны, шесть табунов ему не понравились, он ни на чем взора не остановил и не говорил ни дурного, ни хорошего. Хлестнул он коня и, как стрела, пущенная из лука сильным стрелком, помчался туда, где стоял седьмой табун. Как увидел сын визиря такую стремительность, понял, что назад пути не будет. Обеими руками ударил он себя по голове и воскликнул: «Горе мне, плохо кончилось мое неразумное служение царевичу, и прахом пошел сегодня мой труд!» Погнался он за ним. Царевич настиг тот табун, где был лучший конь, и тотчас узнал его, ибо подобного ему не было никогда. Если всеми красками разрисуешь и распишешь его, то поймешь, каков он был, вправду как нарисованный, и от кончика уха до копыт не было в нем изъяна! Всеми достоинствами скакуна обладал он — с его горячностью и быстротой не мог сравниться даже ветер.


Возрадовался Хосро, будто вся вселенная ему принадлежала. Начал за конем гоняться, но не тут-то было: человек не мог настигнуть его, даже сидя верхом на ветре. В погоне за конем царевич обратил внимание на множество павших скакунов из того табуна. Тут и там валялись они — то десять, то пять, а то и все двадцать. Тут как раз подоспел Завар, и царевич спросил его: «Кто истребил столько аргамаков?» Сын визиря доложил: «Хищный зверь повадился в табун и истребляет коней». Но царевич заметил, что на конях нет следов ранений, как же их мог убить зверь? Увлеченный погоней, он вскоре позабыл об этом. Конь никак не давался Хосро, и Завар обратился к нему: «Что ты мечешься и преследуешь его? Это ведь не конь, а каджи! Если бы это был добрый конь, разве царь Нушреван не велел бы его поймать?»


Царевич отвечал на это: «Каджи он или дьявол — либо поймаю его, либо убью себя!» До вечера преследовал он коня. А вечером снова обратился к нему Завар: «Теперь передохни, ночью трудно будет его поймать. Попытаемся лучше днем». Этому совету Хосро внял, остановился на красивой лужайке у берега моря.


Как только рассвело, царевич приказал: «Достаньте крепкие и длинные арканы, я снова пойду в табун». И понял сын визиря, что он не откажется от своего намерения, послал гонца к царю: «Какая-то лошадь приглянулась царевичу, и не может он от нее отстать. Говорит, если не поймает ее, пусть сто лет пройдет, отсюда никуда не уйдет. Теперь он здесь налегке и с малой свитой, а тот злодей, рожденный от дэва, сын морского Царя, все время находится на берегу моря. Как узнает он, что Хосро бродит поблизости, не отпустит нас без боя, поэтому пришли нам на подмогу большое войско и снаряжение; ты не тревожься, все обойдется как нельзя лучше».


Как получил царь это известие, помрачился его разум от гнева, задрожал он и молвил: «Если я сам отправлюсь, не допущу, чтоб царевич сразился с Барзином, и только могу делу повредить». Я сказал: «Лучше тебе оставаться здесь». Попросил он тогда меня: «Если обо мне и о моем сыне беспокоишься, отбери лучших воинов и отправляйся с ними. На что мне мои войска и моя жизнь, когда Хосро попал в лапы врага!» Я ответил Нушревану: «Твое слово — закон, я немедленно пойду к царевичу, но [и вы помните], что страх и отчаяние вам не к лицу».


Вывезли мы в поле оружие и доспехи, нужные для большого войска, снарядили многочисленные дружины и пошли к царю. Попрощались с ним и отправились к Хосро. А царь с царицей собрали весь народ, оделись в одежды для молитвы, призвали всех священнослужителей той страны и велели им молить бога за царевича Хосро. Сами они также вошли в храм божий и дали зарок: «Пока не увидим мы Хосро, ни дворца своего не желаем, ни царствования. Сорок дней пробудем мы здесь и не хотим видеть ничего мирского». Стали они с того дня проводить ночи в бдениях и молитвах, стоя на ногах и обливаясь горючими слезами.


Прибыли мы к Хосро. Как увидел он меня, очень обрадовался. Пошел нам навстречу, удивился множеству воинов: «Зачем это царь сделал, зачем мне здесь войско?» Я сказал: «Царевичу не подобает быть без войска. Царь с царицей весьма сожалеют о твоем столь долгом здесь пребывании. Сердце вашего родителя более не выдержало, потому он прислал войско». Сказал мне [Хосро]: «Чудесная лошадь есть в этом табуне, вот уже пять дней я за ней гоняюсь и не могу поймать». Я отвечал: «Против тебя не устоят и слон с единорогом, какая же должна быть лошадь, чтобы ушла от твоего аркана? Не иначе как здесь замешана нечистая сила, чего же ради ты гоняешься за тем конем?» Сказал на это царевич: «Когда ты увидишь его, так говорить не станешь». Я попросил: «Эти два дня позволь мне радоваться, глядя на тебя, а после поступлю, как ты прикажешь».


Ту ночь провели мы за пиршеством, наутро царевич опять пожелал отправиться в табун. Я сказал ему: «Ты сильно устал, а то давно поймал бы того коня, дня два отдохни, затем отбери арканщиков, остальным прикажи окружить скалу так, чтобы конь не мог проскочить, и он будет в твоих руках». Послушался Хосро моего совета и сказал: «Ладно, а теперь пойдем объедем этот морской берег, здесь местность очень красивая». Мы сели на коней, поехали. Незаметно приблизились к подножию Желтой скалы. Ни человека там не было видно, ни звука единого не было слышно, и никаких признаков жизни заметно не было. Солнце уже взошло, и скала так сияла в его лучах, что казалось, будто все вокруг горит, все отсвечивало желтым, и яркий отблеск падал на поле и на море. Дивились мы все красоте той скалы и про себя думали: конечно, Барзин не уступит столь прекрасное место. Но кто посмел бы сказать об этом Хосро?!


Прошло немного времени, как вдруг послышалось странное тявканье, похожее на собачье, на которое скала отзывалась звонким эхом. Мы оглядывались по сторонам, но нигде ничего не было видно. Удивлялись все — и господа и слуги. И только один Завар что-то увидел и, никому ничего не сказав, помчался следом. Он хотел раздавить это конем, но у него не получалось. То туда он направлял коня, то сюда. Мы оцепенели от удивления, а царевич пришпорил коня и догнал его: «Что с тобой случилось, чего ты мечешься?» Завар отвечал сердито: «Что ты за мной гонишься, меня просто лошадь понесла».


В это время и мы подъехали, и тут все увидели нечто размером с померанец, оранжевого цвета, катившееся необычайно быстро и ловко ускользавшее от сына визиря.


Как увидел это царевич, тоже за ним погнался: «Что это может быть? Если это померанец, то почему он так быстро катится? Если же нет, то что это такое?» Потянулся царевич и схватил [зверька]. Увидели все, что это крошечная собачонка. Ничего более диковинного я не видывал — она была очень привлекательна. Обрадовался Хосро, будто всей вселенной овладел, и молвил Завару: «Из-за этого ты на меня рассердился, не хотел, чтобы я это видел? Какую радость больше этой ты мог мне доставить?» Завар отвечал: «Дай бог, чтобы она оказалась тебе полезной, раз уж она у тебя в руках. Я знаю одно, что погоня за столь диковинными существами вовлечет тебя в трудные дела, но воля твоя, делай что хочешь!»


Рассматривал царевич собачонку и радовался и вдруг заметил, что на шее у нее висит письмо.


Здесь появление собачки, доставившей письмо Кетеван


Вскрыл Хосро письмо и прочел его, вот что было написано в нем: «Пишу я, родившаяся на свою беду и обреченная на сожжение дьяволом; живущая на позор всего рода, недостойная не то что быть наследницей моих родителей, но даже прислуживать им; дочь когда-то великих и славных царей, ныне всеми позабытая, чье имя развеяно по ветру; собственными устами себя опорочившая; под несчастливой звездой рожденная и недостойной именуемая, внучка Гошташаба, государя Желтого города, Кетеван. Знает бог всевидящий, что стыжусь я не столько людей, сколько самой себя, потому и скрываюсь от мира. Боюсь я творца, пред которым опозорен мой лик, стыжусь чужих людей. Но не из любви к этой жизни я так поступила, и немного времени провела я таким образом. Печалит меня то, что никому не могу доверить заветные ключи из страха, как бы, спасая себя, люди не покинули меня в логове дэвов.


Многим добрым людям угрожает от дэвов великое разорение, бесчисленные города-крепости станут пристанищем нечистой силы. Если эта скала превратится в обитель дэвов, власть рода адамова ослабеет на всей земле, а не только в нашем царстве. Потому и пожертвовала я собой, чтобы спасти честных людей. Поскольку вы владеете престолом ваших предков, дай вам бог силы, чтобы поразить дэвов и колдунов. Ежели кто-либо скажет, что я чародейка и околдовываю вас, чтобы вы сочли меня наследницей царя Гошташаба, не верьте, ибо я воистину его внучка. За свои грехи он был наказан, и бог не дал ему сына. Лишь в старости у него родился сын, не достойный ни царства, ни престола. Государь держал его взаперти до десяти лет и никому не показывал, все надеялся, что он выправится, приставил к нему лекарей, и, пока они лечили его, он их тоже не выпускал. Когда они оказались бессильны ему помочь, их отпустили, но, оказывается, следом послали людей, которые предали их смерти, дабы не распространился слух, что у царя недужный сын. Тогда задумал царь женить его на какой-нибудь ладной деве, чтобы родился у них добрый наследник и род царский не искоренился и враги не потешались бы над ними.


Так как царь с царицей никакого добра не ждали от грядущего, порешили они так: «Всякому в нашем царстве ведомо, что у нас есть сын. Какую же причину придумать, [чтобы объяснить], что он столько времени не показывается при дворе? Высечем в Желтой скале город, поселим там нашего сына, в жены ему подыщем дочь какого-нибудь славного царя и оставим здесь. А в нашем городе найдем дитя, которое бы никто не знал, будем растить его как наследника и всем показывать. Если бог сжалится над немощью нашего сына и дарует ему наследника, никто во всем царстве не осмелится оспаривать его права; если же нет и за грехи наши мы опять будем наказаны и не родится у него дитя, пусть лучше престол достанется нашему подданному, нежели врагу».


Послали царь с царицей за младенцем визиря; можете спросить у него, он и теперь жив. Три дня и три ночи бродил он по городу и искал, но никого не нашел [подходящего]. Пал он духом, как вдруг на четвертую ночь, в полуночное время, очутился на городской окраине. Вошел он в какой-то дом и увидел там умирающего старца, в колыбели лежал ребенок — год ему от роду, не больше. А кроме них, ни мужчины, ни женщины, ни соседей — никого. Забрал визирь младенца из колыбели и в ту же ночь доставил к царице. Посмотрели царь с царицей: ребенок, оказывается, был очень хорош собой. Поблагодарили визиря: «Лучше этого мы никогда бы не обрели!» Начали растить дитя по-царски. И ребенок рос не по дням, а по часам, словно господь тогда же предвидел добрые его деяния и желал его воцарения, а за злые дела задумал низложить моих отцов и дедов. Видя, как быстро растет младенец, молвил царь вельможам: «Оттого не показываю я своего сына, что хочу, прежде чем познакомить его с вами, женить его и удовлетворить этим свою душу; если же он выйдет из-под моей воли и получит свободу либо пожелает отправиться в другую страну или по своей прихоти изберет невесту, а это нам ни к чему, — вот о чем я печалюсь. Посоветуйте, чью дочь мне для него сосватать». Посовещались вельможи и выбрали дочку короля франков.


А все это время визирь находился у Желтой скалы и строил там город. Завершив дворец, он привел сюда моего отца, сына Гошташаба, ночью, так, чтобы никто об этом не узнал. Дочь короля франков, госпожа моя матушка, прибыла сюда в сопровождении знатных вельмож. Спросите визиря, есть ли в моих словах хоть капля лжи, ведь он сам вез мою мать. Привез он ее, минуя Желтый город, и объяснил это так: «Мы окружены врагами и потому теперь направляемся к крепости». В путь он пускался с ней ночью и так доставил ее сюда.


Тем временем выбрали еще одну красавицу, дочь знатного вельможи, отрядили с ней половину приданого моей матери и отправили в Желтый город как дочь короля франков.


А с истинной царевны, моей матери, визирь взял клятву, что она никогда суженого своего не покинет, сердце свое от него не отвратит. Потом посадили моего отца на престол, а рядом с ним царевну и стали оказывать им почести. Отец мой показался всем прекрасным, ибо видели его подданные сидящим, а на ногах не видели. Прошла целая неделя, а молодая жена все еще не догадывалась о его недуге. И только позже она узнала, что от болезни не имел он силы в коленях и не мог стоять на ногах и сидеть на лошади. Воскликнула тогда моя мать: «Слава господу! Такова, значит, моя судьба. Я голову за него положу, будь со мной что будет!» Остались они здесь.


А визирь привез ту девушку [в Желтый город] как дочь короля франков, со всеми почестями и по царскому обычаю. К той поре и тот отрок, [усыновленный царской четой], возмужал и был исполнен достоинств и совершенств. Явился к нему от визиря гонец с благой вестью о прибытии невесты. Вывели царь с царицей сына того старика как своего сына и отпраздновали свадьбу. Все жители Желтого города приняли его за настоящего царевича. Дед мой, царь Гошташаб, думал так: «У сына моего родится сын; пока я жив, возведу внука на престол, а до того буду держать народ в неведении». Но надеждам моего деда не суждено было свершиться. Не забеременела моя матушка, и скончался мой дед, и на престол взошел сын того старика, ныне величайший из всех царей, любимый богом царь Нушреван, ваш отец. Сам ваш батюшка ничего не знал о моем отце и считал себя подлинным царевичем. И никто, кроме визиря, не знал истины, а он никому не доверил тайны. Законным наследником престола был мой отец, и, узнав об этом, ваш отец, царь Нушреван, захотел бы его изгнать. И визирь ничего не сказал ему ни о скале, ни о моем отце, хотя и город, и владения эти, так я слышала, в два раза лучше Желтого города. Но и тогда судьба была на стороне Нушревана. Бог даровал ему разум и осмотрительность, и не сразился он с Барзином, рожденным от дэва, потомком колдунов, полным злобных козней. Царь-то поступил разумно, но нас вверг в большую беду. Тогда, в час вашего рождения, царь вернулся [в Желтый город], а Барзин предложил моей матери: «Не подобает тебе, дочери великого короля, столько времени быть заключенной в скале. Выходи за меня замуж, и мое царство достанется тебе, и твои законные владения».


Как услышала это моя мать, вылила на голову посланцу Барзина грязь, связала ему руки, рот ему наполнила непотребным и так отправила обратно. Никакого другого ответа, кроме следующего, послу не дала: «Если он [Барзин] помешался, то как ты смеешь предлагать мне такое! Даже если бы богом посланный мой супруг умер сто лет назад, я бы его могилы не покинула, а живого я его не оставлю, даже если ангел с небес спустится, чтобы жениться на мне. Какой же ответ тогда дам я богу в судный день?»


Как вернулся к Барзину его опозоренный посланец, потемнел он, как адский дым, вознамерился даже напасть на нас, но отец ваш и он заключили договор, и он не осмелился его нарушить. Охваченный злобой, пригнал он пятнадцать могучих дэвов с войском, чтобы охраняли они все дороги, пока тот договор действует, и не дали нам ускользнуть.


В ту пору разгневался на нас господь, и отец мой преставился. Матушка осталась беременной. Горожане надеялись: может быть, родится мальчик. Когда наступил несчастный день моего рождения и я появилась на свет, мое рождение огорчило всех более, нежели смерть моего отца. Испугалась моя мать: «Как бы не отняли у меня ключи и не сдали крепость врагу». Приказала она принести ключи и сама их спрятала. После этого жила она в вечном страхе, и росла я, как мне не подобало, до прошлого года.


Еще раз гневно взглянул на нас господь, мало ему показалось моего сиротства. Почувствовала матушка свою кончину, призвала меня к себе и сказала: «Дочь моя! Хотела я, чтобы не пропали мои материнские заботы о тебе и чтобы смертью отца твоего закончились бы мои злосчастия, мечтала я сделать тебя царицей, как тебе и подобает, но коварная судьба не удостоила меня этого, и отныне ты сама позаботься о себе, чтобы не стать добычей дэвов и колдунов; ключи пусть хранятся у тебя. Один конь был у меня на тот случай, чтобы если станет невмоготу, сесть на него — и тогда не угнаться за мной ни дэву, ни человеку, ускакала бы я в свою страну. Теперь я отпустила того коня в поле, а его недоуздок спрячь так, чтобы никто не сумел у тебя его выкрасть. Пока не увидит этот конь свой недоуздок, ни один человек не сможет его поймать. Когда появится твой избавитель, или властелин Желтого города, этот недоуздок отдай ему, не стыдись и не стесняйся. Знай, что того, кто сядет на этого коня, никакой воин не одолеет, и он отомстит за меня прислужнику дьявола — Барзину!»


Ныне на Барзина, идущего по следам сатаны, разгневался господь, и Желтую скалу заняли пятнадцать могучих дэвов, обосновались они здесь, осмелели и не желают ему подчиняться. Божьи люди в страхе перед ними исчезли, и прекратилось богослужение. Вместо их пения и молитв слышны крики и вопли дэвов. Я день и ночь пребываю в страхе перед дэвами, боюсь, что похитят они меня и я стану утехой для нечистой силы. Не только о себе я тревожусь, но и о том, что не выполнила я завещания моей государыни-матушки. Если не послушаюсь я ее, грех за многие погубленные души падет на меня. Теперь выслушай меня. Если хочешь овладеть этим городом и крепостью и возьмешься изгнать поганых дэвов, я отдам тебе недоуздок от моего коня. И если ты победишь — не думай, что неволю я тебя. Для себя я найду пристанище, и ничего мне не надо иного, как только избавления от вечного страха. Если же нет, не подвергай себя опасности из-за моих слов, поберегись! Барзин всякий день навещает табун и старается изловить того коня, чтобы расправиться со мной».


Как прочел Хосро это письмо, так преобразился, что, если бы вы увидели его, сказали бы, что это уже не он. Расцвел он какой-то особенной красой, лик его заалел, как сад роз, глаза засверкали. Поцеловал он письмо [Кетеван] и положил за пазуху. Завар заметил: «Если с письмом, принесенным собачонкой, ты так поступил, то что бы ты сделал, если бы его принесла красивая девушка?» Хосро ответил: «Я удовлетворен этим письмом, а красивая девушка пусть тебе принесет письмо». Пока собачонка сидела на луке седла, царевич написал ответное послание: «Солнце безоблачное и луна, освещающая тьму, богом ниспосланная для просветления моей души, явившаяся благовестницей для моего сердца! Я только для того и прибыл сюда, чтобы узнать о тебе. С тех пор как на мое сердце, пылающее любовью к тебе, ты пролила целительный бальзам и устами, дающими бессмертие, даровала мне целебное снадобье, не опасайся более ни дэвов, ни этого драконова отродья, Барзина. Мне некогда писать длинно. Поскорее избавь меня от забот об этом коне, он пять дней и ночей заставляет меня скакать по полям, пришли мне тот недоуздок, и, когда я истреблю дэвов, омою руки в крови Барзина и явлюсь к тебе поправшим врагов, тогда и отвергнешь меня, а сейчас не стоит зря тревожиться».


Сложил [Хосро] письмо, привязал к той же собачонке и сказал так: «Ступай и поскорей принеси ответ». Как сказал он это, спрыгнула собачонка с седла и умчалась быстрее ветра, мы только и услыхали что ее лай. Прибыли мы в свой стан, спешились, Хосро сел пировать. Стали мы расспрашивать его о письме. Рассказал он нам и о нем, и о своем ответном послании. Огорчились мы в душе, но поделать ничего не могли. Начали мы веселиться и шутить. Тут явился один черный раб, и, пока он не подошел к Хосро и не поднес ему недоуздок, мы ни о чем не догадывались. Доложил [негр Хосро]: «Дэвы гневаются из-за вашего пребывания здесь и стерегут все проходы — не впускают и не выпускают никого, выжидают: сначала пусть с Барзином рассчитаются пришельцы, а после мы примемся за них». Хосро спросил его: «Как же ты выбрался оттуда, если они никого не выпускают?» Тот ответил: «Я воспитан в стране франков и владею таким искусством, что повсюду могу войти и выйти так, что, если я того не захочу, никто за мной не уследит, кроме моей повелительницы. Много раз я бывал в Желтом городе и в городе царя морей, а знает ли меня хоть один человек?»


Нам приход этого негра еще меньше понравился: какого добра можно ждать от чародея? Но мы молчали из страха перед Хосро. А он так возрадовался, будто всем миром завладел, и обратился к рабу с такими словами: «Хоть бы на сегодня мне твоим искусством овладеть!» Тот на это отвечал: «Мое искусство тебе призвано служить, а царю оно не к лицу, зачем ты его желаешь? Если хочешь получить сведения, принесу тебе такие, как будто ты все сам видел, где бы что ни случилось. Если же хочешь увидеть Кетеван, то боюсь, не приглянешься ты ей и в своем обличье, а если явишься под моей личиной, она и навстречу тебе не выйдет!» Рассмеялся Хосро, и мы вынуждены были если не в сердцах, то на лицах изобразить веселье и сказали Хосро: «Если этому рабу ты не понравился, то как же она сама к тебе отнесется?» Отправил Хосро негра и приказал так: «Воинам, охраняющим крепость, и горожанам передай, пусть будут стойки и бесстрашны, с божьей помощью я завтра вызволю их, а ты сам возвращайся сюда. Будешь при мне до тех пор, пока не увидишь моего сражения с дэвами».


В ту ночь раб отбыл, а мы веселились до утра. Как только разгорелась заря, черный раб возвратился и доложил: «Когда я сообщил горожанам о скором освобождении, они возблагодарили господа, что объявился их покровитель и защитник. А я направился к Барзину, проник к нему. Он увидел ваше войско и вернулся, теперь в великом гневе собирает войско, чтобы идти на вас походом, и завтра утром непременно будет здесь».


Эти вести только придали бодрости Хосро. Начали и мы готовиться к завтрашнему бою. А тому рабу царевич велел: «Ступай скорей и добудь мне сведения о Барзине: какой он воин и каким оружием лучше владеет, с левой или правой стороны ждать его?» Отвечал негр: «О чем ты говоришь, царь, благословенный богом! Зачем мне идти за такими вестями, я много раз видел Барзина: равного ему воина на всем свете нет. С чем его сравнить?! Ростом он выше кипариса, широкоплечий, восседает на коне величиной с гору. Панцирь его — львиный, среди войска он сияет, как солнце, размером он — с гору Бустен [49] . Если кто увидит его в гневе, разум потеряет. В руке он постоянно держит булаву, на суше от него прячутся тигры, а в море — крокодилы. Его удара никто не выдерживает, а если возьмется за аркан, то слона подхватит, как птичку. Что с ним может сделать борющийся против него?! Если ты утомишься, сражаясь с дэвами, то как же потом с ним справишься?»


Как услышал Хосро такую хвалу и заметил, что мы огорчились, а лица наши цветом уподобились сандалу, разгневался он на того раба и сказал: «Ты не человек, а каджи, ты настоящих богатырей не знаешь, потому и восхваляешь Барзина. Ты мне только сведения о нем добудь, а каков он герой — я сам тебе покажу!»


Тем временем рассвело, и солнце, мир украшающее, расстелило желтые покровы. Хосро умыл лицо и руки, вознес молитву господу, сел на коня, и мы двинулись. Прибыли к табуну. Хосро поднял руку вверх и показал коню недоуздок. Пробежал конь мимо него и, как тот недоуздок увидел, остановился. Тогда Хосро соскочил с седла и поймал коня, надел недоуздок и велел черному рабу: «Принеси его сбрую!» То, что Хосро поймал коня, такую надежду вселило в нас, как будто никакие испытания нам больше не предстояли. Было у нас большое веселье.


Но тут мы увидели, как подошло такое большое войско, что нельзя было счесть знамен и стягов. Звуки труб и барабанов достигали неба. Стали по ту сторону они, а по эту сторону — мы. Барзин и в ту ночь выслеживал волшебного коня. Не найдя его на месте и увидев его потом у Хосро, поутру прислал он посредников: «Если хочешь мира и спокойствия, верни мне этого коня, и разойдемся, иначе никто, кроме смерти, нас не рассудит». Хосро послал ему такой ответ: «Если бы я пришел в твои владения и взял твою лошадь, бог свидетель, я должен был бы или вернуть ее, или держать перед тобой ответ, но я прибыл в мои наследственные владения, увидел свой собственный табун, поймал одну лошадь, тебе-то что за дело?! Это тебе следует с миром отправиться отсюда, я же — на своей земле». Снова отрядил послов Барзин: «Если этот конь твой, почему твой отец до сих пор не забрал его? Дурные речи ты ведешь, а ведь ты единственный сын у матери, не дай мне пролить кровь, оставь мои владения!» Хосро опять ответил: «Если ты не сильнее, то и не слабее моего отца. Если тебе принадлежит тот конь, отчего же ты сам, такой храбрец, не изловил его? Отринь мысли о том, что живой я от тебя отступлюсь и обрадую тебя тем, что позволю сесть на этого коня. Я за свои земли и богатства пойду на смерть, но ты зачем утруждаешь себя, зачем зря хлопочешь? Или, может, надеешься, что тебе никто не сможет дать отпор?»


Чего тянуть рассказ, долго они пререкались — с той и с другой стороны, но дело их не могло решиться без кровопролития. Порешили назавтра повстречаться в бою. Началась подготовка в обоих войсках. Пришел черный раб Кетеван и принес сбрую для того несравненного коня, достоинств которого языком не выразить. Более того ничего не могу сказать: каков был конь, таково же было его снаряжение. Радовался Хосро, а с ним и все войско. Обратился я к Хосро с такой речью: «Как знака победы уже достаточно и того, что во вражеском стане нет равного тебе богатыря и коня, подобного твоему коню. Думаю, что и оружие твое не подведет тебя и воинам твоим не занимать отваги, чтоб охватить огнем твоих недругов!» Поблагодарил меня царевич: «Ты являешься хребтом и опорой моего войска, от тебя зависит исход битвы, что знали бы без тебя о ратном деле я или мои воины!»


Здесь сказ о том, как царевич Хосро убил Улхуза


Как только небо скинуло черное покрывало и солнце вознеслось над небесным куполом, войска поспешили навстречу друг другу. Я своими собственными руками снарядил и благословил царевича: «Как я участвовал во многих войнах и возвращался невредимым к своим родителям, так же да будет счастливой моя служба тебе и да сопутствует тебе счастливая звезда, чтобы, победив всех противников, явился ты к царю Нушревану!»


Затем снарядил я Завара, сына визиря. Приказал обоим построить дружины, направил одних направо, других налево; внимательно смотрел царевич, ранее не видел он построения войск, теперь же вникал во все и многому научился. Завар тоже раньше войсками не командовал, но я не успевал дать приказ, как он сам каждому воину указывал его место.


Когда и на той стороне построилось войско, Барзин выслал вперед Улхуза, сына своего визиря: «Ступай ты первым, тебя не узнают, примут за меня. Хосро выступит против тебя, но, думаю, не устоит под твоими ударами — и тебе честь, если он падет от твоей руки, и я увижу, в чем его сила, какой он воин. Если он будет сопротивляться, я помогу тебе, сомневаюсь, чтобы он ушел от нас целым!» Черный раб Кетеван тотчас доложил Хосро: «Это не Барзин, а Улхуз, сын визиря, ты не выходи на поединок с ним, вышли к нему другого». Выступил Улхуз. Был он ростом с гору, сидел на могучем вороном коне. Всадник и лошадь были облачены в железный панцирь, так что были видны лишь налитые кровью глаза, а лица нельзя было разглядеть. Тяжелая булава была заткнута за пояс, копье он держал на плече. Он приближался с бранью и угрозами, брызжа пеной. Заторопился Завар и повернул коня в его сторону. У меня сердце заболело за старого визиря, и крикнул я Завару: «Не горячись, боец должен быть осторожным».


Сошлись они и схватились. Сначала скрестили копья и сломали их друг о друга. Затем обнажили мечи и в ярости их искрошили, но ничем друг другу не повредили; взялись тогда за булавы и бились неистово, но Улхуз был опытным бойцом, а Завар — юноша, не имел пока такой силы. Ударил Улхуз Завара по голове и сбросил с коня. Увидев противника на земле, Улхуз спрыгнул с коня, достал кинжал и хотел отсечь ему голову.


При виде поверженного друга Хосро не удержался и бросился к нему на помощь. Увидев, что не успевает, вскричал Хосро таким грозным голосом, что Улхуза объял ужас, забилось у него сердце, кинжал выпал из рук и поджилки затряслись. Показалось ему, будто гром грянул и молния в него ударила. За это время подоспел царевич Хосро, тяжелой булавой ударил его по голове, выбил ему оба глаза и прикончил его, подсадил Завара на лошадь и передал мне: уведи его, а сам, как разъяренный лев, бросился в гущу врагов. Кого ударит — в мгновение ока с коня сбросит; кто преградит ему путь — тому одним ударом раскрошит кости и смешает мозги с волосами. Со страху к нему никто не приближался. Куда ни направлял он коня, все уступали ему дорогу. Сверкание его меча нагоняло ужас, и удар палицы все принимали за небесный гром. «Если не небо обрушилось на землю, то что же это такое?»


Здесь первый бой Хосро с Барзином


Как увидел Барзин смерть Улхуза и избиение своих войск, взревел, словно небесный гром, в ярости подскочил к Хосро и обругал его. Как всмотрелся Хосро, узнал Барзина и воскликнул: «Слава творцу! Нашел я, кого искал!»


Крепко схватились они, но Хосро был уставшим, а Барзин — отдохнувшим. Когда Барзин замахивался на Хосро мечом или булавой, конь Хосро отскакивал и отводил удар, а когда замахивался Хосро, так на врага налетал, что тот уже рукой не мог двинуть и Хосро успевал нанести удар. Долго бились они, все доспехи друг на друге разбили, но ни один не одержал верх. Ночь их развела. Они отошли, а Хосро со своим войском остался здесь же.


В ту ночь у нас царило веселье, а у них — печаль. Хосро спросил Завара: «Почему ты так скоро упал?» Завар отвечал: «Не от робости это случилось. Видно, бог хотел показать всему войску твою заботу обо мне». Мы сидели за веселой трапезой, когда пришел черный раб и сообщил, что Барзин печалится о смерти Улхуза и сам себя укоряет. А к своему войску он обратился с такими словами: «Я многих бойцов видел и внутренности дэвов и драконов кромсал кинжалом, но по сравнению с этим боем все прежние мне кажутся забавой. Этого богатыря я и мечом разил, и палицей, но мое оружие его не берет. Боюсь, как бы не померкла моя луна, вдруг в моем войске не окажется равного ему героя. Сегодня нанес он мне урон — убил Улхуза и войско мое истребил, так огорчил меня, что никак не могу собраться с силами. До сих пор горы и скалы не могли меня остановить и в бою от страха предо мной булыжник плавился. Никогда прежде не задумывался я о своей смерти и сердце мое не теряло надежды!»


Как услышали мы это, еще больше расхрабрились и сильнее возрадовались. В ту ночь веселились мы, но боевое оружие держали наготове.


Здесь второй бой Хосро с Барзином и смерть Барзина от руки Хосро


Как только рассвело и солнце распахнуло алый полог и украсило мир, в тот же миг царевич Хосро облачился в ратные доспехи, водрузил на голову греческий шлем, опоясался мечом, навесил колчан со стрелами, перекинул лук через плечо, взял в руки палицу и, как разъяренный лев, вышел в поле. Навстречу ему вышел разгневанный Барзин. Брови он нахмурил, слово скажет — изо рта пламень пышет, но заметно было, что в душе он робеет, хотя уста его извергают бранные речи. Он крикнул Хосро: «Ты герой и льва запросто можешь убить, но не ищи боя со мной, а то в этом поле твои доспехи превратятся в саван и этой моей палицей я сломаю тебе шею».


Как услышал Хосро угрозы Барзина, засмеялся и ответил так: «Ты хороший палаван, умный и искусный в битвах. Удивляюсь, отчего ты разъярился и, рассчитывая на силу своей груди и плеч, дурные слова говоришь?! Ты же не огонь, а я не высохший стебель травы, чтобы ты меня спалил. Ты не орел, а я не муха, чтобы наравне с тобой не летать. Ведь молодые у тебя учиться должны, а ты бахвалишься перед боем, это обычай глупцов и невежд, а умный подождет: когда победит, тогда его другие восхвалят».


Сказали они это и стали посылать друг в друга стрелы, подобные грому, и кольчуги их окрасились кровью. Оба войска, пораженные, следили за поединком. Опорожнив колчаны, схватились они за палицы и, подобно кузнецам, бьющим молотом по наковальне, стали бить друг друга по голове. Вскоре крепкие палицы превратились в плети. Тогда отбросили они их и схватились врукопашную. От чрезмерного напряжения у обоих из-под ногтей пошла кровь, и друг на друге оборвали они пояса. С обеих сторон глядели на этот бой воины, пожелтевшие от страха. Немного передохнув, Хосро и Барзин взяли по новой палице и опять ринулись друг на друга. Хосро поднял свою палицу и, как рассвирепевший дэв, бросился на Барзина. Барзин испугался и прикрыл голову щитом. Ударил Хосро Барзина, но попал не в голову, а в плечо. Стало больно Барзину, и вскрикнул он: «Эх ты, судьба моя, за что так жестоко обошлась со мной! Моя сила мне уже не помогла».


Хосро, заметив, что перебил ему руку, еще более осмелел, отбросил палицу, забрал за пояс подол кольчуги, подскочил и, подняв его высоко над собой, бросил наземь и убил на месте.


Когда вражеские войска увидели его гибель, дружно ринулись на нас. Началась такая сеча, какой никогда не было, и никто такого не помнил. Перебили мы всех, истребили их так, что лишь немногие унесли ноги. Мы не стали за ними гнаться и повернули назад. Победителями, возвеличившимися и разбогатевшими, вернулись мы в свой стан и предались отдыху.


В ту ночь черный раб отправился к Кетеван, обрадовал ее вестью о победе Хосро, разузнал о дэвах и принес нам известия о них.


Здесь бой Хосро с Арджанг-дэвом и гибель дэва


Как взошло светило-солнце и украсило мир, дэвы вышли из-за [Желтой] скалы. Хосро встал, надел шлем, палицу продел за пояс и взял в руку копье, пошел им навстречу с таким грозным кличем, который мог расколоть твердую скалу. Выскочил Арджанг-дэв. Взглянул на Хосро, от страха лишился рассудка и начал прятаться. Ринулись друг на друга дэвы и люди, и завязалась жестокая битва. Хосро давил дэвов копытами своего коня, как солому. Приблизившись к Арджангу, он снова издал грозный клич, схватил его, оторвал ему голову, словно птице, метнул ее в дэвов и пятерых уложил на месте его головой.


Как увидели это дэвы, очень удивились и поразились, будто пламенем их охватило. Выскочил Гулад-дэв. Хосро выхватил палицу, повернул к нему коня, ударил его палицей и рассек ему голову пополам. Гулад свалился с коня, и земля содрогнулась под его тяжестью. Дэвы подняли вопль, от которого человек мог обезуметь, окружили нас, разъяренные. Хосро помолился богу, взялся за меч и обрушился на врага, словно божья кара. Хосро разил мечом, а его конь давил копытами, и наполнилось поле трупами дэвов, так что не оставалось прохода между убитыми. Отступили дэвы к скале, а мы вернулись на свою стоянку. Воздали хвалу царевичу, возблагодарили господа, сняли доспехи, собираясь отдохнуть и попировать.


Мы думали, что у дэвов больше не осталось добрых воинов, а если какие трусливые и спрятались в скале, расправиться с ними нам будет нетрудно. Мы шутили, похваливали друг друга, некоторых порицали.


Но тут явился тот черный раб и сказал: «Что это вы по-домашнему расположились? Думаете, вас ничего больше не ждет впереди?» Отвечал ему Хосро: «Недобрый и нехороший ты человек! Мы сражаемся, а ты все время дрожишь от страха. Чего ты нас запугиваешь? Какими бы ни были те дэвы, победят они так же, как сегодня победили». Сказал он: «Пусть бог всегда дарует вам победу, но те дэвы на этих совсем не похожи. По ярости они подобны львам, по быстроте — молнии. Они так стремительны в бою, что летают по воздуху, как огненные искры, не угнаться за ними даже прекрасно объезженному арабскому жеребцу. Когда нагрянут они, от них уже не уйти. От их множества потемнеет белый свет, и, увидев их вместе, вы скажете: где они только помещаются! Триста тысяч вооруженных дэвов-каджей у них. Одного из предводителей зовут Какут-дэв, и с ним сонм колдунов, рожденных погаными каджами, посеянных самим сатаной, состоящих в родстве с драконами и вешапами. Его войска за его спиной чувствуют себя в безопасности. Как увидишь ты ширину его груди и плеч, устрашишься. Мощью превосходит он слона, крепостью подобен несокрушимой скале, глаза у него словно выкрашены красной хной, облачен он в доспехи из басрской стали [50] . Оттого он бодр и весел, что не знает в мире равного себе воина. Увидишь его оружие — удивишься. С одного боку висит у него меч необыкновенной ширины, в руке острое копье, толще которого не бывает, тяжелее его палицы нет на земле».


Как рассказал нам все это тот человек, мы испугались, наши лица от страха уподобились шафрану. Хосро же засмеялся, сказал нам так: «Слова дурного человека вас напугали. Отчего же не вспомните вы, как он нам Барзина хвалил? Откуда ему знать, кого называют мужчиной!»


В ту ночь мы отдохнули. На рассвете Хосро встал, умыл лицо и руки, со слезами горючими вручил себя и свое войско господу, просил у него победы и встречи с престарелыми родителями. Потом оседлал своего пегого коня, приказал всему войску сесть на коней, построил отряды, поставил воинов справа и слева, вынес вперед стяг, и двинулись мы на тех колдунов.


Как увидели дэвы и каджи наше приближение, поспешили нам навстречу и подняли страшный вопль. От их множества земле было тяжко, от их колдовства в небесах гремели громы и молнии. Разделились они на многие отряды и дружно и яростно сражались. Царевич отдал приказ, и сначала мы обрушили на них град стрел, да так, что вокруг поднялась черная пыль. Они выпустили такой темный дым и туман, что не стало видно солнца. Разгневался Хосро, помянул имя божье, пришпорил коня, взмахнул саблей и ринулся в гущу врагов. Стольких истребил, что счесть их было невозможно. Множество тел валялось без голов, кровавый поток мчался по полю битвы и уносил трупы людей. Без лодки нельзя было его переплыть, и скалы и поле окрасились в пурпурный цвет. Но милость божья оставалась на нашей стороне, и поле наполнилось их трупами, и груды тел мешали проходу. Но Хосро продолжал все так же яростно сражаться, конь его скакал по мертвым телам, и он отважно снимал головы [с плеч]. Не устояли дэвы под таким натиском, и, кто уцелел, едва укрылись в скале. Да и те, израненные, изувеченные, стонали, словно недужные. Хосро в тот день сражался так, что можно было назвать это геройским подвигом. Посчитали мы убитых. В тот день семь тысяч только царевич убил, три тысячи — сын визиря, пять тысяч — все войско. Всего истребили пятнадцать тысяч колдунов!


Ту ночь мы провели на поле битвы. Поганое отродье Какут-дэв снова собрал войско, обещал им много благ, воскуривал фимиам и говорил: «Что теперь будут желтые делать?! От нас и слон на суше не скроется, и крокодил в море, а не то что человек. Разделаемся с ними так, что ни женщин в живых не оставим, ни мужчин. Заставим их пожалеть, что они схватились с нами. Земля эта наша, и нет им до нее дела!»


Об этом снова доложил нам тот черный раб. Но мы больше не слушали его, ибо победа внушила нам бодрость и уверенность. Отдохнули мы в ту ночь, а на рассвете надвинулось на нас нечто, подобное морю из дегтя, словно туман, укрыло скалу. И крикнул тот черный раб: «Без сомнения, предали тебя, [царевич]!»


Здесь великий бой с дэвами и победа Хосро


Мы тотчас приготовились, сели на коней, подняли подобные алмазу сабли и двинулись. Они пошли нам навстречу под такой гром труб и барабанов, что от них содрогалась земля. У нас поднялся сильный ветер, и солнце показалось черным. Когда наши воины увидели, как их много, лица у них пожелтели [от страха]. Увидев свое войско таким напуганным, Хосро сказал: «Не пугайтесь, что их так много, и не бледнейте, как трусы. Разве вы не знаете, что бог покровительствует христианам и не позволит колдунам одержать над нами верх. Вы получше охраняйте меня с тыла и следите за мной, а я один с божьей помощью так схвачусь с ними, что не будет им спасенья, пролью потоки их крови». Сел он на коня, повесил на грудь щит, вложил в колчан березовые стрелы, привязал к седлу аркан, взял в руки тяжелую палицу. Врезался он в самую гущу и бил противника без пощады; не нашлось никого, кто мог бы хоть один миг противостоять ему. Нападал он на них, как онагр, и косил их, словно солому. Все изломал — и копье, и палицу, и саблю.


Увидел. одного дэва-тавада, грозного и страшного, и сказал: «Вот с этим я должен был непременно сразиться, но теперь я очень устал». Потом добавил: «Но и бежать негоже. Помяну господа и брошу в него свое копье». Восславил он создателя, метнул копье и поразил дэва в самое сердце. Копье пронзило дэва насквозь, вышло наружу и упало перед вторым дэвом-тавадом. У дэвов больше не оставалось войска; обессиленные, они жаловались друг другу: «Что это с нами, не помогли нам ни сила, ни ловкость, войско наше истребили». Тут увидели они копье, удивились его толщине и тяжести, стали и так и этак разглядывать: чье, мол, оно? Смотрят, а их предводитель бездыханный на земле валяется. Рассердились они и пошли на нас.


Видит Хосро: пять черных дэвов с гору величиной идут на него. Испугался и подумал: «Наверное, здесь и исполнятся дни мои. С ними я и отдохнувший не справлюсь, а теперь я уже пять дней и ночей сражаюсь». Потом сказал он своему сердцу: «Если ты впустишь в себя страх, я своей рукой тебя вытащу и брошу собакам на съедение!» Помянул он господа, достал березовую стрелу и выбил одному дэву оба глаза. Упал дэв лицом вниз и испустил дух. Потом выпустил он вторую стрелу, поразил второго дэва в самое сердце, третьей — сломал руку третьему. Тут подоспел на помощь сын визиря, держал он копье и палицу. Взял Хосро у него коня и сказал: «Ты позаботься о том раненом дэве, не бойся, у него рука сломана». Тот (Завар) ответил: «Сегодня ты превосходишь меня лишь своим царским происхождением. Клянусь тобой, я пятерых тавадов-дэвов убил». Обидело царевича его хвастовство. В гневе ударил он четвертого дэва копьем и пронзил его насквозь. Пятого поднял на острие копья и бросил оземь. Колесница их судьбы повернулась, и показал им Марих [51] свой гневный лик. Обрушил на них Хосро смертельный дождь стрел и сабельные удары.


Снова стемнело, и сражаться дальше было нельзя. Дэвы отошли к скале. Мы опять остались на поле брани. Кони наши были наготове, рука лежала на рукояти сабли, доспехов мы не снимали. С божьей помощью наше войско потерь не понесло, а их мы истребили больше половины.


Наше войско пребывало в веселье, и лик Хосро цвел, подобно розе. Он хвалил воинов и подбадривал их: «Вы хорошо и мужественно сражаетесь, не умеряйте пыла! Завтра покончим или с ними, или с собой». Они (воины) благословляли его и отвечали так: «Наши сердца и головы мы готовы отдать за тебя. Мы их щадить не будем, покажем нашу отвагу».


Как только рассвело и солнце взошло над облаками, в обоих станах раздались звуки труб и барабанов, затрубили слоны, заржали кони. Встали два войска друг против друга. Как взглянули мы на них, сначала показалось нам, что очень их много. Стало нам не по себе, и говорили мы: «Сколько мы их ни убиваем, их все больше становится, и сражения наши бесполезны». Но Хосро уповал на господа и надеялся на победу, и сошлись мы на поле брани. Наши воины сражались геройски. Пыль вздымалась до облаков, и дэвы вопили так, что человек мог лишиться рассудка. Стоял звон сабель, мечей и копий. [Наши] бились, как львы. Удары их походили на небесный гром. Пыль клубилась так, что солнце потемнело; казалось, наступила непроглядная ночь, а земля окрасилась в цвет лала. Столько дэвов полегло, что овраги, поля и скалы содрогнулись, повсюду текли потоки крови и прохода не было нигде.


В тот день кольчуга и броня не спасали дэвов и каджей, обрушился на них божий гнев. Отчаянно бился Хосро, рассерженный упреком Завара: кого настигнет, кому голову оторвет, кому руку, кому ногу, так и отбивался от нападающих. Оружия в тот день он не брал в руки.


Здесь битва Хосро с Какут-дэвом, победа Хосро и смерть дэва


Поглядел Какут, как Хосро расправляется с его войском, разгневался, потемнел, подобно адскому дыму, и спешно двинулся на Хосро. Как только приблизился, поднял копье, обошел вкруг царевича, восклицая: «Сейчас вздену тебя на копье и разобью о землю. Зря ты похваляешься избиением слабых, меня с ними не путай! Сейчас испытаю я твою силу, опозорю тебя перед войском!» Отвечал Хосро: «Отчего ты спешишь? Сначала вздень меня на копье, а потом похваляйся!» Ринулись они друг на друга, сначала поломали копья, потом схватились за сабли, перебили и сабли, вытащили палицы. Бились так, что искры сыпались, разбили друг на друге шлемы и кольчуги, от их доспехов летели снопы огня. Удар дэва был похож на ружейный выстрел, удар царевича — на гром. Вешап сражался, как неприступная скала, не двигался с места, а царевич бился смело и проворно, как тигр. С лица его стекала пена, словно у разъяренного слона, и пот тек рекой. Когда они схватились в первый раз, не прошла еще первая треть дня.


Воины дэвов смотрели с удивлением и говорили: «Как этот человек сопротивляется ему столько времени?! Уже пора Какут-дэву одолеть его. Сегодня они все непременно падут от нашей руки».


На некоторое время разошлись они, чтобы передохнуть, но тот колдун все поглядывал на царевича, как ястреб, и, уверенный в своей силе, говорил: «Убью тебя одним ударом». Снова сошлись они, словно горы столкнулись. Царевич так сжал руку дэва, что тот выронил кинжал, заправил за пояс полы кольчуги, поднял над головой это бесовское отродье, будто малое дитя, взвалил себе на плечи и пошел с ним к своему войску, господом возвеличенный над всеми. Подойдя к нашим воинам, царевич размахнулся и так ударил дэва об землю, что сломал ему хребет, и дэв испустил Дух.


Поразились мы все его силе, тому, что он смог огромного дэва тащить на плечах и убил его одним махом. Все мы возблагодарили бога и восславили Хосро. Оставшиеся в живых дэвы бежали от нас без оглядки. Мы были очень утомлены и догонять их не стали. «Ничего они нам не сделают, — говорили мы, — мы дня два здесь отдохнем, а потом обыщем скалу и овраг и перебьем тех, кто там укрылся». Пришли мы на нашу стоянку. Врагов мы больше не ждали, поэтому скинули кольчуги, решили отдохнуть.


Вновь явился тот черный раб и сказал: «Пока вам лучше сохранять бдительность, враг моего царя, который хотел завладеть Кетеван, пока еще невредим, боев в глаза не видел, он заправляет всеми колдовскими делами, радуется истреблению дэвов, ибо избавляется от соперников, и не сомневается, что возьмет над вами верх. В открытый бой с вами он вступать не собирается. Явится ночью, как черное облако, заслонит небо, окутает всех и сразу задушит своим колдовством».


Закручинились мы: «Как же справиться с ним?» Сказал Хосро: «О том не печальтесь, господь не даст меня колдунам в обиду!» Велел он тотчас принести большие столбы, врыл их в землю, словно подпорки для шатров, перевязал крепкими веревками, воткнул в них алмазные клинки острием наружу с такой частотой, что не только дэв, но и человек между ними никак пройти не мог. Велел все раскрасить в разные цвета, так что издали казалось, будто это флаги. А клинки сияли, как солнечные лучи, — рай, да и только! Мы смотрели на все это с удивлением и страхом: «Что это значит?» Но царевич очень надеялся на свою выдумку. Приказал он негру: «Ступай повидай дэва и сообщи нам, что скажет тот колдун, когда раскинет свои колдовские сети». Ушел негр. Весь день провел он там. Вернулся к вечеру и доложил: «Дэв осмотрел ваше войско и сказал: «Расцветили они свои шатры знаменами и стягами, победой своей кичатся, но я приду и всех истреблю, никто не разберет, где у кого тело, а где голова!»


Испугали воинов эти слова. А Хосро велел тотчас накрыть столы и сесть пировать» Я сказал ему: «Ты что, беса того на пир зовешь? Разве время нынче пировать?»


Отвечал он мне: «Что поделаешь? Воевать он не придет, а в колдовстве я с ним тягаться не буду! Хоть разок еще попирую, а там — слава господу!» Посмеялся он и сказал с улыбкой: «Вы повеселитесь, а потом сами убедитесь, что бог предпочитает человека бесу. А коли нет, так ничего не поделаешь!» Сели мы и начали пить рубиновое вино из изумрудных чаш. Одни играли и пели, другие плясали, и похоже было, что сидим мы на свадебном пиру, а не в ожидании дэвов и каджей. Так сидели мы до полуночи.


Как только наступила полночь, опустилось на лагерь что-то вроде тумана, погасли свечи. Помянул каждый из нас господа, и приказал Хосро: «Будьте спокойны, не прекращайте пира!» Сам он быстро, в мгновение ока, обежал войска, очертил саблей круг, повелел зажечь огромные свечи, такие, что двумя руками не обхватишь, и поставил их вокруг часто-часто. Двенадцать копий воткнул в свой трон остриями наружу, сам сел меж ними, одну руку мне протянул, другую — Завару и сказал: «Лучшего времени для пира не сыскать, отчего же вы притихли?» Я отвечал: «Нет, просто мы за тобой следили». Тем временем опустилось на нас черное облако. Оглядевшись, мы подумали, что нас окружило море дегтя. Но через круг, очерченный царевичем, — так, оказывается, пожелал господь — тот колдун переступить не мог, иначе участь наша была бы решена. Мы не уставали дивиться, Хосро же был спокоен. Увидел тот колдун, что не может к нам подступиться, поднялся в воздух и медленно уплыл, он решил, что оттуда быстрее нас одолеет.


Когда облако поднялось, мы решили, что спасены, и стали потешаться над ним: «Если ни на что больше ты не способен, для чего явился сюда!» Но Хосро молчал и лишь незаметно улыбался. Вдруг затряслись поставленные им столбы и копья, наплыло на нас черное облако. Испустило оно рев и исторгло из недр своих пламя. Но слава господу милосердному! Подул ветер и унес тот огонь на стоянку дэвов, а в наш лагерь не упало ни искорки! А ведь это было заколдованное пламя, и мы сгорели бы все до одного. Сгорели его же дэвы. Тот дьявол напоролся на двенадцать копий, копья не выдержали, и упал он на землю, разбился, и разнесся такой поганый дух, что если бы мы там остались хотя бы на час, то задохнулись бы и умерли. Покинули мы то место и пошли, не оглядываясь, назад. Добрались до подножия скалы. Она больше не была опасной. Покончили мы с нечистой силой. Три дня отдыхали там.


Потом опять явился негр, слуга Кетеван, и сказал нам: «Господь дал вам силу, и ныне, когда ты одолел всех нечистых, ждет тебя царевна и престол царства не худого. Снаряди войско как подобает и явись в таком облачении, чтобы понравиться царевне». На третий день приказал Хосро дружинам снарядиться. Оделись мы в кольчуги и панцири, оседлали коней. Увидев наших воинов, сказали бы вы так: «Что может быть на свете прекраснее их!» Когда подошли мы к городским воротам, вышло нам навстречу столько горожан, что мы удивились: где они только помещались? Все благословляли Хосро и осыпали его множеством драгоценных камней и жемчугами. Под музыку и барабанный бой, возносившийся к небесам, вошли мы в город.


Русудан спросила Гурзи: «Брат, неужели Хосро не сообщил родителям о своей победе и избавлении от стольких бедствий?»


Гурзи ответил: «Как же не сообщил! Ежедневно многочисленные гонцы уходили и приходили, но царь с царицей дали зарок, пока Хосро не явится сам во дворец, радости не выказывать и молитвы не прекращать».


Поглядели мы на город: ограда, стены, дома — все было выложено из желтого камня, столь гладко отесанного, что был он прекраснее желтого яхонта. Много я видел стран, но ничего не видывал более чудесного, чем тамошние дома и жилища простых людей, а уж царский дворец и двор и вовсе были прекраснее Эдема.


Хоть не было там ни злата, ни серебра, ни драгоценных камней и жемчугов, а был один желтый камень от той скалы, но так он был отесан и сложен, что только рай мог быть краше. Посреди города располагалась площадь необъятной длины и ширины. За площадью возвышалась башня из яшмы, выше в том городе не было ничего, и прекрасная Кетеван сидела там. Из той башни лился такой свет, что затмевал свет самого солнца.


Как только мы вошли в город, Хосро не стал мешкать и озираться по сторонам, а устремился к той башне. Подошел к основанию, обошел кругом, но нигде не обнаружил дверей. Обратился он тогда к Завару: «Что это может быть? Наверное, тоже какое-нибудь колдовство, иначе как ее туда подняли?» Завар повернулся к горожанам. «Вельможи! — сказал он. — Я не знаю, кто из вас глава этого города и этих владений. Но мой государь приказывает: как вы подняли наверх царевну, так же поднимите нас или ее сюда спустите!» Вышли вперед двое почтенных старцев и доложили: «Когда нас одолели дэвы, мы постарались укрепить город. Кетеван была нам и за царя и за царицу, и мы не могли поместить ее в таком месте, где бы она нас не видела и мы ее не видели. Поэтому мы подняли ее туда, откуда весь город на виду, все, что творится, злое иль доброе, ведомо ей, мы обо всем ей докладывали. В башню вела свинцовая лестница; пока вы не истребили дэвов, она была здесь, но эти три дня мы не можем найти лестницу, кормилица царевны не выходит и самой Кетеван не видно».


Огорчились мы, а [Хосро] поручил негру разузнать обо всем. Через некоторое время тот вернулся и сказал мне: «Я узнал, что места, где спрятана лестница, никто не знает, кроме кормилицы, а она поклялась тому дэву, которого вы убили, что она не отдаст Кетеван никому, кроме него. Ныне, когда вы его убили, она обозлилась и решила: «Раз ничем больше навредить не смогу, убью царевну!» Она разрушила лестницу, и Кетеван не может спуститься, и отсюда никому не подняться. Три дня она ничего не пила и не ела.


Завар сказал: «Покажи мне, где кормилица, я заставлю ее сказать правду». Повел негр его к кормилице.


А Хосро остался у подножия башни в великом гневе: «Если ничего не узнаю, весь город предам огню, не пощажу ни женщин, ни мужчин!»


Завар вошел к кормилице. Сперва низко ей поклонился, потом сказал: «Мы думали, что ты встретишь нашего царевича за стенами города и вместо сиятельных Царя и царицы примешь нас и поблагодаришь за освобождение Кетеван от дэвов и колдунов и в награду за это поможешь Хосро поскорей встретиться с царевной. Почему же ты прячешься дома и радости не видно на твоем лице?» Она ничего не ответила и даже головы не подняла, сидела с налитыми кровью глазами, нахмурив брови, с озлобленным сердцем. Вновь обратился к ней Завар: «О кормилица небесного светила! Отчего не изволишь отвечать? Правда, женщинам следует стесняться мужчин, но я всего-навсего воспитанный тобой раб, нас тебе нечего стесняться». Но и тогда она не издала ни звука. Не добившись лаской ответа, Завар сказал так: «Тебе, видно, не нравится почтительное обращение, ты продалась дьяволу и для дьявола стараешься! Встань, покажи нам, где лестница, а не то, клянусь несравненным Хосро, схвачу тебя и поволоку к тому месту, где мы убили подобного тебе колдуна-дэва, там тебя посажу на кол, и утешайте тогда друг друга!» Но и этой угрозой Завар не смог заставить заговорить колдунью, рожденную дэвом; в ответ на его угрозы она посмотрела на него взглядом, наводящим ужас. Встал Завар и сказал ей: «Я еще царевну не видел, и Хосро мне ничего не приказывал. Негоже мне без их ведома наказывать тебя. Сначала я пойду доложу Хосро, и, если до тех пор ты лестницу не покажешь, пеняй на себя! Тебя даже бог тогда не спасет, а о других и говорить нечего».


За это время негр обежал весь город и сообщил всем божьим людям о прибытии Хосро и об истреблении дэвов. Не все поверили, а пять старцев вышли навстречу Хосро и благословили его. Увидели они Завара, который гневался и бранился, и один из них спросил, почему он сердится. Мы объяснили, и он промолвил: «Об этом не тужите! Если господь ниспослал столько побед и помог одолеть стольких дэвов и колдунов, то и лестницу он поможет вам добыть». Стал премудрый старец увещевать кормилицу: «Почему прячешь лестницу? Почему следуешь дьявольской воле, а не ищешь божьей благодати?» Множество нравоучительных слов сказал он ей, но она не внимала ему. Встал тот божий человек и сказал ей так: «Не следовало тебе так поступать, тебе, а не им это во вред». Вышел он оттуда и пошел к подножию башни. Увидел там разгневанного Хосро и сказал ему: «Не гневайся, успокойся, избавитель наш! Предвижу я, что скоро ты встретишься с прекрасной Кетеван согласно воле божьей».


Здесь сказ о том, как была обнаружена лестница и как Хосро встретился с Кетеван


Услышав от него такие речи, Хосро возрадовался. Как солнце рассеивает туман, так эти слова согнали облако печали с его лица, расцветшего розой, сказал он так: «Нельзя мне больше ждать!» Обошел он эту башню, заливаясь горючими слезами, воздевая к небу руки и взывая к господу, останавливался у каждого из четырех углов. Прошел час, и там, где стоял тот старец, разверзлась земля так, словно кто-то топором рассек дерево, и показалась лестница. Как увидели мы лестницу, несказанно обрадовались, особенно Хосро. Стали мы копать в том месте, пока не показалась вся лестница целиком. Приказал Хосро: «Поднимите ее». Сначала тянули наши воины, но даже с места не сдвинули. Тогда Хосро обратился за помощью к горожанам: они скорее справятся, потому что привыкли делать это. Те отвечали: «Мы никогда за нее не брались, но теперь попытаемся». Очень старались они, но ничего сделать не смогли. Рассердился Хосро и вскричал: «Это, оказывается, страна каджей, а не честных людей». Испугались горожане, лица их сделались желтее шафрана, думали они, что Хосро их всех убьет. Хосро засучил рукава, подоткнул полы за пояс, в душе сомневался: а вдруг и сам не сумею поднять, попросил силы у творца, помянул имя господа, решительно подошел и поднял лестницу одной рукой, будто ветер перышко. Приставил ее к башне и быстро, как молния, взбежал наверх. Оттуда крикнул он нам: «Гурзи, Завар и почтенные старцы, следуйте за мной!» Мы поднялись.


Увидел Хосро деву, солнцеподобную, луноликую, стан ее был, словно кипарис, политый райской водой, глаза — чернильные озера, ресницы — стрелы черного дерева, а брови подобны дугообразному луку, лицо — утренней заре, уста — райской розе и зубы — жемчугу, уложенному между кораллом и рубином, лоб — хрусталю и волосы — аркану; ее краса была ярче солнца, на хрустальную шею ниспадали черные волосы; как Зуал и Отарид [52] на чистом небе, сверкала она, освещая башню. Красу ее не сумели бы передать древние художники. Не думаю, чтобы кто-нибудь хотя бы слыхал о такой красоте, а не то что видел своими глазами. Хосро не выдержал и от избытка желания и ее красоты упал без чувств у подножия ее престола. Кетеван сидела на престоле недвижно, словно стыдясь, отворачивала лицо. Некоторые ее прислужницы стояли подле нее, другие спешили за ароматными снадобьями, несли сосуды с розовой водой.


Когда мы вошли, увидев нас, они все это поставили там, отошли и стали за своей госпожой. Мы остановились, пораженные: «Что произошло с Хосро?» Стали окликать его, приводить в чувство, окропили розовой водой, поднесли ему нюхательных солей. Я воскликнул: «Недостойное вершишь, царевич! Столько сражений с дэвами и каджами не могли тебя поколебать, а когда достиг желаемого и увидел ее, неужели страсть так одолела тебя?»


Как услышал он мой голос, вскочил, словно тигр, протер глаза, огляделся, увидел красавицу, поразившую его, поднялся на престол и сказал мне: «Не думай, будто я стыжусь того, что из-за Кетеван лишился чувств». Он хотел поцеловать лик ее солнечный, но дева опускала голову и стыдливо закрывала лицо, пылала, словно светильник, и не покорялась, не позволяла себя целовать. Тогда я обратился к царевичу: «Что ты спешишь, теперь уже никто не может тебе помешать. Надо скорее сообщить царю о случившемся». Хосро отвечал: «Тебя я не отпущу, а кто желает, пусть отправляется [в Желтый город]». Посоветовал я ему: «Сейчас пойдем отдохнем, выберем место для пиршества».


Спустились мы с башни, и сказали нам горожане: «Ступайте поглядите. Если достоин царя наш дворец, отдохните там, если же нет, то что нам делать?!» Вошли мы в царские чертоги, ослепившие нас своим сиянием. Столь высоки и просторны были они, что не видно было ни потолка, ни стен. Удивился я: «Кто создал такие обширные палаты?!» О роскоши такой я не слыхивал никогда, а видеть — и подавно не видывал! Ни подобных ковров, ни таких драгоценных камней не встречал я в покоях других государей. Престол был усыпан самоцветами — от подножия до кровли, стены выложены из желтого тесаного камня и украшены резьбой. Все, что есть доброго на этом свете или дурного на том свете, все без исключения было изображено на стенах.


Вышел я из дворца, но в башню подниматься не стал, окликнул Хосро снизу: «Теперь не время уединяться, спустись сюда, чтобы твои подданные — старые и новые — возрадовались такому проявлению милости божьей и насладились пребыванием с тобой». Засмеялся Хосро и встал. Кетеван не была еще облачена в нарядное и праздничное платье, была она одета в платье лилового цвета [53] , и не было на ней украшений. Хосро сказал ей: «Не траурный у нас час, облачись как подобает, как тебе к лицу и меня достойно, а если у тебя нет чего — я велю доставить». При этих словах Кетеван улыбнулась, но тотчас пролила слезы. Тогда Хосро взял ее за руку и молвил: «Идем, солнце мое! Тебя создал господь как украшение, и изделия рук человеческих тебе ни к чему!» Молчала Кетеван и не двигалась с места, словно не слыхала речей Хосро. Тогда разгневался Хосро: «Отчего ты смотришь на меня свысока? Если бы даже простой нищий совершил то, что я, то и тогда не следовало бы тебе отвергать его, ибо ради тебя претерпел я великие беды! Почему отвергаешь меня, чем не угодил я тебе?» Поднял Хосро ее, как малое дитя, и, когда донес до двери, почтенные старцы обратились к нему с увещеваниями: «Не поступай, государь, подобно юнцу! Все — от мала до велика — жаждут видеть вас вместе, все горожане высыпали на крыши домов и во дворы, и так предстать перед ними недостойно ни тебя, ни Кетеван». Посадил [Хосро царевну] и сказал: «Ты хоть старых людей послушай и поступай должным образом!»


Ничего не оставалось делать! Впереди выступали мудрые старцы, за ними Хосро с Кетеван — рука об руку, позади следовали прислужницы. Казалось, будто солнце и луна соединились и сонм звезд следует за ними. Спустились они по лестнице, вельможи встретили их у подножия башни. Под ноги им стелили они златотканую парчу, а в руках держали подносы с самоцветами и жемчугами. Благословили они [нареченных] и осыпали их драгоценными камнями и молвили: «Звездочеты давно предсказывали твое прибытие. Ты достоин великой славы: кто, подобно тебе, опоясан доспехами, кто рассекал вражеские груди, кто истребил дружины Дэвов, стер с лица земли каджей и богатырей, кто без труда овладел престолом великих государей и кто как не ты достоин престола и венца? Когда ты истребил наших врагов и заставил плакать их родичей, твое имя тогда на облаках было начертано. Одетые тобой кандалы, верим мы, никому не разбить, и человека, раненного твоей палицей, никому не исцелить. Но позволь нам сказать тебе: «Столько лет мы были беззащитны и разорены дэвами и колдунами, в страхе перед ними мы утратили надежду, наконец удостоились счастья увидеть такого славного царя, как ты. Теперь не покидай нас, не справив свадьбы, не оставляй пустым трон и венец наших царей. Неплохой это престол, и венец, и город с крепостью».


Хосро отвечал: «Не могу я, не повидав моих родителей, справлять свадьбу! Не бывать тому, чтобы они там плакали и горевали, а я здесь на свадьбе веселился!» Я посоветовал ему: «Нужно сказать правду, эти каменные дома лучше ваших, украшенных драгоценными камнями. Но если мы здесь будем ждать свадьбу, боюсь, что слезы царя и царицы превратятся в море и снесут Желтый город, а их колени уже не согнутся от долгого стояния на ногах: ведь они столько времени стоят и со слезами молят господа. Пошлем Завара с вестями, пусть он утешит их, а после этого, желаешь — сыграй свадьбу здесь, желаешь — там. До того же отдыхай с нами и пируй!»


Поблагодарили меня за совет. Завара отправили в Желтый город с благими вестями, мы же остались там. Кетеван удалилась в свои покои, а Хосро остался в том прекрасном дворце. В тот день устроили нам такой пир, какого никто не помнил. Мы думали, что раз они были заключены в скале, то ничего, достойного царя, у них не будет, но, когда сели за стол, увидели, скатерть, усыпанную самоцветами и жемчугами, драгоценные чаши и кувшины. Певцы и музыканты услаждали наш слух. В тот день Хосро пировал и наслаждался весельем, но тосковал без Кетеван. Часто он вставал и уходил навестить ее. Кетеван сомкнула коралловые уста и скрыла жемчужные зубы, от чрезмерной стыдливости клонила голову, словно лилия, и тихо вздыхала. Хосро радовался, глядя на ее светлый лик, но не мог добиться от нее ни слова. Хосро возвращался и вновь принимался за пиршество. Прискучило ему питье, велел он убрать со стола и решил отдохнуть, однако этот отдых был больше похож на безумие: то вставал он, то ложился, глаз сомкнуть не мог и маялся так до возвращения Завара. Новые подданные старались его развлечь, тешили разными зрелищами.


На другой день, прежде чем Хосро вышел из своих покоев, собрались старцы, облачились в белое, взяли в руки книги и встали отдельной группой. Седовласые мужи тоже собрались, и каждый держал знак своего ремесла и должности. Зрелые мужи — ни старцы и ни юнцы — встали отдельно, держа по птице на руке. А отроки с пробивающейся бородой стояли с чоганами в руках. Эти группы состояли из знатных вельмож, не было среди них ни одного незнатного человека. Если бы видели их, то сказали бы: нет ничего прекраснее их облачения — каждая группа была в одежде одного цвета. В тот день они встретили Хосро в таком порядке. Когда Хосро вышел на площадь, сначала подошли старцы в белом, приветствовали его, благословили и осыпали самоцветами, прочли молитвенные книги. Затем подошли седовласые мужи в лиловых одеяниях, и каждый преподнес Хосро по одному кольцу-печатке. Какие они занимали [при дворе] должности, такие кольца преподносили. Затем подошли зрелые мужи, облаченные в одежды цвета померанца, и поднесли царевичу птиц: мы, мол, слышали, что царь — любитель охоты. Неужели он думает, что у нас нет птиц? Затем подошла группа юношей в черном, в одеждах, расшитых жемчугами, и преподнесли они осыпанные дорогими камнями чоганы: «Неужели царю неизвестно, как играют в мяч наши юноши?» После подошли люди в красном, восхвалили они Хосро — каждый преподнес по луку и стреле — и молвили: «Неужели царь думает, что наши витязи не владеют луком и стрелой? Вот какие у нас луки!» Лук был очень большой, а стрелы такие толстые, что в нашем войске никто, кроме Хосро, [ведь Завара не было], не мог натянуть тетиву и никто не мог рукой дотянуться до конца стрелы. Хосро это было приятно, и он поблагодарил [за дары и почести].


[…]К тому времени подоспел Завар. Возрадовались мы. Встал сам Хосро, пошел ему навстречу, спросил об отце. Тот доложил: «После того как вы уехали, Царь не выходил из церкви, не знал передышки от слез и молитв, покинул свой трон и вельмож. Как я пришел, возвестил о многочисленных ваших победах и благоденствии, он обнажил голову и возблагодарил господа, еще три дня и ночи стоял на ногах и благодарил бога со слезами, ни на что не глядя и ни с кем не заговаривая. Затем призвал он слуг, приказал им открыть двери старых сокровищниц, щедро одарил нищих многое пожертвовал церквам и монастырям. Затем спросил у меня о сыне, и я сообщил ему все без утайки. Царь обрадовался и велел визирям и дидебулам готовиться к свадьбе.


Зазвучали трубы и литавры; от радости трудно было устоять на ногах, подаркам и милостям, которых я был удостоен, не было счета. Царь, исполняя свой зарок, не прекращал молитвы, но велел вельможам с музыкой встречать [молодых]: «Не сегодня завтра, сказал он, они прибудут сюда».


Хосро обрадовался и молвил следующее: «Этой ночью мы попируем и отдохнем, а слуги пусть уложат вещи и снаряжение, для Кетеван пусть приготовят паланкин; как рассветет, отправимся им навстречу». В ту ночь мы пировали. Раньше обычного приказал Хосро убрать столы и молвил: «Как рассветет, вещи выносите в поле, все, что надо забрать с собой, держите наготове; когда я проснусь, чтобы паланкин был подан». С тем и улегся он почивать. Рано утром Хосро вышел. Все его повеления были выполнены. Это было ему приятно, и он похвалил паланкин Кетеван. Сам пошел за ней. Она не украсила себя драгоценностями и не надела на голову венец. Была облачена в лиловое [платье] и волосы покрыла белой накидкой. Вывел Хосро Кетеван, и за ней вышел бесчисленный сонм светил. Для Кетеван воздвигли изумрудный престол на слоне и над ним — балдахин из цельного рубина. В паланкин посадил ее сам Хосро. Прислужниц всех усадил на отменных коней в драгоценной сбруе. Сам Хосро оседлал своего пегого коня. Вслед за ним и мы сели на коней, и все тамошние вельможи. Так громко заиграли трубы, что их звук достигал небес. Выступили мы из города, растянулись в поле, начали испытывать лошадей, играть в мяч, пускать стрелы, играть, гоняться за птицами. Шли мы со смехом и шутками, как подобает победителям, возвысившимся над врагами и готовящимся к свадьбе. Царило большое веселье, и путешествие наше было приятным.


Прошли мы немного. Вскоре донеслись до нас звуки труб и барабанов, столь громкие, что рядом с ними наших труб уже не было слышно. Мы подумали, что едет царь Нушреван. Заторопились и мы. Сошлись идущие и с той и с другой стороны, слились звуки труб, литавр и барабанов. Войска Хосро не умещались на земле, поднятая конницей пыль затмевала солнце. Дивились все снаряжению воинов и прекрасному убранству. Спешились они и, как подобает, поздравили Хосро с победой, осыпали его самоцветами и молвили так: «Судьба да не насытится любовью к тебе, солнцеподобный государь, герой среди героев! Всеблагой да исполнит твои желания и пошлет многие лета царствования! Ты избавил нас от кровожадного Барзина, искоренил в нашем сердце страх перед ним и обновил древний трон наших царей, освободил от дэвов и чародеев царевну Кетеван, украшающую мир, источающую свет, ликом подобную солнцу и устами _ розе, изъял из ее светлого сердца печаль. Подобного подвига никто прежде не совершал и впредь никто не совершит». Хосро поблагодарил гонцов, спросил о царе. Они поведали о большом веселье, но сказали, что, покуда своими глазами Нушреван не увидит сына, до того и во двор не выйдет, и слезных молений не оставит. Сказал Хосро: «Какая же это радость, если они не выйдут мне навстречу, пока я не войду в дом!»


Продолжали мы путь с весельем и играми. Прошло немного времени, и сказал Хосро мне и Завару: «Хочу одну шутку устроить, но не знаю, что вы на это скажете». Мы. спросили: «Какую же?» Молвил: «Хочу этой ночью в такое время пробраться к родителям моим, чтобы никто об этом не знал, пусть подготовятся они к свадьбе. Иначе эти люди могут подумать, что отец не любит меня и потому ни о чем не заботится, а ведь он из-за молитвы не делает ничего. И потом я не хочу, чтобы гостям показалось, что их встретили неподобающе». Завар рассмеялся: «Как бы шутка не вышла дурной». Я же добавил: «Это дело опасное, как бы вместо радости не вышло горе». Хосро засмеялся и сказал: «Как же вы не поняли, что опасность нам не грозит».


Как стемнело, оседлал Хосро коня. Взял с собой меня и Завара, а больше никого. Прибыли мы в тот город. Городские ворота никогда не закрывались, и теперь они были открыты. Проехали мы город, не производя шума, явились туда, где царь молился и лил горючие слезы. Когда мы подошли к двери, все слуги спали: с одной стороны — государевы, с другой — государыни. Мы прошли между ними. Лошадей мы оставили во дворе, никого не разбудив. Сначала Хосро вошел к царю. Мы следили за ним снаружи.


Здесь Хосро тайком проникает к отцу и матери


Услышав шаги Хосро, царь не оглянулся и даже не обратил на него внимания: думал, что это священник. Хосро бросился в ноги к отцу. Взглянул на него царь, но не прикоснулся к сыну, снова пролил горючие слезы и воздел руки, вопрошая господа: это видение было явью или мечтой? Тогда сказал Хосро: «Государь! Не такой я негодный сын, чтобы ты не замечал меня». Тут и мы заговорили с ним. Я сказал так: «Царь не заметил прихода Хосро, иначе перестал бы молиться». Тут он словно очнулся ото сна и вскричал: «О, неужели я удостоился этого!» Обнял он сына, и мы долго не могли оторвать их друг от друга.


Пока мы разговаривали, проснулись и слуги, радостно повторяли они имя Хосро. Царица, услышав этот шум, выбежала босая и подошла к сыну. Мы сообщили Хосро о приходе матери, но он никак не мог высвободиться из объятий отца. Мы поздравили царицу с возвращением сына, и она кинулась ему в ноги, обняла их, тогда как отец обнимал его за шею. Хосро сказал отцу и матери: «Отчего вы так поступаете, отчего навлекаете на меня божий гнев? Если вы меня жалеете, то не оставляйте тщетными ваши молитвы. Я не должен был теперь являться сюда, но очень много чужеземцев прибудет со мной, я же множество добрых обычаев и порядков у них видел и не хотел, чтобы вы их встретили, не приготовившись. Теперь ты увидел меня и зарок свой сдержал, выходи и устрой все так, чтобы они сказали: вот это царство и порядок! Если же осудят они наш уклад, то что мне тогда делать!» Царь отвечал: «Сын мой, до сих пор и я знал все, что подобает знать царю, но если их уклад и порядок известен Гурзи, то оставь его здесь, пусть он скажет, у нас лучше или у них». Хосро сказал на это: «Мне надо вернуться обратно, потому что никто не знает о нашем уходе, вечером я прибуду туда, если прикажешь, утром я пришлю его (Гурзи), а сам явлюсь через три дня». Царь не согласился: «Вы отправляйтесь, а он (Гурзи) пусть останется здесь».


Хосро уехал. Я остался при царе. Мы начали готовиться к приему гостей. Призвал царь всех мастеров, бывших в его владениях, и от своей двери до городских ворот в два ряда приказал поставить серебряные деревья с золотыми и изумрудными листьями. На каждое дерево посадили по одному музыканту так, что их никто не видел, а слышна была только музыка. Дорогу вымостили золотыми кирпичами, с обеих сторон поставили слуг, в руки им дали кадильницы с мускусом и амброй, и они воскуривали благовония. На протяжении трех агаджи посадили разукрашенных тигров и львов, посередине постелили парчу и разбили шатры, шитые чистым золотом. Дорогу на протяжении трех дней пути устлали коврами. Город был так освещен факелами, что издали можно было подумать, что все пылает.


Во всех приготовлениях участвовал сам царь Нушреван. Повелел он мне: «Ты видел тамошнее убранство, так постарайся, чтобы мы превзошли их десятикратно». На площади поставили мы трон, равного которому не было на земле. Сам этот трон был сделан из алого яхонта и жемчуга; со всех четырех сторон окружали его четыре больших дерева с цветами дивной раскраски, а между деревьев ходили павлины с распущенными хвостами, а на ветвях сидели огромные птицы-паскунджи, которые затеняли не только трон, но и многое другое. Они держали в клювах по драгоценному камню, и блеск самоцветов освещал всю площадь. У подножия трона сидело триста нищих, а от трона и до самых городских ворот стояли божьи люди и, воздев руки к небу, возносили хвалу и славу господу за освобождение Хосро. Что могло быть слаще их голосов! Пятнадцать дворцов, самых красивых и самых больших, убрали и разукрасили к свадьбе.


Окончив приготовления, царь созвал своих визирей и дидебулов и выехал встречать сына. Двинулись они навстречу друг другу: с одной стороны Хосро со свитой, с другой — царь Нушреван со своими приближенными. С обеих сторон раздавались звуки труб и барабанов. Сошлись оба войска, и было такое множество народу, что цари не смогли спешиться и приветствовали друг друга, не слезая с коней. Царь обратился к Хосро с такими словами: «Негоже тебе одному быть! Иди сядь с твоим солнцем, и я доставлю вас в паланкине». Хосро ответил: «Я не допущу, чтобы меня несли в паланкине, а вы сидели на лошади». Но царь настаивал. Остановились они, дожидаясь, когда принесут паланкин.


Когда показался паланкин в сопровождении святых отцов и отшельников, которые молились, пели и славили господа, царь тотчас же спешился. Как увидели они царя пешим, скромно идущим, удивились и заторопились ему навстречу, пали перед ним ниц и почтили, благословили его сладкими словами. Царь хотел почтить их первым, и ему было неприятно, что они упредили его, но уже ничего нельзя было поделать. Он направился к ним, пал ниц, облобызал им ноги. Они же вознесли молитву господу во здравие царя. Обласкав всех, царь пешком подошел к невестке, поклонился ей и приложился к паланкину. Сказал так: «Недостоин я от бога такой милости, чтобы дочь моего царя стала моей невесткой!» Столь многими самоцветами и жемчугами обсыпал он ее, что образовался холм величиной со слона. Затем приказал [Нушреван] сыну: «Теперь и ты взойди, и сядьте рядом, украсьте друг друга, порадуйте меня, старика, помолодею я, увидев вас вместе».


Сели они рядом, благословил их царь и велел идти дальше. Он водил их по разукрашенным дорогам, и все осыпали их самоцветами и жемчугами и золотыми и серебряными монетами, так что слон Кетеван ступал по драгоценным камням и жемчугам. Был отдан приказ: эти камни и золото могли брать только убогие, вдовы и сироты, а остальным воспрещалось взять хотя бы драхму. Все должно было оставаться так. По пути к городу их встречали знатные дидебулы и придворные и осыпали их драгоценными камнями. Когда подошли к городским воротам, вышли им навстречу священнослужители и монахи, а к ним заспешили те святые отцы и отшельники, которые сопровождали паланкин Кетеван. Клянусь вам, этот день можно сравнить лишь с пением ангелов и с пребыванием в Эдеме, на земную жизнь это вовсе не походило. Можно сказать, что их встреча уподобила город раю. Облобызали они друг друга, затем отверзли уста и благословили жениха и невесту.


Вошли мы в город, вышла навстречу царица, чью радость язык выразить не в силах, и щедро одарила их, поднесла столько даров, что песка морского.


Здесь свадьба Хосро и Кетеван, веселье великое и пиршество


Сказали почтенные монахи: «Поведем их сначала в дом господень». И благословили их, и венчали алмазным венцом. Потом усадили на престол, который стоял на площади. Выстроилась свита женщин и мужчин, коим не было числа, и начался такой пир, о котором никто никогда и не слыхивал. На следующий день вошли они в роскошные палаты, воссели на еще более драгоценный престол, венчали главу венцом из желтого яхонта и еще слаще пировали. Так пятнадцать дней справляли они свадьбу, переходя в более прекрасные дворцы, меняя венцы и престолы, расточая все больше даров.


На шестнадцатый день Хосро поднес отцу перечень богатств, которые своим мечом завоевал у Желтой скалы и во владениях морского царя. Затем велел визирям и придворным чинам — кому какие печати и ключи были сданы на хранение — все преподнести царю [Нушревану]. Сын сказал так: «Не моя в том заслуга, благодаря вашим молениям покорил я врагов, самому господу неугодно было отторгнуть эти владения от вашего царства. Отправь туда верных и послушных людей, пусть они правят новыми землями и вразумляют жителей, как следует угождать тебе. У разных народов различные нравы, а эти воспитаны другим господином, и