Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Исследователи природыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Раритеты

Джеймс Олдридж.

Дипломат

Прогрессивный английский писатель Джеймс Олдридж знаком советскому читателю не только как автор талантливых художественных произведений, но и как активный борец за дело мира и безопасности народов.Является автором романов Дело чести (1942 г.), Морской орел (1944 г.), политической пьесы-буффонады Сорок девятый штат (1946 г.).Предлагаемые в этом издании Лорд Эссекс и Мак-Грегор представляют собой первую и вторую книги романа-трилогии Дипломат.



Е. Калашникова И. Кашкин В. Топер


Contents


Дипломат


Annotation


Джеймс Олдридж. Дипломат


Предисловие


Книга первая: Лорд Эссекс


Глава первая


Глава вторая


Глава третья


Глава четвертая


Глава пятая


Глава шестая


Глава седьмая


Глава восьмая


Глава девятая


Глава десятая


Глава одиннадцатая


Глава двенадцатая


Глава тринадцатая


Глава четырнадцатая


Глава пятнадцатая


Глава шестнадцатая


Глава семнадцатая


Глава восемнадцатая


Глава девятнадцатая


Глава двадцатая


Книга вторая: Мак-Грегор


Глава двадцать первая


Глава двадцать вторая


Глава двадцать третья


Глава двадцать четвертая


Глава двадцать пятая


Глава двадцать шестая


Глава двадцать седьмая


Глава двадцать восьмая


Глава двадцать девятая


Глава тридцатая


Глава тридцать первая


Глава тридцать вторая


Глава тридцать третья


Глава тридцать четвертая


Глава тридцать пятая


Глава тридцать шестая


Глава тридцать седьмая


Глава тридцать восьмая


Глава тридцать девятая


Глава сороковая


Глава сорок первая


Глава сорок вторая


Глава сорок третья


Глава сорок четвертая


Глава сорок пятая


Глава сорок шестая


Глава сорок седьмая


Глава сорок восьмая


Глава сорок девятая



Джеймс Олдридж.


Дипломат


Уважаемый Читатель внимание! Данная книга была издана в 1953 году, поэтому Вы обнаружите здесь оригинальную орфографию, грамматику и пунктуацию согласно правилам, принятым в русском языке в те годы; например, чорт, повидимому, шопот, танцовать и прочее. Не смущайтесь этим, и приятного Вам чтения!


Перевод с английского Е. Калашниковой, И. Кашкина и В. Топер.


Предисловие


Прогрессивный английский писатель Джеймс Олдридж знаком советскому читателю не только как автор талантливых художественных произведений, но и как активный борец за дело мира и безопасности народов.


Олдридж родился в 1917 году в Австралии, образование получил в Оксфордском университете. Во время второй мировой войны он в качестве военного корреспондента ряда английских и американских газет объездил многие страны мира, побывал на многих фронтах войны. Он был в Норвегии, Греции, на Ближнем Востоке, в Иране, некоторое время жил в Советском Союзе.


Творчески Джеймс Олдридж созрел в годы второй мировой войны. Его формирование как прогрессивного писателя происходило под влиянием гигантской борьбы, которую вел Советский Союз и народы других стран участников антигитлеровской коалиции против германского фашизма и японского империализма.


В своих первых романах Дело чести (1942 год) и Морской орел (1944 год) Олдридж рисует борьбу греческих патриотов против вторгшихся в Грецию итальянских и германских фашистов и показывает всю глубину национального предательства греческих фашистов-метаксистов, пытавшихся сорвать борьбу греческого народа против фашистских захватчиков.


В 1946 году появилась пьеса Олдриджа Сорок девятый штат. В этом произведении в форме политической буффонады автор ставит такой важный вопрос, как англоамериканские противоречия после второй мировой войны. Писатель показывает, что стремление монополистических кругов Соединенных Штатов Америки к мировому господству создает непосредственную угрозу Англии, ее доминионам и колониям. В пьесе чувствуется тревога прогрессивной английской интеллигенции за судьбы своей страны, которая в результате антинациональной политики лейбористского правительства впервые в истории потеряла свою независимость и свободу действий в области внешней, экономической и военной политики, подчинившись иностранной державе Соединенным Штатам Америки (Путь Британии к социализму программа Коммунистической партии Великобритании (см. Большевик, 1951 г., 3, стр. 53).


Олдридж, как активный общественный деятель и видный участник движения народов за мир и международную безопасность, принимает деятельное участие в работе Английского комитета защиты мира и участвует в качестве делегата Англии в работе Стокгольмской сессии Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников мира. После того как американские империалисты при поддержке своих английских, французских и других союзников развязали кровавую интервенцию в Корее, Олдридж заявил: Если бы я не был участником движения за мир раньше, то присоединился бы к нему теперь.


В марте 1952 года Олдридж приезжал в СССР, чтобы принять участие в торжествах, посвященных столетию со дня смерти великого русского писателя Н. В. Гоголя. Речь Олдриджа на юбилейном заседании свидетельство дружеских чувств к советскому народу; она преисполнена оптимизма и веры в окончательную победу дела мира над силами реакции. Он клеймит мерзость и низость англо-американских империалистов, рассматривающих войну как доходный бизнес, говорит о том, что во всем мире собираются тысячи других конференций, народные конференции сторонников мира. Они защищают наши надежды, наше будущее, и там, где вступают в действие наши народные конференции мира, будет положен предел цинизму и насилию (Новое время, 1952 г., 12, стр. 19).


У Олдриджа борьба за мир неразрывно связана с его творчеством. Роман Дипломат (1949 год), над которым автор работал в течение четырех лет, является убедительным свидетельством этого.


В Дипломате автор художественными средствами с большой силой разоблачил реакционную империалистическую сущность внешней политики Англии, вскрыл ее вероломные, провокационные методы, показал людей, являющихся исполнителями практических мероприятий, осуществляемых в плане этой политики. Параллельно с этим автор дал образ честного молодого английского ученого Мак-Грегора, случайно оказавшегося после второй мировой войны на дипломатической службе. Осознав истинные цели английской дипломатии подготовку новой мировой войны, Мак-Грегор порывает с дипломатической службой и приходит в лагерь борцов за мир.


Автор использовал в качестве фона, на котором действуют вымышленные герои романа, действительные исторические события: народно-освободительное движение в Иранском Азербайджане после второй мировой войны и создание там местного демократического правительства, осуществившего некоторые демократические преобразования. Реакционное тегеранское правительство повело против демократов жестокую борьбу. На помощь иранской реакции пришли Англия и Соединенные Штаты. Стараясь ввести в заблуждение мировую общественность и оклеветать иранских демократов, английские правящие круги пустили в ход лживую версию, будто демократическое движение в Иране организовано Москвой.


На этом фоне развертывается действие романа. Английское лейбористское правительство направляет в Москву одного из своих наиболее опытных дипломатов лорда Эссекса и поручает ему добиться согласия советского правительства на создание международной комиссии, предназначенной якобы для расследования положения в Иранском Азербайджане, а на самом деле призванной служить орудием для разгрома демократического движения в Азербайджане. Эссекса сопровождает сотрудник английской дипломатической службы, молодой ученый-палеонтолог, участник второй мировой войны Айвр Мак-Грегор.


Эссекс и Мак-Грегор основные действующие лица романа.


Эссекс представитель английской аристократии. Занимая высокий дипломатический пост, он проводит внешнюю политику, отвечающую интересам английских империалистических кругов.


Мак-Грегор выходец из слоев трудовой интеллигенции. Он вырос в Иране, полюбил эту страну и понял, что причины отсталости и нищеты иранского народа кроются в зависимом положении Ирана от английского империализма, жестоко эксплуатирующего природные богатства страны и ее народ. В начале романа Мак-Грегор показан как новичок в дипломатии и политике, он еще в плену наивных представлений и считает, что реакционный курс английской внешней политики объясняется тем, что на местах сидят недобросовестные дипломаты, снабжающие правительство лживой информацией. Он думает, что можно изменить линию поведения Эссекса, опираясь на факты, можно убедить английского дипломата в правоте дела иранских демократов. Однако он приходит в смятение, когда убеждается, что факты не производят никакого впечатления на Эссекса, что Эссекс ищет в Иране не истину, а лишь материалы, которые оправдывали бы проводимую им в интересах английских правящих кругов политику. Будучи честным человеком, Мак-Грегор не желает помогать Эссексу в его грязных политических махинациях и в конце романа открыто выступает против Эссекса и внешней политики английского правительства.


Читатель воспринимает образ лорда Эссекса как собирательный образ современного английского дипломата и политикана. Эссекс высокомерен, надменен, полон пренебрежения к людям и злобы по отношению ко всему прогрессивному и прежде всего к Советскому Союзу. Он приезжает в Москву в полной уверенности, что ему удастся путем шантажа, дипломатических комбинаций и маневров добиться своей цели.


Однако уверенность Эссекса в значительной степени наигранная. Олдриджу меткими штрихами удалось хорошо показать всю глубину зависимости английской внешней политики от агрессивных замыслов правящей клики Соединенных Штатов. Особенно запоминается в этой связи сцена, в которой автор показывает, как достопочтенный лорд Эссекс, прибывший в Москву с важнейшим поручением, согласовывает свои действия со второстепенным чиновником американского посольства, нагловатым Ричмондом Эдди. Сговор в английском посольстве между Эссексом, английским послом Дрейком и представителем американского посольства Эдди, происходивший в присутствии Мак-Грегора, один из многочисленных эпизодов подлой, вероломной деятельности врагов мира.


Однако этот заговор потерпел крах. Эссексу было заявлено, что советское правительство стоит на точке зрения невмешательства во внутренние дела других государств и дела Ирана не могут быть исключением.


Дипломатический поединок Эссекса с советскими дипломатами закончился поражением Эссекса. И это вполне закономерно. На протяжении последних десятилетий английская дипломатия терпит одно поражение за другим. Происходит это не потому, что эссексы, осуществляющие внешнеполитические акции английских правящих кругов, недостаточно ловки, энергичны и изворотливы, английская дипломатия не может не терпеть провалов потому, что она пытается отстаивать позиции старого, отмирающего мира, пытается сохранить позиции разлагающегося английского империализма, борется с растущими и крепнущими прогрессивными силами.


Значительный интерес представляют те страницы книги Олдриджа, которые посвящены деятельности английского посольства в Москве. Автор очень хорошо передает атмосферу злобы и враждебности по отношению к Советскому Союзу, которая царит в английском посольстве. Посольство возглавляет Френсис Дрейк, ярый католик, отъявленный реакционер, много сделавший для удушения Испанской республики и содействовавший приходу к власти Франко. Руководимое Дрейком посольство является очагом враждебных Советскому Союзу провокаций, центром шпионажа, проводимого членами посольства. Сам Дрейк пытается заставить Мак-Грегора добыть сведения о геологических изысканиях в Советском Союзе. Убедительно и правдиво дана сцена завтрака в посольстве, на котором присутствуют прибывшие из Англии член парламента Уолтер Клипп и ученый-генетик Шейм, направленные в Советский Союз со специальной целью добыть сведения о методах выращивания в СССР многолетней пшеницы. Для того чтобы эта операция была проведена наиболее успешно, ее поручают одному из сподвижников Моррисона, члену парламента лейбористу Клиппу и ученому Шейму в расчете на то, что советские люди будут менее осторожны с членом парламента и ученым.


Книга Олдриджа обличает английских лейбористов, верой и правдой служащих правящим кругам Англии. Олдридж показывает, что между консерваторами и лейбористами нет принципиальной разницы, что лейбористы проводят внешнюю политику консерваторов.


Олдридж дает в своей книге яркие реалистические характеристики лейбористов, с большим знанием материала показывает их невежество, ханжество и бессильную злобу по отношению к Советскому Союзу, их лакейскую натуру, их пресмыкательство перед сильными империалистического мира, перед фунтом и долларом. Колоритной фигурой является австралийский лейборист Мэрфи, посол Австралии, путешествующий по Европе, с которым Мак-Грегор встретился в Лондоне на приеме в честь делегатов ООН. Мэрфи кичится тем, что он из рядового члена профсоюза шляпников превратился в одного из руководителей этого профсоюза, а затем стал хозяином шляпной фабрики, на которой работает 200 рабочих, и занял видное место в лейбористской партии.


Мэрфи удачно созданный автором собирательный тип лейбористских лидеров, лейбористских дипломатов, подвизающихся в различных международных органах в роли представителей больших и малых держав.


Та часть романа, которая посвящена Ирану, свидетельствует об основательном знании Олдриджем этой страны и политики, проводимой там Англией. Автор с глубокой симпатией относится к иранскому народу и совершенно правильно показывает, что тяжелые условия, в которых живет этот народ, объясняются многолетним хозяйничанием английских империалистов в Иране. Англия захватила в свои руки важнейшие сырьевые ресурсы, главное богатство страны нефть.


Олдридж рисует ужасающую нищету и бесправие иранского народа. Он утверждает, что эта безмерная нищета результат хищнического хозяйничания англичан в Иране. Для того чтобы иметь возможность грабить иранский народ, англичане поддерживают продажных реакционных иранских чиновников, натравливают различные национальности и племена друг на друга в целях ослабления единства в борьбе за освобождение.


Эссекс использует предоставленную ему советским правительством возможность поездки в Иранский Азербайджан для сговора с тегеранскими реакционерами и американскими дипломатами в Тегеране относительно дальнейшей борьбы против азербайджанских демократов. Он специально направляется в Азербайджан кружным путем, через Курдистан, чтобы попытаться натравить курдов на иранских азербайджанцев, и не гнушается сделками с отъявленными бандитами, которые попадаются ему на пути. Везде он пытается искать вмешательство русских, но ни иранцы, ни азербайджанцы, ни курды не могут сообщить ему данных о русском вмешательстве, ибо никакого вмешательства со стороны Советского Союза нет.


Несмотря на полный провал миссии Эссекса, лейбористское правительство Англии готовит новую провокацию передачу вопроса об Иранском Азербайджане в Совет безопасности ООН, с тем чтобы добиться осуждения Советом безопасности русского вмешательства в дела Ирана. Эссекс, на месте убедившийся в том, что никакого вмешательства со стороны СССР нет, берется доказать обратное в Совете безопасности. Такова хорошо показанная Олдриджем английская дипломатия. В свое время В. И. Ленин писал об английских империалистических разбойниках, что они побили рекорд не только по количеству награбленных колоний, но и по утонченности своего отвратительного лицемерия (В. И. Ленин, Сочинения, том 28, стр. 46). Эссекс классический образчик именно таких политиков.


Олдридж совершенно правильно отмечает, что английские правящие круги, ведя борьбу с демократическим движением в Иране, проявляют беспокойство не только за судьбу нефтяных прибылей английских монополий, но также и за судьбу реакционных режимов на Ближнем и Среднем Востоке. Они опасаются, что демократические преобразования могут распространиться не только на Иран, но и на Ирак, Сирию, Палестину, даже Египет, Турцию, Грецию, а это означало бы прежде всего освобождение этих стран от английского господства.


Последние главы романа переносят читателя в Лондон. Возвратившийся из Ирана Эссекс лихорадочно готовится к выступлению в Совете безопасности. Он ничуть не смущен тем, что ему предстоит выступать с лживыми заявлениями. Эссекс заранее предвкушает свой успех.


Однако Мак-Грегор срывает подготовляемую провокацию и разоблачает Эссекса. Мак-Грегор выступает еще робко и неуверенно, он ограничивается пока лишь письмом в газету Таймс, в котором делится некоторыми наблюдениями, сделанными им во время пребывания в Иране с Эссексом. В своем письме Мак-Грегор опровергает лживое утверждение английского правительства о том, что демократическое движение в Иранском Азербайджане дело рук Москвы. Письмо Мак-Грегора не только разоблачает Эссекса как лжеца. Оно срывает маску и с английского правительства.


После опубликования в печати этого письма Мак-Грегор подвергается ожесточенной травле. Его травят газеты. Ему угрожают обвинением в совершении государственного преступления. Однако это не сломило воли Мак-Грегора. В ответ на преследования он созывает специальную пресс-конференцию и окончательно разоблачает перед собравшимися корреспондентами миссию Эссекса.


Заканчивается роман описанием последней встречи Мак-Грегора и Эссекса, встречи двух противников, определивших свои места в противоположных лагерях. Эссекс это символ лагеря реакции, империализма и войны. Мак-Грегор представитель могучего, растущего и крепнущего с каждым днем лагеря мира. Образ Мак-Грегора это собирательный образ многочисленных борцов за мир в Англии, в ряды которых приходит все больше и больше простых честных людей, готовых вести беззаветную борьбу за мир, демократию и национальную независимость своей страны Когда Эссекс говорит Мак-Грегору, что он, Эссекс, и те, кто стоит за ним, намерены продолжать свою политику в Иране, Мак-Грегор с твердой уверенностью отвечает ему: Может быть, вам и удастся помешать урегулированию азербайджанского вопроса путем непосредственных переговоров, удастся осуществить в Нью-Йорке то, что у вас сорвалось в Лондоне. Может быть, не знаю. Но я твердо знаю, что все равно вам не удержать Ирана в полном подчинении, как бы вы ни хотели этого.


Эти полные большого значения слова, вложенные автором в уста Мак-Грегора, находят свое подтверждение в событиях, которые развертываются в Иране.


В условиях обостряющегося общего кризиса капитализма и ослабления системы мирового империализма, с одной стороны, и упрочения лагеря демократии и социализма с другой, национально-освободительное движение иранского народа в последние годы достигло большого размаха.


Все попытки англо-американских империалистов подавить это движение безуспешны. Антиимпериалистическое, демократическое движение в Иране требует уничтожения цитадели английского империализма в Иране и на всем Среднем Востоке Англо-Иранской нефтяной компании. Под давлением народных масс иранский меджлис принял в марте 1951 года закон о национализации нефтяной промышленности. Однако иранское правительство, послушное диктату американских монополистов, стремится решить вопрос о нефти таким путем, который находится в прямом противоречии с требованиями народных масс. Лидеры иранского правительства пытаются обмануть народ и, заключив сделку с американскими монополистами, хотят вторично отдать нефть империалистам, на этот раз американским. Иранский народ энергично протестует против попыток сговора иранских правящих кругов с американскими империалистами, и сила этих протестов, несмотря на кровавые репрессии иранского правительства, растет с каждым днем. Созванный 12 мая 1951 года Национальным обществом борьбы против империалистических нефтяных компаний в Иране стотысячный митинг с большим подъемом принял резолюцию, в которой потребовал немедленного устранения из Ирана узурпаторской бывшей Англо-Иранской нефтяной компании и с возмущением отверг циничное вмешательство американских империалистов во внутренние дела Ирана.


Основной силой антиимпериалистического движения в Иране является рабочий класс, сплачивающий на борьбу трудящихся города и деревни. Во главе этого движения идет Народная партия Ирана, с 1949 года ведущая свою работу в условиях подполья. Народное движение борется не только за национализацию нефтяной промышленности: оно требует отмены военных соглашений, заключенных иранским правительством с Соединенными Штатами, предоставления иранскому народу демократических свобод, улучшения условий труда иранских рабочих. Борьба народных масс за мир, демократию и независимость в Иране растет и ширится с каждым днем.


Боевой дух и массовый характер антиимпериалистического движения в Иране являются залогом победы иранского народа над своими внутренними и внешними врагами.


Роман Джеймса Олдриджа Дипломат не свободен от недостатков. Произведение выиграло бы, если бы наряду с Мак-Грегором в нем были выведены другие прогрессивные представители английского народа. Автор ставит рядом с Мак-Грегором Асквита и Кэтрин Клайв как его соратников по борьбе против Эссекса и всего того, что Эссекс в себе воплощает. Однако и Асквит и Кэтрин Клайв явление не столь характерное для прогрессивного движения. Лагерь борцов за мир и демократию тем и силен, что в него входят миллионы простых людей, миллионы трудящихся.


Автор слабо показал жизнь советских людей, что свидетельствует о недостаточном знании им нашей советской действительности.


Однако, несмотря на эти недостатки, роман Джеймса Олдриджа Дипломат представляет собой крупное явление в современной английской литературе. Это не просто хорошее художественное произведение, это значительный вклад в дело мира.


В. Григорьев.



Книга первая: Лорд Эссекс


Глава ПЕРВАЯ


Лорд Эссекс сидел в самолете дуглас, курил трубку и дожидался, когда за ним приедут. Самолет попал в снежную бурю, механизм управления обледенел, и пришлось сделать вынужденную посадку. Теперь самолет лежал на брюхе среди пустынной русской равнины, над которой гулял ветер и беззвучно кружились снежинки. Лорд Эссекс, сидя у маленького окошка, вглядывался в снежную мглу и очень сожалел о том, что возраст не позволил ему отправиться вместе с Мак-Грегором и русскими на поиски жилья и какого-нибудь транспорта.


Когда человеку стукнуло пятьдесят восемь лет, его, естественно, уже не берут с собой в таких случаях, хотя бы он и выглядел на десять лет моложе. Эссекс щеголял своим цветущим здоровьем и категорически отказывался стариться. У него было свежее румяное лицо, самоуверенный взгляд и породистый, с горбинкой нос. Он удобно расположился в мягком кресле, и его даже клонило ко сну; внезапное и опасное приземление он, повидимому, принял вполне хладнокровно. Его больше беспокоил храп пассажира, сидевшего позади, и мысль о том, что в Москву он приедет с опозданием на сутки. Опоздать на целый день это весьма и весьма неприятно, когда едешь с миссией, которую нужно выполнить как можно скорее. А если бы не это, лорд Эссекс только радовался бы неожиданному происшествию. С такими счастливчиками, как он, всегда что-нибудь приключается. Уж непременно подвернется какая-нибудь вынужденная посадка или еще что-нибудь в этаком романтическом духе. Эссексу чрезвычайно нравилась его роль пятидесятивосьмилетнего искателя приключений при условии, разумеется, чтобы все кончилось благополучно. Только вот досадно, что нельзя вместе с Мак-Грегором идти по этой темной снежной пустыне.


Мак-Грегор ушел с русскими, не испросив позволения у Эссекса. Эссекс догадывался, что это не случайно, хотя впервые в жизни увидел Мак-Грегора на лондонском аэродроме. А ведь он сам выбрал Мак-Грегора себе в помощники и вправе ожидать от него некоторой почтительности. Нельзя сказать, что Мак-Грегор невежлив, но для чиновника из департамента по делам Индии он держится слишком независимо, а главное у него слишком умное лицо. Вопрос о поездке Эссекса в Москву решился в течение нескольких часов, и он, просмотрев личное дело Мак-Грегора, выбрал его как лучшего специалиста по Ирану. За время совместного путешествия Эссексу не удалось приручить Мак-Грегора. Даже вынужденная посадка не расшевелила его, и в самый страшный момент аварии он был не менее хладнокровен, чем сам Эссекс. В пути, обмениваясь с ним краткими, отрывочными замечаниями, Эссекс успел уловить какое-то непонятное легкое противодействие, какую-то настороженную сдержанность, а то и неудовольствие; Эссексу это совсем не нравилось. Выполняя такое важное поручение, нужно иметь ревностного и усердного помощника, от этого может зависеть исход всей миссии. Пора прибрать Мак-Грегора к рукам: когда они приедут в Москву, ему понадобится вышколенный Мак-Грегор.


Пассажир позади Эссекса опять захрапел, и Эссекс, перегнувшись назад, тронул его за плечо, чтобы прекратить храп. Потом он поджал ноги, укрылся подбитым мехом пальто и постарался уснуть, думая о предстоящем свидании с Молотовым. Эссекс начнет с того, что поострит по поводу своей вынужденной посадки. Это будут чисто английские остроты. Молотов, быть может, не найдет в них ничего смешного. Во всяком случае. Молотов улыбнется и в ответ тоже скажет какую-нибудь шутку. Язык у него острый. Шутка будет тонкая и даже веселая, но с политической подоплекой, потому что русские не забывают о политике, даже когда шутят. Они всегда говорят, как будто посмеиваясь, но в их словах чувствуется гордость, и в вопросах политики они всегда бьют в одну точку.


Когда Эссекс проснулся, возле него сидел Мак-Грегор. Кроме них в самолете никого не было.


Ну, Мак-Грегор, спросил Эссекс, как дела? Нашли какую-нибудь деревню?


Нашли крестьянский дом, ответил Мак-Грегор. Повидимому, за полем, к северу отсюда, есть деревня. Пилот достанет сани, и мы поедем туда.


А как мы доберемся до Москвы?


Там, в деревне, видно будет. Один из летчиков отправился в военный лагерь, он надеется достать машину.


Мак-Грегор и сейчас держался с той осторожностью, которая так не нравилась Эссексу.


Как далеко отсюда до Москвы? спросил Эссекс.


Миль сорок.


А когда подадут сани? Эссексу приходилось задавать вопрос за вопросом, потому что Мак-Грегор явно не собирался снабжать его более подробными сведениями.


Они должны быть с минуты на минуту.


И то хорошо, проворчал Эссекс.


Мак-Грегор не ответил, и в пустом, холодном самолете воцарилось молчание. Эссекс опять закурил трубку, а Мак-Грегор сидел не шевелясь, словно не хотел мешать Эссексу и даже напоминать ему о своем присутствии.


Мы, очевидно, не попадем завтра к Молотову, наконец заговорил лорд Эссекс, лениво потягиваясь.


Да.


Правда, мы не уславливались точно о дне и часе свидания, но мне хотелось повидаться с ним завтра же, чтобы как можно скорее приступить к делу.


Мак-Грегор молча слушал.


Вы можете сразу приняться за работу? спросил его Эссекс.


Не знаю, ответил Мак-Грегор. Мне дали только пачку документов и очень краткую сводку сэра Роуленда Смита. Я даже повестки дня не знаю.


Никакой повестки дня нет, сказал Эссекс. Русские не хотят разговаривать, не хотят высказываться определенно, так что нам придется принимать решения на ходу. Надеюсь, Мак-Грегор, что вы не подведете меня. Вы в самом деле знаете Иранский Азербайджан? Потому что разговаривать с русскими нужно, имея точные сведения. Вы, кажется, работали в Лондоне по Северному Ирану?


С полгода.


А долго вы жили в Иране?


Почти всю жизнь.


Отлично. Значит, вам известно положение, и вы поймете, чего мы должны добиваться в Москве. Указания я получил самые общие, а именно: заставить русских уйти из Иранского Азербайджана и восстановить власть тегеранского правительства. Не очень конкретно, правда?


Повидимому.


Перед нами трудная задача, Мак-Грегор, продолжал Эссекс. Ведь всего неделя прошла с тех пор, как все попытки нашего министра иностранных дел на Московской конференции провалились. Так что нам придется начинать все сызнова. Но ничего, я думаю, мы справимся. Правда, мы не очень хорошо подготовились: мы не знаем, чего хотим, а это самое главное. Какой материал дал вам Роуленд Смит?


Это преимущественно документы, подготовленные для Московской конференции.


Пригодятся они?


Я еще не все прочел.


Положительно, этого Мак-Грегора ничем не проймешь!


Я лично не придаю особого значения бумажкам, так что можете не беспокоиться об этом. Для меня гораздо важнее, чтобы вы знали суть вопроса. Живой человек, хорошо знающий свое дело, стоит больше, чем целый грузовик документов. Я вообще не понимаю, как это вас не взяли на Московскую конференцию.


Сэр Роуленд поехал сам, сказал Мак-Грегор.


Знаю, но вряд ли он так хорошо знаком с Ираном, как вы. В тоне Эссекса совсем не чувствовалось желания польстить своему помощнику. Он улыбнулся. А сейчас вы рады, что едете, Мак-Грегор?


Я ничего не имею против,- вежливо сказал Мак-Грегор.


Ах, вот как, ничего не имеете против?


Да. Но я хотел бы знать, сколько мы пробудем в Москве? Это был чуть ли не первый вопрос, с которым Мак-Грегор обратился к Эссексу с тех пор, как они вылетели из Лондона.


Вот уж не знаю, сказал Эссекс. А что, у вас есть дела поважнее?


Мак-Грегор промолчал, и Эссекс подумал, что молодой человек, наверно, покраснел. Еще бы не покраснеть! Потом Эссексу стало жаль Мак-Грегора, и он, засмеявшись, хлопнул его по коленке.


Долго мы здесь не задержимся.


Мне просто нужно поймать в Лондоне одного человека, вот и все.


Мак-Грегор явно был смущен, и Эссексу это доставляло такое большое удовольствие, что он решил продолжить разговор.


Когда? спросил Эссекс.


Недели через две.


Ну, к этому времени мы вернемся, сказал Эссекс. А если нет, вы можете ему позвонить из Москвы. Телефонная связь, вероятно, восстановлена. А это очень важное дело?


Может оказаться важным. Мак-Грегор, видимо, счел неудобным уклониться от объяснения. Человек этот должен приехать из Ирана, и я хочу поговорить с ним о моем возвращении туда, на прежнюю работу.


Да? Эссекс зажег спичку и, поднося ее к трубке, покосился на Мак-Грегора. Я, помнится, читал об этом в вашем личном деле. Вы были геологом или что-то в этом роде в Англо-Иранской нефтяной компании?


Да, именно что-то в этом роде, сказал Мак-Грегор.


А точнее, кем вы работали?


Я микропалеонтолог.


Это что еще такое?


Палеонтолог, специализировавшийся на микроископаемых.


Я думал, вы геолог.


Это входит в геологию.


Довольно отвлеченный предмет, а?


Пожалуй.


И вы хотите вернуться к этой своей палеонтологии?


Если удастся.


Значит, вы не собираетесь оставаться в департаменте по делам Индии?


Нет, ответил Мак-Грегор. Меня, можно сказать, мобилизовали на эту работу.


Мне кажется, Мак-Грегор, что вы упустите свое счастье, если уйдете из департамента. Ведь наша поездка прекрасное начало карьеры для вас. Чего ради вы будете возиться с этой вашей геологией или, как ее там, палеонтологией?


Это моя специальность, медленно сказал Мак-Грегор.


А давно вы не работаете по своей специальности?


С начала войны. Около шести лет.


Я думаю, вам не так-то легко будет вернуться к своей работе?


Даже очень трудно.


Ну, что ж, каждому свое. Но неужели, проработав восемь месяцев в департаменте по делам Индии, вы не убедились, что дипломатия интереснее геологии?


Я очень мало знаю о дипломатии. Мак-Грегор все-таки оттаял немного. Я очень удивился, что меня посылают с вами.


Я, дорогой мой, сам выбрал вас.


Я никак не мог понять почему, с запинкой сказал Мак-Грегор.


Видите ли, Мак-Грегор, когда я выбираю себе помощника, я прежде всего ищу настоящего человека, а не хорошего чиновника. Я люблю людей молодых; вам тридцать лет, это как раз подходящий возраст, чтобы начинать карьеру. Разумеется, я остановил свой выбор на вас потому, что вы жили в Иране, знаете местные языки, но у вас есть и еще кое-какие преимущества. Вы человек новый в нашем деле, отличились на войне Военный крест, кажется?


Так точно, сэр.


Только в этом сказались следы военной выучки Мак-Грегора.


Хороший послужной список за время войны это большой козырь, особенно на нашем поприще. Эссекс говорил со знанием дела, ибо у него самого был хороший послужной список: не только Военный крест, но еще и Орден за боевые заслуги. Эссекс смотрел на войну, как на необходимую часть жизненного опыта, и своим личным военным опытом был весьма доволен.


В первую мировую войну он с самого начала очутился во Франции, а на второй год войны уже был офицером гвардейского кавалерийского полка, в котором по традиции служили Эссексы, и командовал участком фронта в полкилометра на Сомме. Собственно говоря, когда Эссекс не лгал самому себе, он сознавался, что ему не понравилось на Западном фронте, и хотя во время редких отпусков он вдоволь наслаждался щедрым гостеприимством Парижа, однако перевод на Средний Восток доставил ему величайшую радость. В Каире Эссекс нашел то, что рассчитывал найти в любом городе земного шара: досуг, деньги, комфорт, почет и благополучие, а сверх того приключения, не слишком многочисленные, но зато увлекательные. В качестве штабного офицера в чине майора он побывал на берегу Красного моря вместе с Лоуренсом и Стендишем и сразу же угадал в них людей, которые войдут в историю. Ради одного этого стоило повоевать. Не забыть рассказать об этом Мак-Грегору: нынешним молодым людям полезно знать, что не только одни они испытали, что такое война; особенно это относится к Мак-Грегору, который, судя по его послужному списку, довольно долго пробыл в африканском кавалерийском летучем отряде, а это, разумеется, единственная воинская часть, заслуги которой в последней войне можно сравнить с подвигами солдат Лоуренса. Это была еще одна из причин, побудившая Эссекса выбрать Мак-Грегора, однако Эссекс не упомянул о ней. Вместо этого он сказал Мак-Грегору, что известную роль сыграло знание им русского языка.


Особенно не рассчитывайте на мои познания в русском языке, сказал Мак-Грегор.


Я никогда ни на что не рассчитываю, ответил Эссекс. А как вы попали в департамент по делам Индии? Роуленд Смит сам затащил вас?


Не знаю. Меня просто демобилизовали с условием, чтобы я некоторое время прослужил в департаменте. А теперь не отпускают.


Придется вам потерпеть еще немного, Мак-Грегор. Мне понадобится ваша помощь, и очень существенная.


Мне эта работа мало знакома, снова сказал Мак-Грегор.


И, повидимому, она вас мало интересует?


Эссекс видел, что Мак-Грегору не хочется отвечать на этот вопрос.


Нет, отчего же, интересует. Мак-Грегор встал, потоптался на холодном металлическом полу самолета и, отойдя подальше от Эссекса, зашагал взад и вперед. Когда в дверь постучали, Эссекс тоже встал. Мак-Грегор открыл дверь, снаружи ворвался снег, и Эссекс услышал голоса русских пассажиров. Они вошли в самолет, взяли свои вещи и бросили их в деревенские сани, стоявшие внизу. Пилот перелез через багаж, весело сказал что-то Мак-Грегору по-русски и, не дожидаясь ответа, прошел в кабину.


Садитесь в сани, сказал Мак-Грегор и спрыгнул на землю. Эссекс велел ему посторониться и тоже соскочил в талый снег.


Я могу идти пешком, сказал он.


Снег глубокий и рыхлый, возразил Мак-Грегор, еще не зная, что именно этого-то и не следовало говорить молодящемуся лорду.


Я предпочитаю идти пешком, повторил Эссекс.


Возница подергал вожжами, хлестнул лошадей, и сани стали подниматься в гору, сначала по темному полю через сугробы, потом лесом. Эссекс шагал позади. Наконец Мак-Грегору стало неловко, он вылез из саней, и они вместе дошли пешком до деревни.


Деревня была маленькая всего несколько бревенчатых строений, черневших на снегу. Сани остановились перед домом, в окошке которого светился желтый огонек, и Эссекс вслед за Мак-Грегором вошел в полутемную комнату. Эссекс сразу же подошел к изразцовой печке, стоявшей посреди комнаты, и стал отогревать руки. Что здесь такое? спросил он.


Почтовое отделение, сказал Мак-Грегор.


В помещении было тепло, но темновато; потолок и стены закоптели, освещен был только один угол. На растрескавшемся деревянном барьере в открытой жестянке с керосином плавал зажженный фитилек. Полногрудая деревенская девушка стояла, облокотившись на барьер, подперев подбородок рукой и слегка надув полные губы; невысокого роста солдат, скрестив ноги и прислонившись к стене, наигрывал на гитаре.


И девушка и солдат равнодушно наблюдали, как вошли два иностранца, как внесли вещи, расстелили одеяла на полу возле печи. Солдат продолжал тихонько напевать; пилот взглянул на девушку, стряхнул снег со своего кожаного пальто и завертел ручку висевшего на стене телефона.


Как здесь темно, сказал Эссекс и уселся возле печки на одеяло.


Мак-Грегор снял свое пальто военного образца и повесил его на вешалку.


Почему эти люди в два часа ночи сидят на почте? спросил он Эссекса, обходя двух других русских, спавших на почтовых мешках по другую сторону печки.


Другого пристанища нет, сказал Эссекс, глядя на Мак-Грегора, который прислонился к стене рядом с солдатом.


Эссекс прижался спиной к теплым изразцам и еще раз внимательно посмотрел на Мак-Грегора. Впервые он видел своего помощника без его измятого пальто. Эссекс не находил в наружности Мак-Грегора никаких особых примет, по которым можно было бы определить поточнее, что он за человек. Худощавый, высокий, почти одного роста с Эссексом. Лицо узкое, с очень нежной кожей, лицо человека замкнутого, который обо всем думает по-своему и держит свои мысли про себя. Волосы редкие и прямые, но это шло к нему. Такие волосы до старости не меняются. У Эссекса у самого такие, но, конечно, гораздо лучше подстрижены и причесаны. Кроме этого, между ними не было никакого сходства. У Эссекса нос с горбинкой, у Мак-Грегора прямой и тонкий, типичный нос шотландца. У Эссекса глаза живые и смеющиеся, у Мак-Грегора спокойные и бесстрастные. Одевались они тоже по-разному. На Эссексе был хороший фланелевый костюм, на Мак-Грегоре шерстяная пара в елочку, висевшая на нем мешком. Эссекс досадливо поморщился: он считал, что каждый мужчина должен одеваться со вкусом, даже если он не очень аккуратен в своей одежде. Неряшливое и неэлегантное платье Мак-Грегора как-то не вязалось с его подтянутостью и независимой манерой держаться. Эссекс не любил противоречий в своих сотрудниках; он тщательно приглядывался к Мак-Грегору, прикидывая, с какой бы стороны подступиться к нему, чтобы сделать из него верного и ревностного единомышленника. Среди этих раздумий Эссекс задремал, и, когда он проснулся, Мак-Грегор уже сидел возле него на полу.


Они вызывали Москву? спросил Эссекс.


Да, ответил Мак-Грегор, и дозвонились.


Вы говорили с посольством?


Нет. Пилот сказал, что посольству сообщат о нас.


Может быть, нам не следовало бы перепоручать это нашим русским друзьям.


Если те, с кем пилот говорил, не забудут передать, то все в порядке, сказал Мак-Грегор.


А не потребовать ли нам машину?


Машина будет здесь через час. Если дороги не очень обледенели, мы, вероятно, приедем в Москву на рассвете.


Эссекс удобно вытянулся на полу, подперев голову рукой.


Этот парень все еще играет на гитаре. Вы узнали, что он тут делает среди ночи? пробормотал Эссекс, когда гитарист снова начал напевать что-то полногрудой девушке.


Ему нравится почтмейстерша, сказал Мак-Грегор и улыбнулся.


Эссекс поднял на него глаза. Так ведь сейчас два часа ночи!


С этим здесь, повидимому, не считаются. Он сказал мне, что в пять часов ему нужно ехать на лесозаготовки.


А что это за люди лежат на полу?


Крестьяне.


Эссекс снял ботинки и протянул к печке ноги в носках. Подложив под голову вместо подушки свое зимнее пальто, он улегся на спину и закинул руки за голову.


Россия мало изменилась, несмотря на революцию, сказал он и поглядел на утепленный соломой потолок. Вы здесь прежде бывали, Мак-Грегор?


Нет. Мак-Грегор растянулся на полу, словно непринужденный тон Эссекса придал ему смелости. А вы бывали?


Да, сказал Эссекс позевывая, в 1905 году, во время первой революции, когда мне было лет семнадцать. Я приехал вместе с отцом он привез золотую вазу, которую король посылал царю в подарок, в знак сочувствия.


Вазу?


Да. Не знаю, почему именно вазу. Но очень красивую, насколько мне помнится, хоть и не в строго выдержанном стиле. На ней были не то вырезаны, не то выгравированы Семь апостолов Микеланджело и написаны добрые пожелания церковнославянскими буквами. Отец не взял меня с собой во дворец, но я помню, как он покатывался со смеху, вернувшись оттуда. Царь показал вазу своим придворным ювелирам. Это были французы, некие Фаберже; царь послал за ними и спросил, как им нравится такая тонкая работа. Конечно, они поспешили расхвалить ее, но высказали предположение, что это делал француз. Мой отец заявил, что это работа простого кузнеца-оружейника из Уилкинсона, и посоветовал царю взять себе хороших английских мастеров вместо каких-то французов. А впоследствии я выяснил, что гравировка была сделана французом, которого нарочно для этого выписали из Франции. Никогда не забуду, как отец посмотрел на меня, когда узнал об этом. Он сказал, что лучшего дипломатического анекдота не слыхал за всю свою жизнь. Должно быть, царь тоже это подумал, когда узнал, кто делал вазу. Эссекс вздохнул. Да, Мак-Грегор, в те времена еще понимали, что такое дипломатия. Это происходило, конечно, в Санкт-Петербурге. Интересно, где она сейчас, эта ваза?


Может быть, Молотов знает, сказал Мак-Грегор.


Его неудобно спрашивать. Русские не любят говорить про своих царей, запомните это, Мак-Грегор. Они хотят забыть обо всем, что было до большевистской революции.


Разве это возможно?


Не знаю, сказал Эссекс, но они пытаются. А вы хорошо знаете страну? Ведь вы говорите по-русски.


Нет, страну я знаю очень мало, сказал Мак-Грегор. По-русски я выучился случайно, потому что много лет жил по соседству с одной русской семьей, а о России я знаю только то, что пишут в научных журналах, но это не имеет никакого отношения к политике.


А как русские в смысле науки?


Неплохо.


Отстали?


Я бы не сказал, ответил Мак-Грегор. В моей области они кое в чем идут впереди, а как в других областях хорошо не знаю. Повидимому, у них большие успехи в физике и других точных науках, но, кажется, они отстали в технике.


И уж, во всяком случае, сильно отстали в политике, сказал Эссекс.


Вы находите? спросил Мак-Грегор.


А вы нет?


Не знаю, сказал Мак-Грегор к великой досаде своего собеседника. Не обладая научным складом ума, лорд Эссекс возмущался осторожностью профессионального ученого, тщательно взвешивающего каждое свое утверждение. Может быть, они кое-чему научатся у нас, поскольку мы сейчас все сотрудничаем друг с другом, добавил Мак-Грегор.


Это сотрудничество ненадолго, сказал Эссекс, все еще злясь на Мак-Грегора.


Почему? спросил Мак-Грегор.


Трения скоро положат ему конец, милейший.


Мак-Грегор только сказал О-о! и замолчал.


Возьмите хотя бы предстоящую сессию Организации Объединенных наций в Лондоне, продолжал Эссекс. Она еще не открылась, а уже идет спор о том, кто будет председателем или генеральным секретарем и кто войдет в Совет безопасности. Еще нет Организации Объединенных наций, а уже все ссорятся между собой.


Я думаю, что споры неизбежны, сказал Мак-Грегор, но, может быть, что-нибудь все-таки выйдет из этого.


Что, по-вашему, может выйти?


Мне кажется, что это лучше, чем была Лига наций, и тут, по крайней мере, участвуют русские. Мак-Грегор замолчал, опасаясь, не зашел ли он слишком далеко и не злоупотребил ли неофициальной обстановкой, в которой происходила беседа.


Вот именно. Потому-то и начались разногласия, что тут участвуют русские. Мы чаще расходимся во мнениях, чем сходимся, и первые признаки раскола уже налицо.


Мне казалось, что Московская конференция прошла довольно успешно, сказал Мак-Грегор, хотя она и не разрешила спора об Иранском Азербайджане.


О да, там договорились о некоторых мелочах относительно Балкан, и Кларк-Керр с Гарриманом поехали в Румынию, чтобы понаблюдать за тем, как будут расширены и демократизованы правительства, но ведь это мелочи, Мак-Грегор. Такие неразрешенные вопросы, как Азербайджан и Дарданеллы, имеют несравненно большее значение, чем несколько лишних министров в правительствах балканских стран. Вот почему вопрос об Азербайджане остался открытым. И он не будет решен до тех пор, пока мы не покажем русским, что намерены придерживаться по отношению к ним твердой политики. Именно это я и собираюсь сделать.


А нас беспокоит Иранский Азербайджан или Россия? спросил Мак-Грегор.


У Эссекса даже сон прошел от такого наивного вопроса.


И то и другое, сказал он.


Мак-Грегор опять спрятался в свою раковину, и хотя Эссекс остался в общем доволен дружеской беседой со своим помощником, ему не нравилось, что тот как будто отмежевывается от возложенной на них миссии и не хочет принимать в ней никакого личного участия. Это просто нелепо, ведь именно Мак-Грегор обязан снабжать его всеми фактами и комментариями, касающимися данной политической ситуации. Правда, Эссексу удалось вызвать Мак-Грегора на непринужденный разговор, но результатом этого разговора он отнюдь не был доволен.


Я рад, что вы поехали со мной, Мак-Грегор, сказал Эссекс. Я люблю приятное общество и умные разговоры. Думается мне, мы с вами поладим.


Да, сказал Мак-Грегор.


Все-таки странно, что вы хотите уйти из департамента по делам Индии.


Разве?


Большинство молодых людей всё бы бросили, только бы получить вашу должность.


Я не очень-то гожусь для нее. Мак-Грегор счел нужным дать какое-то объяснение.


Эссекс засмеялся.


Надо вам отдать справедливость, Мак-Грегор, вы малый честный. Передайте мне, пожалуйста, кисет.


Мак-Грегор поднял с пола мягкий мешочек с табаком, вручил его Эссексу и приготовился к продолжению разговора. Вопреки его ожиданиям, разговаривать с Эссексом оказалось вовсе не так трудно, в сущности, даже очень легко. Мак-Грегор не мог бы объяснить, чего он опасается, но на всякий случай соблюдал осторожность; однако теперь он решил, что можно держаться посвободнее. Он знал Эссекса понаслышке, как знал его любой англичанин, но кто бы мог подумать, что это такой человек, который способен, разувшись, улечься на пол в русской избе и сладко похрапывать, не обращая внимания на окружающее. Мак-Грегор охотно последовал бы его примеру, но два года службы в Англо-Иранской нефтяной компании и пять лет пребывания в армии научили Мак-Грегора остерегаться людей, стоящих вне его собственного научного мира. Жизнь в замкнутом кружке англичан на иранских нефтяных промыслах не подготовила Мак-Грегора к общению с такими людьми, как Эссекс. Он всегда держался особняком, слыл в английской колонии человеком с причудами и считал, что лучше отстраниться самому, не дожидаясь, чтобы тебя выгнали.


Этот урок он твердо усвоил на промыслах, где тридцать-сорок английских семейств жили, сбившись в кучу, среди знойной пустыни, окруженные иранскими рабочими. Они жили своей строго ограниченной чисто английской жизнью и поднимали на смех каждого, кто не подходил к ней. Мак-Грегор явно не подходил к этой жизни потому, что никогда не принимал участия в спортивных играх и не посещал балы и вечера; он просто делал свое дело и все. Поэтому над ним смеялись и говорили, что ума и учености у этого молодого человека хоть отбавляй, но кому нужны его ископаемые, когда люди заняты более важным: одни добывают нефть, другие заправляют всеми делами, проявляя максимум административного искусства и коммерческой хватки. В довершение всего Мак-Грегор дерзнул водить дружбу с теми немногими иранцами, которые работали на промыслах в качестве научных работников и лаборантов, а это уж был грех непростительный, хотя Мак-Грегор всю жизнь прожил в Иране и почти ничем не отличался от своих иранских друзей. Двух лет, проведенных на промыслах, оказалось вполне достаточно для Мак-Грегора, и, хотя работа была ему по душе, он плохо представлял себе, как вернется туда. Эти два года навсегда остались у него в памяти. Поэтому, когда он очутился в армии, он и там держался поодаль от остальных офицеров.


В армии Мак-Грегор чувствовал себя лучше, чем на промыслах, особенно вначале, в Западной пустыне, но он все-таки всегда был начеку, как сейчас с Эссексом. Эссекса Мак-Грегор особенно остерегался потому, что за все восемь месяцев своей службы в департаменте по делам Индии он так и не понял ни одного из окружавших его людей, а Эссекс принадлежал к той же породе, что и чиновники департамента, директоры иранских промыслов, майоры, полковники и генералы в армии. Но теперь Мак-Грегор увидел, что Эссекс это полковник, с которым можно разговаривать; такой полковник иногда снисходит до беседы с вами, но сразу принимает начальнический тон, как только вы зарветесь. Мак-Грегор был уверен, что никогда не зарвется в разговоре с Эссексом, но не знал точно, чего тот ожидает от него в смысле работы. Что Эссекс ничего не понимает в Азербайджане, об этом Мак-Грегор сразу догадался. Разумеется, Эссекс сам будет решать вопрос об Азербайджане, но Мак-Грегор не желал брать на себя ни малейшей ответственности за эти решения. У него были свои представления об Азербайджане, и он подозревал, что они расходятся с представлениями Эссекса; он даже был уверен, что они весьма и весьма расходятся.


Эссекс потер одну ногу о другую.


Как теперь называется отдел Роуленда Смита? спросил он. Мне давно уже не приходилось иметь дела с департаментом.


Закавказье и Северный Иран, ответил Мак-Грегор.


А какие части России и Турции туда входят?


Почти весь Кавказ до турецкой границы, за исключением Грузии, но сама Турция не входит.


Значит, вы не занимаетесь спором о двух турецких областях, на которые претендуют русские, Каре и еще какая-то?


Ардаган, подсказал Мак-Грегор.


Вот-вот.


Вообще наш отдел должен этим заниматься, но лично я ничего об этом не знаю.


Неважно. Эссекс улыбнулся и, приподнявшись, пососал трубку, поддерживая левой рукой правый локоть. Я и не ожидал, что вы знаете, но когда мы приедем в Москву, вы при случае почитайте кое-что об этом.


Разве вопрос о Турции будет обсуждаться? спросил Мак-Грегор.


Возможно. У меня привычка все пускать в ход. Мы против каких бы то ни было притязаний России на Турцию и мы намерены пресечь их в зародыше. Но если нам удастся помешать русским и прекратить беспорядки в Азербайджане с нас хватит. Как вы думаете, удастся?


Помешать русским или прекратить беспорядки? спросил Мак-Грегор.


Это одно и то же. Разве нет? спросил Эссекс.


Может быть, и нет, сказал Мак-Грегор.


Вот как? Вы в этом сомневаетесь?


В Азербайджане и раньше бывали восстания, сказал Мак-Грегор.


Россия устраивала восстания! сказал Эссекс.


Не всегда.


Во всяком случае, относительно этого восстания у нас нет никаких сомнений, сказал Эссекс, так что бросьте об этом думать. Надеюсь, милейший, вы это запомните.


Мак-Грегор кивнул, и на том разговор их оборвался, потому что за ними пришла машина. Когда затерянное в снегу почтовое отделение осталось позади, Эссекс уселся поудобнее и приготовился к долгой езде по скользким дорогам. Приключение подходило к концу, и Эссекс не жалел об этом. Ему очень хотелось спать, хотелось раздеться и лечь в постель.


Надеюсь, что наша задержка в пути никого не встревожит, сказал он. Вы женаты?


Нет, ответил Мак-Грегор.


И я, слава богу, нет, проговорил Эссекс. А то газеты всегда такого наплетут. Я уверен, в них уже появилось сообщение, что мы, мертвые, валяемся в снегу. Ну, я, пожалуй, вздремну немного. Эссекс подвинулся в угол машины. Разбудите меня, Мак-Грегор, когда Москва будет близко. Люблю въезжать в чужой город ночью Впрочем, может быть, вы сами хотите поспать?


Я не могу спать в машине, ответил Мак-Грегор.


Это потому, что вы не даете себе воли, сказал Эссекс. Он снова подумал, как странно, что Мак-Грегор хочет вернуться к своей никому неизвестной области геологии. Вот уж чего он, Эссекс, никогда бы не сделал. Его собственное вступление на дипломатическое поприще мало чем отличалось от начала карьеры Мак-Грегора. Так, например, Эссекс не принадлежал к семье дипломатов. Эссексы были придворными с той поры, как существует английский двор. В течение короткого времени, каких-нибудь ста лет, они носили титул графов Кадикских. Этот титул первый в Англии иностранный титул был учрежден специально для них в 1190 году; Ричард Львиное Сердце пожаловал его своему конюшему, лорду Гарольду Эссексу, в награду за крестовый поход на кадикских мавров, который принес английскому престолу богатую добычу в виде золотой утвари этих нехристей. К несчастью, королева Елизавета, когда ей, в ее коварной игре с Филиппом II, снова понадобилось умиротворить испанского короля, отобрала графский титул у дома Эссексов, и этой обиды Эссексы не простили Елизавете и по сей день. С тех пор они были просто лорды и больше ничего. Эссексу осточертело говорить назойливым янки и невежественным иностранцам, что он не граф Эссекский и даже никем не приходится графам Эссекским: ни родственником, ни свойственником. Он объяснял, что Эссекс это его фамилия, и любил добавлять, что она была известна задолго до того, как появился первый граф Эссекский. К тому же род Эссексов имел свою собственную историю, славную бранными подвигами и придворными интригами. Но единственным дипломатом среди них если не считать отца Эссекса, который время от времени оказывал услуги королю Эдуарду, был некий Эссекс, посланный Георгом III в Турцию, дабы уговорить турок начать войну против России. Миссия эта кончилась тем, что его сгноили в стамбульской крепости Семь башен, предназначенной султаном для подозрительных и требовательных чужеземцев. Преклонение перед этим предком, в сущности, и явилось единственной причиной, почему Эссекса потянуло к дипломатической деятельности, но с первых же шагов на этом поприще он почувствовал, что лучшего и желать нельзя; он никак не мог понять Мак-Грегора, явно упускавшего свое счастье. Среди этих размышлений Эссекс заснул, а Мак-Грегор, протерев запотевшее стекло, глядел на проносившиеся мимо бесконечные ровные поля и темные лесные массивы, пока не показались окраины Москвы.


До сих пор ничто не выдавало близости города, а тут вдруг сразу засверкали городские огни и потянулись мимо фабричные корпуса. Мак-Грегор разбудил Эссекса, и они вместе стали смотреть, как вокруг них вырастают темные очертания Москвы, ее неосвещенные здания, широкие улицы, бульвары с обнаженными деревьями. Покуда они не доехали до центра, Москва казалась им похожей на всякий другой город, только немного просторнее и темнее. Машина катила по булыжной мостовой вдоль трамвайной линии, мимо ярких светофоров.


Просторно здесь, сказал Эссекс, глядя на большую, запорошенную снегом площадь, по краю которой тянулась кремлевская стена.


Мак-Грегор никогда не видел такой большой городской площади и спросил пилота по-русски, не это ли Красная площадь. Пилот ответил, что нет, Красная площадь будет сейчас. Машина, поднявшись по короткому отлогому склону, уже въезжала в широкий четырехугольник.


Вот она, сказал пилот. Вот Красная площадь.


Пока машина мчалась по площади, они успели взглянуть на кремлевские башни, увенчанные яркими рубиновыми звездами. На миг промелькнул темный мавзолей Ленина, обрамленный голубыми елями; затем храм Василия Блаженного небольшая затейливая церковь с витыми куполами. Машина миновала мост современной конструкции, свернула на набережную, покатила вдоль белой, скованной льдом реки и въехала в открытые ворота британского посольства. Как только она остановилась, на ступеньки подъезда, потирая руки, вышел человек в летных сапогах.


Лорд Эссекс? спросил он.


Да.


Моя фамилия Мелби, сэр. Сэр Френсис просил меня передать вам сбои извинения, что он вас не дождался, но мы не знали точно, когда вы приедете. Русские сообщили нам только, что вы на пути сюда и больше ничего. Мы приготовили вам комнату. Вы не пострадали, это верно?


Нет, Мелби, мы, как видите, уцелели. Знакомьтесь, это Мак-Грегор. Мак-Грегор и Мелби пожали друг другу окоченевшие пальцы.


Для вас, Мак-Грегор, приготовлена комната в моей квартире, сказал Мелби.


Вещи сняли с машины, и русский солдат внес в подъезд три чемодана и плоский металлический ящик с документами. Пилот попрощался с ними за руку и извинился за аварию и причиненные ею неудобства. Мелби повел Эссекса наверх, а Мак-Грегор остался ждать в теплом, обшитом панелью холле.


Благодарю вас, Мелби. сказал Эссекс, окинув взглядом бледноголубую спальню. Потом он внимательно посмотрел на Мелби, стараясь определить, что тот собой представляет. Это был сорокалетний мужчина, с брюшком, не старавшийся казаться моложе своих лет. Он тоже разглядывал Эссекса сквозь толстые стекла роговых очков, а Эссекс прикидывал в уме, кто он такой: первый секретарь, второй секретарь или один из советников.


Ванная вот тут, сказал Мелби, показывая на узкую дверь в углу.


Мне очень совестно, что вы из-за меня не ложились, сказал Эссекс.


Пустяки, сэр. Я не хотел, чтобы сэр Френсис засиживался слишком поздно.


Разумеется. Я очень рад, что сэр Френсис не дожидался меня.


Вам больше ничего не нужно?


Нет.


Тогда спокойной ночи, сэр.


Спокойной ночи, Мелби.


И добро пожаловать в Москву, лорд Эссекс.


Спасибо.


Мелби вышел и бесшумно притворил за собой дверь. Эссекс открыл свой американский чемодан, бросил на кровать шелковую пижаму и расстегнул молнию на сумке с туалетными принадлежностями, которую его лакей Эванс предусмотрительно положил на самый верх. Он достал зубную щетку, почистил зубы и умылся горячей водой, наличие которой было весьма приятным сюрпризом, а затем с удовольствием улегся на тонкие бредфордские простыни и заснул.


Глава ВТОРАЯ


Пока сэр Арчибальд Кларк-Керр ездил в Румынию и в Лондон, английское посольство в Москве возглавлял сэр Френсис Дрейк, полномочный представитель в ранге посланника. Он пригласил Эссекса и Мак-Грегора к завтраку и теперь молча стоял перед камином в библиотеке, помещавшейся на первом этаже, и поджидал Эссекса. Мак-Грегор, умытый и приглаженный, уже сидел на диване возле камина и грыз себя за то, что пришел точно в назначенный час, до появления Эссекса. Конечно, это пустяки, но все-таки он чувствовал бы себя лучше в этой типично английской комнате, приди он сюда вместе с Эссексом.


Мак-Грегор никогда в жизни не бывал ни в одном посольстве, но он ожидал увидеть именно такую комнату просторную, теплую, с двумя высокими окнами. Книг было ровно столько, сколько требуется, чтобы оправдать название библиотеки. Обшивка из полированного дуба сплошь покрывала стены от застланного ковром пола до потолка, который поддерживали тесаные дубовые балки. Камин тоже был облицован дубом, а внутри выложен белым мрамором. На стенах висели большие портреты трех или четырех поколений английских королей, по крайней мере, так показалось Мак-Грегору. Впрочем, он был не совсем в этом уверен, ибо знал в лицо только короля Георга и королеву Марию. Он медленно, внимательно рассматривал каждый портрет и чувствовал, что сэр Френсис Дрейк смотрит на него так, словно только сейчас заметил его присутствие. Когда Мак-Грегор вошел, Дрейк пожал ему руку, сказал несколько вежливых слов и все. Мак-Грегор перевел взгляд с портретов на Дрейка, любопытствуя, почему тот за ним наблюдает. Дрейк отвел глаза и продолжал стоять неподвижно, чистенький и аккуратный, в черном пиджаке, брюках в полоску и галстуке бабочкой. Мак-Грегор искренне обрадовался, когда в комнату вошел Эссекс.


Хэлло, Френсис, бодро приветствовал он Дрейка. Рад видеть вас.


Доброе утро, Гарольд, чинно проговорил Дрейк. Как вы себя чувствуете?


Они крепко пожали друг другу руки.


Превосходно, сказал Эссекс.


Вы не пострадали?


Да нет же, бог мой.


Я так и знал, что рано или поздно какой-нибудь Дуглас разобьется. Русские летают, как сумасшедшие. Может быть, теперь они разрешат нам привезти наши английские самолеты.


Сомневаюсь, сказал Эссекс. Я вижу, вы уже познакомились с моим помощником.


Да. Дрейк даже не взглянул на Мак-Грегора. Давайте вспомним, Гарольд, когда мы с вами виделись в последний раз? Кажется, в Париже, в тридцать восьмом, я был там проездом по пути в Мюнхен.


Разве мы встретились тогда? сказал Эссекс. Что-то не помню.


Мак-Грегор наблюдал, как Эссекс завладевает комнатой и становится ее хозяином вместо Дрейка. Он расхаживал взад и вперед, рассматривал портреты, открывал книжные шкафы, переставлял безделушки. Вид у Эссекса был самый домашний: скромный костюм из плотной шерстяной ткани, узенький галстук и простые, грубые башмаки. Дрейк, седовласый, подтянутый и корректный, являл собой образец респектабельности. Он был ниже Эссекса ростом, и Мак-Грегор спрашивал себя, не потому ли Дрейк стоит так прямо, высоко подняв голову, или, может быть, это оттого, что Эссекс хозяйничает в его владениях.


Какая безвкусица, правда? сказал Эссекс, оглядывая комнату.


Да нет, почему же, возразил Дрейк.


Английская комната, заметил Мак-Грегор.


Глупости! сказал Эссекс. Только иностранцы воображают, что это английский стиль. Впрочем, эта комната немного смахивает на скверную имитацию Кабаньей залы в Каслтоне, когда ее еще не съели термиты. Каслтон была родовая усадьба Эссексов в графстве Эссекс, близ Арендела Гэмптонский королевский дворец в миниатюре. Зала носила названье кабаньей оттого, что предки Эссекса некогда жарили там кабанов на каменном полу; но впоследствии, когда отец Эссекса увлекся охотой на буйволов в Западной Африке, Кабанья зала превратилась в арсенал: все стены были увешаны длинноствольными ружьями разных систем. Потом Каслтон пришлось продать разбогатевшему мукомолу, ибо никто из членов семьи Эссекс не мог платить налоги, и когда убрали ружья, то дубовая обшивка стен Кабаньей залы мгновенно рассыпалась прахом, источенная бесчисленными поколениями термитов. Эссекса удивляло, что мучной король соглашался жить в таком холодном, допотопном доме, как Каслтон. Когда поместье было продано, Эссекс очень сокрушался, но, тем не менее, его пробирала дрожь каждый раз, как он вспоминал о нем. Здесь, в библиотеке посольства, было, по крайней мере, тепло и, несмотря на безвкусицу, не так уж плохо, если бы только не королевские портреты.


Кто это догадался развесить по стенам королей и королев? спросил он Дрейка. Вот уж не ожидал увидеть здесь королеву Шарлотту: я думал, она давно позабыта. Да и старику Георгу тут явно не по себе.


Мак-Грегор заметил, что Дрейка покоробило.


Портреты несколько велики для этой комнаты, примирительно сказал сэр Френсис.


Появился слуга с подносом и поставил его на столик; за ним вошел Мелби и тотчас же принялся разливать виски.


Вы, конечно, уже познакомились с Мелби вчера вечером, сказал Дрейк, обращаясь к Эссексу. Я привез его с собой из Лондона.


Да. ответил Эссекс. Я как раз думал, откуда он взялся.


Мак-Грегор почувствовал себя отомщенным за нарочитое невнимание к нему Дрейка. Он взял из рук Мелби стакан, хотя терпеть не мог виски и даже из вежливости редко пил его, Мелби сел рядом с ним на полосатый диванчик, и Мак-Грегор, осмелев в присутствии Эссекса, вытянул ноги и расположился поудобнее. Однако он слегка опасался бесцеремонных замечаний Эссекса. Мелби сидел очень чинно, под стать самому Дрейку, и Мак-Грегор подумал, что Мелби почти точная копия своего начальника. Правда, Мелби потолще и погрузнее, но оба одинаково чопорны и сладкоречивы.


Ну, Гарольд, начал Дрейк, стоя против Эссекса со стаканом в руке, чего вы надеетесь добиться в азербайджанском вопросе чуть ли не на другой день после Московской конференции?


Об этом вас надо спросить, сказал Эссекс. Как относятся русские к Московской конференции? Считают ли они, что чего-нибудь достигли?


Повидимому, они довольны результатами.


Отлично, сказал Эссекс. Значит, они будут более уступчивы.


Не надейтесь, сказал Дрейк.


Почему? возразил Эссекс. Знаете, Френсис, мы всегда слишком предвзято судим о русских; справедливость требует, чтобы мы хоть изредка пересматривали свое мнение.


Дрейк надел пенсне и пристально посмотрел на Эссекса.


На вашем месте, Гарольд, я не стал бы разговаривать с русскими в таком тоне.


Разве сейчас не такая линия?


Может быть, и такая, сказал Дрейк. Но мы все-таки смотрим на это не так серьезно.


Вот как? Эссекс подбросил в огонь полено. Я думал, что результаты Московской конференции доказывают известную степень сотрудничества. Как-никак, они согласились расширить состав балканских правительств.


Это просто крохотная уступка в обмен на наше согласие учредить комиссию по атомной энергии в ООН. Им нужен секрет атомной бомбы.


Должен сказать, что я согласен с учеными, вздыхая, сказал Эссекс. Почему бы нам не сообщить им все подробности об атомном оружии и не покончить с этим раз и навсегда.


Боже милостивый! воскликнул Дрейк.


А как с вашей точки зрения, Мак-Грегор, с научной? Вы бы сообщили им секрет?


Они все равно сами доищутся, ответил Мак-Грегор.


Ну, конечно, сказал Эссекс.


Мне просто не верится, что это ваша официальная позиция, и мне доподлинно известно, что американцы в данный момент не намерены делиться своим секретом ни с кем, даже с нами.


Они как дети, получившие новую игрушку, сказал Эссекс. Это пройдет.


Может быть. Но это наш единственный козырь в споре с русскими, Гарольд. Пока у них нет секрета атомной бомбы, мы можем вынуждать их к уступкам.


Я надеялся, что Объединенные нации устранят все эти разногласия, сказал Эссекс. Как-никак, мы встречаемся там на равных правах.


Напрасные надежды, возразил Дрейк. По крайней мере, до тех пор, пока русские будут настаивать на принципе единогласия. Если им что-нибудь не нравится, они просто накладывают вето и все.


Но мы ведь тоже можем это сделать, сказал Эссекс.


Да, но мы не хотим пользоваться правом вето.


Еще бы! Не станем же мы налагать вето на свои же собственные предложения, правда?


Дрейка снова покоробило, а Эссекс устремил задумчивый взгляд на потолок.


Как они к нам относятся, Френсис? спросил он, полузакрыв глаза.


В вопросе об Иране?


Вообще. Ну, хотя бы в вопросе об Иране. Они что-нибудь про нас пишут последнее время?


Прямо нет. Но в их газетах делаются завуалированные намеки. Они все время дают понять, что нас больше интересует нефть, чем иранский народ.


Гм! Эссекс кивнул. А как Молотов и министерство иностранных дел? Что они говорят нам или о нас?


Ничего не говорят, с досадой сказал Дрейк. Из них трудно выжать хоть слово. Разве вы не читали мои донесения Бертраму Куку?


Конечно, читал, но я не всегда понимаю ваши донесения, Френсис.


Поймете, дружище. Побудете здесь денек-другой и потерпите полную неудачу.


Вот потому-то меня сюда и послали, Френсис. Эссекс передвинул часы на каминной доске. Предполагается, что я не потерплю неудачу.


Боюсь, что это может случиться, Гарольд.


Не думаю.


Послушайте, Гарольд, почти с жаром заговорил сэр Френсис Дрейк, не в обиду будь сказано Лондону, там все еще не понимают России. Торжественные конференции, взаимные уступки это все очень хорошо, но на самом деле этих людей никогда не переспоришь. То, что в любой другой стране является веским дипломатическим аргументом, здесь не стоит ничего. Они не понимают обычных дипломатических норм, не понимают, как нужно торговаться и уступать. У них свой особый язык, и все их доводы основаны на узкой марксистской формуле, на догматическом толковании истории с точки зрения экономики, и поэтому все, что они говорят, звучит неуместно и нежизненно. Вы очень скоро убедитесь в том, что русская система несовместима с нашими идеями и с нашим миром. С ними вообще бесполезно разговаривать, а спорить просто невозможно.


Со мной Мак-Грегор, лениво проговорил Эссекс. Мы найдем для них веские аргументы.


Для них не существует веских аргументов, повторил сэр Френсис Дрейк и поставил свой стакан на плетеный кружок, лежавший перед ним на столе.


Все дело в том, чтобы суметь подойти к ним, сказал Эссекс.


Хотел бы я иметь вашу уверенность, вздохнул Дрейк.


О, я не боюсь русских. Эссекс вручил свой стакан Мак-Грегору.


Помолчав Дрейк сказал: Вам будет оказано всяческое содействие, Гарольд, хотя положение сейчас несколько туманное в связи с результатами Московской конференции. Но здесь есть сведущий человек, который следил для нас за событиями в Иране. Он целый год прослужил в нашем посольстве в Тегеране и хорошо знает страну. Он должен был ехать в Финляндию, но я задержал его для вас.


Эссекс покосился на Мак-Грегора. Не беспокойтесь, сказал Он Дрейку. Лучше Мак-Грегора вам не найти, а мы с ним отлично сработались, правда ведь, Мак-Грегор?


Мак-Грегора рассердило, что, по мнению Дрейка, Эссексу нужен еще помощник, кроме него.


Как вы думаете, вам понадобится чья-нибудь помощь? спросил Эссекс Мак-Грегора.


Думаю, что нет. У Мак-Грегора даже порозовели щеки.


Я только предложил, сухо сказал Дрейк. Как там насчет завтрака, Джон? обратился он к Мелби.


Когда вам будет угодно, сэр.


Завтрак был обильный и вкусный, но Эссекс решил про себя, что все жизненные блага и удобства в посольстве скорее всего, заслуга Кларк-Керра, а не Дрейка.


Вы часто видитесь с Молотовым? спросил он.


Очень редко, ответил Дрейк. Не забывайте, что вы не в Вашингтоне. Здесь вы не имеете свободного доступа в министерство или к министру иностранных дел. Как раз сейчас мы добиваемся свидания с Молотовым, чтобы поговорить о конфискации земли, которую русские проводят в Восточной Германии. Мы не можем добиться приема, потому что Молотов не хочет говорить с нами об этом.


А почему?


Он знает, что мы не согласны с тем, что дробление поместий и передача их крестьянам разрешат политические проблемы Восточной Германии. Мы хотим приостановить это.


Я думаю, что это безнадежно, сказал Эссекс. Крупные поместья уже уничтожены. Едва ли мы сумеем уговорить русских, чтобы они вернули землю помещикам. Надо отказаться от таких безнадежных споров и противостоять русским там, где у нас есть шансы потягаться с ними.


Например, в Азербайджане? усмехнулся Дрейк.


А что же? Эссекс с аппетитом ел пирожное. Как русские сейчас относятся к азербайджанскому вопросу? Попрежнему все отрицают?


Разумеется. Теперь Френсис Дрейк чувствовал себя более уверенно. Их пресса продолжает говорить о стихийном протесте иранцев и о помещиках, продавшихся фашистам, и о том, как азербайджанская демократическая партия свергла этих феодальных хищников. Просто нелепость какая-то.


Ну, не знаю, сказал Эссекс. Может быть, там и есть стихийный протест. Мак-Грегор, разве нельзя предположить, что восстание в Азербайджане отчасти стихийное движение? Как по-вашему?


Мак-Грегор невольно забыл о своей обычной осторожности, решив, что он просто проглядел способность Эссекса смотреть на вещи объективно. Он и не подозревал, что Эссекс пользуется им, чтобы дразнить Дрейка.


Вполне возможно, что это стихийное движение, сказал Мак-Грегор.


И мне кажется, что в Северном Иране более или менее сохранился феодализм? продолжал Эссекс.


Более или менее.


Может быть, это и так, сказал Дрейк, игнорируя Мак-Грегора, но не в этом суть проблемы, стоящей перед нами в Иране.


Мы должны считаться с местными условиями, глубокомысленно заметил Эссекс. Нельзя же вечно во всем винить наших русских друзей.


Во всяком случае, мы не можем не винить их в беспорядках в Иране, возразил Дрейк.


Я бы этого не сказал. Как вы думаете, Мак-Грегор, что явилось причиной восстания в Азербайджане, оставляя в стороне участие русских, конечно?


Общее тяжелое положение, ответил Мак-Грегор.


Что вы хотите этим сказать? резко спросил Дрейк.


Тегеранское правительство всегда притесняло Азербайджан, и там всегда были оппозиционные партии. Восстание, в результате которого в Иране впервые было создано конституционное правительство, началось в Азербайджане, и большинство его руководителей были азербайджанцы.


Вот видите, что-то тут есть, сказал Эссекс. Но русским следовало бы уйти оттуда, правда? Эссекс серьезно посмотрел на Мак-Грегора.


Всем следовало бы уйти, сказал Мак-Грегор.


И предоставить иранцам самим решать свои проблемы и устраивать беспорядки, если им хочется, а?


Другого выхода из положения нет, сказал Мак-Грегор, будь то на севере или на юге Ирана.


Дрейк положил обе руки на стол. Не думаю, Гарольд, чтобы вы приехали сюда с целью подготовить нашу эвакуацию из Ирана, каково бы ни было мнение Мак-Грегора.


И я не думаю, Эссекс весело улыбнулся обоим. Мелби, передайте мне, пожалуйста, вино, вон то, красное. Надо сознаться, Френсис, что мы в прошлом наделали множество грубейших ошибок в наших отношениях с иранцами. Правда, Мак-Грегор?


Да.


Нельзя и дальше обращаться с ними так, как будто их вовсе не существует, сказал Эссекс. Разве не такова была наша политика в течение пятидесяти лет, а, Мак-Грегор? Дали мы иранцам хоть раз возможность самим решать свои дела?


Нет, сказал Мак-Грегор.


Но на юге мы, безусловно, многое для них сделали, возразил Дрейк. Я сам побывал в Иране несколько лет тому назад и могу сказать с уверенностью, что таких приличных жилищных условий и такого медицинского обслуживания, какими пользуются туземцы на наших английских нефтеочистительных заводах, вы не найдете нигде в Иране. Мак-Грегор должен бы это знать.


Это верно, Мак-Грегор? Эссекс от души забавлялся.


Мы обращаемся с иранцами, которые работают на нас, лучше, чем с ними обращаются где бы то ни было, это совершенно верно. Нефтяные компании дают им кое-какое жилье, имеются больницы и даже несколько школ, но, с другой стороны, мы не позволяем им решать их же собственные дела, а эти крохи образования и медицинской помощи приносят им мало пользы, если учесть общие условия, в которых они живут.


Все это должно быть изменено, объявил Эссекс.


Русскими? язвительно спросил Дрейк.


Нет. Эссекс провел рукой по груди. Нами. Разве только иранцы сами в состоянии улучшить свои условия жизни. Есть такая возможность, Мак-Грегор?


Никакой, сказал Дрейк. Я знаю иранцев.


Что вы скажете, Мак-Грегор? настаивал Эссекс. Способны иранцы вообще что-нибудь сделать для себя?


Возможно, сказал Мак-Грегор. Донесения, которые мы получаем в департаменте по делам Индии, показывают, что там имеют место волнения. Например, стачки. Раньше в Иране никогда не бывало стачек. И настоящих политических партий не было. Теперь они возникают повсюду.


Может быть, я несколько преувеличиваю, потому что до сих пор мне никогда не приходилось изучать политическую ситуацию в Иране. Но все равно, нет никаких сомнений, что там происходит что-то новое. Иранский Азербайджан, конечно, дело другое. Азербайджанцы всегда добивались автономии, и, по-моему, если им это удастся, то и весь Иран сможет что-то сделать своими силами. Впрочем, трудно сказать с уверенностью.


Вы очень хорошо и научно все это изложили, Мак-Грегор, сказал Эссекс. Но насколько можно доверять этой новой политической активности? По-моему, в Иране слишком давно царит политическая коррупция, и несколько новых политических партий означает только то, что к уже существующим взяточникам прибавится еще несколько. Эссекс, казалось, на минуту забыл о присутствии Дрейка.


Может быть, и так, согласился Мак-Грегор. Я не могу сказать ничего определенного о политических партиях, но в Иране наблюдается другого рода политическая активность, не связанная ни с одной из существующих партий.


Растущая сознательность? тоном знатока подсказал Эссекс.


Повидимому, да, ответил Мак-Грегор.


Что-то не верится, сказал Эссекс.


И мне не верится! воскликнул Дрейк.


Тут Эссекс вспомнил о Дрейке. Что делать, Френсис, не нам спорить с Мак-Грегором. Он все знает, и нам остается только слушать его.


Дрейк ничего не ответил, и Мак-Грегор понял, что этим молчанием сэр Френсис выражает свое твердое намерение никогда не слушать Мак-Грегора.


Эссекс подошел к большому окну и стал глядеть на безоблачное небо, на солнечные лучи, разгоняющие мглу зимнего утра. Во дворе, позади здания посольства, возле ограды высились кучи снега. Эссекс увидел огороженную проволочной сеткой площадку, где мелькала женская фигура. Он протер запотевшее стекло и вгляделся в катающуюся на коньках девушку. Она очень уверенно, пятясь назад, выводила по льду широкую восьмерку, что, видимо, только у английских конькобежцев выходит красиво. На ней была слишком узкая для катанья юбка, красный джемпер с белой каймой и шапочка с кистью, трепыхавшейся на ветру. Эссекс только мельком видел ее смеющееся лицо, но и так оно показалось ему уж очень самоуверенным и красивым.


Каток, сказал он рассеянно стоявшему возле него Мелби.


Это теннисный корт, ответил Мелби. Наши летчики залили его водой и играли на нем в хоккей, а теперь здесь все катаются на коньках.


Почему же эта девушка катается одна?


Коньков нехватает, а может быть, она ждет, что еще кто-нибудь придет кататься. Кое у кого из наших русских сотрудников есть коньки.


Она русская?


Да нет, бог мой! сказал Дрейк. Англичанка.


Эссекс повернулся и посмотрел на Дрейка с нескрываемым любопытством.


Дрейк предложил пройти в его кабинет, и они с Эссексом вышли.


Мелби воспользовался их отсутствием и повел Мак-Грегора в большую комнату, тоже на первом этаже, с люстрой, подвешенной к потолку. Это, пояснил Мелби, рабочий кабинет для Эссекса и Мак-Грегора. Мебель здесь стояла плюшевая, на окнах были красные портьеры, а на стенах, оклеенных бесцветными обоями, висели какие-то случайные картины; высокие окна, выходившие на реку, давали много света, а в камине пылал огонь. Посреди комнаты стоял большой письменный стол, покрытый стеклом, другой, поменьше, был поставлен ближе к окнам. Этот стол явно предназначался для Мак-Грегора, и Мелби уселся на его край, болтая толстыми ножками.


Располагайтесь, как дома, Мак-Грегор, и, если вам что-нибудь понадобится, дайте мне знать. Я познакомил бы вас с нашими сотрудниками, но они все завтракают, сейчас никого не застанешь. Кстати, мисс Уильямс, которая будет секретарем лорда Эссекса, очень опытный работник. Она уже много лет служит в посольствах. Вы, вероятно, мало знакомы с методами и техникой нашей работы?


Совсем незнаком.


В таком случае, положитесь на мисс Уильямс или обращайтесь ко мне.


Благодарю вас, вы очень любезны, сказал Мак-Грегор.


Полюбуйтесь, какой отсюда вид. Мелби повернулся к окну.


Мак-Грегор отошел от камина и тоже посмотрел в окно. Прямо напротив, за широкой мостовой, белела замерзшая Москва-река. Мак-Грегор нагнулся, чтобы ему не мешал навес подъезда; по ту сторону неширокой реки тянулась красная кирпичная стена, а над ней высились церкви и окрашенные в светлые тона здания. Мак-Грегор понял, что это и есть Кремль.


Я думал, кремлевские стены такие высокие, что нельзя заглянуть внутрь, сказал он. Это ведь Кремль, правда?


Да. Нам видна самая сердцевина его.


А что это, в сущности, такое? спросил Мак-Грегор. Я думал, Кремль это только одно здание.


Мелби опять посмотрел в окно. Нет. Это огороженные стеной дворцы, церкви и множество зданий, занятых учреждениями. Сталин и большинство членов правительства работают здесь, в этих зданиях. Сталин и живет здесь, но никто точно не знает, где. Никому из тех, кого мы знаем, ни разу не удалось увидеть или хотя бы установить, где находится дом, в котором живет Сталин.


Вероятно, в одном из дворцов, сказал Мак-Грегор.


Сомнительно, сказал Мелби, протирая очки. Мак-Грегор перешел к другому окну оттуда он мог видеть Кремль не нагибаясь.


Повидимому, большинство дворцов используется под учреждения. В одном из них помещается Верховный Совет, который олицетворяет собой русское представление о парламенте. Мелби засмеялся и, очень довольный своей шуткой, покинул комнату.


Мак-Грегор присел на стул и, не зная, что с собой делать, задумчиво глядел на Кремль, пока не явился Эссекс в сопровождении Дрейка.


Ну как, Мак-Грегор, устроились? спросил Эссекс.


Не совсем, ответил Мак-Грегор. Вы знаете, что мы как раз напротив Кремля? Он виден из наших окон.


Это очень приятно, Френсис, сказал Эссекс, обращаясь к Дрейку. Они оба посмотрели в окно. Я уже забыл, как он выглядит. Правда, внушительно, Мак-Грегор?


Меня удивляет, что можно так просто смотреть туда.


Не обольщайтесь, Мак-Грегор, предостерег его Дрейк. Есть ли стена, нет ли все равно это самое потайное место в мире. Мы понятия не имеем, что там происходит. А стена красивая, правда, Гарольд?


Мне не нравятся красные звезды на башнях, сказал Эссекс. Но вообще там, кажется, чистота и порядок.


Большинство учреждений в Москве содержится хорошо и отапливается, сказал Дрейк, не то, что иные жилые дома. Сэр Френсис повергал уголки крахмального воротничка своими бледными тонкими пальцами.


Это повсюду так, великодушно сказал Эссекс. Мак-Грегор, продолжал он, если вы расположены работать, то мы сейчас же примемся за дело. Хорошо?


Хорошо.


Френсис, сказал Эссекс, могу я попросить Мелби об одолжении?


Разумеется.


Мак-Грегор мне нужен, чтобы немедленно засесть со мной за наши материалы. Может быть, Мелби позвонит в протокольный отдел и узнает, о чем там договорились относительно меня. Пусть спросит, когда и где я могу видеть Молотова.


Бог мой, и оптимист же вы, Гарольд! сказал Дрейк. Не ждите слишком многого.


Еще не было случая, чтобы я ждал большего, чем достиг, возразил Эссекс. Молотов примет меня, не беспокойтесь. И если можно, я бы хотел, чтобы Мелби сейчас же занялся этим.


Дрейк помедлил немного. Я сам скажу ему, проговорил он, глядя, как Эссекс отдергивает длинные красные портьеры, чтобы впустить больше света. Если вам что-нибудь понадобится, Гарольд, велите сказать мне. Мисс Уильямс будет вам очень полезна, она прекрасно во всем разбирается. Звонок к ней где-то здесь на столе. А я пойду распоряжусь, чтобы позвонили в протокольный отдел.


Вот за это спасибо, Эссекс нажал кнопку звонка. Я потом поднимусь к вам, и мы подумаем, как нам добраться до русских.


У вас все есть, что вам нужно, Мак-Грегор? спросил Дрейк уже в дверях.


Да, благодарю вас, сказал Мак-Грегор, крайне удивленный вниманием Дрейка.


Тогда я вас покину, сказал Дрейк. Желаю успеха.


В дверях он столкнулся с мисс Уильямс; в руках у нее были блокнот и карандаш.


Вам не тесно в вашей каморке? спросил Эссекс. Он видел, что мисс Уильямс устроилась в маленькой передней возле двери в комнату.


Мисс Уильяме была особа небольшого роста, еще сравнительно молодая.


О, нет, сказала она вспыхнув, совсем не тесно.


Вы можете оставлять дверь открытой, чтобы до вас доходило тепло от камина, сказал Эссекс. А то вы там замерзнете.


У меня есть электрическая печка, сказала она, видимо польщенная таким вниманием.


Отлично, сказал Эссекс. Тогда я попрошу вас принести сюда папки и портфель с моего стола в комнате наверху. Но прежде всего скажите мне, где металлический ящик с документами?


Мисс Уильяме показала на угол комнаты. Может быть, подшить документы? У меня здесь имеется все, что нужно.


Пока не беспокойтесь. Мы займемся этим позже.


Мисс Уильяме, являя собой образец готовности и усердия, повернулась и вышла.


Где ваши материалы, Мак-Грегор? спросил Эссекс.


В моей комнате. Мак-Грегор тоже проворно вышел.


Оставшись один, Эссекс подошел к окну и постоял там, сунув руки в карманы, глядя на черные купола-луковки церкви напротив. Он знал достаточно о московском Кремле, чтобы определить, что это Архангельский собор. Купола казались легкими и хрупкими, и сквозь черную краску на них слабо просвечивала позолота. На каждом куполе высился крест, укрепленный переплетающимися цепями. Эссекс не ожидал увидеть кресты на куполах и должен был признать, что их наличие бесспорно говорит в пользу русских.


Вошла мисс Уильяме и положила на стол бумаги, а Мак-Грегор явился с квадратным бумажным свертком подмышкой; сверток был перевязан толстой бечевкой.


Довольно странный способ возить с собой важные документы, сказал Эссекс.


Мак-Грегор, повидимому, не видел в этом ничего необычного и, спокойно положив сверток на стол, стал развязывать узел бечевки.


Мне некуда было их деть, сказал он, у меня нет портфеля.


Он аккуратно сложил оберточную бумагу, свернул бечевку и сунул то и другое в ящик стола с явным намерением возить документы таким же способом и впредь.


Эссекс, следивший за размеренными движениями Мак-Грегора, решил про себя, что никогда не расстанется с ним.


Что у вас тут есть? спросил он, усаживаясь за свой письменный стол.


Это копия четырех донесений, которые сэр Бертрам Кук передал вам, сказал Мак-Грегор. Я прочел их вчера ночью.


Когда?


В постели.


Знаете, Мак-Грегор, при вашем отсутствии честолюбия это поистине беспримерное рвение. Надеюсь, вы всегда будете готовить мне такие сюрпризы. Ну, что вы скажете об этих донесениях? Пригодятся?


Каждый раз, когда Эссекс почтительно спрашивал его мнение, Мак-Грегору казалось, что он над ним смеется.


Как будто пригодятся.


Теперь вы знаете, какие я получил указания, Мак-Грегор. На какие уступки мы можем идти.


Это и есть те предложения, которые вы хотите сделать русским?


Нет, что вы! Никогда не начинают с требований, указанных в инструкции. Да будет вам известно: сперва запрашивают как можно больше, а потом отступают до указанной в инструкции черты.


А что мы будем запрашивать? не удержался Мак-Грегор.


Вот это мы с вами и должны сейчас решить.


Понимаю.


Конечно, мне нужно будет позондировать русских и посмотреть, чем можно воздействовать на них, чтобы они несколько изменили курс в том направлении, которого требуют наши интересы.


Наши интересы? переспросил Мак-Грегор.


Ну, интересы Ирана, небрежно сказал Эссекс.


О своих собственных интересах говорить никогда не стоит, Он бросил Мак-Грегору объемистую папку, Держите, Мак-Грегор. Это наш материал. Здесь главным образом информационные сводки министерства иностранных дел и донесения нашего посольства в Тегеране, касающиеся Азербайджана. Они послужат дополнением к вашим материалам из департамента по делам Индии. Просмотрите их, извлеките самое существенное и подумайте, что мы тут можем использовать.


По-моему, я кое-что из этого уже читал в Лондоне.


Тем лучше. Значит, вам не трудно будет расположить эти материалы в определенном порядке. Но вы, кажется, говорили, что почти не читали их?


Я думал, это что-нибудь новое.


Ничего нового нет, сказал Эссекс. Откровенно говоря, в предложениях, которые мы собираемся сделать русским, нового вообще очень немного. Но важно не то, что предложить, а как предложить. Вот этого-то наши министры иностранных дел никак не могут понять все равно, консерваторы они или лейбористы. Тут нужен профессиональный дипломат.


Мак-Грегор уже сортировал бумаги и раскладывал их пачками на столе. Хотя намерения Эссекса были ему еще неясны, он считал, что имеет дело с вполне разумным человеком, и поэтому старался выполнять свою работу как можно лучше. Эссекс, откинувшись на спинку стула, поглядывал на Мак-Грегора и отлично видел, что тот почти забыл о его присутствии. Но Эссекс любил поговорить.


Видите ли, Мак-Грегор, начал он, это дело имеет свою историю. Можно сказать, что мы продолжаем то, что было сделано и Дизраэли, и Керзоном, и Рандольфом Черчиллем, и Кэслри. Эссекс скрестил руки, поддерживая локти ладонями. Это вопрос давнего соперничества. Слишком большая часть нашей империи расположена по соседству с Россией, и так было всегда. Теперь Россия распространяет свое влияние, и мы мало что можем против этого сделать. Но что-то сделать мы должны. В частности, мы должны зорко следить за странами, от которых зависит наше могущество на Средиземном море, а это, в первую очередь, Индия, Дальний Восток, а также Средний Восток. Эссекс подошел к камину и стал спиной к огню. Наши интересы в Европе тоже страдают, ибо русские завладели Восточной Европой. Наша единственная надежда, Мак-Грегор, это политический отпор русским повсюду, где нам угрожает их экспансия, и поддержка надежных союзников. Русские пытаются проникнуть на Средний Восток и уничтожить там наше влияние. Если они добьются господствующего влияния в Иранском Азербайджане, то завладеют всем Ираном. Они заставят Иран ориентироваться на Россию в политическом, экономическом и военном отношении. Эссекс попрежнему не считался с тем, что Мак-Грегор едва слушает его. Если русские укрепятся в Иране, это затронет весь Средний Восток и все арабские страны, продолжал он, потому что Россия не станет считаться с тем, что нам необходимо сохранить влияние на Среднем Востоке для защиты наших важнейших коммуникаций. Русские, Мак-Грегор, не считаются с тем, что эти районы нам необходимы, никогда не считались и никогда не будут считаться. В Иране мы всегда противодействовали русским и останавливали их, прежде чем они успевали зайти слишком далеко. Они все вновь и вновь пытались закрепиться в Азербайджане, но мы каждый раз мешали этому, должны помешать и сейчас. Наши дипломаты в Иране хорошо работают, но и нам здесь, видимо, придется потрудиться. Задача наша первостепенной важности. Во многом наше будущее могущество и влияние во всем мире зависит от того, чего мы с вами достигнем здесь, в Москве. Эссекс стал за спиной Мак-Грегора и, положив ему руку на плечо, заглянул в его бумаги, потом вернулся к камину. Надо понять значение того, что мы делаем, чтобы сделать это хорошо.


Мак-Грегор почти ничего не слышал из тирады Эссекса, и тот, умолкнув, стал смотреть, как он работает. Руки Мак-Грегора двигались спокойно, плавно, и лицо у него было очень сосредоточенное. Эссекс спрашивал себя, понимает ли Мак-Грегор значение своей работы? Мало кто из нынешних юнцов сознает свою ответственность за судьбы Англии, потому что они слишком молоды, чтобы помнить лучшие времена. Они не отдают себе отчета в том, что их жизнь зависит от прав Англии на империю, что необходимо во что бы то ни стало сохранить империю, каждую ее пядь. Есть, конечно, немало молодых чиновников в Форейн оффис и на дипломатической службе вообще, которые понимают нужды империи, но по большей части мыслят они неумно, слишком по-рабски и консервативно. К несчастью, те, кто умны, повидимому, ничуть не заботятся об империи. Эссекс видел, что Мак-Грегор умен, но сильно сомневался, понимает ли он, какая роль отведена ему в истории Англии. Эссексу нравилось, как Мак-Грегор принялся за работу легко и просто. Хорошо все-таки, что он вкладывает в свою работу больше души, чем можно было ожидать. Эссекс решил, что нужно опять взяться за Мак-Грегора, а пока что он позвал мисс Уильямс и начал диктовать ей свои первые письма в Лондон, которые обдумал еще дорогой. Этим он занимался до тех пор, пока Мак-Грегор не объявил: -Я все разобрал.


Ну как, есть там что-нибудь стоящее? спросил Эссекс после того, как мисс Уильямс бесшумно вышла.


Кое-что. Материал естественно распадается на четыре категории, и я так и разделил его предварительно, чтобы разобраться в нем.


Эссекс подошел к столу Мак-Грегора и посмотрел на четыре аккуратные пачки бумаг.


Здесь сообщения о том, что происходит в Иранском Азербайджане, составленные на основании наших донесений из Тегерана. Во второй пачке наши протесты по этому поводу. В третьей основания для наших предложений русским. А в четвертой ряд доказательств в поддержку наших предложений во время переговоров.


Отлично, сказал Эссекс одобрительно. И много можно извлечь из всего этого?


Очень мало, ответил Мак-Грегор.


Вот как? Эссекс подался вперед. В чем же дело?


Все это основано на наших донесениях из Тегерана о событиях последних десяти месяцев, и беда в том, что в них мало толку, сказал Мак-Грегор.


Разве? А мне казалось, что они очень толковые.


Может быть, как донесения посольства они и хороши, но в них слишком мало фактов. В большинстве случаев это просто оценка обстановки без каких-либо доказательств.


А еще что? Эссекс видел, что Мак-Грегор недоволен.


Все это направлено к тому, чтобы оправдать нашу позицию. Быть может, она и правильна, но все же лучше было бы нам знать правду и все конкретные подробности, чем заниматься бесконечными умозаключениями. Для всего имеется готовое истолкование. Факты приводятся только для подтверждения взглядов нашего тегеранского посольства. Здесь нет по-настоящему объективных данных.


Эссекс кивнул. Видите ли, Мак-Грегор, сказал он снисходительно, политический документ не научный труд. Иногда приходится полагаться на чужое суждение. Самое главное иметь то, что нам нужно в данный момент. Есть это там?


Эссекс уже сумел внушить Мак-Грегору некоторое доверие, и Мак-Грегор теперь не так остерегался его.


Нет, сказал он. Впрочем, это зависит от того, чего мы хотим. Если мы действительно хотим знать, что происходит в Иране, то такого материала здесь нет.


Тогда телеграфируйте в Тегеран и сообщите им точно, что вам нужно.


Мак-Грегор поднял глаза на Эссекса, стараясь получше разъяснить свою мысль.


Мы не можем точно указать им, что нам нужно. Просто надо, чтобы в тегеранском посольстве кто-нибудь по-настоящему понимал Иран.


Ну, это не причина, чтобы задерживать нашу работу, Мак-Грегор. Эссекс снял ботинки. Давайте посмотрим все эти бумажки в том порядке, в каком вы разложили их. Валяйте. Эссекс в одних носках стал у камина, закурил трубку и приготовился слушать.


Как угодно, сказал Мак-Грегор. Доверие его к Эссексу снова поколебалось.


Что у вас там есть о событиях в Азербайджане?


Эти донесения дают общий обзор, без подробностей. Подробности, вероятно, содержатся в четвертой пачке, где подобраны доказательства, начал Мак-Грегор. По этим обзорам очень трудно представить себе фактическое положение, но в общем и целом донесения из Тегерана сводятся к тому, что в Азербайджане, северной провинции Ирана, развивается движение, которое наше посольство называет сепаратистским и организованным по замыслу русских. Сепаратисты называют себя демократической партией, и у нас имеются некоторые их высказывания. Они говорят, что создали в Азербайджане дееспособное правительство и объявили автономию Азербайджана в рамках существующей конституции Ирана, которая обеспечивает всем народностям равные права и всем племенам пропорциональное представительство в местных органах управления. Азербайджанские демократы говорят, что они вводят всеобщее избирательное право как для мужчин, так и для женщин, и, повидимому, у них создано нечто вроде однопартийного парламента. Первоочередная их задача немедленное проведение аграрной реформы и отмена 51помещичьей собственности на землю. Кроме того, вводится много реформ в области экономики, предваряющих переход к государству промышленных предприятий, шахт и транспорта. У нас имеется целый ряд сообщений, взятых из передач тавризского радио, об организации профессиональных союзов, об установлении шкалы заработной платы и о ликвидации мухадила.


Ликвидации чего?


Так называется пирамидальная система взяточничества. Эта мера направлена главным образом против чиновничества, полиции и армии, которые, по их словам, будут реорганизованы и все станут получать жалование, дающее возможность существовать. Чиновники, берущие взятки, будут привлекаться к суду.


Эссекс только посмеивался, слушая такие небылицы.


Это приблизительно все. Остаются еще комментарии тегеранского посольства к тому, что происходит в стране, но вы, вероятно, с ними уже ознакомились.


Да, да, это я все знаю. Давайте вторую пачку. Наши протесты, что ли?


Да.


Так что вы скажете о наших протестах, Мак-Грегор?


Кое-что здесь справедливо, а кое-что, видимо, нет.


Ну, валяйте. О чем там?


Преимущественно о том, что смена власти в Азербайджане полностью была произведена с помощью силы и при поддержке русских. Иранское правительство потеряло власть над крупнейшими сельскохозяйственными районами страны, поставляющими пшеницу, рис и другие продовольственные культуры. По иранскому законодательству, аграрные и экономические реформы, проводимые в Азербайджане, означают революцию, несправедливый, противозаконный захват собственности. Мы не можем послать в Азербайджан своих наблюдателей, а наши таможенные эксперты наталкиваются на противодействие демократов и русских. Имеются сведения о зверствах: коммерсанты, купцы и помещики, пытавшиеся бежать из Азербайджана, подвергались обстрелу, обыску и ограблению; один был даже убит курдами. Демократическое, или сепаратистское, правительство отказывается принимать представителей иранского правительства и даже посланцев самого шаха. В Азербайджане формируется демократическая армия, существование которой на территории Ирана представляет опасность и может, как в Китае, привести к гражданской войне. Мак-Грегор сделал паузу и поднял голову. И так далее. Говоря, он быстро листал бумаги, бегло просматривал их, а те, которые читал раньше, тут же излагал по памяти.


Дальше, -сказал Эссекс. Он уже понял, что Мак-Грегор для него находка. Если человек может так быстро и основательно разобраться в материалах и так ловко рассортировать их, то из него непременно выйдет дельный сотрудник. Эссекс и сам знал много фактов и подробностей, но никогда не систематизировал их, как это сделал Мак-Грегор. Что в третьей пачке? спросил он.


Мы намерены предложить русским, чтобы иранскому правительству разрешили послать в Азербайджан полицию, жандармерию и воинские части для восстановления порядка. Мы требуем от русских гарантий, что азербайджанские демократы будут подчиняться иранскому правительству. В обмен на это мы согласны проявить терпимость в отношении тех целей, которые демократическая партия ставит себе в Азербайджане. Однако мы настаиваем на том, что проведение каких-либо реформ в Азербайджане должно исходить от центрального иранского правительства. Мы также требуем от русских немедленной приостановки всех аграрных и экономических реформ до тех пор, пока не будет создана комиссия из пяти членов для изучения ситуации.


Комиссия для изучения это всегда хороший ход, заметил Эссекс.


Мы предлагаем комиссию в составе одного русского, одного англичанина, одного представителя иранского правительства. одного представителя азербайджанских демократов и, может быть, одного американца.


Да, да, безусловно. Американца непременно нужно.


Кроме того, мы требуем вывода всех иностранных войск из Ирана ко второму марта, согласно американскому предложению. После этого должна быть создана англо-американо-русско-иранская комиссия, которая расследует, чем вызвана деятельность азербайджанских демократов и в какой степени она законна. Мак-Грегор отложил в сторону третью пачку. Тут еще много разных предложений, по большей части в том же роде.


Этого еще мало. Эссекс шагал из угла в угол, обдумывая все сказанное Мак-Грегором. Чем больше требований мы сумеем выдвинуть, тем меньше придется нам отступать.


Мак-Грегор продолжал: А тут приведен ряд фактов в подкрепление наших предложений русским. Самый существенный из них отказ русских допустить в Азербайджан части иранской армии для восстановления порядка. Мы утверждаем, что это нарушение англо-советско-иранского договора 1942 года, по которому все стороны гарантировали национальный суверенитет Ирана. Мы утверждаем, что Россия нарушила также Тегеранское, Ялтинское и Потсдамское соглашения о недопустимости односторонних действий и об уважении прав малых наций. Здесь точно указаны статьи соглашений, которые русские нарушили. Перечислить их?


Это я все знаю. Продолжайте.


Есть еще разные сообщения, показывающие прямое вмешательство русских в азербайджанское восстание, и мы приводим заверения советского посла в Иране и Молотова о суверенитете Ирана в доказательство того, что русские нарушили свои же обещания.


Превосходно.


Мы считаем, что в Азербайджане имеет место не подлинно демократическое, а революционное движение. Мы заявляем, что Иран не созрел для таких крутых политических мер, что народ на это не пойдет и может вспыхнуть гражданская война. Это создало бы угрозу миру на всем Среднем Востоке и поощрило бы крайние элементы поднять восстание в странах, где пока еще все спокойно. Об этом тут очень много говорится, и все это мы тесно увязываем с уставом Объединенных наций.


Вот тут-то мы их и поймаем, сказал Эссекс.


Потом мы говорим о мировом общественном мнении, об ослаблении международного доверия, о том, какую помеху создает для работы Организации Объединенных наций вмешательство России в дела Иранского Азербайджана. Об этом уже много говорили наши министры, и это просто вариации на ту же тему.


Эссексу следовало бы насторожиться, услышав последнее замечание Мак-Грегора, но он был так доволен его искусной обработкой материала, что не стал вдаваться в такие тонкости. Мак-Грегор выполнил порученное ему дело быстро и добросовестно, и для Эссекса это было достаточным свидетельством его надежности. Он отбросил всякую осторожность и уже не думал о том, как приручить Мак-Грегора.


Эссекс всегда судил о людях с наскока; он тут же решил, что никаких сомнений в желании Мак-Грегора сотрудничать с ним и быть не может. Этот молодой человек, видимо, не без странностей, но в основном взгляды у него вполне разумные.


Это все, что у нас есть? спросил он.


Мак-Грегор даже не поднял головы. Да, ответил он.


На основе этого материала, сказал Эссекс, мы должны вытеснить русских из Иранского Азербайджана и вообще из Ирана. В этом и состоит наша задача здесь.


Не вижу, как это можно сделать, сказал Мак-Грегор.


Эссекс уселся на стул и натянул ботинки. Они были не на шнуровке, а с застежками сбоку, но, тем не менее, он очень легко и быстро снимал и надевал их.


Ничего, сказал он. Прежде всего я предложу русским честно сторговаться относительно Ирана, если они согласны уйти оттуда. Правда, нам почти нечего дать им в обмен, но мы можем сделать вид, что отчасти соглашаемся с их взглядами на положение в Иране, лишь бы они ушли оттуда.


А почему мы так домогаемся, чтобы они ушли? спросил Мак-Грегор.


Боже милостивый, а вы разве не хотите, чтобы русские ушли из Ирана?


Да, сказал Мак-Грегор, но мы могли бы найти там дела и поважнее этого.


Что же может быть важнее? воскликнул Эссекс.


В Иране вообще положение тяжелое, сказал Мак-Грегор. Если мы не собираемся оттуда уходить, можно бы предложить русским предпринять что-нибудь общими усилиями.


Именно теперь? спросил Эссекс. Да что же мы можем сделать?


Мы могли бы добиться создания настоящего правительства вместо кучки взяточников, которая правит страной. Это было бы вовсе не трудно, особенно, если русские согласились бы помочь нам. Мы могли бы наладить в стране нормальную жизнь для этого достаточно удалить самых продажных чиновников и худших из помещиков и заменить их людьми нелицеприятными, которые управляли бы страной как следует. Если бы мы взялись за это, то завоевали бы дружбу иранцев, а теперь все население против нас.


Может быть, нам заодно уж отказаться от нефтяных концессий? Отдать их народу?


Нет, сказал Мак-Грегор. Мы могли бы попрежнему оставаться на юге и добывать нефть, но, по крайней мере, мы хоть немного помогли бы всей стране. А так, как сейчас, повторил Мак-Грегор, хорошего мало.


Все это очень мило, Мак-Грегор, сказал Эссекс, но уж не думаете ли вы, что мы приехали в Москву ради таких вот реформ в Иране?


Не знаю, подозрительно сказал Мак-Грегор, я до сих пор еще не понял, зачем мы здесь.


Тогда я вам повторю еще раз, точно и ясно: мы здесь для того, Мак-Грегор, чтобы заставить русских уйти из Иранского Азербайджана. Эссекс не хотел слишком резко обрывать Мак-Грегора.


И только для этого?


А для чего же еще? спросил Эссекс.


Почему мы не заботимся о нуждах Ирана?


Мы заботимся, сказал Эссекс.


Не вижу. Мак-Грегор понял, что Эссекс обманул его, когда в разговоре с Дрейком высказывал совсем другие взгляды. Он даже начал догадываться, что Эссекс использовал его как оружие в перепалке с Дрейком, и весь вспыхнул от этой мысли. Не вижу я этого, повторил он.


Разве вы не считаете, что для Ирана было бы лучше всего, если бы русские немедленно ушли из северных районов?


В Иране есть более неотложные дела, упрямо сказал Мак-Грегор. Теперь, когда он зашел так далеко, у него хватало упрямства стоять на своем и быть столь же откровенным, как Эссекс.


Вот то-то и беда с такими, как вы, которые живут всю жизнь в чужой стране. Эссекс уже понял, что не следовало так открыто говорить с Мак-Грегором, но отступать было поздно. Вы смотрите на вещи слишком узко. Мы должны исходить из нашего положения мировой державы, Мак-Грегор, и отбрасывать всякие местные соображения ради более важных задач. Дипломатия, охраняющая наши международные позиции, не может считаться с местными проблемами.


Значит, это плохая дипломатия, сказав Мак-Грегор.


Эссекс засмеялся. Ну-ну! сказал он. Я уже вижу, что нам с вами придется поспорить на эту тему. Однако, прибавил он с легким вздохом, это не должно мешать нашей работе. Давайте продолжать.


Мак-Грегор не находил в этом ничего смешного и почувствовал потребность припереть Эссекса к стене.


Мне известно, что департамент по делам Индии против всяких реформ в Иране, сказал он, но я думал, что, может быть, вы другого мнения.


О, я не против реформ, снисходительно ответил Эссекс, но всему свое время. Если мы сейчас признаем необходимость реформ в Иране, то сыграем русским на руку. Этим ведь они постоянно и оправдывают все, что делают на севере Ирана. Реформы это сейчас их конек.


Реформы проводят вовсе не одни русские, сказал Мак-Грегор.


Именно только русские, сказал Эссекс, начиная терять терпение.


Факты говорят другое.


Факты вещь относительная в политике, так же, как в некоторых областях науки; вам надо бы это знать, Мак-Грегор.


Знаю, сказал Мак-Грегор, но факты можно и толковать по-разному.


А вы толкуете факты в том смысле, что восстание в Азербайджане подняли азербайджанцы, да?


Отчасти.


В таком случае, я должен вам сказать, что вы неправы. Эссекс встал. Какой же он дурак, что не пригляделся получше к Мак-Грегору, не поостерегся его острого ума, его чрезмерной веры в разум, или логику, или объективность, или как там ученые называют свое отношение к жизни. Глядя на Мак-Грегора, Эссекс понял, что ничего хорошего из этого спора не выйдет, ибо Мак-Грегор явно был готов спорить с ним до второго пришествия и притом с совершенно неожиданным пылом. Выражение лица у Мак-Грегора было выжидательное, серые глаза в упор смотрели на Эссекса. Эссекс не любил спорить с упрямыми людьми. Я предлагаю вам, Мак-Грегор, еще раз проверить факты, о которых вы говорите, и если после этого вы не измените своего мнения, то мы продолжим наш разговор. Однако, согласно нашей официальной версии, восстание в Азербайджане дело рук русских, и этого следует придерживаться.


Это тоже входит в нашу миссию? запальчиво спросил Мак-Грегор. Противодействовать любым реформам в Иране или Азербайджане?


В данный момент да. Мы займемся реформами после того, как заставим русских уйти из Ирана. Придется вам удовольствоваться этим.


Но Мак-Грегор явно не был доволен ответом, и когда он снова занялся своими бумагами, лицо его ясно говорило, что ему больше нечего сказать Эссексу и что он не ждет от Эссекса никаких слов, которые стоило бы слушать.


Конечно, вы знаете Иран лучше меня. Эссекс не позволил себе рассердиться на Мак-Грегора и мысленно похвалил себя за свое долготерпение. Он решил начать все сначала. Меня, вероятно, слишком сильно тревожит огромное значение этих событий для судеб Англии, но это грех простительный. Еще несколько таких бесед с вами, и мне станет яснее соотношение между иранским вопросом в целом и нашими собственными проблемами. Я очень рад, Мак-Грегор, что вы так любите эту страну. Очень хорошо, когда человек с полным сознанием ответственности подходит к изучаемому предмету. А теперь поднимемся наверх и обсудим с Френсисом Дрейком, как лучше всего поставить вопрос перед русскими. Эссекс подхватил Мак-Грегора под руку, и так они проследовали мимо стола мисс Уильямс.


Как только они вошли к Дрейку, Эссекс сказал: Френсис, мне нужен ваш совет относительно того, как подступиться к русским.


Хорошо. Подождите минутку. Дрейк снял свое пенсне и по телефону вызвал к себе Мелби.


Садитесь, сказал Дрейк Эссексу и Мак-Грегору.


Мелби явился немедленно, и Дрейк спросил его, что он узнал в протокольном отделе.


Там была только одна секретарша, сказал Мелби. Она ничего не знает о лорде Эссексе. Она сказала, что передаст Антонову, когда он придет, и попросит его позвонить нам, но на это нечего надеяться.


Кто это Антонов? спросил Эссекс.


Заведующий протокольным отделом, ответил Мелби, Он устраивает все свидания.


А нельзя ли обойтись без протокольного отдела? спросил Эссекс.


Нет, лорд Эссекс, сказал Мелби, здесь этого нельзя.


Посмотрим! с мальчишеским задором сказал Эссекс. Соедините-ка меня с Молотовым.


Бог мой! воскликнул Дрейк. Это невозможно.


Почему?


Дрейк улыбнулся.


Здесь это не принято, Гарольд. А кроме того, Молотов не говорит по-английски, и вы все равно не смогли бы с ним разговаривать.


Мак-Грегор может поговорить, сказал Эссекс. Вы достаточно знаете русский язык, Мак-Грегор, чтобы поговорить с Молотовым вместо меня?


Думаю, что да.


На вашем месте я не стал бы этого делать, сказал Дрейк, для пущей убедительности вставая с кресла.


Почему? Мне кажется, в этом нет ничего обидного для Молотова, если мы ему позвоним. Эссекс заупрямился и твердо решил выполнить свое намерение.


Вам будет обидно. Дрейк не на шутку встревожился. Вы ничего не добьетесь, кроме краткого отрицательного ответа Молотова, чему русские будут очень рады. Мы не можем этого допустить, Гарольд.


Эссекс не хотел слишком открыто действовать наперекор Дрейку, хотя и считал его слова только повторением всех советов, выслушанных и отвергнутых им в Лондоне. Он решил вооружиться терпением.


Так с кем же вы обычно разговариваете? спросил он Дрейка.


С заведующим западноевропейским отделом.


А с кем-нибудь повыше?


Иногда с заместителями министра, чаще всего с Вышинским, но мы по возможности избегаем его, потому что он слишком большой спорщик, у него слишком острый язык. Мы должны действовать официальным путем, настойчиво повторил Дрейк. Джон, обратился он к Мелби, позвоните еще раз в протокольный отдел и скажите, что у нас важное дело. Постарайтесь найти Антонова, где бы он ни был, и звоните до тех пор, пока не найдете.


Эссекс вздохнул. Я в вашей власти, Френсис, сказал он, но ведь вы знаете, что нам нельзя терять времени.


Знаю. Дрейк, успокоившись, даже посочувствовал Эссексу. Не беспокойтесь, мы все устроим.


Надеюсь, сказал Эссекс и стал дожидаться Мелби. Он подошел к окну, у которого сидел Мак-Грегор, и посмотрел на каток, куда смотрел и Мак-Грегор. Почти тотчас же в комнату вошла девушка, утром катавшаяся на коньках. Теперь она была в черном шерстяном платье с белым воротничком.


Простите, небрежно сказала она Дрейку, я не знала, что вы заняты.


Ничего, ничего, Кэтрин, сказал Дрейк. Что вы принесли?


Сводку информации и телеграмму из Тегерана, ответила девушка. Она остановилась возле стола Дрейка, повернувшись лицом к Эссексу и Мак-Грегору, и спокойно рассматривала их.


Я подумала, что вы захотите сейчас же прочесть тегеранскую телеграмму. Она положила бумаги на стол.


Благодарю вас, сказал Дрейк. Познакомьтесь лорд Эссекс и мистер Мак-Грегор. А это Кэтрин Клайв, Гарольд.


Это вы катались на коньках? спросил ее Эссекс.


Она кивнула головой и, холодно взглянув на Эссекса и Мак-Грегора, спросила: А это вы попали в аварию?


Да, сказал Эссекс.


Она держала голову очень прямо, лицо ее выражало полное равнодушие. Русские уже звонили и приносили свои извинения, и сейчас приходили двое, кажется из Интуриста, и тоже извинялись. Я решила, что незачем водить их к вам. Но, может быть, вы хотели бы их видеть? Говорила она, как и следовало ожидать, непринужденно и самоуверенно, сухим, слегка надменным тоном, и глаза ее глядели очень серьезно, но в то же время чувствовалось, что она ничему не придает особенного значения: ни аварии их самолета, ни извинениям русских.


Нет, ответил Эссекс. Я не хотел бы.


А вы? спросила она Мак-Грегора.


Мак-Грегор сказал, что он тоже не хотел бы их видеть.


Ну, хорошо, сказала она и вышла. Оба внимательно посмотрели ей вслед.


Чорт возьми, кто она такая, Френсис? спросил Эссекс с радостным удивлением. Вы ее тоже привезли с собой как Мелби?


Нет, Дрейк рассеянно перебирал бумаги на столе. Она выполняет обязанности атташе и отчасти моего личного секретаря.


Да неужели! воскликнул Эссекс. Кэтрин Клайв явно произвела на него впечатление. Вблизи она показалась ему еще лучше, чем на катке, а ее осанка и манера держаться совсем пленили его. Это могло бы польстить любой женщине, ибо Эссекс всех женщин сравнивал со своей матерью, а она была для него идеалом. Каждая красивая молодая женщина напоминала ему мать, вероятно потому, что она сохранилась в его памяти молодой. И себя он помнил мальчиком: вот он в солнечный, весенний день возвращается из Итонской школы в Лондон, выскакивает из коляски, взбегает на каменное крыльцо дома в георгианском стиле, дергает колокольчик у дверей и прислушивается к шагам матери; она уже знает, что это он, и сама идет отворять, а собаки яростно скребут лапами по ковру, и младший братишка стучит в окно возле двери. И вот она его удивительная, нежная, прелестная мама; она ерошит ему волосы, просовывает пальцы под его накрахмаленный отложной воротник, гладит его шею и смеется, и почти несет его на руках по длинной лестнице в детскую. Она была единственная из всех виденных Эссексом женщин, которая за всю свою жизнь не сделала ни одного неловкого движения, не сказала ни одного неуместного слова, всегда сохраняла спокойную, благородную осанку, даже когда играла на полу с маленьким Ричардом, чинно поджав ноги, прикрытые длинной черной юбкой. Даже со своим взбалмошным мужем она не теряла самообладания, и Эссекс еще не встречал женщины, равной ей по красоте и кротости. Не слишком много кротости, к примеру, в этой молодой девице, которая явно нарушила душевное равновесие Дрейка, однако она истая англичанка и держится превосходно. Эссекс уже открыл было рот, чтобы расспросить о ней поподробней, но Дрейк прервал его: Хотите прочесть телеграмму из Тегерана?


После вас, ответил Эссекс. А что в сводке?


Дрейк пробегал глазами лежавшие перед ним листки.


Вот здесь что-то о Риббентропе. Повидимому, он написал письмо Черчиллю, в котором говорится, что Гитлер воевал для того, чтобы Англия и Германия могли возглавить процветающую Европу. Я никогда не мог понять этого человека, и мне очень не нравилась его наглость.


Он малый неглупый, добродушно заметил Эссекс, но его за это повесят.


Вы думаете?


Общественное мнение, Френсис.


Жестокое наказание для человека, который только выполнял свои обязанности.


Да, не нравится мне весь этот суд, сказал Эссекс.


Тегеранская телеграмма вам тоже не понравится.


Что еще там случилось? спросил Эссекс.


Ожидается, что иранский кабинет подаст в отставку и будет образовано новое, более левое правительство. Вот результат того, что мы не сумели переспорить русских на Московской конференции! Повидимому, новый кабинет будет больше ориентироваться на Россию и предпримет шаги к примирению с русскими. Дрейк поднял голову. Мы уже проигрываем игру с русскими в Иране.


Ничего подобного, сказал Эссекс. А что еще нового?


Больше ничего.


Если придет еще что-нибудь, Френсис, будьте добры передать Мак-Грегору. Тут Эссекс вспомнил, что Мак-Грегор все еще сидит у окна. Хотя Мак-Грегор и не очень высокого мнения о наших донесениях из Тегерана.


Да? сказал Дрейк. А чем же они плохи?


Мак-Грегор подумал, что, вероятно, нет такой вещи на свете, на которую он смотрел бы глазами этих людей. Повидимому, они не сомневались в том, что таким, как они, принадлежит весь мир и их дело только играть и жонглировать им. Мак-Грегор уже не раз наталкивался на подобный образ мыслей в департаменте по делам Индии; в сущности, вся деятельность департамента была проникнута таким духом, но он лично никогда не принимал в этом прямого участия; не то, что сейчас. Скверное дело, а тут еще Дрейк спрашивает, чем плохи донесения из Тегерана.


От них толку мало, сказал Мак-Грегор.


Почему же это? сердито спросил Дрейк.


Они неполны.


И неверны! весело добавил Эссекс.


Неверны? Дрейк повысил голос. Как вы можете так говорить!


В них не чувствуется знания страны. Мак-Грегор упорно продолжал сидеть у окна, хотя отлично понимал, что Дрейка злит такая непочтительность.


Это очень странно, сказал Дрейк, обращаясь к Эссексу Потом он повернулся к Мак-Грегору. У нас в Тегеране прекрасные работники, Мак-Грегор, и говорить, что они ничего не понимают, просто несправедливо.


Мак-Грегор взглянул на Эссекса, но тот не пожелал прийти ему на помощь.


Я вовсе не хочу быть несправедливым, сказал Мак-Грегор, но я также не хочу, чтобы лорд Эссекс приступал к делу, имея неправильное представление об Иране.


Вы заимствуете свои представления у Мак-Грегора, Гарольд? спросил Дрейк.


Отчасти, ответил Эссекс.


Тогда я советую вам поговорить с Мак-Грегором. Дрейк знал свои обязанности, и оставить слова Мак-Грегора без внимания он не мог. Стоит только Эссексу появиться, и непременно произойдет что-нибудь в этом роде. Всегда он вносит атмосферу беспокойства, недовольства, сумасбродства, и никто не может противостоять его зловредному обаянию. Как же вы намерены работать здесь, Мак-Грегор, если вы не верите нашим донесениям?


Не знаю, честно ответил Мак-Грегор.


Не собираетесь ли вы учить Форейн оффис?


Нет, не собираюсь, сказал Мак-Грегор.


То-то! Дрейк был удовлетворен таким ответом, хотя Мак-Грегор и не внушал ему доверия. Никогда не следует критиковать другие ведомства или посольства, прошу вас запомнить это. Дрейк строго посмотрел на Мак-Грегора.


Я не критикую наше тегеранское посольство в целом, сказал Мак-Грегор, в упор глядя на Дрейка, как утром глядел на Эссекса. Я ничего о нем не знаю. Я только сказал, что информация, которую оттуда присылают, немногого стоит.


Откуда вы это знаете? Дрейк окончательно рассердился.


За Мак-Грегора ответил Эссекс: Потому, что она изображает дело так, будто все, что сейчас происходит в Иране, устраивают русские.


Это верно, Мак-Грегор? спросил Дрейк.


Это одна из причин, ответил Мак-Грегор.


Так разве это неправда, что беспорядки там инспирированы русскими?


Нет, сказал Мак-Грегор. Мы, очевидно, считаем, что сами иранцы неспособны ни на что. А они так же интересуются своими делами, как и все, и они вовсе не такие глупые, как мы, видимо, думаем.


Вы защищаете русских, Мак-Грегор? спросил Дрейк.


Русские меня не интересуют, ответил Мак-Грегор и на этом предпочел остановиться.


Это все пустяки, сказал Эссекс, только не надо говорить лишнего, Мак-Грегор. Можете думать, что вам угодно, о нашем посольстве в Тегеране, лишь бы работа здесь двигалась, а работа эта с каждым днем становится все неотложней.


Больше говорить было не о чем, и Мак-Грегор молча сидел у окна, пока Эссекс беседовал с Дрейком. Мак-Грегор думал о том, как может он честно работать с Эссексом, если так резко расходится с ним во взглядах. Но не успел он еще углубиться в эту проблему, как в комнату вошел мрачный Мелби.


Я нашел Антонова, но ему о вас ничего не известно.


Дрейк плотно сжал губы. Опять начинается!


Он говорит, что у него нет никаких указаний относительно лорда Эссекса.


Вы сказали ему, чтобы он попросил Молотова о приеме?


Он говорит, что не может сейчас связаться с Молотовым.


Не может связаться! воскликнул Эссекс. Ах, ты боже мой!


Вот так всегда, в голосе Дрейка звучало чуть ли не злорадство, но в то же время и уныние. А дальше что, Джон?


Я сказал ему, что это очень важно, и он спросил меня, в чем дело. Я ответил что это касается переговоров об Иранском Азербайджане. Тогда он задал вопрос, что лорд Эссекс имеет сказать по поводу Азербайджана.


Эссекс засмеялся.


Дальше? спросил Дрейк.


Это приблизительно все. Я еще попросил его сообщить Молотову, что лорд Эссекс в Москве и ожидает начала переборов. Он предложил мне подтвердить это в соответствующем официальном порядке.


Эссекс вдруг решился. Я думаю, мне самому надо туда поехать, сказал он. Если у вас есть свободная машина, Френсис, я поеду сейчас же. Это бесполезно, Гарольд.


Почему? Мне просто самому придется познакомить их с моей особой.


Нет, Гарольд. Вас даже не пропустит охрана.


И отлично. Это даст мне повод расшевелить их.


Они к этому отнесутся иначе.


Пусть относятся, как хотят, проворчал Эссекс. Можете вы дать мне машину?


Я категорически против этого, Гарольд.


Не могу же я сидеть здесь, Френсис, и ждать, пока русские выяснят, кто я такой.


Я заявлю им энергичный протест.


Не трудитесь, весело сказал Эссекс. Я сам заявлю им энергичный протест. Идемте, Мак, бросил он Мак-Грегору. Вы будете переводчиком.


Глава ТРЕТЬЯ


С заднего сидения посольского ролс-ройса Москва казалась совсем другой. При дневном свете она производила двойственное впечатление: большой просторный город с широкими улицами и огромными площадями, но вместе с тем компактный и тесный. Они проехали через мост левее Кремля, и русский шофер показал на длинное белое здание, где раньше был манеж, а теперь помещался гараж Кремля. Под кремлевской стеной тянулся сад с рядами черных голых деревьев, резко выделявшихся на пышном белом снегу. По ту сторону широкой улицы они увидели красивое здание, и шофер сказал им, что это Дом Совета министров. Стены занимавшего почти целый квартал десятиэтажного дома, прорезанные многочисленными высокими окнами, были облицованы мрамором. Это здание выглядело совсем новым и вполне приспособленным к сильным морозам. Большинство остальных домов казалось гораздо менее прочными, а некоторые были даже ветхими, хотя нигде не замечалось каких-либо следов разрушения. Город походил на старый дом, который содержится в чистоте и порядке и который перестраивают снаружи и внутри.


Несмотря на мороз, на улицах было много прохожих, и Мак-Грегору они казались сплошной торопливой безликой толпой. Они спешили по широким тротуарам толпились на трамвайных остановках, вбегали и выбегали из подъездов. Посольская машина, украшенная британским флажком, горделиво развевающимся на никелированном стержне, катила по обледенелой мостовой, люди сторонились, пропуская ее, и с любопытством оглядывались. Шофер давал гудок за гудком, лавируя между закутанными в темные платки женщинами, которые длинными метлами подметали улицы, не обращая внимания на машину.


Когда ролс-ройс въехал на площадь, Эссекс сказал: Смотрите, Мак-Грегор, вот Большой.


Это было здание благородной архитектуры в греческом стиле с высокими белыми колоннами и треугольным фронтоном, на котором четыре бронзовых коня в бешеном беге увлекали за собой колесницу.


Это оперный театр? спросил Мак-Грегор, когда здание скрылось из глаз.


Один из знаменитейших в мире, ответил Эссекс.


Да?


Повидимому, в этой части города не было ни торговых, ни деловых кварталов, только кое-где среди административных зданий виднелись небольшие магазины.


Машина поднялась в гору, и шофер, обернувшись к ним, сказал: Лубянка.


Он показал на высокое здание, к которому пристраивалось новое; леса еще не были сняты.


Это здание НКВД, сказал Эссекс.


Мак-Грегор слышал о НКВД.


Милиционеры в темносиних шинелях свистели пешеходам и мальчишкам в шапках с развевающимися наушниками, когда те переходили улицу не на перекрестке.


Машина подъехала к министерству иностранных дел. Это оказался ничем не примечательный дом, и вела туда самая обыкновенная дверь, такая же, как все соседние двери. Эссекс вошел первым, Мак-Грегор за ним, и, пройдя через тамбур, они очутились в темноватом вестибюле с серым кафельным полом. Дежурный с револьвером на поясе, в гимнастерке цвета хаки и военной фуражке протянул руку.


Потом, видя, что они ничего не предъявляют, он сказал: Пропуск.


У нас есть какой-нибудь пропуск? спросил Мак-Грегор Эссекса.


Конечно, нет, ответил ас секс.


У нас нет пропусков, по-русски сказал Мак-Грегор.


Нужно иметь документ, заметил дежурный.


Мы только сегодня утром прибыли в Москву, сказал Мак-Грегор. Мы приехали к господину Молотову.


Вас ждут?


Конечно.


Я не получал никаких распоряжений относительно вас. Разрешите узнать, кто вы?


Я Мак-Грегор из английского посольства. Потом Мак-Грегор показал на Эссекса и замялся, не зная, как назвать его. Мак-Грегор считал, что именовать его лордом в России неудобно, а назвать господином он не хотел, так как господин означает мистер, а Эссекс все, что угодно, но уж никак не мистер. А это товарищ Эссекс, сказал он наконец. Он приехал сюда, чтобы повидаться с господином Молотовым, которому все о нем известно.


Одну минутку.- Дежурный нахмурился. Слова Мак-Грегора, повидимому, не произвели на него никакого впечатления. Он подошел к висящему на стене телефону, сказал в трубку добавочный номер и затем доложил, что двое иностранцев, англичане, по фамилии Маренкер и Айзеке, пришли без пропусков к Молотову, который, как видно, ждет их. Он несколько раз повторил хорошо, повесил трубку и внимательно поглядел на посетителей.


Что он говорит? спросил Эссекс Мак-Грегора.


Ничего. Он, видимо, дожидается.


Эссекс посмотрел на лестницу. Вы ему сказали, что нам нужно видеть Молотова?


Он отнесся к этому довольно равнодушно.


Эссекс еще раз бросил взгляд на лестницу, но, присмотревшись к дежурному, отказался от попытки пройти мимо него. Нам нужно видеть мистера Молотова, сказал он по-английски. Это очень важно, и мы не можем до бесконечности дожидаться здесь.


Не понимаю,- сказал дежурный Мак-Грегору.


Он говорит, что нам нужно видеть господина Молотова.


Подождите. Дежурный скептически посмотрел на зимнее пальто Эссекса с черными узорными петлями во всю грудь. Сейчас кто-нибудь спустится.


Лорд Эссекс ожидал совсем другого: он ожидал более внушительного вестибюля с паркетным полом и широкой мраморной лестницей. В такой обстановке он мог бы привести в исполнение свой план: просто-напросто войти и небрежным тоном заявить, что он Эссекс. Он не ожидал ни такого обыденного здания, ни молчаливого дежурного, который стоит тут, как неумолимый страж, и следит, чтобы он не прорвался на лестницу. Неважное начало.


Темноволосый, невысокий человек в серой форме сотрудника министерства неторопливо сходил с лестницы. У него было худое осунувшееся лицо, невозмутимое, без особых примет; он носил очки в черной оправе. Подойдя к Эссексу, он сдержанно наклонил голову и протянул руку.


Добрый день, лорд Эссекс, сказал он по-английски. Простите, что вас заставили ждать, но мы не были предупреждены о вашем приходе. Прошу вас подняться.


Спасибо, что вы вышли к нам, сказал Эссекс. А это Мак-Грегор мой помощник.


Моя фамилия Корин, сказал русский. Все трое направились к лестнице.


Эссекс не стал объяснять Корину цели своего прихода, предпочитая сперва выяснить, кто он такой, какую занимает должность, какой имеет вес. Они молча поднялись по простой каменной лестнице до площадки с потертым дощатым полом, где висела большая картина, изображающая кораблекрушение. Эссекс уныло взглянул на нее, но, к счастью, они свернули в коридор, и картина скрылась из глаз. Они вошли в комнату, устланную ковром, и Корин жестом пригласил их сесть на кожаный диван возле изразцовой печки. Когда они сели, Корин взял со стола коробку папирос и протянул ее гостям. Эссекс вынул папиросу, смял кончик мундштука и закурил от спички, которую поднес ему Корин.


Мы очень сожалеем об аварии вашего самолета, устало сказал Корин.


Ничего, как видите, мы уцелели.


Эссекс ждал, что Корин назовет свою должность, и пытался догадаться, в каком отделе министерства они находятся.


Господин Сушков сейчас придет.


А кто это? спросил Эссекс.


Заведующий отделом.


Это западноевропейский отдел?


Нет. Мы часть секретариата господина Молотова. Корин не уточнил, какая часть.


Понимаю Эссекс рассматривал Корина, ища в нем пролетарские черты. Но Корин больше походил на слабого здоровьем ученого, чем на рабочего.


Корин спокойно поглядывал на Эссекса и Мак-Грегора. Вероятно, Сушков будет заниматься вами, пока вы здесь. Он работает в нашем иранском отделе.


А-а! удовлетворенно сказал Эссекс.


В ожидании Сушкова Корин сидел неподвижно и молчал. Мак-Грегор видел, что Корин изучает их точно так же, как они изучают его. Мак-Грегор умел молчать, но Эссексу было не по себе. К счастью, ждать пришлось недолго. Вошел Сушков; видно было, что он действительно очень торопился.


Лорд Эссекс, рад видеть вас в добром здравии, сказал он на хорошем английском языке.


Сушков был молод, смугловат, невысокого роста, несколько полный, с очень черными бровями на румяном, улыбающемся лице.


Эссекс поднялся с дивана и пожал Сушкову руку.


Добрый день, мистер Сушков, сказал он церемонно. Они обменялись любезностями, мысленно оценивая друг друга. Потом Сушков поздоровался с Мак-Грегором, и Эссекс, глядя на обоих молодых людей, почувствовал себя стариком. Сушков был одних лет с Мак-Грегором, но у него было более открытое лицо, и во всем его облике не чувствовалось такой настороженности и скованности, как у Мак-Грегора. Сушков был русский крестьянин и умный человек, а Мак-Грегор шотландский горец и тоже далеко не глуп. Сушков никак не мог правильно произнести имя Мак-Грегора и, наконец, стал выговаривать его с ударением на последнем слоге и раскатистым конечным р. Он сказал, что это похоже на русское имя Григорий, и поэтому ему легче так называть Мак-Грегора. Они оба весело смеялись, и Эссекс отечески поглядывал на них. Сушков спросил, видели ли они сотрудника министерства, которого Молотов послал в посольство.


Какого сотрудника? спросил Эссекс.


Господин Молотов послал сотрудника к вам в посольство справиться о вашем здоровье и выразить свое сожаление по поводу аварии.


Мы, должно быть, разминулись. Эссекс, как бы извиняясь, развел руками.


Тогда он, вероятно, все еще в посольстве.


Мы звонили мистеру Антонову в протокольный отдел, но он ответил, что ничего о нас не знает, сказал Эссекс, вот почему мы сами приехали. Мы не ожидали, что мистер Молотов пришлет кого-нибудь.


Да, да, Сушков сделал серьезное лицо. Видите ли, товарищ Антонов и не мог ничего знать о вас. Сушков наклонился вперед и продолжал, улыбаясь: Это я должен был знать о вашем приезде, потому что вы обо всем условились с нашим посольством в Лондоне, а мы не оформили этого официально через протокольный отдел. Так что Антонов не виноват, он ничего не знал.


Мак-Грегор вполне оценил всю корректность этого объяснения и с улыбкой посмотрел на Эссекса понимает ли тот остроумный ход Сушкова, но Эссекс промолчал.


Я очень сожалею, что вышло недоразумение, сказал Сушков, чтобы прервать молчание.


Не беспокойтесь об этом, быстро заговорил Эссекс. Поскольку наши предварительные переговоры носили неофициальный характер и определенной повестки дня не имеется, то мы взяли на себя смелость нанести неофициальный визит. Я прошу вас передать мистеру Молотову мой привет и наилучшие пожелания.


Непременно.


Мы, конечно, желали бы лично засвидетельствовать мистеру Молотову наше почтение.


Понятно.


И, конечно, мы хотели бы начать переговоры как можно скорей.


Сушков молча кивнул.


Эссекс ждал, что Сушков скажет что-нибудь о Молотове: либо что Молотова нет, либо что Молотов хочет их видеть, либо что Молотов примет их сегодня или завтра. Но Сушков лишь улыбался. Эссекс начал злиться и изменил тон.


Может быть, мистер Молотов не рассчитывал, что мы так скоро приедем в Москву?


Я думаю, что господин Молотов ждал вас, и, во всяком случае, он знал об аварии вашего самолета.


Значит, мы прибыли в Москву не без предупреждения, многозначительно сказал Эссекс.


Совершенно верно, лорд Эссекс. Сушков поправил вылезший из-под пиджака мягкий воротничок, вытащил белый носовой платок и высморкался. Я вижу, вам не терпится приступить к делу. Вы как русские.


Да, сказал Эссекс. Важные вопросы нужно решать быстро. Он с интересом смотрел на белый носовой платок Сушкова: он не ожидал увидеть здесь платок такой белизны да еще с ажурной строчкой.


Сушков продолжал неторопливо, тоном легкой беседы, проводить параллель между русскими и англичанами. По-моему, между нами очень много общего, вот хотя бы наш интерес к истории. Мой друг Корин историк, и мы как-то говорили с ним об этом. Корин молча кивнул.


В Англии я не бывал, продолжал Сушков, но я встречался со многими англичанами в Иране. А вот с мистером Мак-Грегором нам не довелось встретиться, добавил он, видимо, не без умысла.


А могли бы встретиться? спросил Мак-Грегор.


Нет, серьезно ответил Сушков, не могли. Вы ведь, кажется, уехали оттуда в 1940 году?


Да. Мак-Грегор очень удивился, что Сушкову что-то известно о нем.


А я приехал в Иран несколько позже.


Вот как? Серые глаза Мак-Грегора с изумлением смотрели на Сушкова.


К тому же вы были на юге, а я преимущественно на севере.


Откуда вы все это знаете? спросил Мак-Грегор, отбросив всякую дипломатию.


Ваше имя очень хорошо известно в Иране благодаря вашему отцу. Мне кажется, в наших научных архивах имеются все его опубликованные работы по геологии. Я знаю, что наши геологи очень высоко ценят исследования вашего отца, и наши инженеры на севере Ирана, когда мы ввели туда наши войска, пользовались его съемками. У меня лично имеется его собственноручный набросок южного склона Демавенда, и я считаю, что ваш отец был не только выдающимся геологом, но и замечательным географом и художником. Быть может, у нас ценят его не меньше, чем у вас, в Англии.


Мак-Грегор был приятно удивлен, что здесь вообще слыхали об изысканиях его отца в Иране. До сих пор ему только однажды пришлось встретить упоминание о трудах отца; это было в библиотеке Ройял-колледжа, где в качестве дополнительной литературы по физиографии указывалась одна из работ Мак-Грегора старшего; но то была всего лишь небольшая специальная статья. В области физиографии его отца хоть немного знали, но никто никогда не упоминал о его многочисленных трудах по геологии Ирана, хотя они и стояли на библиотечной полке под скромным названием Геология Персии. Это был труд, который можно было назвать классическим. Мак-Грегор никогда не мог понять, почему заслуги отца не получили общего признания, тем более, что его исследования охватывали обширный круг вопросов от изучения рельефа Загроса до специальных работ по петрологии южного Демавенда; тогда-то он и сделал набросок, о котором говорил Сушков. Встреча с человеком, слыхавшим об его отце, обрадовала Мак-Грегора не только как сына, но и как ученого; он почувствовал искреннее расположение к Сушкову.


Вы сами геолог? спросил Мак-Грегор.


Нет. Сушков явно ожидал этого вопроса. Я по образованию горный инженер, но во время войны я переменил специальность. Я думал, что вы, мистер Мак-Грегор, геолог, как ваш отец.


Война помешала, сказал Мак-Грегор.


И вы останетесь на дипломатической службе?


Не думаю.


Сушков кивнул. Наука дает больше удовлетворения, сказал он, но я думаю, что и дипломатия нуждается в таких людях, как мы с вами, в людях, которые немного научились объективности.


Сушков, улыбаясь, перевел взгляд с Мак-Грегора на Эссекса.


Но с Эссекса было довольно посторонних разговоров.


Мак-Грегор один из наших молодых, подающих надежды специалистов по Ирану, мистер Сушков, сказал он. Я думаю, вы согласитесь, что он весьма полезный для нас человек и что мы хорошо сделали, взяв его с собой.


Это большая удача для вас, что вы имеете помощника, который так хорошо знает Иран, сказал Сушков и продолжал обращаясь к Мак-Грегору: Человек, хорошо знающий страну, увидит в настоящем свете политику Советского Союза в Иране и правильно поймет ее.


В таком случае вы одобрите те намерения, с которыми я привез Мак-Грегора.


Будем надеяться, ответил Сушков.


А может быть, мы могли бы повидать мистера Молотова? сказал Эссекс.


К сожалению, его сейчас нет в Москве, ответил Сушков. Он поехал отдыхать после напряженной работы во время Московской конференции; но он вернется завтра или первого числа.


Эссекс решил не тратить больше времени. Нам было очень приятно познакомиться с вами, мистер Сушков, и с вами, мистер Корин, и, пожалуйста, передайте мистеру Молотову, что мы рады будем видеть его, как только он вернется.


Мы все устроим и дадим вам знать, сказал Сушков.


Эссекс решил, что он своего добился. Значит, вы нас скоро известите?


Да. Как только меня известит господин Молотов.


Хорошо. Эссекс подошел к камину, на котором между двумя мраморными подпорками стояло несколько английских книг. Он вытащил одну из них. Можно мне взять эту книжку почитать? Это было Как делался мир в 1919 году Гарольда Никольсона. Мне не пришлось прочесть ее, а я непрочь вспомнить минувшие дни, проведенные в Париже.


Да, ведь вы были членом английской делегации, сказал Корин.


Я был тогда гораздо моложе, мистер Корин. Так можно мне взять книгу?


Пожалуйста, сказал Корин. Мы как раз издаем ее в русском переводе. Это очень поучительная книга.


Эссекс изумился. Вы ее печатаете полностью? живо спросил он.


Полностью.


Тогда поздравляю вас.


Эссекс торопливо пожал руку Корину он не любил болезненных людей. Сушков проводил их до двери, вниз по лестнице, через вестибюль. Эссекс никогда никого не забывал, и, проходя мимо дежурного, он кивнул ему головой и сказал спасибо и до свидания. Сушков на тротуар не вышел, но сам отворил им дверь в тамбур.


До свидания, мистер Сушков, сказал Эссекс, пожимая ему руку. Мы, конечно, еще увидимся, и, надеюсь, это будет скоро. О книжке не беспокойтесь, не потеряю.


До свидания, лорд Эссекс, сказал Сушков. Я дам вам знать.


Мак-Грегор, поколебавшись немного, спросил Сушкова о профессоре Онегине.


Это один из ваших геологов, пояснил Мак-Грегор. Я хотел бы повидаться с ним, если возможно. Как бы это устроить?


Профессор Онегин?


Профессор Александр Онегин, повторил Мак-Грегор.


Постараюсь это вам устроить.


Видно было, что Сушкову искренне хочется помочь Мак-Грегору из дружеского расположения к нему, и они долго пожимали друг другу руки, пока Эссекс выходил через тамбур на улицу. Потом Эссекс и Мак-Грегор сели в дожидавшуюся их машину и в сгущающихся сумерках вернулись в посольство.


Мелби услышал, как подъехала машина, и спустился в вестибюль, где Эссекс и Мак-Грегор уже снимали пальто.


Будьте добры, лорд Эссекс, поднимитесь к сэру Френсису, сказал Мелби. Там вас дожидается русский из министерства иностранных дел.


Мак-Грегор, не спрашивая разрешения, последовал за Эссексом в кабинет Дрейка. Русский сидел с очень официальным видом в обществе уже начинавшего терять терпение Дрейка. Увидев Эссекса, русский тотчас же встал, от имени Молотова выразил сожаление по поводу аварии и приветствовал лорда Эссекса по случаю его приезда в Москву. Эссекс пожал русскому руку, и тот ушел. Эссекс опустился на диван и задрал ноги на подлокотник.


Первый раз они прислали сюда человека с таким поручением. Дрейк был так озадачен, что даже не спрашивал Эссекса об его визите в министерство. С ними никогда знаешь, чего ждать.


Вы, Френсис, слишком всерьез все принимаете, весело сказал Эссекс.


Ну, вы, конечно, прямо проследовали в кабинет Молотова. Дрейк тоже при случае умел пошутить.


Почти, сказал Эссекс. Нас принял и приветствовал некий джентльмен по фамилии Сушков.


Никогда не слыхал о таком.


Кажется, он специалист по Ирану при Молотове.


Они знали про вас?


Да. Они решили, что мы свяжемся непосредственно с Молотовым, и якобы поэтому ваш друг Антонов ничего про меня не знал. Это отговорка?


Конечно. Мы посольство, и все наши официальные сношения осуществляются через Антонова. Мы никогда не сносимся прямо с секретариатом Молотова, здесь это не принято. Даже номер его телефона нам неизвестен.


А я только что связался непосредственно с секретариатом Молотова, сказал Эссекс, и без всяких формальностей. Вы бы сами как-нибудь побывали там, Френсис. Это им полезно.


Вы условились о свидании с Молотовым?


Трудно сказать, ответил Эссекс. Его как будто нет в Москве.


Неизвестно, сколько это протянется, сказал Дрейк.


А мы им напомним о себе. Эссекс посмотрел на Мак-Грегора. Им очень понравился Мак-Грегор, Френсис. Они слыхали про его отца и считают, что нам очень выгодно иметь такого человека на дипломатической службе вообще и здесь в Москве в частности. Эссекс говорил, снисходительно посмеиваясь, но про себя думал, что ему в самом деле повезло с Мак-Грегором: он уже успел завоевать уважение русских. Эссекс надеялся воздействовать на русских через Мак-Грегора и ничуть не скрывал этого от самого себя. Из Мак-Грегора может выйти отличный посредник, нужно только немножко подталкивать его. Он как будто начинает смиряться, но все еще делает вид, что существо миссии его не касается. Это все от его завиральных идей. Но чужие идеи мало тревожили Эссекса. Он знал, как может измениться человек, посвятивший себя хотя бы ненадолго дипломатической работе. Мак-Грегора трудно обломать, но все-таки возможно, и Эссекс очень хорошо заметил, что Мак-Грегор понравился Сушкову. А это очень кстати.


Мак-Грегор, сказал он, не посмотрите ли вы наметку предложений, которую я продиктовал сегодня мисс Уильямс, и потом перечтите внимательно наши инструкции. Вникните получше в существо и цели нашей миссии и, если можно, поскорее. Это на случай, если вам придется самостоятельно беседовать с Сушковым относительно некоторых деталей. Я спущусь к вам после обеда.


Не слишком ли вы рискуете, сказал Дрейк после того, как Мак-Грегор вышел.


Это вы про Мак-Грегора? Эссекс улегся на диван.


Да.


Мак-Грегор хороший малый, сказал Эссекс. С ним только надо поласковее.


Дрейк ничего не ответил.


Глава ЧЕТВЕРТАЯ


Лорд Эссекс сказал Мак-Грегору, что Сушков произвел на него весьма благоприятное впечатление, и Мак-Грегор тоже хорошо отозвался о нем.


Кроме одного ученого в Абадане, сказал Мак-Грегор, я еще ни разу не встречал человека, который знал бы о работах моего отца.


Поэтому он вам понравился? усмехнулся Эссекс.


Нет. Просто он мне симпатичен, ответил Мак-Грегор. А все-таки странно, что он сменил свою специальность инженера на работу в министерстве иностранных дел.


Такие вещи бывают, сказал Эссекс. Вы же сами сделали то же.


Не навсегда, сказал Мак-Грегор.


Я бы на вашем месте сначала хорошенько подумал, Мак, сказал Эссекс. Знаете, есть доля правды в тяжеловесной шутке Сушкова насчет того, что дипломатия нуждается в людях науки, приученных к объективности. Это верно. Нам нужны такие люди: вы смотрите на вещи более хладнокровно, чем мы, закоренелые дипломаты. Мы нередко склонны изыскивать именно такие факты, которых требует наша дипломатия, правда?


Кроме вас, я не знаю ни одного дипломата, поэтому не могу ничего утверждать, Мак-Грегор сказал это без всякой задней мысли, с улыбкой глядя на Эссекса.


Это была не первая их беседа после вчерашнего свидания Сушковым. С утра они прилежно засели за работу и проработали вместе целый день, расставаясь только на время еды. Они ждали звонка от Молотова. Был уже последний день 1945 года предельный срок, который себе поставил Эссекс. Близился вечер, а от Молотова все не звонили. Делать им больше было нечего, всю предварительную работу они закончили. Оставалось ждать начала переговоров, и теперь даже Мак-Грегор испытывал нетерпение. С другой стороны, не так уж плохо было сидеть на столе в темнеющей комнате и болтать с Эссексом, который расположился у камина, положив ноги в носках на решетку.


Эссексу нравился сдержанный, своеобразный юмор Мак-Грегора.


Вы сами становитесь дипломатом, сказал он. Хотелось бы услышать от вас более общие и строгие суждения. Как вы считаете, в чем главные недостатки современной дипломатии?


Незнание общеизвестных фактов, пожалуй, подумав, ответил Мак-Грегор.


И это все?


Я, собственно, мало над этим размышлял, сказал Мак-Грегор, но мне кажется, что дипломатия обычно занимается нуждами каждого государства в отдельности, вместо того чтобы рассматривать все страны в их взаимоотношениях. В любой области науки очень скоро убеждаешься, что все явления переплетаются между собой и воздействуют друг на друга. А дипломатия, видимо, основана на принципе, что каждая страна сама по себе и должна драться за свою долю.


Верно, согласился Эссекс. Но дипломатия не наука, а искусство. Очень легко понять дипломатию, если помнить о том, что каждое государство должно прибегать к дипломатии для охраны своих интересов так же, как оно прибегает к войне для своей защиты. Ведь ради этого мы и воевали.


Ради самозащиты? спросил Мак-Грегор.


В основном.


Не только же ради этого, сказал Мак-Грегор.


А ради чего же еще?


Не для того же мы защищались, чтобы опять вернуться к тому, что было. Мы не хотим восстанавливать положение, которое привело нас к войне, потому что это неминуемо приведет к новой.


К несчастью, Мак-Грегор, дипломатия это не только средство устанавливать мир. Иногда она должна служить средством вызывать войну.


Тут я с вами не согласен, сказал Мак-Грегор.


Вы за мир любой ценой?


Нет, сказал Мак-Грегор, за это я никогда не стоял, и я рад, что мы воевали. Но мне кажется, что задача дипломатии особенно сейчас добиваться согласия и сотрудничества, чтобы покончить с войнами.


Почему именно сейчас? Что, по-вашему, изменилось?


Еще одна война и мы все погибнем, все, как есть.


И вы про этот атомный вздор! с досадой воскликнул Эссекс.


Об этом не мешает подумать.


Как мне надоело слушать про это, вздохнул Эссекс. Атомная бомба хорошее дипломатическое оружие, но из-за нее не стоит взывать о мире. Орудия войны всегда были смертоубийственными.


Не так, как это.


Возможно, но чем же мы виноваты, Мак-Грегор? Каждый из нас хочет наилучшей защиты наших национальных интересов, и если для этого необходимы атомные бомбы, что ж, нужно смотреть фактам в лицо. Государства не могут существовать иначе, как на эгоистической основе, и никакое международное объединение не заставит их пожертвовать своими интересами во имя общего блага. Наши друзья в Организации Объединенных наций хлопочут об этом, но вряд ли у них что-нибудь выйдет.


Там как будто дело идет неплохо, возразил Мак-Грегор.


Эссекс улыбнулся. Перед самым отъездом из Лондона я обедал с одним из членов американской делегации, очень остроумным малым. Он так перефразировал знаменитое изречение Клаузевица: Дипломатия это продолжение войны, только другими средствами. Вот вам ваши Объединенные нации, милейший!


Может быть, в настоящее время это и так, сказал Мак-Грегор, глядя на рубиновые звезды на башнях Кремля, но рано или поздно придется создать какую-нибудь организацию, которая помешает нам воевать. Конечно, это трудно, но все-таки возможно.


Это будет зависеть от таких людей, как вы, Эссекс знал когда нужно перестать спорить и затронуть личную струну в человеке. Ни одна организация ничего не изменит, пока за дело не возьмутся такие люди, как вы, молодые, беспристрастные. Пора вам, образованной молодежи, принять участие в разрешении всех этих проблем вот хотя бы иранской проблемы. Ваше дело позаботиться о том, чтобы она была улажена надлежащим образом. Разве вы не чувствуете, что это ваш долг, Мак-Грегор?


Как будто нет, сказал Мак-Грегор.


Но разве вы не видите, что этот спор об Иране жизненно важен для нас?


Нет, не вижу.


Эссекс пошевелил над тлеющими углями пальцами в шелковых носках и, вооружившись терпением, снова принялся за Мак-Грегора.


В таком случае, что же вы видите, Мак-Грегор? сказал он. Не бойтесь высказывать свое мнение. Мне в самом деле очень интересно услышать ваши соображения, ибо с их помощью я, быть может, лучше пойму нашу роль. Думается мне, что вы вообще не одобряете нашего намерения вести переговоры с русскими относительно Ирана.


Я считаю, что мы должны оставить Иран в покое, пусть иранцы сами устраивают свои дела, сказал Мак-Грегор. Я не знаю, хорошо или плохо они их устроят, но надо всем уйти оттуда, чтобы им не мешать. Какой смысл убеждать русских, чтобы они ушли из Ирана, если мы останемся? Мы просто заменили бы влияние русских на севере своим влиянием, а что в этом хорошего? Должен сказать, что я не понимаю, по какому праву мы вообще обсуждаем иранский вопрос с кем бы то ни было.


По праву оккупации, терпеливо ответил Эссекс.


По тому же праву, по какому мы действуем в оккупированной Германии, в Италии и Японии. Мы должны установить закон и порядок и дружественную нам власть, чтобы чувствовать себя в безопасности.


Тогда почему мы в Иране имеем дело именно с такими людьми, которые боролись против нас и во время войны были на стороне немцев?


Ни один из этих людей не входит в правительство.


Пока нет, но мы стараемся ввести их в правительство и посылаем их в Азербайджан. Шестеро из губернаторов и генералов, которых русские выкинули из северных провинций, придерживались германской ориентации, а теперь мы требуем, чтобы русские взяли четверых из них обратно.


Они есть в нашем списке?


Да.


Так вычеркните их. Нам такие люди не нужны.


Вся беда в том, что у нас очень много таких людей, и не только в Азербайджане. Например, мы только что выдали одному субъекту в Тегеране разрешение на покупку газетной бумаги. Всем известно, что он получал от немцев деньги за прогерманскую пропаганду и газету он собирается издавать на средства, полученные от немцев во время войны.


Вы это точно знаете?


Конечно.


А вы говорили об этом кому-нибудь в департаменте по делам Индии?


Говорил, и не раз.


И там ничего не сделали?


Ничего решительно. Мак-Грегор слез со стола. Но это только один малозначащий пример, продолжал он. Мы во всей стране делаем такие вещи. Мало-помалу худшие люди Ирана становятся нашими лучшими друзьями, потому что мы одержимы мыслью любым способом отделаться от русских.


А о чем же нам еще думать, как не о том, чтобы отделаться от них? спросил Эссекс.


Не знаю, сказал Мак-Грегор, но лучше, чтобы там были русские, чем кое-кто из тех людей, с которыми мы имеем дело.


А вам не кажется, что вы судите обо всем этом с точки зрения интересов Ирана и забываете о том значении, какое Иран имеет для интересов и безопасности Британской империи? Эссекс стал раскуривать трубку, и пламя спички на миг осветило комнату.


Может быть, сказал Мак-Грегор.


Вы находите, что это правильно? Спичка погасла.


Мак-Грегору вопрос не понравился, но так как в темноте он не видел лица Эссекса, то не так уж важно было, что ответить. Я знаю, что нужно сохранить империю, сказал он, но не теми методами, какие мы применяем в Иране. Он улыбнулся. Должно быть, я так говорю потому, что когда я в Иране, то я больше иранец, нежели англичанин.


Эссекс остался доволен ответом. Я вас понимаю, сказал он вкрадчиво. К сожалению, я всегда был и всегда буду англичанином, и мне трудно сочувствовать какой-нибудь стране, кроме моей собственной. Я бы хотел, чтобы вы мне побольше рассказали об Иране, Мак-Грегор. Я вижу, что вы любите эту страну, и я всегда охотно прислушиваюсь к суждениям любого честного человека. Иран для меня чужая страна, я никогда там не бывал, ничего о ней не знаю, поэтому я всецело полагаюсь на вас: вы можете научить меня по-настоящему понимать ее. Всегда откровенно делитесь со мной своими мыслями, потому что я хочу знать, как вам рисуется наша миссия здесь, в Москве. Эссекс чувствовал, что нашел способ воздействовать на Мак-Грегора. И, конечно, добавил он весело, дружелюбным тоном, я хочу, чтобы вы приняли самое непосредственное участие в наших переговорах. Если нам придется иметь дело с Сушковым, то основная работа будет поручена вам.


А в чем будет состоять эта работа?


Мак-Грегор сидел у камина напротив Эссекса, закинув ногу на низкий валик дивана.


Ну, будете вести переговоры или уточнять подробности общих соглашений, к которым мы можем прийти с Молотовым.


И я должен буду принимать решения?


Иногда, сказал Эссекс.


Мак-Грегор прищурил один глаз и потянул себя за ухо.


Вряд ли я на это гожусь, сказал он. Я мало что знаю о наших политических требованиях.


Тут ничего сложного нет, возразил Эссекс, Когда вы поймете суть нашей миссии, вы очень быстро войдете в свою роль.


Мак-Грегору вовсе не улыбалось входить в такую роль, но даже здесь, в уюте темной комнаты, он предпочел оставить эту мысль при себе. Впрочем, ему отчасти понравилось предложение Эссекса. Поговорить с Сушковым об Иране было бы даже приятно, каковы бы ни были намерения Эссекса. А может быть, удастся повлиять на Эссекса, и тогда их миссия обернется совсем по-другому. Во всяком случае, попытаться стоит. Мак-Грегор решил при каждом удобном случае указывать Эссексу на его ошибки.


В темной комнате воцарилась вечерняя тишина; отблески кремлевских звезд алели на покрытой лаком пыльной поверхности старой картины, висевшей над камином. А ведь Эссекс хорошо придумал посидеть в темноте, у погасшего камина. Тихо, уютно, и благодаря непринужденности Эссекса это вовсе не кажется странным.


Повидимому, Молотов не вызовет нас сегодня, сказал Эссекс.


Вероятно,- ответил Мак-Грегор.- Что же вы тогда предпримете?


А вот подумаю.


Разве непременно с Молотовым нужно говорить?


Лучше всего с Молотовым,- сказал Эссекс.


Повсюду так трудно добиться приема?


Да нет. В Вашингтоне, например, любой из представителей нашего посольства может зайти к государственному секретарю, и, смею вас уверить, дело решается тут же на месте.


Да, но с американцами мы много не спорим, сказал Мак-Грегор.


Правильно, подтвердил Эссекс, мы естественные союзники. И это большое счастье, ибо только наши объединенные силы могут остановить русских. В настоящее время одна Америка достаточно сильна, чтобы противостоять русским, и мы главным образом должны опираться на нее в нашей политике в Европе и на Среднем Востоке. Разумеется, Мак-Грегор, даром янки не станут помогать нам; мы уже имели случай убедиться в этом на Среднем Востоке. Они только что получили монопольную нефтяную концессию в Саудовской Аравии; теперь у американцев на Среднем Востоке больше нефтяных ресурсов, чем у нас. Поэтому Иран для нас вдвойне важен, ибо американцы будут пытаться вытеснить нас на Среднем Востоке повсюду, где наше влияние ослабеет. Но в наших общих интересах не пускать туда русских. И в этом отношении мы всегда можем рассчитывать на поддержку Америки. Эссекс тихонько рассмеялся. Надо сказать, что американцы еще больше против русских, чем мы, потому что им нужно оттеснить сначала их, а потом нас. Но я люблю американцев. С ними я умею и поговорить и посмеяться, я понимаю их и знаю, как с ними обращаться. А вот русские слишком непокладисты, и к ним очень трудно подступиться, в особенности когда они у себя дома. Как они показались вам в Иране, Мак-Грегор? Такие же крутые люди? Такие же неприступные?


Я что-то не помню, чтобы я видел советских людей в Иране, ответил Мак-Грегор. Там было много белоэмигрантов. На родину они не хотели возвращаться, но и в Иране им не нравилось. Впрочем, во время войны многие из них вернулись домой. Это были главным образом уроженцы Кавказа и Советской Армении. Мне кажется, они раскаивались, что покинули родину, каково бы ни было их отношение к русскому правительству.


Человек никогда не должен покидать свою родину, сказал Эссекс, что бы ни случилось. Если ему не нравится то, что там происходит, он все равно должен остаться и как-нибудь бороться против этого, а не удирать в Америку и Англию, как это делали многие европейцы во время войны. Слава богу, английских беженцев в эту войну не было.


А разве мы не эвакуировали людей в Америку и Канаду? спросил Мак-Грегор.


Только одних детей. Но я был против этого. Ко мне пришла моя родственница, благородная женщина из обедневшей семьи, любящая мать, и попросила меня отправить трех ее мальчиков в Канаду до того, как начнутся бомбежки. Я сказал ей, что в моих глазах даже первые английские переселенцы в Америку и те были трусы, и послал ее к чорту. Недавно я слышал, что ее дети в Канаде и не хотят возвращаться в Англию. Теперь из них не выйдет ни хороших канадцев, ни хороших англичан, а быть и тем и другим нельзя, правда?


Да, сказал Мак-Грегор. Быть и тем и другим очень трудно.


Мак-Грегор хорошо знал это. Он не бывал в Англии до семнадцати лет и не получил английского воспитания; отец его не общался со своими соотечественниками в Иране, так как большинство из них были кичившиеся своей английской национальностью чиновники, прикомандированные к Иранской армии или к старому шаху. Эти люди смотрели на Мак-Грегоров, как на странную, обособленную от них, непонятную семью: какой-то старый ученый шотландец с очень молодой и кроткой женой и молчаливый, замкнутый подросток, который учился не в английской, а в местной школе. Когда, наконец, Мак-Грегор поехал в Лондон и поступил в Ройял-колледж, он оказался там иностранцем и оставался им все пять лет учения. Не лучше было и в Иране, куда он потом вернулся, потому что нефтяные промыслы Англо-Иранской компании отличались от английской провинции только тем, что их окружала знойная, гористая пустыня. Жизнь там была даже более английской, чем в самой Англии, и Мак-Грегор никогда не участвовал в ней.


Дверь отворилась, вошла мисс Уильямс и включила свет. Прорезанный рубиновыми бликами мрак мгновенно рассеялся, и Мак-Грегор с Эссексом очутились друг против друга в несколько развязных позах: ступни Эссекса все еще покоились на решетке камина, а правая нога Мак-Грегора попрежнему была перекинута через валик дивана. Мак-Грегор опустил ногу, выпрямился и пригладил волосы, а Эссекс с досадой откинул голову и спросил мисс Уильямс, что ей нужно.


Простите, сказала она, я не знала, что вы здесь. Я принесла вечерний бюллетень Би-би-си и письма, которые вы мне продиктовали.


Мак-Грегор встал и взял у нее из рук бумаги, стараясь проявить как можно больше дружелюбия, потому что мисс Уильямс покраснела и от смущения даже уронила один листок. Он поднял его и отворил ей дверь, затем вернулся к Эссексу и вручил ему письма и один экземпляр бюллетеня. Взяв себе второй экземпляр, он чинно уселся за свой стол и начал читать, все еще находясь под обаянием непринужденной беседы с Эссексом.


Ах, чорт! сказал Эссекс. Вы читаете заявление иранского посла?


Да. Мак-Грегор прочел бюллетень Би-би-си до конца. Откуда он знает, что русские стягивают войска к северной границе с целью вторгнуться в Иран? К нам таких сообщений не поступало, а мне известно, что почти всю информацию о действиях русских иранцы получают от нас. У нас не было таких донесений.


Посол просто немножко переигрывает, сказал Эссекс и засмеялся.


Но он же сделал официальное заявление, возразил Мак-Грегор.


Дурак, проворчал Эссекс. Бывают случаи, когда такой нажим нужен, но не сейчас. Лучше бы они не путались это дело и предоставили все мне. Вот к чему приводит участие американцев. Они всегда переигрывают.


С какой стати русским стягивать войска к северной границе, когда они могут ввести сколько угодно войск в оккупированный ими Северный Иран? И при чем тут американцы?


Американцы любят устраивать панику. Это очень грубый дипломатический прием. Должно быть, этот несчастный перс в Лондоне, или Париже, или Вашингтоне, или еще где-то попался на удочку. Чорт с ним, не стоит из-за этого волноваться, Мак-Грегор.


Мак-Грегор так разозлился, что ему не сиделось на месте, и он решил прогуляться.


Я вам больше не нужен? спросил он Эссекса.


Нет. Я, пожалуй, свяжусь с американцами и потолкую с ними. Загляните попозже, хорошо?


Мак-Грегор кивнул.


Вероятно, ночью будет фейерверк по случаю Нового года, сказал Эссекс. Здесь, видно, любят фейерверк, салюты и все такое. Мне всегда хотелось посмотреть на их салюты. Сегодня, может быть, увидим. Вы куда-нибудь пойдете?


Я что-то устал, сказал Мак-Грегор. Пожалуй, лягу пораньше спать.


Я тоже. Хотя мне, вероятно, придется пойти к американцам. Будьте добры, Мак, скажите мисс Уильямс, что она может уходить, и по дороге потушите свет.


Мак-Грегор повернул выключатель и оставил Эссекса в потемках.


Мисс Уильямс перестала стучать на машинке и, подняв глаза на Мак-Грегора, позавидовала его нежной коже и строгим чертам. Ей нравилось умное лицо Мак-Грегора, и она подумала, что именно такое лицо и должно быть у мужчины: спокойное, несколько замкнутое и в то же время уверенное.


Надеюсь, я не помешала вам, когда вошла. сказала она.


Нет, ответил он. Мы просто сидели у камина.


Мне показалось, что лорд Эссекс был недоволен моим приходом.


Он просто спать хочет, сказал Мак-Грегор, удивляясь, чего это она так краснеет. Вы можете уходить. Очевидно, Молотов уже не вызовет нас сегодня.


Она с радостью подумала, что он мог бы и не говорить ей этого. Сейчас, только кончу печатать это письмо. Я не спешу. Вы будете встречать Новый год, мистер Мак-Грегор?


Нет, не думаю.


Мы все собираемся в Британском союзнике. Может быть, вы придете? Она откинула светлую прядь волос, упавшую на ее розовое лицо.


Где вы собираетесь?


В Британском союзнике. Это газета, которую наше министерство информации издает здесь для русских. Разве вы не слышали о ней?


Я не думал, что русские позволяют иностранцам издавать здесь что-либо.


Русские издают газету в Лондоне, а мы здесь. И американцы тоже. Они начинают выпускать большой журнал на русском языке с цветными иллюстрациями, вроде Лайф, но у них только ежемесячник, а у нас еженедельник.


А что мы там пишем? Рассказываем русским о войне?


Теперь уже нет, ответила она. Главным образом о восстановлении, о парламенте, о наших методах или о королевской фамилии и об империи. Я дам вам номер, как только выйдет.


С удовольствием почитаю.


Так вы придете сегодня вечером?


Не думаю, но, во всяком случае, спасибо за приглашение. Я все еще не выспался, сказал он. Когда начнется салют?


В полночь, вероятно.


Может быть, я и дождусь.


С наступающим Новым годом, сказала она.


И вас также, ответил он. Спокойной ночи.


Он вышел через главный подъезд и по обледенелому двору посольства направился к квартире Мелби. Обед в обществе Мелби прошел слишком молчаливо даже для Мак-Грегора, и он был рад, когда Мелби, угостив его коньяком, встал из-за стола. Мак-Грегор подумал было, не лечь ли ему сразу спать, но он все еще не совсем успокоился и поэтому решил погулять по Москве.


В воротах он чуть не столкнулся с женщиной, которая шла медленно, низко опустив голову. Он посторонился, чтобы пропустить ее, и тут же признал в ней Кэтрин Клайв, смелого конькобежца. Он поздоровался с ней, помог ей сойти на мостовую и повел через дорогу к гранитному парапету набережной. Ей, видимо, было безразлично, с кем она идет рядом и на чью руку опирается.


Как глупо, что я не надела боты, сказала она. Сплошной лед под ногами. Она крепко держалась за его руку. Куда вы идете?


Просто хотел посмотреть Москву, ответил Мак-Грегор.


Вы уже бывали здесь?


Нет.


Тогда можете пойти со мной на Красную площадь. Она пошла с ним в ногу, и это не стоило ей труда, потому что они были почти одного роста. Вы ведь Мак-Грегор, да? спросила она.


Да.


Ну как, вам уже надоела Москва? Вопрос прозвучал равнодушно и в то же время вызывающе.


За два дня? спросил он.


Для большинства двух дней достаточно, пренебрежительно сказала она. Разве вам не говорили, какой это ужасный город?


Пока нет.


Ну так скажут, посулила она. Когда мы вас тут обработаем, мистер Мак-Грегор, вы будете рады уехать из Москвы.


Кто меня обработает? спросил он.


Может быть, мне не следовало бы говорить об этом, сказала она, понизив голос, с наигранной кротостью, но рано или поздно кто-нибудь из посольства попытается открыть вам глаза на Россию. Неужели до сих пор никто не принимался за вас?


Нет.


Тогда ждите.


Боюсь, на это не хватит времени. Ведь я пробуду здесь очень недолго.


В таком случае вы можете выдержать это испытание.


А вы давно здесь? спросил он.


Год с лишним.


И выдержали испытание?


С трудом, ответила она.


Мак-Грегор не знал, шутит Кэтрин Клайв или говорит серьезно.


Скажите, снова заговорила она, как русские отнеслись к тому, что вы с лордом Эссексом явились без доклада в министерство? Они были шокированы?


Они удивились.


Еще бы, сказала она. Это очень хорошо. Никто до сих пор туда не врывался и не удивлял их. Как вы думаете, русские были недовольны?


По-моему, нет.


И все же никто здесь этого не поймет, сказала она, лениво растягивая слова. Ей, видимо, доставляло удовольствие говорить по-английски, но ее небрежный, насмешливый тон плохо вязался с обликом красивой, сдержанной девушки, которую Мак-Грегор видел накануне в кабинете Дрейка. Ее чрезмерная самоуверенность сначала смущала его, но вскоре эта самоуверенность сменилась непринужденностью, и Мак-Грегор, отбросив всякие церемонии, тоже почувствовал себя легко и свободно.


По-моему, посол более шокирован, чем русские, и если это так, то вы с Эссексом преуспеете в Москве.


Мы еще не видели Молотова, сказал Мак-Грегор, и, может быть, вообще не увидим.


Ничего, просто они будут тянуть, сказала она, так же, как мы тянем, когда им что-нибудь от нас нужно. В общем мы квиты. Она выпустила его руку и плотнее запахнула свою пушистую меховую шубку. Теперь лучше идти гуськом, сказала она. Нам нужно подняться на мост, а дорожка тут очень узенькая и крутая. Я пойду вперед.


Она пошла медленно, но ничуть не остерегаясь, и Мак-Грегор последовал за ней по обледенелой дорожке до лестницы, ведущей на мост. Когда они очутились на мосту, она снова взяла его под руку.


А почему Москва никому не нравится? спросил он.


Вероятно, потому, что мы живем здесь, как на острове.


Не общаясь с русскими?


Вы же сказали, что вас еще никто не обрабатывал.


Я кое-что слышал.


Отчасти это, сказала она, но, вероятно, мы сами виноваты. Нам особенно хвалиться нечем, мистер Мак-Грегор.


А вы знаете кого-нибудь из русских? настаивал он.


Очень немногих.


А почему русским запрещают знакомиться с англичанами?


Никто им не запрещает. Она смахнула снег с перил моста, и он посыпался вниз, на лед реки. Но русские благоразумно сторонятся иностранцев, потому что слишком много махинаций исходило от посольств. Поэтому русские избегают нас.


Я думал, что с войной это изменилось, сказал он.


Война никого не изменила, возразила она, ни нас, ни русских. В известном смысле можно сказать, что мы сейчас воюем с ними.


Вот этого я не могу понять. Против ожидания Мак-Грегору легко было сознаться в этом своей насмешливой спутнице. А из-за чего нам с ними воевать?


Повод найти нетрудно, ответила она снисходительно. Мы достаточно сердиты на русских за Иран, чтобы взять твердый курс по отношению к ним, правда?


Да, но это все-таки не война.


Как будто нет, сказала она. А все-таки это глупая история.


С Ираном?


Да, и вообще все. Мы сами не знаем, чего мы ждем от русских или чего они ждут от нас. Вы, например, знаете?


В Иране, во всяком случае, не знал, ответил он.


И здесь не узнаете, сказала она. Такие люди, как я и еще другие, наговорят вам всякой всячины, но если у вас есть здравый смысл, вы никого не станете слушать. Мы здесь ведем такую нелепую жизнь, что постоянно злимся, а вы нас не слушайте, и тогда, быть может, вам здесь понравится.


А вам здесь нравится? Он смотрел на ее поблескивающие серьги.


Я бы вам сказала, что нет, не нравится, ответила она спокойно, но я не люблю жаловаться на свою судьбу. Предполагается, что мы страдаем оттого, что отрезаны от русских. Мы всегда очень трогательно говорим о таких вещах. Если вы были в Каире или в других наших посольствах, вы, вероятно, видели, много ли мы общаемся с местным населением. Я не думаю, чтобы это было так уж важно, общаемся мы с местными жителями или нет, но вряд ли стоит кричать о какой-то нашей особенной изоляции здесь. Виноваты в этом главным образом наши английские нравы и мы так же сторонимся русских, как и они нас. Итак, вы видите, это заколдованный круг. Может быть, Россия для большинства слишком твердый орешек.


А для вас? Мак-Грегору самому понравился его вопрос.


Это мне поделом, сказала она небрежно и сжала его локоть. Мак-Грегор понял, что она над собой смеется. Я ничуть не умнее других и тоже никогда не могу понять, почему русские поступают именно так, а не иначе. Мы поступаем глупо, потому что невежественны, и здесь можно винить в этом русских, а в других странах мы даже не замечаем своего невежества.


Это было так верно и так язвительно, что Мак-Грегор засмеялся. Когда они очутились под одним из желтых фонарей, освещавших мост, он повернул голову, потому что ему захотелось получше рассмотреть Кэтрин Клайв. Повидимому, и ей захотелось взглянуть на него, глаза их на миг встретились, и тотчас же оба отвернулись. В этот короткий миг Мак-Грегор смотрел на нее, как мог бы иностранец смотреть на английскую девушку, такими типично английскими показались ему нежные, точеные черты ее лица, прямой тонкий нос, слегка выступающие скулы. Рот у нее тоже был английский, широкий и прямой, совсем не похожий на маленькие пухлые рты персиянок.


Вот подымемся в гору и выйдем на Красную площадь, сказала она, когда они переходили мостовую. Это единственная площадь в Москве, которая вам понравится, потому что она не такая голая, как остальные. Они все были бы очень красивые, если бы посадить хоть немного деревьев.


А мне нравятся такие просторы.


Разонравятся, когда поживете тут немного.


Она сказала это так убежденно, что он не стал спорить.


Вы, должно быть, никого не знаете в Москве? спросила она. Они перешагнули через незаделанную трубу и пошли по тротуару.


Нет, ответил он, но я ищу одного человека.


Они опять шли в ногу. А вы знаете, где он живет?


Я ничего о нем не знаю, сказал Мак-Грегор, кроме того, что он, вероятно, работает в одном из институтов.


А как его зовут!


Профессор Онегин. Мак-Грегор посмотрел на витые купола Василия Блаженного. Он геолог, точнее петрограф, специалист по осадочным отложениям.


Она спросила со сдержанным, но живым интересом: Зачем он вам?


Мне надо поговорить с ним, сказал Мак-Грегор, а может быть, и поспорить.


Вот как? О чем?


Они уже дошли до середины Красной площади, и хотя освещение было слабое, Мак-Грегор видел ее всю, до самой кремлевской стены. Большие часы на Спасской башне показывали почти девять, и Мак-Грегор подумал: будут ли они бить? Профессор Онегин не согласен с тем, что я написал о скалах Керманшаха, сказал он и добавил в виде пояснения: Керманшах это провинция на северо-западе Ирана.


О чем же вы могли там поспорить? Как вы туда попали? спросила она, и Мак-Грегору тоже показалось, что Керманшах это где-то очень далеко.


Я бывал там несколько раз, сказал он. Мы с отцом ездили по южной части Керманшаха и собирали образцы горных пород. Я и диссертацию писал о морских микроископаемых Керманшаха.


Казалось бы, все ясно, но Кэтрин Клайв не удовольствовалась этим объяснением. А что вы писали? Доказывали, что там есть нефть?


Не совсем, ответил он. Я пытался доказать, что, изучая расположение и скопление морских ископаемых, можно определить глубину моря и температуру воды в любой геологический период.


А на что это нужно знать глубину морей, которые уже давно превратились в сушу?


Милиционер свистнул и сказал им, чтобы они не ходили по мостовой. Он провожал их глазами, пока они не вернулись на тротуар.


Определив особенности когда-то существовавшей воды, сказал Мак-Грегор, можно многое узнать о том, как впоследствии образовалась суша, ее строение, ее возраст. В геологии так много основано на предположениях и догадках, что любое усовершенствование методов, при помощи которых мы изучаем прошлое земли, может содействовать нашим изысканиям.


А что говорит профессор Онегин?


Настойчивые вопросы Кэтрин вызывали не столько досаду, сколько любопытство Мак-Грегора, и он начал терпеливо объяснять: Мой спор с профессором Онегиным начался, когда я поступил в Англо-Иранскую компанию. Иранское правительство еще до войны заложило буровую скважину на плато Хуш, возле самой границы английской концессии в Керманшахе. Я так и не понял, почему иранцы начали там бурить: сами они мало занимались разведкой нефти. Вероятно, рассчитывали заинтересовать американцев. Как бы то ни было, они заложили пробную скважину на Хуше; но потом бурение приостановили, потому что иранский геолог дал заключение, что нефтеносный пласт уже пройден и что нефти там нет. Я тогда был на промыслах в Южном Иране, и хотя эта скважина была не наша, мы раздобыли все отчеты и пробы. Меня интересовало все, что шло из Керманшаха, поэтому я очень внимательно прочел все материалы, и мне показалось, что заключение геолога неправильно. Потом мне удалось самому попасть в Керманшах. На основании отчетов палеонтологов и моих собственных наблюдений я решил, что нефтеносный пласт вовсе не был пройден.


Замечательно, сказала она.


Я, конечно, был слишком самоуверен и действовал слишком поспешно; я написал работу о нефтеносных пластах на Хуше. Один из моих друзей представил ее в геологическое общество для Е. В..


Она вопросительно посмотрела на него.


Для напечатания в Ежеквартальном вестнике Лондонского геологического общества, пояснил он. Я очень удивился, когда узнал, что работу напечатали, а после мне было неловко, потому что иранские геологи опубликовали свои соображения в том же журнале. А потом спор прекратился, потому что началась война.


А что же Онегин? спросила она настойчиво и нетерпеливо.


Несколько месяцев назад мне показали русский геологический журнал, в котором профессор Онегин ссылается на мою статью и опровергает мои выводы. Он читал иранские отчеты о скважине и пришел к выводу, что я ошибся, а заключение геологов правильно.


Это и есть ваш спор?


Он кивнул. Это и есть наш спор.


А причем тут ваши микроископаемые?


В них-то вся загвоздка, сказал он. Понимаете, все дело в конечном счете сводится к спору о том, какого происхождения определенные горные породы глубоководного или мелководного. Геологи говорят мелководного. А я, как микропалеонтолог, считаю их глубоководными. Профессор Онегин петрограф, специалист по горным образованиям, и он поддерживает мнение геологов.


А разве нельзя пробурить глубже и установить это раз и навсегда?


Можно, но кто станет бурить? Иранское правительство больше не интересуется этой скважиной, а русским тоже ни к чему, раз их специалисты говорят, что там нет нефти.


Значит, вы так никогда и не узнаете, сказала она с некоторым злорадством.


Он пожал плечами. Может быть, и не узнаю.


Так чего же вы хотите от профессора Онегина?


С ними поравнялась группа русских солдат, и Мак-Грегор удержал Кэтрин, чтобы дать им дорогу.


Когда выдвигаешь какое-нибудь научное положение, а другие его опровергают, то это всегда задевает самолюбие. Онегин, например, говорит, что я обнаружил микроископаемые там, где их вовсе нет.


Она внимательно поглядела на этого чужого, сдержанного человека, вдруг превратившегося в пылкого ученого. Вы надеетесь разыскать Онегина?


Я просил одного русского в министерстве иностранных дел связать меня с ним, ответил Мак-Грегор, а больше ничего еще не успел.


Хотите, я попробую найти его? спросила она лукаво.


Мак-Грегор вдруг спохватился: они так стремительно прошли по Красной площади, что он не рассмотрел ее как следует. Теперь она уже осталась позади, и мягкий насмешливый голос Кэтрин Клайв напомнил ему о том, где он находится.


Вы не беспокойтесь, ответил он, я уж как-нибудь найду его сам.


Мне это, вероятно, будет легче, сказала она, не нужно только болтать об этом.


Почему? спросил он. Тут же нет никакой тайны.


Помните, сказала она, вы из посольства.


Так что же? Я только хочу поговорить с Онегиным о нашем споре. Кто же станет возражать против этого?


Может быть, вы правы, сказала она с сомнением в голосе. Ну, так как же, поискать вам его?


Только в том случае, если это можно сделать открыто, сказал он и, вспомнив о долге вежливости, поспешил добавить: И если это вас не затруднит. Это так любезно с вашей стороны.


Мне просто интересно, небрежно ответила Кэтрин. Она остановила его и повернулась лицом к площади, чтобы полюбоваться украшенными к Новому году зданиями. Прежде, чем вы уедете из Москвы, попробуйте пройти отсюда прямо через площадь к главным воротам Кремля, под часами. Вас непременно еще до ворот остановит милиционер или часовой. У вас спросят документы, а потом состоится интересный разговор. Вы, кажется, говорите по-русски?


Немного.


Я почти не говорю, сказала она, но это очень занятно, особенно, если добраться до самых ворот и сделать вид, что хочешь проникнуть в Кремль.


А что тогда?


Просто не пустят, сказала она.


Туда вообще не пускают?


Только с пропуском. Она еще постояла, чтобы он получше рассмотрел темные очертания мавзолея Ленина на фоне кремлевской стены. Раньше в Кремль было очень легко пройти лет десять-пятнадцать назад, до убийства Кирова. Киров был близким другом Сталина и пользовался большой популярностью.


Мак-Грегор посмотрел на приближающуюся к девяти стрелку и опять подумал, будут ли часы бить.


Они действуют несколько круто в таких случаях, сказала Кэтрин, но, по-моему, так и следует. Зато во время войны у них, видимо, было мало предателей. Меня эти строгости никогда не возмущали. А вас? Она бросала такие вопросы мимоходом, словно невзначай, и тем вызывала Мак-Грегора на откровенность так ловко, что он и не замечал ее намерения.


Да, теперь невольно задумываешься над тем, сказал он, много ли правды было во всем том, что мы слышали о России. Вот, например, большинство людей думало,что русская армия будет разгромлена, а видите, что произошло. Что-то такое есть в России, что вызывает резко противоположные мнения о ней, и поэтому неизвестно, чему верить или не верить из того, что о ней говорят.


А у вас есть определенные убеждения, мистер Мак-Грегор? спросила она.


Нет. Определенных нет.


Вот это умно, сказала она. Вы России совсем не знаете?


Нет, не знаю, но она меня очень интересует.


Но кое-что вы же, наверно, знаете. Ну хотя бы в области науки.


В области науки русские такие же, как и все, сказал он.


Они, кажется, все сохраняют в строжайшей тайне?


В некоторых отраслях науки да.


А ведь это плохо для вас, ученых?


Да, но в наше время все так делают, и русские в этом отношении ничуть не хуже нас. Обычно они даже охотно делятся своими научными открытиями.


А вдруг это просто ловкая пропаганда?


Нет, сказал он. В науке все без обмана.


Она засмеялась. Часы на Спасской башне начали бить, и Мак-Грегор с удовольствием слушал их бой, хотя теперь ему стало ясно, что Кэтрин Клайв заставила его невольно высказать очень определенное мнение.


Хорошо звонят, сказал он.


А я вообще не люблю звона, сказала она, особенно церковного. Он такой настойчивый и ханжеский. Терпеть не могу.


Я в первый раз услышал колокольный звон, когда приехал в Англию.


Господи, где же это вы жили?


В Иране.


Ах да, верно! Скажите, в вас нет иранской крови?


Нет, засмеялся он. А что?


Очень уж вы осмотрительны. Для настоящего англичанина вы слишком типичный англичанин. Мне следовало сразу догадаться, что вы жили не в Англии. Вы приехали туда учиться?


Да.


А потом вернулись в Иран?


Он кивнул. Я только месяцев восемь работаю в департаменте по делам Индии, словно оправдываясь, сказал он.


А-а! проговорила она одобрительно. И вы там останетесь?


Вряд ли.


Почему?


Это не моя специальность.


Но вы же блестяще начали свою карьеру, сказала она, и Мак-Грегор не понял, смеется она над ним или говорит искренно. Казалось, она сама этого не знала.- Ваш приезд в Москву в качестве помощника лорда Эссекса открывает перед вами широкое дипломатическое поприще. Зачем вам возвращаться к микропалеонтологии, когда вам так необыкновенно повезло в дипломатии. Вы, должно быть, способный человек, если лорд Эссекс вас выбрал.


Я ничего не понимаю в дипломатии.


Поймете, сказала она. Большинство наших молодых дипломатов дураки и тупицы; так что каждому, кто не глуп и умеет мыслить самостоятельно, очень легко выдвинуться, особенно, мне кажется, состоя при Эссексе. Вы сделаете большую глупость, если упустите такую блестящую возможность.


Мак-Грегор все еще не знал, как отнестись к ее словам, и предпочел промолчать.


На минуту их разделила толпа, вливавшаяся на станцию метро с черными колоннами, похожую на дельфийский храм. Огромная буква М отбрасывала красноватые отблески на обледенелый тротуар и толкающихся людей. Когда Мак-Грегор сошел на мостовую, где его дожидалась Кэтрин, он впервые заметил, как красиво ее блестящие волосы падают на пышный воротник из-под меховой шапочки.


А вы давно из Лондона? спросил он.


Года два.


Вы служили в Форейн оффис?


Нет что вы! В женском корпусе военно-морского флота. И, кажется, я все еще числюсь там. Вам понравилось в армии, мистер Мак-Грегор?


Ничего.


Странно. Я думала, что вы тяготились службой в армии.


А вы? спросил он.


Я всегда находила, что это чушь. Женщины делали вид что служат во флоте, а на самом деле только поплевывали на тряпочку, протирая медные части, и украшали помещения штабов. Пустая трата времени. Особенно в последние годы мы только это и делали. При первой возможности я ушла оттуда и временно перевелась в Форейн оффис. Таким образом я попала в Каир, но и оттуда скоро выбралась.


Вам хотелось ехать в Москву?


У меня был выбор сюда или в Швецию. Я предпочла Москву.


Женщина атташе посольства это новшество, правда?


Я вовсе не атташе, а только исполняю обязанности. Насколько мне известно, есть только одна женщина атташе посольства. Я просто временное приобретение, и, вероятно, мне поручили обязанности атташе потому, что я ни на что другое не гожусь. Печатать на машинке я не умею и держать архив в порядке тоже не могу.


Вы останетесь на этой работе? в свою очередь спросил Мак-Грегор.


Если не надоест, ответила она. Это удобный способ путешествовать и гораздо приятней и дешевле, чем ездить с одного курорта на другой.


Она остановилась перед вращающейся дверью.


Это Метрополь, сказала она. Мне нужно зайти сюда за одним приятелем.


Тогда всего хорошего, с сожалением сказал он. Увидимся в посольстве.


Вы умеете кататься на коньках? спросила она.


Нет, не умею.


Надо попробовать. Я постараюсь достать вам коньки. Когда ей этого хотелось, голос у нее становился звучным и естественным, без резких насмешливых ноток. Интересно посмотреть, как такой осторожный человек катается на коньках. Сердечного тона хватило ненадолго.


Мы смотрели из окна посольства, как вы катаетесь сказал он.


Знаю. Кэтрин поднесла руку в перчатке к свое стройной шее. Может быть, и вы зайдете со мной? -сказала она. Я ненадолго, а потом вы можете пойти вместе с нами в Британский союзник встречать Новый год.


Меня приглашала мисс Уильямс, а я сказал ей, что рано лягу спать.


Это не важно, скажете Элле, что передумали. Она девушка разумная и не обидится. Пойдемте, я вас познакомлю с Джебом Уилсом. Он корреспондент и очень обрадуется знакомству с вами. Идемте. Не дожидаясь его согласия, она толкнула вращающуюся дверь.


Мак-Грегору оставалось только следовать за ней.


В просторном вестибюле, разделенном широкими мраморными колоннами, было темновато. На каменном полу лежали ковровые дорожки. За конторкой портье сидел человек не в ливрее, а просто в пиджаке с крахмальным воротничком и мятым галстуком. Он поднял голову и мельком посмотрел на них. Возле него сидела женщина в толстом свитере. Кэтрин прошла мимо них и мимо решетчатого лифта к лестнице. На лестнице было довольно темно, но Кэтрин умела ходить по ступенькам, точно их и не было, и Мак-Грегор не спускал с нее глаз, пока они не дошли до площадки первого этажа где вдоль стен стояли диваны с высокими спинками. За небольшим столом красного дерева сидела пожилая женщина с приветливым, добрым лицом; она подняла на них усталые глаза и смотрела им вслед, пока они не скрылись в длинном темном коридоре.


Кэтрин подошла прямо к одной из последних дверей и подергала ручку.


Джеб, это я, крикнула она. Я не одна.


Дверь открыл мужчина с густой шапкой черных волос.


Увидев, что брюки его держатся и на подтяжках и на поясе, Мак-Грегор сразу понял, что перед ним американец.


Хэлло, Кэти, сказал он, погрейтесь у печки, пока я надену пиджак.


Они вошли в комнату, где еле помещалась узкая кровать, стоявшая у стены. Это Джеб Уилс, сказала Кэтрин Мак-Грегору, а это, Джеб, помощник лорда Эссекса. Его зовут Мак-Грегор. Мужчины обменялись рукопожатием а Кэтрин села на край кровати перед электрической печкой.


Почему у вас так голо в комнате? спросила Кэтрин американца. Она постепенно превращается просто в склад для книг.


Смуглое лицо Джеба Уилса с черными глазами и густыми бровями расплылось в улыбке, открывшей крупные, ровные зубы. Я люблю бивуачную жизнь, Кэти, сказал он.


Вы становитесь жалким холостяком, сказала Кэтрин.


Это не по моей вине, сказал он, надевая калоши.


Вы холостяк? спросила она, обращаясь к Мак-Грегору.


Да.


Я так и думала. Это сразу видно. Джеб холостяк от литературы, а вы холостяк от науки. Вы оба слишком умны, чтобы жениться.


Надо что-нибудь принести с собой? Может быть, водку? спросил Джеб Уилс.


Нет, не надо, сказала Кэтрин и выключила печку.


Тогда пойдемте.


Она взяла обоих мужчин под руки, и они пошли по оживленным, празднично убранным улицам. Посреди большой площади перед гостиницей Метрополь стояли грузовики с музыкантами, и вокруг них многочисленные пары уже танцовали венские вальсы на русский лад. Они не остановились посмотреть на танцы и прошлись по широкому Охотному ряду главной магистрали Москвы. Мак-Грегор увидел большие портреты Сталина и других русских государственных деятелей в широких окнах гостиницы и здания напротив. Между портретами были натянуты длинные красные полотнища. Из громкоговорителей, установленных на всех перекрестках, неслись бойкие украинские песни, заглушая томные звуки вальса. Идти им было недалеко; Дойдя до середины Кузнецкого моста, они вошли в подъезд рядом с магазином дамского платья, поднялись по деревянной лестнице и очутились в редакции Британского союзника.


Редакция помещалась в бывшей жилой квартире; внутренние стены были разобраны; фанерные перегородки, делившие помещение на части, придавали ему вид временной армейской постройки. Дощатые полы, ничем не покрытые, были потерты, в передней стояла большая, сложенная из кирпичей печка, от которой шли оцинкованные трубы, обогревавшие все помещение. В самой большой комнате, длинной и узкой, с книжными шкафами вдоль стен, стояли раздвинутые столы, уставленные кушаньями и напитками. Вокруг столов сидели мужчины и женщины, а в конце комнаты несколько пар танцовало под патефон. Народу было так много, что новых гостей не сразу заметили, но Кэтрин не могла долго оставаться незамеченной. Им тут же налили пуншу, и Мак-Грегора познакомили с главным редактором маленьким румяным лондонцем. Потом Кэтрин обошла с Мак-Грегором всю комнату, мимоходом знакомя его со всеми. Кроме нескольких русских девушек, тут собрались одни англичанки сотрудницы редакции или посольства, а большинство мужчин были работники Британского союзника, сотрудники других посольств, корреспонденты газет или офицеры из английской военной миссии. Все они знали Кэтрин, но держались с ней как-то излишне почтительно и осторожно.


Мак-Грегор заметил это и понял, что с приходом Кэтрин атмосфера на этой вечеринке изменилась. Он с удовольствием следил за тем, как она завладевала комнатой в точности так же, как Эссекс завладевал посольством. Все невольно подчинялись ей, и она это знала.


Кэти, обратился к ней один из американцев, вы все еще заправляете посольством от имени вашего старика? Это было сказано так грубо и цинично, что Мак-Грегор пристально посмотрел на говорящего. Он увидел коротко остриженные волосы, толстые губы и такие же наглые, как голос, глаза, смотревшие на Кэтрин с нескрываемой жадностью. Выражение лица американца говорило о том, что его бесцеремонность не имеет границ.


А вы все еще правите миром от имени своей газеты? ответила Кэтрин.


Честное слово, Кэти, вас следовало бы назначить посланником, сказал американец. Он явно не шутил. Видимо, он вообще не умел шутить.


Это Эл Хэмбер, сказала Кэтрин Мак-Грегору. Она, представила ему и других корреспондентов Джексона Стайла и Питера Холмса. А это мистер Мак-Грегор. Он приехал вчера ночью с лордом Эссексом.


Мак-Грегор по наружности сразу определил, что Хэмбер и Стайл американцы, а Холмс англичанин. Стайл был мужчина крепкого сложения с ясными, удивленными глазами. В отличие от самоуверенного Хэмбера, у него был озабоченный вид. Англичанин Холмс высокий белокурый мужчина был самый красивый из них. Не вынимая трубки изо рта, он спокойно и деловито кивнул Мак-Грегору. Мак-Грегор тоже кивнул в ответ. Он почувствовал, что все эти люди хорошо знают друг друга. Как всегда замкнутый, Мак-Грегор, находясь в этом кружке, был как бы вне его; он наблюдал их, быстро определяя свое отношение к ним.


Мы только что говорили про Кэти, сказал Хэмбер, когда к ним подошел Джеб Уилс, что ей следует быть, по крайней мере, посланником, если не послом. Но англичане, кажется, не любят женщин-послов? Этого, повидимому, добились лишь русские женщины.


Оставив Мак-Грегора с мужчинами, Кэтрин отошла с таким видом, словно заранее знала все, что они могут сказать.


Вернувшись, она услышала слова Хэмбера: Остановить русских должны Англия и Америка. Это наша единственная надежда избежать гибели.


Холмс вынул трубку изо рта. По-моему, лучше всего сбросить бомбу, и дело с концом.


Может быть, этого и не потребуется? хмуро сказал Стайл.


Очень даже потребуется, возразил Хэмбер. Чего тут миндальничать?


Ну, я не согласна, сказала Кэтрин. Если вы, американцы, начнете раскидывать свои атомные бомбы, рано или поздно кто-нибудь сбросит бомбу на Англию, и тогда мало что от нее останется.


Англии все равно конец, проговорил Холмс.


Постыдились бы! сказала ему Кэтрин.


К сожалению, это так, бесстрастно ответил Холмс. Уже пятнадцать лет, как я социалист. Пятнадцать лет я ждал, чтобы в Англии победили социалисты. А теперь это уже не имеет особого значения. Мы слишком бедны, чтобы стоять на своих ногах, и слишком слабы, чтобы сражаться в одиночку. Перед нами выбор стать младшим партнером либо Америки, либо России, и, на мой взгляд, пусть лучше Англия погибнет, чем станет партнером России. С американцами у нас, по крайней мере, одинаковые идеалы и одинаковые нормы общежития, и раз уж мы должны идти с ними, то что же делать? У нас нет другого выхода, и если они хотят бросить бомбу на русских, пусть бросают скорей, чтобы покончить с этим. Я живу здесь пять лет и не считаю, что мир понесет большой ущерб, если все это взлетит на воздух, при условии, что я буду подальше и что русские не смогут дать сдачи.


У русских тоже, может быть, есть бомба, ехидно сказала Кэтрин.


Может быть, уныло согласился Холмс.


Хэмбер засмеялся, а Стайл заметил: До этого их наука еще не дошла.


Это вам неизвестно, возразила Кэтрин.


Вы всегда спорите, Кэти, сказал Стайл. Вы знаете не хуже меня, что русские не могут изготовить атомную бомбу. Для этого у них нет ни научных, ни технических возможностей.


Ничего такого я не знаю, ответила она и посмотрела на Мак-Грегора, который стоял, прислонившись к книжному шкафу, и слушал разговор с видом театрального зрителя, следящего за действием на сцене. Он внимательно смотрел на них, особенно на Кэтрин. Он уже достаточно пригляделся к ней, чтобы видеть, что она вмешивалась в разговор только когда могла что-нибудь возразить; но в эту минуту он не заметил, что ее глаза устремлены на него.


Мак-Грегор ученый, сказала она Стайлу. Спросите его, способны ли русские изготовить атомную бомбу.


Уединение Мак-Грегора мгновенно было нарушено, все обернулись к нему с такой поспешностью, словно он только что вырос из-под земли. Он понял, что ему придется померяться силами с этими людьми, здесь же, среди музыки и танцев, под веселый говор гостей, запивающих бутерброды с сыром водкой и пуншем.


Я не физик, сказал Мак-Грегор. Поэтому я мало знаю об атомной бомбе.


Во всяком случае, вы больше понимаете в науках, чем мы, сказала Кэтрин.


Но я ничего не знаю о России, ответил он.


Вам ничего не нужно знать о России. Вы только скажите, достаточно ли в России развита наука, чтобы русские могли изготовить атомную бомбу. Ну, скажите!


Вероятно, пробормотал Мак-Грегор.


Пожалуйста, мистер Мак-Грегор, бросьте вы свою осторожность ученого, сказала Кэтрин. -У вас должно быть свое мнение. Как вы думаете, русские отстали от других стран в области физики?


Мак-Грегор чувствовал, что на это он должен дать прямой ответ, если не хочет показаться дураком.


В прошлом году американцы присудили премию имени Франклина русскому ученому за его труды в области физики низких температур. Я слышал, что в этой области и некоторых других областях чистой физики русские ушли далеко вперед, но лично я об этом знаю мало.


Низкие температуры это не атомная бомба, сказал Стайл.


Правильно, согласился Мак-Грегор. Но эту проблему нельзя отделять от изысканий в других областях физики. Физика низких температур дает очень много для изучения свойств водородного атома, а в науке всегда одно влечет за собой другое, особенно в физике.


Какое это имеет отношение к атомной бомбе? спросил Хэмбер.


Никакого, согласился Мак-Грегор, но ведь использование атомной энергии это прежде всего вопрос научных исследований, а в России научные исследования ведутся в не меньших масштабах, чем где бы то ни было.


Я думаю, Мак-Грегор, что вы ошибаетесь, сказал Стайл. Насколько мне известно, атомная бомба это прежде всего вопрос технологии и методов производства. Изготовление атомной бомбы требует такого высокого промышленного потенциала и такой организации технологических процессов, на какие способны только Соединенные Штаты. Россия, конечно, на это неспособна.


Производство первой бомбы потребовало огромного напряжения сил, сказал Мак-Грегор, но это уже позади, и опять-таки благодаря теоретическим изысканиям. Все зависит от научных изысканий, и никто не имеет на них монополию. Ни одна страна не может назвать научное открытие только своим.


Тогда почему у русских нет бомбы? спросил Стайл.


Откуда вы знаете, что у них ее нет? повторила Кэтрин.


Потому что иначе они сбросили бы ее, сказал Хэмбер.


На кого?


На нас, сказал Джексон Стайл. Как только у них будет бомба, они ее сбросят. Я думаю, даже Мак-Грегор согласится с этим.


А зачем им сбрасывать ее? возразил Мак-Грегор. Они этим ничего не добились бы.


А мировое господство? Вот чего они стали бы добиваться, сказал Стайл. Неужели вы не понимаете, что при первой же возможности русские обрушатся на Вашингтон?


Может быть, ответил Мак-Грегор, но если на то пошло, то я не вижу никакой разницы между Вашингтоном и Хиросимой. Атомную бомбу вообще не следовало применять, а разрушить Вашингтон ничуть не хуже, чем разрушить Хиросиму.


Вот как? сердито проворчал Стайл. Мне кажется, это звучит довольно-таки антиамерикански и антидемократично, чтобы не сказать больше.


Отнюдь нет, ответил Мак-Грегор. Я только говорю, что бомбу не следовало применять и нельзя применять ее в будущем.


Но ведь благодаря ей кончилась война, поймите! воскликнул Стайл.


Она только приблизила конец войны, и то я в этом не уверен, возразил Мак-Грегор.


Если бы вы были в армии, вы рассуждали бы по-другому.


Не переходите на личности, Джексон, это просто глупо, сказала Кэтрин. Кстати, Мак-Грегор пробыл в армии пять или шесть лет.


Так разве вы не радовались, когда мы сбросили бомбу на Японию?


Нет, ответил Мак-Грегор, я был огорчен, что ее вообще изготовили.


О, господи! воскликнул Холмс. Почему?


Это большая ошибка использовать науку для того, чтобы сметать с лица земли целые города со всем населением.


Вы пацифист, что ли? сказал Хэмбер.


Нет, я не пацифист, с необычной горячностью ответил Мак-Грегор. И пацифизм тут совсем не при чем. Сбрасывать атомные бомбы это значит злоупотреблять достижениями науки. Это трагическая ошибка, и если мы совершим ее еще раз, то вызовем катастрофу, от которой ничто уже не сможет нас спасти.


Нас вынуждают на это русские, сказал Хэмбер.


Чем? спросил Мак-Грегор. Почему мы должны сбросить атомную бомбу на русских или они на нас? Нам с ними не из-за чего драться.


Так для чего же вы с Эссексом сюда приехали? вызывающе спросил Хэмбер.


Во всяком случае, не для того, чтобы начать войну, ответил Мак-Грегор, озадаченный выходкой Хэмбера.


Это как сказать, возразил Хэмбер. Соперничая в Иране, Англия и Россия пустят в ход все средства, кроме разве открытого объявления войны. Это только начало более крупного столкновения, и Эссекс приехал сюда, чтобы выторговать для Англии позиции повыгоднее. Это часть общего конфликта, который назревает между Россией и англо-американцами повсюду: не только в Иране, но и в Восточной Европе, на Дальнем Востоке, в Арктике и даже на нашей собственной территории. С этим-то вы согласны, Мак-Грегор?


Я ничего об этом не знаю, ответил Мак-Грегор.


Как вы можете этого не знать? сказал Стайл. Разве Эссекс приехал не для того, чтобы укрепить позиции Ирана в его борьбе против русских?


Я бы этого не сказал, ответил Мак-Грегор.


Тогда зачем он приехал?


В Иране тяжелое положение. Лорд Эссекс пытается навести там хоть немного порядка.


Никто не может навести порядок в Иране, это безнадежное предприятие, сказал Стайл. И я сильно сомневаюсь, чтобы Эссекса интересовало положение Ирана. Эти милые дипломатические разговорчики вы лучше приберегите для русских, Мак-Грегор. Нас вы можете не убеждать, что приехали сюда ради благоденствия Ирана. Кругом все засмеялись.


Мак-Грегор тоже засмеялся. Я и не собираюсь убеждать вас, сказал он Стайлу. И тем не менее, мы здесь только из-за Ирана.


Вы что, самого себя хотите убедить? спросил Хэмбер.


От наглости американца Мак-Грегора спасла кем-то поставленная пластинка с песенкой Бенни Гудмена. В комнате стоял такой шум, что музыку еле было слышно. Мак-Грегор подумал, что у него и так достаточно забот, чтобы еще препираться с людьми, вроде Хэмбера и Стайла, и слушать такую плаксивую музыку.


Когда пластинка кончилась, Хэмбер вернулся к Мак-Грегору и опять начал приставать к нему: Вы же не станете отрицать, что приехали сюда, чтобы заставить русских уйти из Иранского Азербайджана?


Мак-Грегор пожал плечами. Возможно.


А если они откажутся уйти из Азербайджана? спросил Стайл.


Не знаю, ответил Мак-Грегор. Не так уж это важно.


Очень даже важно! сказал Хэмбер.


Теперь Мак-Грегор остался один против них, потому что Джеб Уилс и Кэтрин Клайв разговаривали с кем-то в углу комнаты. Мак-Грегор посмотрел на свой пустой стакан и подумал, что хорошо бы еще выпить пуншу, но американцы не отпускали его.


У вас нет другого выхода, говорил Стайл. Вы должны выставить их из Иранского Азербайджана и вообще из Ирана.


Разве это так важно? спросил Мак-Грегор, порываясь уйти.


Дело идет о судьбе всей вашей империи, продолжал Стайл. Азербайджан это острие клина, и если вам дорога ваша империя, вы должны остановить русских, не то будет поздно.


Не так уж мы дорожим теперь нашей империей, заметил Мак-Грегор.


Не скажите, вмешался Холмс, подходя к ним с новой порцией пунша. Империя нам необходима, и если мы ее потеряем, ее захватят русские, так что нам остается только цепляться за нее руками и ногами.


Как это вы, английские социалисты, так верите в империю? спросил Стайл. Империя враг демократии и не имеет права на существование в свободном мире.


Вы предлагаете нам отказаться от нее? сказал Холмс, попыхивая трубкой.


Нет, ответил Стайл. Вы не можете от нее отказаться, потому что, как вы сами сказали, ее захватят русские.


И мы позаботимся, чтобы вы от нее не отказывались! добавил Хэмбер.


Благодарю вас, Эл, с мрачным юмором сказал Холмс и поглядел на Мак-Грегора. Как сейчас настроение Англии, Мак-Грегор? Как, по-вашему, пойдем мы воевать против русских?


Мак-Грегор увидел мисс Уильямс, издали улыбавшуюся ему.


Не думаю, сказал Мак-Грегор. Большинство восхищается русскими.


Восхищение рассеять недолго, заметил Хэмбер.


Мне кажется, что в Англии вообще не хотят войны, продолжал Мак-Грегор.


Войны вообще никто никогда не хочет, сказал Стайл.


Джеб Уилс и Кэтрин подошли к ним. Вы все о том же? О новой войне? сказал Уилс, и Мак-Грегор понял, что они решили вызволить его. Дайте войне хоть начаться, прежде чем обсуждать ее.


Что с вами, Джеб? спросил Хэмбер. Опять Кэти вас обработала. Разве вы не знаете, что она ломается, когда говорит о мире и доброй воле. А на самом деле никто так не жаждет войны, как она.


Воюйте, если уж вам так не терпится, сказала Кэтрин, может быть, это научит вас миролюбию, Элфред. Несколько налетов русских на Америку, и вы заговорите по-другому.


Им никогда не построить самолета, который мог бы залететь так далеко, проговорил Холмс зевая.


В этом я не уверен, сказал Стайл. И мы должны остановить их как можно скорей. Имея самолеты и атомную бомбу, они в мгновение ока будут над Вашингтоном.


Пусть бы война поскорей началась, сказал Джеб Уилс, только бы вы перестали говорить о ней.


Кстати, Мак-Грегор, перебил его Хэмбер, как поживает Гарри?


Кто?


Эссекс. Гарольд Эссекс. А-а! Вы его знаете?


Как же! Еще с Парижа, с довоенных времен. Замечательный малый. Вам повезло, что вы с ним работаете. Передайте ему, пожалуйста, что я в Москве и зайду повидаться с ним завтра или послезавтра. Он очень занят?


Да.


Вы уже видели Молотова?


Мак-Грегор покачал головой.


Вероятно, Молотов уклоняется от встречи с ним, сказал Стайл. Будет чудом, если Эссекс вообще увидит Молотова.


Гарольд доберется до Молотова, сказал Хэмбер.


Сомневаюсь, возразил Стайл.


Хэмбер опять принялся за Мак-Грегора: Ас кем же вы говорили третьего дня в министерстве? С Антоновым?


Нет. С Сушковым и Кориным.


Холмс притащил полный поднос с кофе, сыром и печеньем.


У Корина язва желудка, сказал Хэмбер. Что можно требовать от человека, у которого язва желудка? Вы только поглядите на его лицо. У него постоянные боли. Но с ним есть о чем поговорить например, о Японии.


Что он может знать о Японии? недоверчиво спросил Стайл.


Очень даже много, безапелляционно заявил Хэмбер. Он вообще молодчина, доложу я вам.


А кто-нибудь слышал, чтобы он произнес больше двух слов подряд? сказал Джеб.


Это только вы думаете, что русские не разговаривают, сказал Хэмбер. Еще как разговаривают, когда говоришь с ними о деле. Любого можно заставить говорить, если суметь подъехать к нему.


Хэмбер снова обратился к Мак-Грегору: А кто этот Сушков? Из протокольного отдела?


Нет. Из секретариата Молотова.


Кэтрин взяла Мак-Грегора под руку и ласково потянула его за собой.


Вы танцуете, мистер Мак-Грегор? спросила она. Мак-Грегор отрицательно покачал головой, но Кэтрин уже вывела его на середину комнаты и, положив ему руку на плечо, сказала: Вы только держите меня и следуйте за мной обыкновенным медленным шагом. Мак-Грегор повиновался, радуясь, что пунш придал ему уверенность, и в то же время сожалея, что не может сосредоточиться на том, что делает. Его смущало, что Кэтрин Клайв так непринужденно ведет себя. Они бросили танцовать, когда Кэтрин сказала: А вы не можете держаться свободнее, мистер Мак-Грегор?- Я вообще не гожусь для танцев и тому подобного, ответил он. Простите.


Я сама не танцовала по-настоящему уже пять или шесть лет, сказала она, так что можете не оправдываться. Но все-таки вы должны держаться свободнее. Не нужно сторониться людей. Они вовсе не такие страшные.


А все-таки страшные? спросил он серьезно.


Она посмотрела ему в лицо. Поделом мне!


А что?


Так подденете, что не сразу заметишь, сказала она. Вы человек коварный.


Разве? спросил Мак-Грегор и подошел к мисс Уильямс. Он поздоровался с ней и сказал: Я вышел прогуляться, но мисс Клайв уговорила меня прийти сюда. Ему казалось, что это вполне достаточное объяснение.


Кэти может уговорить кого угодно, поспешила сказать мисс Уильямс. У вас был очень жаркий спор с американцами, продолжала она, глядя на его раскрасневшееся лицо и жалея, что он не такой сдержанный, как всегда.


Да. Им, видимо, немного нужно, чтобы затеять спор, сказал Мак-Грегор.


Журналисты все очень остроумные, заметила она, в особенности Питер Холмс. Он написал несколько романов, а теперь, кажется, пишет новый о России. Он десять лет был сторонником русских, а сейчас относится к ним по-другому.


Почему же такая перемена? Мак-Грегор посмотрел на красивое лицо Холмса. Вы тоже считаете, что мы должны воевать с русскими? спросил он мисс Уильяме.


Я не хочу, чтобы опять была война, но мне кажется, что мы не должны уступать русским. Вы знаете, продолжала мисс Уильяме, иногда англичанам даже неприятно находиться в Москве. Вот когда мистер Бевин дает русским понять, что мы еще кое-что значим, тогда становится лучше. Я, правда, не голосовала за лейбористов, но я очень рада, что мистер Бевин наш министр иностранных дел. А вы?


Мак-Грегор смотрел на Кэтрин, болтавшую с каким-то военным. Я предпочитаю Идена, сказал он, хотя я голосовал за лейбористов.


Значит, мы оба довольны, ответила мисс Уильямс и улыбнулась офицеру, которого к ним подводила Кэтрин. Она представила его, назвав капитаном Александером, и сказала ему, что Мак-Грегор служил в африканском кавалерийском летучем отряде.


И долго вы там пробыли? спросил капитан Александер.


Весь африканский поход до начала кампании в Италии, ответил Мак-Грегор. Потом нас расформировали и отправили в Англию. Ему хотелось еще поговорить об африканском походе, но Кэтрин увела его, оставив капитана мисс Уильямс.


Вместе с Кэтрин Мак-Грегор переходил от одной группы к другой, пока Джеб Уилс не поманил их из маленькой комнаты по другую сторону коридора; они вошли в кабинет редактора и уселись на низенький столик в углу. Пять-шесть человек возле них затянули русскую песню. Мак-Грегор уловил часто повторяющиеся слова жди меня. Мак-Грегор не был знатоком музыки, но всегда слушал ее внимательно, и ему показалось странным, что английские голоса поют русскую песню. Может быть, просто пунш перестал действовать. Во всяком случае, ему пора возвращаться в посольство. Он сказал об этом Кэтрин.


Вам непременно надо идти? спросила она. Разве вас ждут?


Да как будто нет.


Тогда посидите немножко. Джеб сейчас принесет еще этого ужасного пунша, и вы, по крайней мере, пойдете домой веселый.


Я и так веселый, сказал он, радуясь, что пение прекратилось.


А лорд Эссекс такой начальник, который требует, чтобы его сотрудники всегда были под рукой? Она, видимо, думала, что он должен уйти, но не хочет в этом сознаться.


Мак-Грегор смотрел на ее смуглые пальцы, которыми она трогала губы.


Нет, сказал он. Эссекс не очень требователен.


Ну, не думаю, сказала она. Ведь он слывет человеком, который никогда не терпит неудач. При такой репутации приходится серьезно относиться к своей работе. Откровенно говоря, я себе не представляю, как вы с ним споетесь.


А вы знаете лорда Эссекса? спросил Мак-Грегор.


Нет. Но я много слышала о нем и кое-что знаю о вас, и никак не могу поверить, что вы поладите. Я убеждена, что вы расходитесь во взглядах на Иран. Правда?


В некоторых пунктах.


Да бросьте вы осторожничать, сказала она. Вы, должно быть, считаете, что Эссекс кругом неправ, и молчите только из чувства долга.


Нет!


Так в чем же вы расходитесь?


Только по некоторым чисто местным вопросам, сказал он.


Ручаюсь, что Эссексу дела нет до местных вопросов, сказала она убежденно. Я случайно прочла его первую телеграмму. Там почти только про русских.


Мак-Грегор понял, что нужно поправить дело.


Ему надо объяснить, сказал он. Он еще не успел разобраться в том, что происходит в Иране, а обстановка там очень сложная, и ее не так-то легко разъяснить кому бы то ни было.


Вы думаете, что сумеете изменить его представление об Иране?


А почему же нет?


Даже если от этого его пребывание здесь потеряет смысл?


Вы слишком упрощаете вопрос, запротестовал он.


В самом деле? Она явно издевалась над ним.


Да, сказал он серьезно. Чтобы понять такую сложную страну, как Иран, нужно время, особенно тем, кто там не бывал.


Совершенно не важно, знает лорд Эссекс Иран или нет, продолжала она поддразнивать его. Он здесь для того, чтобы проводить политику Англии, а в политике никогда не руководствуются знанием страны, о которой идет речь, а только собственными интересами. И никакие ваши объяснения этого не изменят.


Я ничего не собираюсь изменять начал Мак-Грегор.


Очень жаль, перебила она, все еще улыбаясь. Я думала, вы будете драться за страну, в которой родились. Неужели вы позволите Эссексу и русским поделить ее между собой?


А теперь вы преувеличиваете!


Возможно. Но вы остерегайтесь дипломатов. Убедить их ни в чем нельзя, и если у вас с Эссексом есть разногласия, то вы должны примириться с мыслью, что вам никогда их не устранить. Разве только вы сами пойдете на уступки, что маловероятно. Вам неприятно это слушать?


Нет.


Она тряхнула головой. Я надеюсь, что вы поспорите с Эссексом, мне хочется посмотреть, что из этого выйдет. Вы с ним ладите?


Ладим.


Может быть, я слишком любопытна?


Что вы, что вы! сказал он так иронически, что она засмеялась. Потом он добавил серьезно, обводя глазами комнату: Пожалуй, здесь не место для такого разговора.


Она пропустила его замечание мимо ушей.


Когда Эссекс увидится с Молотовым?


Не знаю.


А вы были бы рады, если бы Молотов не принял Эссекса и дал ему уехать ни с чем?


Нет. И маловероятно, чтобы Молотов его не принял.


Очень даже вероятно, возразила Кэтрин.


Вы на это надеетесь?


Нет, сказала она. Я надеюсь, что Молотов его примет. Чтобы потягаться с Молотовым, нужен именно такой дипломат, как Эссекс. А вот и Джеб! Джеб искал их глазами, балансируя тремя стаканами с пуншем. Что бы мы делали без Джеба!


Когда Джеб подошел к ним, Мак-Грегор сказал Кэтрин, что ему все-таки надо уходить.


Вы доберетесь до дому? спросил он. Или, может быть, подождать вас?


Нет, не надо, ответила она. Джеб меня проводит. Может быть, вы придете завтра на каток? Казалось, она приглашала его нарочно, чтобы подразнить Джеба, но тот только улыбнулся Мак-Грегору с видом заговорщика.


Может быть, приду, сказал Мак-Грегор и снова стал прощаться.


И смотрите, не попадитесь в дипломатические сети крикнула она ему вслед. Как бы не получилось так, что не вы переубедите Эссекса, а он вас.


Мак-Грегор молча вышел из комнаты, словно и не слышал ее слов.


От холода московской ночи у него стало тяжело на душе, и он подумал, что хорошо бы очутиться в иранской пустыне, где одурманивающий зной насквозь пропитывает человека, лишает его способности думать и действовать, где к концу дня ничего не чувствуешь, кроме жажды, утомления и сонливости. Здешний холод бодрит, заставляет думать и действовать со всей ответственностью. Вдыхая отрезвляющий морозный воздух, Мак-Грегор понимал, что никогда ему не переубедить Эссекса, и ему хотелось забыть об Эссексе, забыть о миссии, ради которой они приехали. Нечего ему делать в Москве, и не желает он иметь ничего общего с англо-русским соперничеством в Иране.


Подойдя к посольству, он увидел свет в окне их рабочего кабинета. Он застал там мисс Уильямс.


Я вас жду, сказала она. Лорд Эссекс уехал на прием к Молотову, и мы пытались вас найти.


Давно Эссекс уехал?


С полчаса. Я звонила в Британский союзник и вызвала Кэтрин, но она сказала, что вы уже ушли. Я сама недавно вернулась и не застала лорда Эссекса. Она опять покраснела.


Теперь, пожалуй, уже поздно ехать туда, сказал Мак-Грегор.


Да, ответила она. Сэр Френсис хочет вас видеть.


Зачем?


Не знаю, но он велел мне привести вас.


Зачем Молотову понадобилось вызывать Эссекса так поздно? с досадой сказал Мак-Грегор. Ведь почти полночь.


У русских всегда так, ответила мисс Уильямс. Вам могут позвонить в два часа ночи, чтобы назначить свидание на три часа пополудни. Они работают по ночам, до рассвета. Здесь так принято, но это очень неудобно, потому днем никого застать нельзя. Приходится ждать до позднего вечера или даже до ночи.


Они вместе поднялись по лестнице.


Так почему бы нам не изменить часы работы, чтоб они совпадали с их рабочим временем? сердито сказал Мак-Грегор. По крайней мере, нас не заставали б врасплох, как сейчас.


Это значило бы уступить русским, сказала мисс Уильямс.


Ну и что же?


Они вошли в кабинет Дрейка. Дрейк сидел за письменным столом, отодвинув кресло далеко назад. Мак-Грегор подумал: уж не просидел ли он за своим столом круглые сутки. Впрочем, Дрейк был облачен в смокинг и рубашку с накрахмаленной грудью и, видимо, недавно откуда-то вернулся.


Вы сказали, чтобы я пришла вместе с мистером Мак-Грегором, обратилась к нему мисс Уильямс.


Я просто хотел быть уверенным, что он придет сюда, ответил Дрейк. Вы можете идти, мисс Уильямс. Больше ничего не нужно.


Когда мисс Уильямс бесшумно притворила за собой дверь, Мак-Грегор заметил, что в комнате находится человек, которого он до сих пор не встречал. Незнакомец в самой непочтительной позе полулежал на диване, опираясь на локоть и так небрежно вытянув ноги, что кожа дивана морщилась. Это был человек довольно крупный, средних лет, с длинным лицом, или, скорее, оно казалось длинным от обвислых усов, которые словно оттягивали вниз все его лицо. Он курил трубку, повернув ее донышком вверх. Мак-Грегору показалось, что незнакомец подмигивает ему, но тут же решил, что этого не может быть. Он перевел взгляд на Дрейка, который строго смотрел на него, придерживая пальцами зажимы пенсне.


Садитесь, Мак-Грегор, проворчал Дрейк.


Мак-Грегор не спешил сесть.


Это сэр Джон Асквит, сказал Дрейк. А это, Джон, как видите, тот молодой человек, которого мы дожидались. Где вы были, Мак-Грегор?


В Британском союзнике, с мисс Клайв.


Асквит быстро взглянул на Мак-Грегора и заговорил с живостью: Недурно, недурно, Мак-Грегор! И всего-то два дня в Москве. Молодец! А Кэти тоже вернулась?


Нет, она осталась с одним американцем.


Э-э, разочарованно протянул Асквит. Значит, не такой уж вы молодец.


Надеюсь, вы понимаете, что поставили лорда Эссекса неудобное положение? начал Дрейк.


Гарольд и сам как-нибудь справится, иронически заметил Асквит. Как он вообще, Френсис? Все тот же нестареющий юноша?


Он вполне здоров, сухо сказал Дрейк, недовольный тем, что его прервали.


Завидное у него здоровье, сказал Асквит вставая.


Как Мак-Грегор и ожидал, Асквит оказался очень высокого роста. Волосы у него были пышные, усы длинные, и весь он был явно не на месте в чинном кабинете Дрейка. Мак-Грегор догадался, что это отпрыск знаменитого рода Асквитов, сыгравшего такую большую роль в истории Индии, один из многочисленных потомков вице-короля, супруга которого отличалась столь необычайной красотой, что некий деканский князь покушался убить ее, лишь бы она не принадлежала другому. Этот случай, за которым последовал ряд восстаний, беспощадно подавляемых Англией, положил начало пресловутым репрессиям Асквита, и все это кончилось обоюдной резней, одной из самых кровопролитных в истории Индии.


Вам следовало бы лучше понимать свою ответственность и не отлучаться в такое время, когда вы нужны, говорил Дрейк Мак-Грегору. Мне кажется, Мак-Грегор, что вы недостаточно добросовестно относитесь к своим обязанностям, а я этого не люблю. Каждый сотрудник посольства должен понимать, что здесь, в России, на нем лежит особая ответственность, и я попросил бы вас не забывать об этом и вести себя подобающим образом.


Мак-Грегору не хотелось препираться с Дрейком, он не чувствовал в себе достаточно уверенности для этого. На душе было как-то смутно, и его немного мучила совесть из-за того, что Эссексу пришлось поехать к Молотову без него. Тем не менее, он не желал скрывать своей антипатии к Дрейку. Мак-Грегор отлично сознавал собственную непрезентабельность, глядя на красивую седовласую голову чинного дипломата. У Дрейка было ровно столько волос, сколько нужно, и уши в точности такого размера, как полагается, неоценимые достоинства для английского посла.


Мак-Грегор подумал, что ему следовало сшить в Лондоне новый костюм из серой фланели, как у Эссекса, и зря он не надел один из двух имеющихся у него крахмальных воротничков, а ходит в мягкой рубашке. Он знал, что на лице у него ясно написано, что он думает о Дрейке, но он не ответил ему ни слова. Неловкое молчание прервал Асквит: Может быть, джентльмены уладят это дело после?


Дрейк открыл было рот, но тут послышались заводские гудки и бой курантов, и, когда шум улегся, Дрейк пожал руку Асквиту и поздравил его с Новым годом, потом он подал руку Мак-Грегору и тоже поздравил его, после чего снова опустился в кресло перед столом.


Улаживать тут нечего. Мак-Грегор должен понять, как ему следует вести себя, сказал он.


Все это было очень смешно, и Мак-Грегор едва сдержал улыбку, но легче ему не стало.


Асквит набивал трубку, тихонько покачивая головой.


Я предлагаю вам перенести разговор на завтра, сказал он насмешливо, обращаясь к обоим и не делая разницы между ними.


Асквит поглядывал то на одного, то на другого, явно забавляясь этой стычкой. Он не ожидал, что у этого Мак-Грегора будет столь независимый вид, ибо не таких молодых людей Эссекс обычно брал с собой, когда ездил с дипломатической миссией. У Мак-Грегора безусловно умное лицо, даже очень умное. Асквит решил, что этот невозмутимый шотландец прямодушен и честен и чуточку похож на чеховского вечного студента Трофимова, только вот очков не носит.


Скажите, мистер Мак-Грегор, спросил Асквит, вы не носите очков?


Мак-Грегор с недоумением посмотрел на Асквита и ответил: Нет.


Э-э, опять с досадой протянул Асквит. Он решил было, что не так уж это важно, но, посмотрев еще раз на Мак-Грегора, увидел, что тот ничуть не похож на Трофимова. Раз вспомнив о Чехове, Асквит начал искать среди чеховских героев портрет Дрейка. Хорошо зная сэра Френсиса, он сразу почувствовал, какие именно черты следует искать среди героев Чехова, чтобы составить этот портрет. Будучи много моложе Дрейка, Асквит лично не знал его молодым, но слышал, что Дрейк, в бытность свою третьим секретарем посольства, был солидный молодой человек, один из тех, которые почтительно величают посла мой старик. Для Дрейка стариком был, вероятно, Гринфилд или лорд Дэтем, и Дрейк немало побегал по коридорам посольств в качестве третьего секретаря, держа в руках папку с бумагами (нет с документами!), поправляя серый галстук и учась дипломатическим манерам, благодаря которым третьи секретари кажутся такими важными перронами. Дрейк, в сущности, так и остался вечным третьим секретарем, усмехнулся про себя Асквит.


Мак-Грегор поспешил воспользоваться предложением Асквита перенести разговор на завтра и, прежде чем Дрейк успел что-либо сказать, пожелал ему спокойной ночи и откланялся.


Асквит коснулся плеча неприкосновенного сэра Френсиса и сказал: Я поговорю с ним.


Выйдя в коридор, он громко крикнул: Мак-Грегор!


Мак-Грегор подождал его, и они пошли вместе. Вы будете дожидаться Гарольда? спросил Асквит.


Я могу увидеть его и завтра, ответил Мак-Грегор.


Лучше пойдем к нам и подождем его вместе. Моя жена почти шотландка, и она никогда не простит мне, если я не приведу вас прямо к ней. Асквит так яростно курил, что клубы дыма застилали потолок.


Уже поздно, сказал Мак-Грегор.


Чепуха. Идемте. Асквит взял его под руку, и отказаться было неловко.


Мак-Грегору было все равно, куда идти, лишь бы уйти отсюда. Когда они шли через двор посольства, направляясь к дому, в котором жил Асквит, ракеты, беспрерывно взлетавшие в воздух с той минуты, когда часы начали бить полночь, вдруг погасли. Москва вступила в Новый год.


Глава ПЯТАЯ


Эссекс злился на Мак-Грегора. Вместо Мак-Грегора его сопровождали этот осел Мелби и посольский переводчик Джойс человек, совершенно ему неизвестный и ничего не знавший об Иране. Сегодня канун Нового года, скоро полночь, и это едва ли время начинать дипломатические переговоры. Тем не менее, Эссекс был даже доволен, что так получилось. Это напоминало атмосферу тревоги и постоянной лихорадочной спешки, которая царила в дипломатическом мире во время войны. Было особенно приятно спешно покинуть американское посольство (после того, как он появился там в качестве знаменитого лорда Эссекса, которого все хотят видеть), ибо, когда он стремительно вышел из нарядной гостиной, все поняли, что Эссекс едет на прием к Сталину или по меньшей мере к Молотову.


В вестибюле министерства иностранных дел возле дежурного по охране их поджидал сотрудник министерства, и хотя Эссекс видел его в первый раз, тот сразу же поздоровался с ним и торопливо повел их вверх по лестнице. Эссекс передал Мелби свой портфель вместе с пальто и последовал за быстро шагавшим русским.


Эссекс хорошо знал, как должен подниматься по лестнице дипломат. Мелби и переводчик следовали за ним на расстоянии двух шагов, а русский шел на надлежащей дистанции впереди. Горделиво выпрямившись, Эссекс делал сперва три быстрых шага, затем два медленных. Это был один из тех моментов, ради которых он жил: тогда он чувствовал свое величие. Быть может, здесь крылась главная причина, почему он так любил свою профессию. Он прожил свою жизнь, поднимаясь по лестницам министерств Европы, чтобы беседовать с людьми, облеченными властью. Это возвеличивало не только Эссекса, но и тех, с кем он беседовал, даже минутных балканских властителей. Он видел их важно восседающими в своих министерских креслах и видел, как они, жалкие, никому не нужные, сидели в кафе, занимаясь мелкими спекуляциями.


Сейчас он понимал, что ему предстоит увидеть человека, который всегда будет нужен, всегда будет у власти. Эссекс знал, что из всех государственных деятелей, которых он мог вспомнить, у Молотова наибольшие шансы сохранить свое значение, и Эссекс впервые за двадцать пять лет почувствовал, что большевики обосновались здесь навсегда. Но это не страшно: ведь он же лучше, чем Молотов, подготовлен к этой встрече. Он всю жизнь только дипломатией и занимался. Эссекс знал, в чем его сила.


Они миновали старую часть здания министерства иностранных дел и внезапно очутились в широком, ярко освещенном коридоре с чистыми белыми стенами. Они прошли через комнату, обставленную светлой новой мебелью, потом через заново отделанный зал заседаний. Здесь висела люстра на цепях из матовой бронзы, стояла мебель в простом и строгом стиле, и все сверкало чистотой. Наконец вошли в кабинет, устланный ковром, где царила все та же белизна и чистота; во всем была такая же аккуратность, как и в фигуре самого Молотова, который стоял посреди комнаты, дожидаясь их, невысокий, улыбающийся человек с типично русским лицом и седыми прямыми усами, в пенсне с овальными стеклами.


Мистер Молотов, сказал Эссекс торопливо, чтобы заговорить первым, мы встретились только сейчас, хотя оба давно уже занимаемся дипломатией. Для меня эта встреча большая радость.


Молотов тоже заговорил, пока они еще пожимали друг другу руку, и русский в светлосером костюме, стоявший позади Молотова, начал переводить: господин Молотов приносит свои извинения за аварию самолета; сожалеет, что не мог принять лорда Эссекса вчера; надеется, что лорд Эссекс останется доволен своим посещением Москвы; желает ему всего лучшего в новом году. Молотов говорил не односложно, как ожидал Эссекс, но вместе с тем, хотя Эссекс и не понимал по-русски, он чувствовал, что Молотов говорит точно и кратко. Окончив говорить, Молотов представил своего переводчика Троева, а Эссекс представил Мелби и посольского переводчика Джойса. Когда Эссекс, в свою очередь, поздравил Молотова с Новым годом, Молотов кивнул и опять улыбнулся.


Разве мистер Молотов понимает по-английски? спросил Эссекс.


Молотов тотчас же ответил по-русски, а Троев перевел его слова: Я понимаю по-английски достаточно, чтобы желать знать больше. Ваш английский язык очень уклончив и грамматика слишком хитроумна.


Хитроумна? переспросил Эссекс, садясь рядом с Молотовым на низкий красный диван с золотыми кнопками.


Давайте скажем так увертлива, уточнил Молотов. Он держался за отворот своего синего пиджака, сунув указательный палец под синий шелковый галстук. На вашем языке легко скрывать свои чувства, поэтому он труден для русских.


Молотов протянул гостям серебряный ящичек с папиросами.


Мистер Молотов, сказал Эссекс торжественно. Никому не удавалось реагировать на нападки так дипломатично и с таким достоинством, как это делают государственные деятели Советского Союза на протяжении вот уже двадцати пяти лет.


Возможно, нас просто не понимают, сказал Молотов.


Даже очень не понимают, подчеркнул Эссекс.


Мы всегда даем всему миру возможность понять нас, сказал Молотов. Он говорил очень быстро, и Троев еле успевал переводить. Наше отношение к событиям всегда формулируется совершенно ясно, и мы открыто разъясняем свою политику в наших газетах, не пускаясь ни на какие ухищрения, не оставляя места для слухов и догадок.


Если это и был намек, то Эссекс не обратил на него внимания и терпеливо ждал, когда Троев кончит переводить. Троев точно передавал четкие выражения Молотова по-английски, смущенно улыбаясь, словно ему было неловко излагать чужие мысли на иностранном языке. Троев был невысокого роста, с острым подбородком, и Эссекс сомневался, сумеет ли этот маленький, невзрачный человек поспевать за ними обоими, хотя пока что он справлялся со своим делом неплохо.


Еще некоторое время ушло на дальнейшие формальности: передачу приветствий и писем. Эссекс решил, что неудобно сидеть на диване рядом с Молотовым. Он пересел в кожаное кресло и оказался теперь лицом к Молотову и Троеву. В комнате было очень жарко. На Эссексе был смокинг и слишком туго накрахмаленная рубашка, однако он порадовался тому, что на нем все, как полагается, когда увидел, что Молотов одет без всяких претензий на элегантность: на нем, правда, хороший костюм, но пиджак не английского покроя. Эссекс и не ожидал ничего иного от русского. С другой стороны, его удивило, что Молотов довольно строго соблюдает правила дипломатического этикета и, насколько Эссекс мог судить, Молотов знал, как обращаться с дипломатическим представителем даже с английским. Правда, было маловероятно, чтобы Молотов пустился в особенные дипломатические церемонии, но он был очень вежлив. И все же не подлежало сомнению, что в каждой фразе Молотова таилась насмешка, тонкая и едкая, и Эссексу это совсем не нравилось. Ему очень мешала необходимость разговаривать через переводчика. Он предчувствовал, что из-за этого большая часть его дипломатических тонкостей не дойдет до этого проницательного русского.


Молотов не торопился приступать к делу. Поскольку Эссекс пришел требовать чего-то от русских, Молотов сам не давал ему повода заговорить об Иране. Пока Эссекс рассказывал о своем путешествии на санях, Молотов весело смеялся, и Эссекс, воспользовавшись этим, приступил к цели своего посещения.


Разрешите поговорить об Иране? небрежно сказал он и сделал паузу, чтобы посмотреть, как будет реагировать Молотов.


Молотов сделал приглашающий жест.


Пожалуйста, сказал он.


Очень печально, мистер Молотов, что Иран внушает нам беспокойство так скоро после Московской конференции, сказал Эссекс с глубоким вздохом сожаления, но мы были бы признательны за разъяснение некоторых моментов советской политики в Иране.


Разве появились новые обстоятельства, которые внезапно сделали советскую политику непонятной для британского правительства? быстро спросил Молотов.


Строго говоря, речь идет не о новых обстоятельствах, сказал Эссекс, но неуклонное ухудшение политической обстановки в Иранском Азербайджане тревожит нас. Мы недовольны действиями сепаратистов, захвативших власть в этой провинции; мы очень хотели бы урегулировать этот вопрос с советским правительством и выяснить советскую точку зрения.


Наша точка зрения совершенно ясна, сказал Молотов без улыбки и подождал, когда Троев переведет его слова. Он положил руки на колени, и глаза его строго глядели сквозь стекла пенсне. Наша позиция была сформулирована в договоре 1942 года об Иране, и она не изменилась. Мы не устраняемся от иранских дел, поскольку мы оккупируем Иран совместно с нашим английским союзником. Но мы не станем вмешиваться во внутренние дела Ирана или препятствовать демократическим силам Ирана укрепляться и оказывать влияние на судьбы Ирана. Советское правительство желает видеть в Иране дружественное и демократическое государство, и наши отношения с ним основываются на этой предпосылке.


Эссекс решил про себя, что это заявление равносильно уклонению от ответа.


Очевидно, я недостаточно ясно изложил, что нас интересует. Эссекс забыл о переводчике и обращался уже : прямо к Молотову. Мое правительство особенно озабочено положением в Иранском Азербайджане и тем влиянием, которое оно оказывает на всю страну. У нас имеется несколько предложений, которые могли бы улучшить ситуацию, и я просил бы вашего позволения изложить их.


Молотов, откинувшись на спинку дивана, устремил глаза на большой портрет Маркса и слушал, как Троев быстро говорит по-русски, четко отделяя слова друг от друга и стараясь как можно точнее передать завуалированную настойчивость английской речи Эссекса.


Если английское правительство обеспокоено положением в Иранском Азербайджане, сказал Молотов, то оно либо неправильно информировано, либо не понимает происходящих там событий. Положение в Азербайджане нормально. Там возникло демократическое движение, разрешенное условиями англо-советско-иранского договора 1942 года. Это движение может иметь только благотворное влияние на весь Иран, и оно укрепит демократические силы страны.


Эссекс расстегнул молнию на своем портфеле, достал какой-то документ и крепко зажал его в руке. У нас есть доказательства того, что это движение в Иранском Азербайджане не демократическое, а сепаратистское. Цель его вырвать Азербайджан из-под власти Ирана и основать самостоятельное государство. Допустить это значило бы, мистер Молотов, нарушить договор 1942 года.


Выражение лица Молотова не изменилось.


Я могу лишь повторить, сказал он, что британское правительство, очевидно, неправильно информировано.


Мы, действительно, не располагаем достаточной информацией, сказал Эссекс. Мы несколько раз запрашивали советское правительство о подробностях событий в их зоне оккупации, но не получали ответа. Наше представление об обстановке в Иранском Азербайджане основывается на заявлениях так называемой демократической партии Азербайджана. У нас есть доказательства, что эта партия провозгласила политику сепаратизма, революции и независимых действий. Мы считаем, что это угроза всему Ирану, и мы хотели бы представить предложения, которые могли бы разрядить напряженную обстановку и восстановить единство Ирана.


Эссекс подумал, что если Молотов будет и дальше игнорировать его желание представить английские предложения, это будет означать, что он, Эссекс, потерпел крах, даже не начав переговоров. Успех его миссии целиком зависел от того, сумеет ли он убедить русских сесть за стол и обсудить эти предложения. Молотов поднялся, подошел к ничем не заставленному письменному столу и вернулся с большой коробкой спичек.


Разве вы не курите, лорд Эссекс? спросил он, пододвигая к нему серебряный ящичек.


Эссекс отказался от папиросы, вынул трубку и сказал Троеву: Спросите мистера Молотова, не будет ли он возражать, если я закурю трубку.


Попробуйте в трубке папиросный табак, сказал Молотов и протянул ему ящик, после того как угостил Мелби, Джойса и Троева. Товарищ Сталин всегда набивает трубку табаком из этих папирос. Он говорит, что это очень легкий и приятный табак.


Эссекс разломал над пепельницей несколько папирос и набил свою трубку желтым табаком, думая в то же время, не нарочно ли Молотов уклоняется от деловых разговоров. Ясно, что Молотов считает это посещение визитом вежливости. и, следовательно, сейчас не время для серьезной беседы. Молотов молча курил, как бы ожидая, чтобы заговорил Эссекс, но Эссекс знал, что торопиться не следует, и с интересом смотрел, как Молотов курит.


Мистер Молотов, снова начал Эссекс, мне кажется, что англо-советско-иранский договор 1942 года предусматривает переговоры между Советским Союзом и Великобританией в случае, если возникнет ситуация, которая потребует совместного обсуждения. Я позволю себе указать, что захват власти в Иранском Азербайджане представителями меньшинства является обстоятельством, в равной мере касающимся и Великобритании и Советского Союза. Поэтому оно заслуживает обсуждения.


Молотов перевел задумчивый взгляд на большой портрет Сталина, находившийся на стене рядом с портретами Маркса и Ленина. Британское правительство считает это вопросом местного или международного значения? спросил он.


В данный момент, в голосе Эссекса прозвучали предостерегающие нотки, местного значения.


Тогда я полагаю, что обсуждение должно иметь место в Иране, между послами Великобритании и Советского Союза. Вопросы местного значения входят в их компетенцию.


Молотов был прав, и Эссекс отлично знал это. Вопрос местного значения прежде всего должен был обсуждаться послами в Тегеране. Эссекс почувствовал, что попал в ловушку, и попробовал выбраться из нее.


Поскольку создалась ситуация, которая может в конечном счете отразиться на отношениях между Советским Союзом и Великобританией, сказал Эссекс, правительство его величества полагает, что вопрос следует урегулировать быстро и в более высокой инстанции. Мы всегда стремимся сохранить дружественные отношения Советским Союзом, и мы не хотим, чтобы создавшееся положение явилось причиной недоброжелательства между нами. А теперь держись, сказал самому себе Эссекс, ибо уже понял, чего следует ожидать от Молотова. Конечно, он очень вежлив, но пощады от него не жди, и он не станет соблюдать общепринятых правил дипломатической беседы. Эссекс решил на каждый язвительный намек Молотова отвечать тем же.


Молотов ответил, как всегда, ясно и быстро.


Советское правительство весьма сожалеет, если британское правительство испытывает в связи с этим вопросом недоброжелательство к нам, сказал он. Мы не видим никаких оснований для недоброжелательства и не представляем себе, каким образом положение в Иране может отразиться на наших отношениях с Великобританией. Поэтому мы не видим надобности в переговорах или созыве конференций по этому поводу. Если же британское правительство питает какие-либо подозрения, оно должно заявить о них открыто и ясно.


Мистер Молотов неправильно понял меня, сказал Эссекс с чисто английским упорством и рассудительностью и небрежно повел рукой, в которой держал свою черную трубку. Британское правительство не питает никаких подозрений по отношению к советскому правительству. Боже упаси! Просто мы озабочены тем, в каком свете это положение в столь критический момент истории представляется всему миру. Мы не желаем давать пищу для подозрений относительно ваших и наших намерений в Иране. Именно поэтому мы считаем, что ситуация в Азербайджане требует острого урегулирования. Именно поэтому мы предлагаем созвать конференцию, на которой были бы представлены Советский Союз, Англия, иранское правительство и так называемая азербайджанская демократическая партия. Мы думаем, что таким путем можно будет создать новую основу для взаимопонимания между всеми партиями в Иране и восстановить единство этой многострадальной страны. Скажи теперь Молотов хоть одно слово о составе предлагаемой конференции, и Эссекс почувствовал бы, что дело идет на лад.


Но Молотов ответил, как обычно, четкой политической формулировкой.


Лорд Эссекс, сказал он, ни одно государство не имеет оснований относиться с подозрением к намерениям Советского Союза в этот критический момент истории. Наша политика в Иране ясна и определенна: мы поддерживаем все новые демократические силы, и мы против всякого вмешательства в иранские дела, вопреки всем ложным подозрениям. Нет никаких причин сомневаться в наших намерениях. Что же касается наших общих намерений, то я могу говорить только от имени советского правительства и не могу отвечать за правительство Великобритании.


Последнее замечание Молотова привело Эссекса в такую ярость, какой он не испытывал уже много лет. Рука, в которой он держал трубку, стала влажной от пота, и это было очень неприятно. Он зажал трубку зубами и вытер ладонь шелковым носовым платком. В эту минуту ему было наплевать на свою миссию и на Иран: он больше не намерен выносить такую бесцеремонную откровенность. Это, правда, не личная обида, но все-таки обида, и он этого не потерпит. Он еще раз повторил про себя, что не потерпит.


Если это все, что может мне ответить советское правительство, сказал Эссекс, то я напрасно приехал в Москву.


Эссекс видел, что Молотов изучает его. (Наверно, думает: вот типичный представитель своего класса красивый мужчина, который с детства привык жить в довольстве, здоровый, упитанный. Не то, что английские рабочие, такие низкорослые и некрасивые по сравнению с ним, оттого что они всю жизнь живут в закопченных городах, в антисанитарных условиях, питаясь скудно и однообразно. Англичане великий народ, но Эссексов остерегайся!) Под этим взглядом Эссекс почувствовал себя неуютно и в ожидании гневного ответа Молотова приготовился к защите.


Никто не приезжает в Москву напрасно, сказал Молотов очень любезно и радушно, и никто не уезжает разочарованным. Вы должны осмотреть наш город, побывать в наших театрах, в балете.


Эссекс знал, что, рассердившись, он чуть не провалил все дело. Он взял себя в руки.


Я послан сюда моим правительством по более важному делу, чем осмотр достопримечательностей, сказал Эссекс многозначительно. Урегулирование этой жизненно важной проблемы не может ждать, пока я буду смотреть балет, мистер Молотов. Что я скажу моему правительству, когда вернусь? Что мистер Молотов пригласил меня посетить замечательные московские театры?


Молотов улыбнулся и откинулся на спинку дивана, держась очень прямо.


Подобные разочарования нам всем приходится переживать время от времени, сказал он, не выказывая никакого желания возвращаться к разговору об Иране.


Эти иранские проблемы всегда приносят разочарование, вздохнул Эссекс. И англичане и русские постоянно оказываются запутанными в них, и мы все из-за этого испытываем беспокойство. Разочарованы и мы и вы. Вот поэтому я и считаю, что нам следует обсудить эти проблемы как можно скорее.


Молотов покачал головой. Советское правительство ни в чем не разочаровано, лорд Эссекс, меньше всего в Иране. С нашей точки зрения, там все обстоит хорошо. О чем же нам говорить: о ваших разочарованиях и о наших надеждах?


Да, если вам угодно так сформулировать это.


Это завело бы нас в заколдованный круг, сказал Молотов решительно. Он поднялся, давая понять, что разговор окончен, и Эссексу стало ясно, что ему остается только удалиться. Эссекс тоже встал и пожал Молотову руку.


Итак, вы отсылаете меня к балету, мистер Молотов? спросил он.


Вы желанный гость в Москве, лорд Эссекс, и, пожалуйста, не пренебрегайте нашим балетом, сказал Молотов, снова улыбаясь, из-за него одного стоит приехать в Москву.


Такой способ времяпрепровождения для дипломатов кончился с царствованием вашей императрицы Елизаветы, мистер Молотов.


Елизаветы? переспросил Троев, прежде чем начать переводить.


Елизаветы, укоризненно сказал Эссекс. Она всегда просила наших королей посылать к ее двору только самых красивых дипломатов. Эссекс посмотрел на причудливый восточный рисунок панели, тянувшейся вокруг всей комнаты, и снова встретил открытый взгляд Молотова. Прошли времена таких праздных английских дипломатов, мистер Молотов. В наши дни мы должны заниматься делом и улаживать вопросы. Мы живем в скучном мире, мистер Молотов.


Эссекс не торопился. Он надел с помощью Мелби пальто и снова раскурил трубку, взяв спичку из большой коробки на столе.


Однако я не могу считать это окончательным ответом мистера Молотова, сказал Эссекс. Я надеюсь еще раз увидеть мистера Молотова в течение ближайших дней.


Молотов ничего не ответил, довел его до двери, и они снова пожали друг другу руки.


Мы еще увидимся, сказал Эссекс в дверях.


Мир слишком мал, чтобы мы, дипломаты, могли избежать встреч, ответил Молотов, отступая в сторону и пропуская Мелби и Джойса. Потом он проводил их через комнату секретаря и, улыбаясь, остановился у двери в коридор.


Могу я ожидать звонка мистера Молотова? как бы мимоходом спросил Эссекс, обращаясь к Троеву.


Возможно, сказал Молотов и слегка поклонился.


Эссекс быстро пошел по коридору и не убавлял шагу, пока не вышел из министерства на мерзлый асфальт тротуара. Он потер руки, посмотрел вверх и кругом. И внезапно все небо осветилось яркими снопами огня. Наступил Новый год. Эссекс сел в ролс-ройс и закрыл глаза, не желая ничего ни видеть, ни слышать.


Русский переводчик точно передавал мои слова? спросил Эссекс у Джойса, посольского переводчика, который за все время не проронил ни слова. До этой минуты он вообще не существовал для Эссекса.


Джойс подумал немного. Троев отлично делает свое дело, сказал он осторожно. Он не только переводчик, сэр, но и актер. Он схватывает интонацию и безошибочно воспроизводит ее, мгновенно подбирая точные слова на другом языке. Джойс, офицер военно-морского флота, не счел для себя возможным покривить душой. Я говорю одинаково хорошо по-русски и по-английски, сказал он, но Троев специально обучен переводческому делу, и он превратил его в искусство.


Эссекс проворчал что-то и откинулся на спинку сиденья. Больше нельзя было избегать неприятных мыслей.


Он попал в искусные руки, и в том, что произошло, нечего винить этого маленького переводчика. Но он мог возмущаться посольским переводчиком, который сидел, как немой, во время всего приема и не пришел ему на помощь. Болван. И Мелби хорош. Зачем такой человек, как Мелби, суется в дипломатию? Ему бы галантерейщиком быть. Вот каких людей выбирает Дрейк! Им бы манишками торговать в Хеммерсмите.


Теперь о Молотове. Нет сомнения, что этот русский уверен в себе, очень уверен. Молотов не добился бы своего так легко, если бы Эссекс не оказался в столь невыгодном положении. Прежде всего, миссия с самого начала была обречена на провал. Нельзя было ехать так скоро после Московской конференции. У русских все козыри на руках, потому что они действуют в Иране с полной уверенностью и могут послать англичан и Эссекса к чертям. Молотов так и сделал, очень вежливо, но категорически, и Эссекс стерпел это только потому, что ему не хотелось вернуться в Лондон, ничего не добившись. Но все это только начало. Эссекс понимал искусство дипломатии как искусство стоять несколько выше событий и людей, в том числе и министров. Это и значит быть хорошим дипломатом. Эссекс был хороший дипломат и знал, когда надо наступать, а когда отступать. Он хорошо выучился этому за последние двадцать лет, в частности в предвоенные годы, когда добрая половина его работы состояла в том, чтобы улещать раздражительных диктаторов и в то же время показывать им, что Англия не позволит шутить с собой. Но здесь все по-другому. Молотов хладнокровен и тверд, и это делает миссию Эссекса более трудной, чем он ожидал. К тому же отсутствие практики он слишком давно не занимался настоящей дипломатией. Последние четыре года он провел в Вашингтоне, а убеждать американцев, чтобы они посылали вдвое больше военного снаряжения, чем они хотели, было делом нетрудным, особенно при этом идеалисте Рузвельте, с которым Эссекс отлично ладил. В Вашингтоне только и требовалось, что быть блестящим и обаятельным англичанином, водить дружбу со своими сторонниками в Америке и возбуждать отчаянную зависть своих американских врагов. Нос с горбинкой и три ряда орденских планок этого было вполне достаточно, конечно, в сочетании с его личным обаянием и английским юмором. Но Москва не Вашингтон, и Эссекс все еще не разобрался в этом городе. В сущности, до настоящего столкновения с Молотовым и не дошло. Плохо то, что неизвестно, последнее это слово Молотова или нет. Испытанный способ так обставить первый прием, чтобы он казался последним, особенно, когда победа кажется легкой, как, повидимому, кажется Молотову. Но как бы то ни было, Молотов категорически отказался обсуждать иранский вопрос. Это сильно смущало Эссекса, и, хотя ему приходилось переживать куда более серьезные дипломатические провалы, он никогда еще не чувствовал себя таким дураком.


Машина круто свернула во двор посольства, огни фар скользнули по фасаду; она забуксовала на льду, шофер дал газ, машина взяла подъем и остановилась у подъезда. Эссекс подождал, пока шофер откроет дверцу, и, откинув плед из верблюжьей шерсти, вышел из машины. Он уже собирался войти в подъезд, когда кто-то окликнул его: Это вы, Гарольд?


Эссекс оглянулся и увидел высокого мужчину без пальто, который, размахивая руками, вразвалку подходил к нему.


Гарольд! позвал он снова.


Кто это? спросил Эссекс.


Господи, да он не узнает меня!


Кто это? повторил Эссекс сердито. Высокий мужчина подошел вплотную.


Джон Асквит, сказал он.


Что вы тут делаете, чорт вас возьми? Эссекс и Асквит сжали друг друга в объятиях, и Асквит изо всех сил хлопнул Эссекса по спине.


Я здесь уже три месяца, сказал Асквит, я знал, что вы приехали, дружище, но мы только что вернулись из Финляндии. Пойдемте ко мне.


Куда?


Вот сюда, идемте.


Уж этот Асквит! Всегда окажется там, где его и не ждешь. Эссекс так обрадовался встрече, что даже забыл о Молотове. Он сказал Мелби и Джойсу, что они свободны до утра, и последовал за Асквитом. Бог мой, как давно мы с вами не видались! Ну как же я рад! А то я здесь уже начал падать духом.


А что? спросил Асквит насмешливо. Разве вам здесь не нравится? Асквит от души смеялся, грея руки в карманах пиджака. Где мы виделись последний раз?


Не помню.


Вероятно, на каком-нибудь пышном приеме, которые вы так любите, сказал Асквит.


Они обогнули здание посольства и подошли к небольшому квадратному домику, похожему на тот, где жил Мелби, но двухэтажному. В передней на Эссекса бросился спаньель, и Асквит отогнал его, прикрикнув: Ложись, Водка!


Женщина, впустившая их, закрыла за ними дверь, поеживаясь от холода.


Джейн, сказал Эссекс, обнимая ее. Все та же Джейн! Как я рад вас видеть. Подумать только, что вы оба здесь.


Пора нам уже было встретиться, Гарольд, сказала женщина. Ты вышел без пальто, мягко попрекнула она мужа.


Э-э! Асквит отмахнулся от жены и пошел вперед. У нас ваш фактотум, Гарольд. Асквит ввел Эссекса в гостиную, где ярко пылал камин. Мак-Грегор! произнес Асквит, по-шотландски проглотив глухую гласную. Ваш господин и повелитель здесь, и вот теперь-то вам и влетит.


Эссекс сухо улыбнулся Мак-Грегору, но не сказал ни слова. Пусть почувствует, что он на него сердится. Асквит безусловно стал еще более сумасшедшим, чем был. Джейн Асквит, напротив, еще милее и очаровательнее, чем всегда, если только это возможно. Эссекс снова подумал, как приятно видеть их, хотя и знал, что Асквит непременно будет ругать всё и вся. Вот уже начинается.


Асквит стоял перед огнем, облокотившись на каминную доску, и свирепо смотрел на прямо на Эссекса.


Я так и знал, что вы приедете в Москву, сказал он. И кое-что для вас приберег.


Только не очень сложное, Джон, сказал Эссекс опасливо.


Не очень сложное! Асквит воздел руки. У Вордсворта нет ни одной строки, которая не была бы безнадежно сложной.


Ну, давайте, сказал Эссекс. Что это?


Ах, что это? переспросил Асквит. Вам это понравится, если вы только вспомните. Это написано про вас в Москве, Гарольд. Совершенно точно.


Я вспомню, сказал Эссекс. Что это?


Жалоба англичанина на французскую революцию. Какая именно жалоба?


Вот какая, сказал Асквит, по-ораторски взмахнув руками. Ужасный ход Судьбы! История встает защитницей безумств и тяжких преступлений; безмерной Наглости и Низости почет, насмешка Совести, исполненной сомнений! Беги с презреньем тот, кто жгучих слез не льет, от Чванства подлого и Самовосхвалений, от жалкой Трусости, кумир которой Власть!.. Асквит ударил себя в грудь и посмотрел на Эссекса. Дальше, сказал он, начинайте, где хотите. Послушаем.


Эссекс начал не задумываясь: Недаром сказано, что ярость Человека зерном Грядущего не может в землю пасть. Законам божиим, начертанным от века, спешите подчинить неправый свой Закон, затем что преступил и Честь, и Совесть он, и Человечности священные границы. Он взглянул на Асквита. Так ведь? Асквит нетерпеливо затряс своей большой головой. Разве это все? вскричал он. Вы хотите выпустить всю лучшую часть: Но горе тем, кто в слепоте своей приложит руку к бедствиям народным! Вот это вам должно понравиться: Избранница небес, Британия! Не стань рабой пришедшего с чужбины вольнодумства; с презреньем отвернись от галльского безумства, чтоб, вырвавшись, твой гнев не перешел за грань и кровью собственной не обагрил одежды, чтоб запоздалых слез горячая волна бесплодно не лилась на мертвые надежды. О, если юношей твоих, моя Страна, удержит на краю мое предупрежденье, как сердце вещее Поэта запоет! Кто вечной истины живую силу чует, тот, Родина, к тебе стремит свое моленье не с тем, чтоб истребить, но чтоб спасти Народ, и поощряет он тебя, и не бичует! Асквит дошел почти до неистовства, и это заставило его жену отложить в сторону рукоделие и взмолиться о пощаде.


Эссекс засмеялся, Мак-Грегор тоже.


Довольно, Джон, сказала Джейн. Это нелепо.


Конечно, нелепо! сказал Асквит.


Сядь, пожалуйста, сказала ему Джейн и обратилась к Мак-Грегору: Они всегда так, когда встретятся. Они считают себя единственными людьми на земле, которые знают наизусть всего Вордсворта. Вы уж извините их.


Как это прекрасно! вздохнул Эссекс.


Большего вздора никто еще никогда не писал! воскликнул Асквит.


Перестань, Джон, спокойно сказала миссис Асквит.


Я помню время, когда вы считали Вордсворта единственным английским поэтом, сказал Эссекс. А я и сейчас так думаю.


Единственный поэт еще хуже Вордсворта это Суинберн, а он вовсе не поэт. Асквит бросился в кресло и вытянул ноги.


Вы сами не знаете, что говорите, сказал Эссекс. Вордсворт вывел английский язык из состояния упадка и вернул ему былую красоту елизаветинских времен. Вспомните Кукушку!


Чепуха! Асквит снова встал. Стихи про кукушек, овечек и птичек. Что это за поэт?


Такой, каким должен быть английский поэт, сказал Эссекс. Не то, что какие-нибудь ирландцы или этот ужасный американец Уитмен.


Ну и вкус у него! воскликнул Асквит, перехватив трубку зубами, и тяжело опустился в кресло. Как вы можете работать с таким человеком? накинулся он вдруг на Мак-Грегора.


Мак-Грегор был очень смущен. Неистовое красноречие Асквита несколько ошеломило его. Но это было забавно, и он забыл о том, как холодно с ним поздоровался Эссекс. Он даже позабыл свою стычку с Дрейком.


Чтобы утихомирить Асквита, Эссекс снова спросил его, что он здесь делает.


Зря время трачу, выпалил Асквит. Я был послан сюда, чтобы предвосхитить события, которые произойдут в Финляндии, Польше, Румынии и в других пограничных с Россией государствах, но я не гожусь на это. Я должен, очевидно, облазить каждую дыру и осмотреть каждый угол в этих несчастных странах, но с тем же успехом я могу оставаться здесь и жить спокойно. Это чудный город, Гарольд, полный противоречий. Вам известно, что в этой стране мобилизуют собак?


Нет.


Представьте себе, Асквит указал длинным пальцем на своего спаньеля, чтобы получать мясной паек, Водка должна проходить военное обучение, и в случае войны ее могут мобилизовать. Тренировка, хорошее обращение и тому подобное. И вот вам результат.- Асквит выпрямился и крикнул: Сюда! Спаньель, спавший мирным сном, мгновенно прыгнул на колени к Асквиту и стал недоуменно озираться.


Вы видели что-нибудь подобное? спросил Асквит. Скажите, видели?


Эссекс погладил собаку по голове, подергал за уши и привычным движением потрогал ее нос.


К Мак-Грегор откинулся на спинку дивана и негромко засмеялся.


Я не знал, что у вас есть чувство юмора, сказал Асквит Мак-Грегору.


И это англичанин говорит шотландцу! ответил Мак-Грегор.


Так тебе и надо, сказала Джейн Асквит.


Ну, я очень рад, что у него есть чуточку юмора. Асквит дернул себя за длинный ус. Он сцепился с Дрейком.


Вот как? спросил Эссекс и посмотрел на Мак-Грегора.


Да, сказал Асквит. Боже мой, до чего было нудно! Хоть бы капля юмора! Если вы его отпустите, он сейчас же вернется в Лондон, потому что считает, что нечего ему разыгрывать дипломата в Москве.


Мак-Грегор подумал: есть ли для Джона Асквита что-либо святое? Он вдруг понял, что за их получасовое знакомство он успел рассказать Асквиту очень многое о себе; своими ехидными, насмешливыми вопросами тот без труда выудил из него все, и Мак-Грегора удивляло, что Асквит так легко об этом говорит теперь.


Джон! сказала Джейн Асквит. Зачем ты так? Мистеру Мак-Грегору это должно быть неприятно. Мак-Грегор, к своему удивлению, почувствовал, что слова Асквита не задевают его.


Мак-Грегор ученый, сказал Асквит сердито, и он должен уметь слушать правду. Но вам следует смотреть за ним, Гарольд. Как все ученые, он считает, что обыкновенные человеческие дела его не касаются. Скоро он начнет нападать на вас с точки зрения научной объективности. Он будет говорить вам, когда вы правы и когда вы неправы. Но предложите ему помочь вам немного в иранском вопросе, и он заявит, что это не его дело. Они все такие, эти ученые с чувствительной совестью. Они любят терзаться по поводу зол нашего мира, но одна мысль принять участие в политической жизни или стать на ту или другую сторону приводит их в ужас, и они остаются блаженными, негодующими, объективными и никому не нужными. Они возмущаются, когда политики и милитаристы, используя их науку, сметают с лица земли половину человечества, но все-таки продолжают отдавать свою науку дьяволу. Предоставьте им возможность остановить это они не воспользуются ею и убегут. Взгляните на Мак-Грегора! Самое малое прямое участие в человеческих делах для него уже слишком много. Он готов уйти и бросить все, предоставив таким опасным людям, как вы и Дрейк, делать, что вам нравится. Не могу этого понять! сказал Асквит с отчаянием.


Ты смущаешь мистера Мак-Грегора, запротестовала его жена.


Так ему и надо, пусть смущается.


И вдобавок ты преувеличиваешь, сказала она.


Я преувеличиваю, Мак-Грегор? спросил Асквит.


Но Мак-Грегор решил не сдаваться.


Зачем вы нападаете на ученых? сказал он. Хватит с них научных проблем, к чему им еще другие?


Если вы не займетесь этими другими проблемами, сказал Асквит, от вашей науки ничего не останется. Вам так же нельзя уклоняться от политической ответственности, как и нам, хотя мы ничем не лучше вас. Утешайтесь этим. Самые бесполезные люди на земле это дипломаты, и мы с Гарольдом хороший тому пример.


Если вы намерены приняться за меня, Джон начал Эссекс.


Не стану я щадить вас! вскричал Асквит. История не знает более зловредных людей, чем дипломаты, Гарольд, и самые мерзкие из них английские дипломаты, потому что они не вымирают. Всегда находится еще один Эссекс и еще один Асквит, и когда мы отправляемся на небо или в ад, мы и там становимся легатами бога или чорта и продолжаем заниматься дипломатией.


Не богохульствуй, Джон, сказала Джейн Асквит.


Да посмотрите на мой род; это самый преступный род во всей Англии: сплошь одни воры, плуты, грабители, лгуны, придворные и потаскухи, начиная с Анны Годстоун, которая отказалась от честной жизни лондонских трущоб ради милостей обожравшегося распутного короля. Так появились Асквиты, и с тех пор они всегда были дипломатами.


А теперь ты говоришь гадости, кротко и безнадежно сказала Джейн.


Прости, Джейн, но я стараюсь вознаградить Мак-Грегора за его смущение. Я объясняю ему, что дипломаты хуже бедных желчных ученых. Если тебе не нравится моя собственная родословная, я могу начать с папского двора, с колыбели современной дипломатии. Это наилучший пример, ибо где же было зародиться нашему ремеслу, как не в смердящей грязи средних веков.


Эссекс запротестовал: -Я не видел вас пять лет, Джон, и не успели мы сказать двух слов, как вы уже обличаете папизм. Что общего между папизмом и дипломатией, и к чему вы приплели его?


Разве папские легаты не были первыми дипломатами? спросил Асквит. Разве мы не унаследовали каноны дипломатического ремесла от папских легатов в Риме?


Что за чепуха, сказал Эссекс. Первыми великими дипломатами были писатели, философы и патриоты: Данте, Боккаччо, Петрарка.


Безнадежные дилетанты! возразил Асквит. Настоящими профессиональными дипломатами были Борджиа и Медичи. Они опутали всю Европу сетью церковников и папских шпионов, и вот от них-то мы и произошли. Единственный стоящий человек того времени Макиавелли, а посмотрите, как его все поносят. И только венецианские купцы внесли в нашу профессию крупицу честной крови.


Вот еще! сказал Эссекс. Купцы!


Это были честные и просвещенные республиканцы, сказал Асквит. И к своим решениям и действиям они не подмешивали папского ханжества и лжи. Их доклады венецианскому сенату служат образцом ясности и точности, и ни один из них не был папским агентом.


Чего вы взъелись на папизм? сказал Эссекс.


Я взъелся на дипломатию. Асквит поднялся, долго искал свой кисет, нашел его наконец в рабочей корзинке жены и стал набивать трубку, просыпая табак на скатерть. Первый дипломат, который прибыл в Англию, доктор Родериго Гандесальви де Пуэбла, был папским шпионом. Но в то время мы знали, как следует обращаться с иностранными дипломатами. Генрих VII спускал на них собак и время от времени колотил бычьим мослом. Будь у нас побольше таких королей, как Генрих VII, не было бы Аахенского договора, подписанного через триста лет после его смерти, и не были бы узаконены дипломаты все эти послы, посланники, полномочные представители, нунции и прочие люди с хитроумными титулами, наделяющими достоинством самых бесчестных негодяев. Мы пользуемся правом экстерриториальности, мы стоим над странами, в которых живем, мы богаты, уважаемы, красноречивы, остроумны, лживы, коварны, бесчестны и наглы, и мы успокаиваем свою совесть тем, что наша деятельность узаконена и носит пышное название. Дипломатия! Позорное пятно на деяниях человеческих!


Если ты кончил, Джон, заметила миссис Асквит, вставая, то я сварю кофе.


Он еще хуже, чем был, сказал ей Эссекс.


Он очень тоскует по дому, ответила Джейн Асквит.


Пойди, приготовь кофе, сказал Асквит жене, а сам улегся на диван и стал пускать к потолку клубы табачного дыма.


Как вы его только терпите! крикнул Эссекс вслед миссис Асквит.


Ничего, потерпит, она еще молодая, ответил Асквит. Я старше ее на десять лет, должна слушаться. Почему вы не женились, Гарольд?


Ты совсем отбился от рук, сказала Джейн, входя в комнату с кофейником; она подошла к камину и поставила кофейник на маленький металлический треножник над огнем.


Извините его, мистер Мак-Грегор. Я вижу, что вас смущают его дурачества, и я вас понимаю.


Я ничуть не смущен, сонно ответил Мак-Грегор.


Конечно, смущен, сказал Асквит. Спросите его, где он шатался, когда должен был быть при вас, Гарольд. Спросите его, как он смел сцепиться с Френсисом Дрейком. Вот почему он смущен.


Из-за чего вы сцепились с Дрейком, Мак-Грегор? Эссекс спросил не потому, что так сказал Асквит, а потому, что ему самому хотелось узнать.


Произошел небольшой спор, ничего больше, ответил Мак-Грегор.


Враки, заявил Асквит. Конечно, все было очень вежливо, но колкости так и сыпались. Знаете, Гарольд, этот милый Мак-Грегор умеет возмущаться, а это не разрешается. Помните, Мак-Грегор, вам нельзя возмущаться ведь вы ученый и всегда должны обо всем судить беспристрастно.


О чем вы говорите? спросил Эссекс.


Я говорю об этом молодом человеке, который недоволен собой, потому что он копается в мелких делишках посольства, вместо того чтобы возиться с какими-то камушками в какой-нибудь вонючей лаборатории.


Мак-Грегор, к величайшему удовольствию Асквита, в смущении провел рукой по волосам.


Знаете, Гарольд, где он пропадал в то время, когда Должен был сопровождать вас?


Нет.


Он вам не скажет, а я скажу. Гулял по Москве с Кэтрин Клайв, дочерью старого Сэнди Клайва. Вот вам и академик!


Так она дочь Сэнди Клайва? спросил Эссекс.


Да. Видели ее? Такая высокая, стройная?


Видел.


Мак-Грегор тоже видел, сказал Асквит. Давайте позовем ее сюда. Чудесная девушка, эта Кэти.


Асквит потянулся к телефону, но Джейн остановила его.


Не надо, Джон, сказала она, оставь мистера Мак-Грегора и Кэтрин в покое. Я не хочу, чтобы она приходила, потому что ты начнешь их дразнить.


Дразнить Кэти? возмущенно сказал Асквит. Да я слово при ней боюсь сказать.


Мак-Грегору слишком хотелось спать, чтобы он мог оценить заступничество Джейн Асквит. Глаза у него были открыты, но остатки хмеля разморили его, и он сидел неподвижно, скрестив ноги и крепко сжав руки, пытаясь слушать Эссекса, потому что ему хотелось знать, что Эссекс скажет о нем.


Но Асквит расспрашивал Эссекса о Молотове.


Эссекс развел руками. Он даже не хочет говорить об Иране.


А что нам от русских нужно в Иране? спросил Асквит.


Просто хотим немного посчитаться, сказал Эссекс.


Хо-хо! Не на таких напали. Что же вы думаете теперь делать?


Я думаю начать с ноты, ответил Эссекс, вежливой, официальной ноты, требующей обсуждения наших предложений ввиду серьезной ситуации, создавшейся в Азербайджане.


Бросьте все и уезжайте домой, сказал Асквит. Даром время теряете.


Джейн Асквит подала кофе прежде, чем спор успел разгореться.


Мак-Грегор несколько пришел в себя и понял, что Эссекс и Асквит говорят не о нем. Он остался ждать Эссекса, чтобы выйти вместе и узнать, очень ли Эссекс на него сердится.


Так вы сцепились с Френсисом Дрейком? беззлобно спросил Эссекс Мак-Грегора, когда они наконец вышли на заснеженный двор.


Мак-Грегор почувствовал, что он не может объяснить Эссексу свою стычку с Дрейком.


Он просто спрашивал меня, где я был и что делал, ответил Мак-Грегор.


Видите ли, Мак-Грегор, Дрейк работает здесь в очень трудных условиях. Мак-Грегор промолчал. Вы в самом деле хотите вернуться в Лондон или это очередная выдумка Джона? Эссекс говорил небрежным тоном, как будто не придавал этому особого значения.


Если я вам больше не нужен, я хотел бы уехать, сказал Мак-Грегор.


Из-за Френсиса Дрейка?


Нет, сказал Мак-Грегор и больше ничего не прибавил. Он не мог объяснить Эссексу то внезапное чувство беспомощности, которое он испытал во время разговора с Дрейком. Как это ни странно, Мак-Грегор многое объяснил Асквиту, может быть, потому, что Асквит сумел вызвать его на откровенность. Эссексу же он ничего не мог сказать. С другой стороны, он не хотел, чтобы Эссекс на него сердился.


Пожалуй, я мог бы обойтись без вас, Мак-Грегор, задумчиво проговорил Эссекс, словно он, трезво взвесив все обстоятельства, оказывал Мак-Грегору милость, отпуская его. Я, видимо, задержусь здесь некоторое время и легко смогу вытребовать из Лондона кого-нибудь еще, в случае, если вы захотите вернуться домой. Эссекс знал, что он не может вытребовать из Лондона другого помощника, да он и не хотел никого из Лондона. Он хотел работать с Мак-Грегором и знал, что Мак-Грегор останется. Кому приятно, что его отпускают так легко и не считают незаменимым? Эссекс не сомневался, что Мак-Грегор останется без всякого принуждения, по доброй воле.


Утром сообщите мне, как вы решили, сказал Эссекс и, чтобы окончательно убедить Мак-Грегора, добавил: Я помирю вас с Дрейком. Покойной ночи.


Покойной ночи, ответил Мак-Грегор. Ему уже не хотелось спать, он чувствовал себя слегка обиженным тем, что его не удерживают, и готов был винить Эссекса за глупое положение, в которое попал.


Глава ШЕСТАЯ


Высоко поднявшееся солнце светило в хорошо натопленную комнату Мак-Грегора и золотыми зайчиками играло на медной решетке камина. Легкие ситцевые занавески свободно пропускали даже неяркое зимнее солнце. Проснувшись, Мак-Грегор встал и долго сидел на кровати, освещенной снопом золотистых лучей, вновь и вновь перебирая решения, к которым он пришел после своего тяжелого сна. При ясном дневном свете он понял, что решений, собственно никаких нет, кроме разве одного, да и то он не был уверен в том, что сможет его выполнить.


Он принял ванну, позавтракал и позвонил Кэтрин Клайв.


Когда она отозвалась, он сказал: Это я, Мак-Грегор.


Доброе утро, ответила она. Ну как, разыскали вас вчера вечером?


Он рассказал ей, как было дело.


Может, мне объяснить сэру Френсису, что это я была виновата в вашем исчезновении?


Нет, не стоит, сказал Мак-Грегор.


Она засмеялась. Он, должно быть, и сам знает.


Ему не хотелось говорить о Дрейке.


А ведь сегодня, пожалуй, хорошо на катке, быстро переменил он тему разговора.


А вы можете достать коньки?


Нет. Но, вероятно, вам это нетрудно сделать.


Пожалуй, сказала она. Только не подтает ли лед на солнце?


Не думаю, ответил Мак-Грегор.


Ну хорошо, протянула она. Тогда, может быть, в перерыв перед завтраком? Потом я буду занята.


А когда у вас завтрак? спросил он.


Часа через полтора; давайте встретимся ровно в час на теннисной площадке. Вы вообще-то катаетесь?


В жизни не пробовал.


Гм! Вы, как видно, из тех людей, которым хочется все испытать.


Он вовсе не принадлежал к такому сорту людей, но замечание это было ему приятно.


Только в том случае, если дело обходится без лишних хлопот, сказал он.


Ну что ж, посмотрим, сказала она. Так, значит, в час?


Хорошо.


Все складывалось очень удачно, и он рассмеялся при мысли о своих недавних сомнениях. Он думал, что она отложит встречу на катке до другого раза, ведь вчерашний вечер явился полной неожиданностью и для него и для Кэтрин Клайв. Выходит, в конце концов, не такой уж он увалень, если сумел так быстро закрепить их знакомство. Ему хотелось показать себя этой женщине с лучшей стороны, но он сомневался, хватит ли его на это.


Он вышел во двор, и солнце, ударив ему в глаза, вновь пробудило в нем тоску по сухому зною хорошего летнего дня в Иране, когда резкий солнечный свет, отражаясь от скалистых гор, заливает голые равнины. Он обернулся и посмотрел на город. Отсюда, со двора, был хорошо виден только Кремль, но внешний облик Москвы дополняли для него силуэты зданий, мачты высокого напряжения и широкие дуги мостов. Это был древний и вечный город. Жужжание самолета, еле видневшегося в небе, казалось здесь Мак-Грегору неуместным.<


Эссекса еще не было, а мисс Уильямс подбрасывала уголь в камин.


Все сегодня опаздывают, сказала она и посмотрела на Мак-Грегора, чтобы убедиться, не сердится ли он. Очень жалею, что вчера я не смогла найти вас во-время. Очевидно, это ее тяготило.


Я сам виноват, успокоил он мисс Уильяме.


В сегодняшних телеграммах есть приятные новости, быстро заговорила она. Новые ставки для государственных служащих. Наше основное жалованье, вероятно, будет повышено, как только отменят военные прибавки. Неплохое начало для нового года, добавила она, выходя из комнаты.


Мак-Грегор не стал читать о ставках. Он просмотрел несколько телеграмм из Тегерана и две телеграммы из Нью-Йорка, переданные через Форейн оффис. В нью-йоркских была приведена речь, произнесенная в Гарвардском университете одним из помощников государственного секретаря. Он оценивал положение в Иранском Азербайджане как дело рук антидемократических элементов и разных смутьянов, которые пытаются вызвать в Иране революцию, свергнуть законно избранный парламент и тем самым помешать тегеранскому правительству бороться за осуществление демократических реформ. Мак-Грегор горько рассмеялся. Вошел Эссекс и спросил, почему у него такой кислый вид.


Да вот тут сообщение из Нью-Йорка, сказал Мак-Грегор.


Эссекс уже не слушал его. Просмотрев сводку высказываний английской печати по поводу его собственной миссии, он прочел Мак-Грегору вслух некоторые выдержки. В двух из них сообщалось, со ссылкой на достоверные источники, что Эссекс по приезде в Москву виделся со Сталиным. Одна консервативная газета утверждала, что Эссекс и Сталин уже договорились о создании комиссии по изучению ситуации в Иране. Газета Дейли уоркер сообщала, что лорд Эссекс не виделся со Сталиным, что он напрасно теряет время в Москве, и рекомендовала ему отправиться в Иран и ознакомиться с положением на месте.


Все это чушь, сказал Эссекс и швырнул сводку в камин. Меня всегда изумляло, чего только не выдумают эти молодчики.


Мак-Грегор ожидал, что Эссекс спросит его, как он решил относительно своего отъезда в Лондон, но Эссекс, видимо, просто забыл об этом, и Мак-Грегор почувствовал себя обиженным.


Вчера я не успел сообщить вам, что встретил двух американцев Хэмбера и Стайла, которые спрашивали о вас, сказал он Эссексу, чтобы напомнить ему о вчерашнем разговоре. Они просили известить вас о том, что они здесь.


Да, да, Хэмбер и Стайл. Они уже звонили мне утром. Завтра или послезавтра мы побеседуем с газетчиками, Мак-Грегор, учитывая ответ, который получим на ноту. Говорить с ними официально до окончания миссии слишком рискованно. Эти газетчики всё так по-своему поворачивают, что с ними надо держать ухо востро. Но одного-двух можно пригласить к нам на обед завтра или послезавтра, совершенно неофициально просто, чтобы ориентировать их кое в чем.


Да они, повидимому, и так уже всё знают, сказал Мак-Грегор.


Да, это такие бестии, особенно Хэмбер. Я знаю его много лет. Толстокож, как носорог, но, повидимому, этого требует его профессия. Ну, Стайл тот немножко поделикатнее. Увлекающийся молодой человек. Мы с ним встречались в Париже. Надоедал он мне там отчаянно. Между прочим, горячий приверженец русских.


Он изменил свою точку зрения, сказал Мак-Грегор.


Ах, вот как? От них, конечно, всего можно ожидать, от этих правдоискателей. А вот Хэмбер, тот всегда верен себе, и с ним я могу столковаться скорее, чем с нашими английскими журналистами. Никогда еще не встречал английского журналиста, который бы мне по-настоящему нравился. Жизни в них нет; все они либо малокровные интеллигентишки, либо так, туристы. В прежние времена из Таймс выходили такие люди, как Черчилль и Керзон. Среди теперешних английских журналистов нет Черчиллей, но я не удивлюсь, если этот Хэмбер в один прекрасный день станет президентом Соединенных Штатов. Он явно на это рассчитывает.


Мисс Уильямс появилась в дверях и сказала, что сегодня в четыре часа отправляется дипломатическая почта в Лондон.


А что, разве будет самолет? спросил ее Мак-Грегор.


Да, в пять тридцать, ответила она. Дождавшись ухода мисс Уильяме, Эссекс спросил Мак-Грегора, не собирается ли он улететь.


Мак-Грегор почувствовал удовлетворение.


Нет! сказал он. Я, пожалуй, готов остаться.


Я так и думал, что вы останетесь, сказал Эссекс. Я вижу, вам не очень нравится ваша новая работа, Мак-Грегор, но это пройдет.


Беда в том, что я в ней ничего не смыслю, сказал Мак-Грегор.


Я в молодые годы смыслил ничуть не больше вашего. Помню, как я поехал в Париж с Ллойд Джорджем это было мое первое настоящее дело, и я в нем ровно ничего не понимал. Хотите верьте, хотите нет, но вначале всякие там статьи и пункты мирного договора казались мне сплошной тарабарщиной, а под конец я уже разбирался во всех тонкостях. Это вооружило меня тем первоначальным опытом, который был мне так нужен; и точно так же вам, Мак-Грегор, наша миссия даст немало ценного опыта для начала. Так что, если вы в чем-нибудь со мною не согласны, не смущайтесь и возражайте. Несомненно, это будет на пользу нам обоим. Может быть, и сейчас у вас есть какие-нибудь вопросы, которые вы хотите обсудить, пока мы не перешли к дальнейшему?


Нет. У меня нет вопросов, ответил Мак-Грегор.


Вы в этом уверены?


Мак-Грегор был уверен. Все, что он ни сказал бы сейчас Эссексу об Иране, прозвучало бы, как пустая фраза. Эссекс своей постановкой вопроса лишил смысла все те доводы, которые Мак-Грегор мог бы привести в защиту собственной точки зрения. Промолчал он и потому, что не хотел до поры до времени подчеркивать свои расхождения с Эссексом. Он хотел остаться в Москве и дальше этого не заглядывал, хотя ему далеко не ясно было, что именно удерживает его здесь. Он догадывался, что дело не только в хорошей погоде, но от дальнейшего уточнения уклонялся.


Вы предполагаете послать с сегодняшней почтой отчет о свидании с Молотовым? спросил Мак-Грегор Эссекса.


Да, думаю, что пошлю.


Когда я вам буду нужен?


Эссексу не хотелось думать об отчете; ему неприятно было облекать в слова тот непреложный факт, что его первое свидание с Молотовым прошло вовсе не так уж удачно.


В котором часу мы сегодня завтракаем у Мелби? спросил он.


Не знаю, сказал Мак-Грегор. Я собирался покататься на коньках.


С нашей прекрасной спортсменкой?


Да.


Ну что ж, тогда потрудимся над отчетом после завтрака. А до того договоритесь с Мелби и с переводчиком и вытяните из них все, что возможно, в подкрепление моей памяти. Пусть каждый повторит вам, что говорил Молотов, и сверьте обе версии. Я люблю оперировать точными цитатами. Я бы сделал это сам, но мне надо еще повидать Френсиса по поводу ноты. По правде говоря, ему не хотелось перебирать с этими дураками подробности беседы с Молотовым: достаточно было собственных неприятных воспоминаний.


По дороге в кабинет Дрейка Эссекс встретил на лестнице Кэтрин Клайв, поздоровался с ней и остановился поговорить.


Доброе утро, лорд Эссекс. Она не спешила уйти.


Я слышал, вы собираетесь на каток? спросил Эссекс.


Она кивнула и пошла вверх по лестнице.


Эссекс последовал за ней. Я хотел просить вас позавтракать со мной сегодня. Мне было бы приятно поговорить с вами о вашем замечательном отце.


Позавтракать с вами? Где?


У сэра Френсиса Дрейка.


Он может не захотеть завтракать со своей подчиненной, сказала она, и лорд Эссекс засмеялся.


А мы ему скажем, что я старый друг вашей семьи.


Да, но ведь меня будут ждать на катке, напомнила она Эссексу и тут же добавила: Правда, лед сегодня неважный.


Коньки от вас не уйдут, сказал Эссекс. Когда они дошли до дверей Дрейка, она взглянула на Эссекса и сказала: Что ж, посмотрим, что скажет сэр Френсис.


Эссексу почудилась в ее словах насмешка над Дрейком или, во всяком случае, намек на то, что Дрейка стеснит ее присутствие за завтраком. Но, поглядев на постное лицо Дрейка и обменявшись с ним приветствиями, Эссекс решил, что ошибается. Он подождал, пока Кэтрин Клайв не закончила короткой беседы с Дрейком о четырех пунктах советско-польского торгового договора. Когда они стали обсуждать вопрос о перешивке на широкую колею железнодорожного пути между Польшей и Россией, дело дошло даже до спора. Дрейк утверждал, что ширококолейная железная дорога это орудие политического проникновения России в Польшу, попытка поставить Польшу в зависимость от русского транспорта, а Кэтрин Клайв говорила, что это вызвано потребностью в большем грузообороте и что против этого едва ли стоит возражать. Спор был мягкий, вежливый, едва заметный, но на Эссекса он произвел впечатление и в то же время позабавил его.


Когда с этим было покончено, он сказал Дрейку: Вы не будете возражать, Френсис, если мисс Клайв позавтракает с нами? Я старый друг ее отца, и нам есть о чем поговорить.


Дрейк бросил быстрый взгляд на Кэтрин, но та и виду не подала, что это ее касается.


Пожалуйста, ответил Дрейк. Кэтрин всегда желанный гость.


Кэтрин едва заметно улыбнулась и вышла из кабинета.


За завтраком будут еще два гостя, поспешно сказал Дрейк. Они только что прибыли с миссией из Лондона. Это представители Имперского Управления по пшенице. Один лейборист Клипп, член парламента, а другой какой-то ученый.


А что им тут нужно? спросил Эссекс.


Собираются что-то разузнавать о русских методах выращивания пшеницы, хотя представить себе не могу, чему русские могут научить нас по этой части?


А когда они пожаловали?


Вчера вечером. Остановились в другом нашем доме.


А я и не знал, что у вас есть другой дом!


Как же, есть, сказал Дрейк. Все наши торговые представители помещаются в другом доме, в районе Арбата. Нам надо бы еще один дом, чтобы разместить сотрудниц министерства информации, которые сейчас живут в Метрополе. Мне очень не нравится, что им приходится жить в гостинице, это на них дурно влияет. Там слишком много корреспондентов, они создают атмосферу беспорядка, распущенности. Это вредит репутации посольства.


Так получите у русских еще одно здание, сказал Эссекс. Требуйте его!


Сэр Френсис Дрейк сложил вместе кончики пальцев и поглядел на Эссекса, уже в сотый раз стараясь отдать себе отчет, какой процент насмешки содержится в его словах. Ему каждый раз чудился в них вызов, но не такой он был человек, чтобы принимать всякие дурацкие вызовы. Решив и на сей раз оставить их без внимания, Дрейк стал перебирать бумаги на столе.


Эссекс вздохнул. Я слышал, у вас тут вчера произошла размолвка с Мак-Грегором. Он об этом сожалеет, так же как и я. Если хотите, я постараюсь, чтобы он не попадался вам на глаза.


Дрейк опять не смог разобрать, издевается над ним Эссекс или нет.


Он довольно невыдержанный молодой человек, Гарольд. Я не люблю таких в посольстве. Они всегда впутываются в неприятности, а мне бы не хотелось никаких осложнений, пока я несу здесь ответственность за всех. Вина Мак-Грегора выглядела теперь вовсе не такой непростительной, какой сам же Дрейк намеревался ее представить.


Пусть это вас не тревожит, сказал Эссекс. Он исправится.


Будем надеяться, заявил Дрейк и подумал, что когда-нибудь ему надо будет взять реванш за все эти увертки Эссекса и как следует осадить его, но сейчас не время и не место для этого. Сейчас у них общая задача надо справиться с русскими, и он окажет Эссексу полную поддержку в этом, он поможет составить самую резкую ноту русским. Поговорим о ноте, Гарольд, сказал он.


Обсуждение ноты заняло более часа, и Дрейк чувствовал, что он выполнил свой долг, хотя кончилось все тем, что Эссекс вышел из кабинета, небрежно помахав рукой, как будто дело это вообще не представляло особой срочности. Ничего, скоро Эссекс потерпит фиаско, вот тогда будет на что полюбоваться.


Но Эссекс, видимо, пока не опасался за успех своей миссии. Вернувшись к себе в кабинет, он нашел там Мак-Грегора, ожидавшего его с материалами, добытыми у Мелби и Джойса.


Вы будете работать над отчетом до завтрака? спросил Мак-Грегор.


Нет, потом, отмахнулся Эссекс.


Тогда придется начать тотчас же после завтрака, сказал Мак-Грегор. Конечно, если вы хотите поспеть к сегодняшней почте.


Ничего, успеем, нетерпеливо отозвался Эссекс.


На столе зазвонил телефон, он сказал в трубку хэлло!, протянул ее через стол Мак-Грегору и с интересом посмотрел какое у него будет лицо, когда он услышит голос Кэтрин Клайв.


А, это вы! изумленно проговорил Мак-Грегор.


Кэтрин не стала терять время на объяснения и подробности.


Очень сожалею, сказала она, но коньки придется отложить, мистер Мак-Грегор. Я сегодня завтракаю с вашим патроном и сэром Френсисом Дрейком.


Мак-Грегор посмотрел на Эссекса, который чинил длинное гусиное перо и пробовал его на белом листе бумаги, проводя большие, размашистые линии.


А вы не могли бы отделаться от этого завтрака? сказал Мак-Грегор.


Конечно, могла бы, но ведь на каток можно пойти и завтра.


Да, разумеется.


К тому же лед подтаял.


Разве? сказал он недоверчиво.


Да. Мне очень жаль, но Вы сердитесь?


Нет, отчего же. Можно отложить до другого раза.


Вот именно.


До свидания, сказал он.


До свидания, мистер Мак-Грегор, сказала она, и не сердитесь.


Мак-Грегор положил трубку и сел за свой стол. Наступило молчание, только Эссекс гудел что-то себе под нос и царапал бумагу гусиным пером. Но долго сидеть так и молчать Эссекс не мог, он зевнул, потянулся, потом сунул ноги в ботинки и встал.


Я иду завтракать, Мак-Грегор, сказал он.


Мак-Грегор ничего не ответил, и Эссекс неторопливо отправился к Дрейку, впервые почувствовав себя молодым за все свое пребывание в Москве.


За превосходным завтраком из отбивных телячьих котлет с картофельным пюре Эссекс наслаждался обществом члена парламента и ученого. Он с удовольствием наблюдал и поддразнивал таких людей; ему ничего не стоило произвести на них впечатление. Член парламента был небольшого роста, средних лет, с густой порослью черных волос. За его роговыми очками прятались острые глазки. Самоуверенный, энергичный в движениях, он держался довольно развязно и говорил на грубоватом северном диалекте, в который временами вкрапливал лондонские словечки. Ученый был полной его противоположностью; Эссексу он казался похожим на священника как, впрочем, и все вообще ученые. Это был маленький седой человечек, проявлявший мало интереса к Кэтрин Клайв, Эссексу, сэру Френсису Дрейку и ко всем прочим, включая сюда и своего спутника члена парламента. Последний, наоборот, был восхищен знакомством с Эссексом и от всего сердца смеялся всем его шуткам. Но особенно он был очарован Кэтрин и все время обращался к ней. Эссекс это заметил и подыгрывал ему, хотя Кэтрин Клайв не отзывалась на эту словесную игру. Она просто присутствовала за столом и санкционировала происходящее, как бы заранее дав на все свое согласие. Но это только еще пуще раззадоривало члена парламента. За десертом из абрикосов и яблок он объяснил ей цель своей миссии.


Мы не беспокоимся за свою имперскую пшеницу, мисс Клайв, сказал Уолтер Клипп, подняв указательный палец. Нас интересуют наши соперники. Русские утверждают, что они достигли больших успехов в опытах с многолетней пшеницей и с превращением яровой пшеницы в выносливые озимые сорта. Официально мы прибыли сюда для обмена информацией о методах посева пшеницы, но в своем кругу я могу сказать, разумеется, не для огласки, что цель нашего приезда установить, насколько достоверны утверждения русских, будто бы им удалось вырастить многолетнюю пшеницу, которая всходит пять лет подряд без пересева. Подумайте, что станет с нашим имперским рынком, если русские действительно вывели такие сорта. Они станут выращивать тогда столько пшеницы, что вытеснят нас с мирового рынка, хотя сейчас на нем пшеницы еще нехватает. Подумайте также о преимуществах, которые дало бы нам самим обладание такими сортами. Это открыло бы перед нами безграничные возможности.


Так вы что же, предполагаете выкрасть их у русских? спросил Эссекс.


Клипп гулко захохотал. Нет! Вот тут-то нам и нужен Шейм. Он генетик, и если кто-нибудь может разобраться в том, что делают эти русские с пшеницей, так это Шейм. Он ведь лучший генетик Англии, не правда ли, Шейм?


Шейм ничего не ответил. Он жевал яблоко и хотел только одного: чтобы Клипп поскорее замолчал.


Значит, вы будете шпионить за русскими? спросил Эссекс.


Этот вопрос тоже развеселил Клиппа.


О нет, сказал он. Шейм будет наблюдать за ними, изучать их методы, слушать их объяснения и оценивать результаты. Он сейчас же сможет сказать, стоящее ли это дело. Не правда ли, Шейм? Мы его и взяли как специалиста. Он написал уйму статей о наследственности и влиянии среды.


Но какое отношение имеет наследственность к выращиванию пшеницы? спросила Кэтрин Клайв.


Что вы, милая барышня! Да самое прямое! воскликнул Клипп. Чтобы получить многолетнюю пшеницу, надо изменить среду, влияющую на зерно, преодолеть его наследственные склонности. Этот русский, Лысенко, считает все наши законы и понятия о наследственности никуда не годными. Он утверждает, что почти все можно скрещивать со всем, разумеется, в растительном мире, надо только правильно приступить к делу и обеспечить соответствующую среду. Ведь так вы мне объясняли, Шейм?


Да, вроде этого, пробормотал тот.


Но как же вы раскусите этого Лысенко? спросил Эссекс. Русские едва ли примут вас с распростертыми объятиями, а обмануть их, я думаю, не легко.


Мне кажется, их никто и не собирается обманывать, вмешался Дрейк.


Ну, как сказать. Клипп многозначительно улыбнулся. Шейм ученый, да и я до некоторой степени специалист. Мы приехали не переговоры вести. Нам они доверяют. Не то, что вам, дипломатам, лорд Эссекс. Он рассмеялся собственной шутке.


Рассмеялся и Эссекс. Его не раздражала вульгарность Клиппа, так как он понимал, что это была своего рода защитная реакция на блестящее общество. Кроме того, Эссекс знал, что Клипп не дурак. Он был ставленником Моррисона и, работая во время войны в имперском Управлении по пшенице, заслужил репутацию превосходного администратора. Шумливая развязность была вполне естественна у подобного человека в подобных обстоятельствах. Эссекс догадывался, что Клипп сошелся на короткую ногу с заседавшими в Управлении лордами и консервативными членами парламента и, повидимому, решил, что с ними, в конце концов, не так уж трудно сговориться. Вот и теперь он пытается поговорить по душам с Дрейком. Эссекс предчувствовал, что это будет интересно.


Скажите мне, сэр Френсис, начал Клипп, каковы у нас теперь отношения с советским правительством? Можно их назвать хорошими?


Постольку, поскольку, уклончиво ответил Дрейк и подал знак лакею разливать шампанское, надеясь замять этот разговор в самом начале.


Довольны ли мы, например, положением в Польше? не унимался Клипп.


Об этом, собственно, надо спросить наше посольство в Варшаве, упирался Дрейк.


Да, но ведь это касается и наших отношений с Россией, поскольку Россия вместе с Англией вручили власть теперешнему польскому правительству и гарантировали ему поддержку. Честно ли выполняют русские свои обязательства?


Да, так, как они их понимают, сказал Дрейк. Хотя мы часто бываем не согласны, что понимание это правильно.


Очень часто, подхватил Клипп, и в этом-то и заключается вся проблема наших отношений с Россией. Мы очень часто бываем не согласны, что их толкование правильно. В сущности, мы никогда не бываем согласны. И что же мы делаем, чтобы понять эту русскую точку зрения, сэр Френсис? Как изучает посольство русскую проблему?


Применяем наши обычные методы изучения страны, мистер Клипп.


Но этого наверняка недостаточно, сказал Клипп. Россия загадочная страна, и нам надо бы попытаться взглянуть на нее глазами самих русских.


Мне помнится, что один из наших послов обязал посольских секретарей и прочий персонал изучать официальную русскую историю Всесоюзной коммунистической партии.


Как? Большевистскую историю?


Да. Помните, Кэтрин? Вы, кажется, уже были здесь тогда?


Да, я была здесь, сказала она, но историю не изучала.


Почему же? спросил ее Клипп.


Я уже раньше все это читала, ответила она.


И как вам понравилось прочитанное? продолжал Клипп.


Я уже забыла, сказала она.


Не слишком ли опасен большевизм, чтобы относиться к нему так легкомысленно? спросил Клипп Дрейка.


Может быть, ответил тот.


Ну, знаете, в этом вопросе нет никаких может быть. Даже у нас в Англии коммунисты создают очень опасное положение. Они пытаются проникнуть в лейбористскую партию. подрывать ее изнутри, большевизировать ее.


Последовала вежливая пауза, потому что из всех присутствующих Клипп был единственным лейбористом.


Премьер-министр озабочен создавшимся положением, доверительно заявил Клипп. Как и мистер Черчилль.


Черчилль обеспокоен большевизацией лейбористской партии? Кэтрин Клайв с нескрываемым изумлением поставила свой бокал шампанского на стол.


Конечно! Бывают обстоятельства, мисс Клайв, когда все мы поднимаемся выше партийных интересов.


Вот как? сказала она.


А во время всеобщих выборов вы тоже поднимались выше партийных интересов? осведомился Эссекс.


Клипп снова загрохотал: Прямо в точку, лорд Эссекс. Но нам представился случай постоять за себя, мы имели на это право, воспользовались этим правом и, как изволите видеть, выиграли битву. Выиграли блистательно!


Дрейк нервно прихлебывал шампанское, надеясь, что на этом кончится политический спор, но Эссекс уже нацелился на генетика Шейма.


Ну, а как в мире науки? спросил он Шейма. Вы тоже боитесь большевизации?


Шейм склонил свою седую голову.


Наука вне политики, сказал он.


И не может быть большевизирована? настаивал Эссекс.


Думаю, что нет, сдержанно ответил Шейм.


Ну, а каковы русские ученые? Что они безнадежны или среди них есть люди мыслящие, люди с революционными стремлениями?


Есть даровитые, есть и бездарные.


А в какой именно области?


Ну, об этом трудно судить. Наши математики считают, что русские сильно продвинулись в высшей математике и в физических науках. А вот биологи у них довольно примитивны.


А генетики?


Это нам предстоит выяснить.


А мистер Лысенко?


Я, конечно, отношусь скептически


Они действительно вывели многолетнюю пшеницу?


Мы затем и приехали, чтобы это выяснить, вмешался Уолтер Клипп. Хотя Шейм вообще во всем этом сомневается. Не правда ли, Шейм?


Пока все это представляется мне несколько туманным, пробормотал Шейм.


Эссекс понял, что Шейм, пользуясь правом ученого на осторожность в суждениях, большего не скажет. Шейм, вероятно, был даже доволен, что Клипп говорит за него, как ни беспомощны были научные объяснения члена парламента. Но лучше уж терпеть это, чем впутываться в политику.


Эссекс сделал еще одну попытку.


А как это отразится на общем положении в мире, если многолетняя пшеница окажется в ваших руках? спросил он.


Не знаю, ответил Шейм.


Не вызовет ли это революции в производстве пшеницы?


Может быть.


Ведь это может сказаться на мировой экономике?


Может.


Тут Эссекс сдался.


Дрейк встал из-за стола и предложил выпить кофе в маленькой гостиной. Он повел туда Кэтрин, степенно шагая рядом с ней. Следуя за ними, Эссекс снова отметил чрезмерную натянутость в их обращении друг с другом. А когда Кэтрин, сев в мягкое кресло, откинулась на спинку, Эссекс почувствовал волнение и решил, что никогда не видел женщины, которая бы лучше держалась в обществе. В ней не было женственной кротости, отличавшей его мать, но зато она обладала непринужденным достоинством. Это многое обещало в женщине. Эссекс склонился над ней, подливая ей сливок в кофе.


Вот теперь я замечаю в вас большое сходство с леди Клайв, хотя я не видел ее уже лет десять. Рот у вас упрямый, отцовский, а глаза ласковые, как у матери. Вы вся в Бэкингемов.


Кэтрин не на шутку рассердилась.


Во все я не похожа на Бэкингемов, сказала она. Я Клайв, и незачем меня дразнить.


Я и не думаю дразнить вас, моя дорогая, мягко возразил Эссекс и удивился, почему она так рьяно возражает против Бэкингемов. Прекрасная семья, вот только разве что все они умом не блещут. А как поживает ваша матушка?


Не знаю, сказала Кэтрин. Давно не переписываюсь с ней.


А ваш отец?


Где-то на кого-то охотится или кого-то убивает, ответила она.


Не староват ли он для этого?


Чем старше он становится, тем больше ему хочется убивать, сказала она. Это все из-за Бэкингемов. Отец с наслаждением перестрелял бы всю их семейку, но так как закон не разрешает этого, он путешествует и стреляет диких зверей.


Он всегда был взбалмошный, напомнил ей Эссекс.


Он всегда был сумасшедший, возразила она, но раньше у него не было склонности к убийству.


Да, дела! сказал Эссекс. Ну, а как ваш брат?


Джеф?


Да.


Он погиб в битве за Англию.


Простите. Я не знал.


Он тоже был сумасшедший, сказала она, и Алиса тоже.


Значит, вы единственная здравомыслящая представительница своей семьи?


Нет, сказала Кэтрин, просто у меня больше выдержки.


Она снова откинулась на спинку кресла и, удостоверившись во всеобщем внимании к ее особе, встала и быстро вышла из комнаты. Эссекс охотно пошел бы за Кэтрин, но он видел, что ей явно хочется остаться одной. Он дал ей уйти и немного погодя, в свою очередь, распрощался, пообещав Клиппу и Шейму непременно повидаться с ними снова. Затем он отправился к себе писать доклад о встрече с Молотовым.


Эссекс не торопился. Должным образом настраиваясь, он открыл свой длинный китайский пенал, достал оттуда два очинённых утром гусиных пера, испробовал их еще раз и остался доволен. Все было приготовлено, включая и плотную веленевую бумагу, которой он пользовался даже для черновиков. Без гусиных перьев и веленевой бумаги Эссекс не мог писать доклады, потому что это давало ему необходимое ощущение истории. Ведь каждое написанное им слово попадет в архивы Форейн оффис, а когда-нибудь будет передано в Национальный музей и войдет в летопись дипломатической жизни последнего двадцатилетия. Здесь найдет себе место все: и первые записи, сделанные на Версальской конференции, и долгие препирательства с Муссолини, и умелые доводы, которыми он склонил остатки республиканского правительства покинуть Мадрид, и его отчаянные попытки удержать французов от капитуляции и, наконец, отчет о его миссии в Америке, миссии, которая так много значила для снабжения Англии оружием и снаряжением, миссии, которая, в сущности говоря, обеспечила Англии возможность вести войну. А теперь началась новая схватка одна из многих в их борьбе с русскими за положение мировой державы.


Вы займетесь и нотой? спросил его Мак-Грегор, разбирая бумаги, прежде чем положить их на стол Эссекса.


Да, можно заняться и нотой, сказал Эссекс. Он быстро взглянул на Мак-Грегора, проверяя, не сердится ли тот на Кэтрин Клайв за ее измену. Мак-Грегор не подавал виду, что досадует или помнит о происшедшем, и Эссекс решил, что можно многое простить Мак-Грегору за такое разумное отношение к своим личным делам.


Когда вы думаете вручить ноту русским? спросил Мак-Грегор.


Как только получу сигнал из Лондона, сказал Эссекс. Мы вручим эту ноту, Мак-Грегор, и тогда надо ждать событий.


Глава СЕДЬМАЯ


Разрешения Лондона на вручение ноты русским все еще не было, хотя Эссекс весь день терпеливо дожидался его. На следующее утро он уже потерял терпение.


За завтраком он пил чай и без всякого аппетита ел гренки с джемом. При ближайшем рассмотрении завтрак был безусловно плох. Те же продукты, что в Лондоне или в любом другом месте, и приготовлены они не хуже, но в Москве все ему казалось пресным. Только крепкий чай пришелся ему по вкусу. Он сидел в кресле у маленького столика, в бархатной куртке поверх пижамы и в прочных американских комнатных туфлях, читал Таймс двухдневной давности, доставленный через Берлин, и прихлебывал чай из чашечки тонкого английского фарфора. Покончив с завтраком, он встал и, пристроив газету на каминной доске, начал набивать трубку. Оказалось, что мундштук засорен. Пользуясь тем, что он один в комнате, Эссекс наклонился над огнем стал что было духу продувать мундштук. В коридоре послышались шаги, и в дверь постучали; он быстро выпрямился, вытер рот салфеткой и, свинчивая трубку, крикнул: Войдите!


Это была Кэтрин Клайв, одетая в лыжные штаны, джемпер, короткий белый жакет с воротником из козьего пуха и лыжные башмаки, глухо стучавшие по паркету. Она держала в руках какую-то бумагу.


Доброе утро, весело поздоровалась она с Эссексом.


А, это вы! Доброе утро! Он не скрывал своего удовольствия. Вы что, с лыжной прогулки?


Нет, только еще собираюсь, сказала она. Я дежурила с утра и недавно освободилась. Вероятно, вам интересно будет взглянуть на эту телеграмму.


Эссекс взял телеграмму, но не стал ее читать, а продолжал смотреть на Кэтрин Клайв, на ее чисто вымытое, сияющее утренней свежестью лицо, на ее ненакрашенный рот. Ему нравились ее глянцевитые щеки и ясные глаза, ему нравилась вся ее фигура, одновременно и мальчишеская и женственная. Он провел пальцами по мягкому шелковому воротнику своей куртки и порадовался, что до завтрака принял ванну и побрился и сам выглядит молодо.


А с кем вы собираетесь на лыжах?


С Джебом Уилсом. Это один из американских корреспондентов в Москве.


Здесь хорошие горы?


Она мотнула головой. Под Москвой нет подходящих мест, мы просто прыгаем с небольшого трамплина.


Мне кажется, что для женщины прыжки с трамплина опасны.


Нет, для хорошей лыжницы нисколько не опасны.


Он засмеялся. А вы, разумеется, превосходная лыжница. Видно по тому, как вы носите эти очаровательные брюки. Они, конечно, не русские?


Австрийские, сказала она.


Эти лыжные брюки опасны тем, что они придают вам одновременно и подчеркнуто мужской и изысканно женственный вид, сказал Эссекс. Вы не находите?


Ну, это зависит сказала она.


От чего? -спросил он.


От фигуры. По-вашему, у меня мужская фигура?


Он дернул себя за правое ухо. Да нет, я бы этого не сказал.


Она ждала, когда он прочтет телеграмму. Но это оказалось не разрешение вручить ноту, а нечто другое. Это была длинная телеграмма из Форейн оффис относительно Мак-Грегора.


В ней цитировалось сообщение одной американской газеты о миссии Эссекса в Россию, подписанное Хэмбером, а также приводились выдержки из корреспонденции Стайла. Оба сообщали о миссии Эссекса и объясняли причины его пребывания в Москве со слов его помощника мистера А. Э. Мак-Грегора. Далее следовало разъяснение Форейн оффис Эссексу о том, что беседа Мак-Грегора с журналистами совершенно не соответствует официальной точке зрения и на данной стадии переговоров может привести к опасным последствиям. Очевидно, нельзя было разрешать Мак-Грегору беседовать с представителями прессы, а теперь следует принять меры к тому, чтобы высказывания Мак-Грегора не вызвали серьезных осложнений с русскими.


Знаете, что я сейчас вспомнил, сказал Эссекс Кэтрин, на минуту вытесняя из сознания эту неприятность с Мак-Грегором. Кто предпринял сумасбродную попытку подняться на Маттергорн лет десять-одиннадцать тому назад? Вы или ваша сестра?


Мы обе, сказала Кэтрин.


Я читал об этом, сказал он. Я был в то время, кажется, в Италии, препирался насчет Албании или чего-то там еще. Прочитав, что в этом участвует дочка Сэнди Клайва, я не удивился, отлично зная Сэнди. И с вами никого больше не было?


Была еще одна девушка, швейцарка, сказала Кэтрин.


А я думал, что только англичанки способны на такое сумасбродство.


Ничего сумасбродного в этом не было, возразила Кэтрин. Рано или поздно на Маттергорн поднимется и женщина. Это не так уж трудно, все дело в правильном расчете времени и снаряжении, и, кроме того, надо в точности следовать маршруту Вимпера. Мы бы достигли вершины, да посольство вмешалось и заставило нас вернуться. За один переход мы проделали больше половины пути.


А сколько вам тогда было лет?


Восемнадцать, сказала она и добавила: Если попаду туда, непременно опять попробую.


Пора вам поумнеть и остепениться. Эссекс потер горбинку своего породистого носа. Стоит ли тратить столько сил на восхождение ради одного только спортивного азарта? Этот пик, кажется, и не представляет ничего замечательного. Помню, сам Вимпер сравнивал его с сахарной головой, поставленной на край стола. Что ж тут хорошего?


Да никто и не поднимается на Маттергорн ради его красот, сказала она.


Так ради чего же, чорт возьми?


Кэтрин, разморенная теплом, потянулась, привстав на цыпочки, и сладко зевнула.


Ради удовольствия, сказала она, глядя на Эссекса полузакрытыми глазами. Потом улыбнулась, одернула рукава своего джемпера и вышла.


Она пошла не к себе, а направилась в квартиру Мелби, открыла входную дверь и крикнула горничную Феню. Увидев Кэтрин, старушка-горничная радостно улыбнулась и заговорила что-то по-русски; ей очень нравилась эта красивая и здоровая девушка. Кэтрин почти ничего не понимала из ее слов, но догадывалась, что та говорит что-то ласковое. Она взяла Феню под руку и спросила: Феня, где комната мистера Мак-Грегора?


Не зная английского языка, Феня всегда отлично понимала Кэтрин. Они прошли через столовую, Феня улыбнулась и постучала в дверь Мак-Грегора.


Кто там? спросил Мак-Грегор.


Это я, сказала Кэтрин.


Он отпер дверь, и она вошла.


Вы еще только встаете? спросила она.


Нет, ответил изумленный Мак-Грегор. Он был без пиджака. Я собирался выйти.


Он оставил дверь настежь и Кэтрин прикрыла ее.


Простите за непрошенное посещение, сказала она, но вам надо привыкать к нашей бесцеремонности здесь. Она огляделась по сторонам. Все в этой комнате находилось на своем месте, и хотя кровать была еще неубрана, даже и это не создавало впечатления неряшливости. Чемодан Мак-Грегора стоял в углу, его платье было аккуратно развешено на стене, купальный халат и полотенце висели на спинке кровати, пара ботинок сушилась у электрической печки. На стуле лежали скрепленные листы бумаги, а на каминной доске куча книг без переплета. И это всё; больше в комнате ничего не было. Кэтрин сразу вспомнила комнату Эссекса, наполненную всякой всячиной. На камине у Эссекса стояли итальянские часы с фарфоровой фигуркой и два маленьких портрета маслом. Там же, на подставке из слоновой кости, лежали трубки рядом с ларцем филигранной работы для табака. На туалетном столике Эссекса Кэтрин приметила кучу вещей: щетки слоновой кости с серебром, двойной ряд орденских планок, прибор для маникюра, четыре гусиных пера, вензельная бумага, две саксонские статуэтки и несколько неоправленных камей. Туалетный стол Мак-Грегора был совершенно пуст на нем не было даже щетки. В беспорядке лежали только книги на камине. Кэтрин взяла одну из них. Это была русская книга, и Кэтрин даже не потрудилась заглянуть в нее.


О чем это? спросила она.


Об Иране, сказал он.


Мак-Грегор сидел на кровати, неудобно опершись о спинку, без галстука, без пиджака, его редкие волосы были непричесаны он только пригладил их ладонями, садясь на кровать. Он надевал ботинки, а Кэтрин смотрела на него, зная, что сейчас он думает не о ней. Взглянув на сколотые листы бумаги, Кэтрин поняла, что Мак-Грегор читал утренние телеграммы. Она тоже читала их. В телеграммах сообщалось о полицейских мероприятиях тегеранского правительства, имеющих целью воспрепятствовать распространению восстания из Азербайджана на другие провинции Ирана, и она подумала, что именно это и волнует Мак-Грегора.


Вы, должно быть, считаете Иран полицейским государством, сказала она.


Более или менее. Мак-Грегор поглядел на нее, недоумевая, почему она об этом заговорила.


Я читала эти телеграммы, пояснила Кэтрин.


Вот как?


Недавно пришла еще одна для Эссекса. Я сама ее отнесла. По-моему, вам следует знать о ней. Там идет речь о вас, и я отчасти виновата в этом.


Он молчал, глядя на нее.


Повидимому, Хэмбер и Стайл изобразили ваш новогодний разговор с ними как официальное заявление о миссии Эссекса, Форейн оффис телеграфировало Эссексу, вежливо указывая ему, что это, по меньшей мере неосторожно. Вот я и решила, что вам следует об этом знать.


С какой стати эти газетчики вообще на меня ссылались? удивленно спросил он.


Вы ведь сопровождаете Эссекса, не так ли?


Но ведь у нас была совершенно частная беседа, и они это прекрасно знали.


Конечно, знали, сказала она, но для них нет ничего святого, а я не предупредила вас, это моя вина. Не знаю, что предпримет Эссекс, но


Он только что по телефону вызвал меня к себе.


Я так и знала. Поэтому я и пришла предупредить вас.


Очень мило с вашей стороны. Мак-Грегор провел рукой по своим растрепанным волосам. Должен признаться, что поступок этих газетчиков меня изумляет.


Вы еще не знаете, на что они способны, сказала Кэтрин и добавила без всякого перехода: Зачем вы помадите волосы? Так они гораздо лучше.


Он не слышал ее замечания. Он думал о том, что Хэмбер и Стайл слишком много себе позволили. Они, должно быть, с ума спятили, если ссылаются на него, как на официальное лицо или официальный источник информации. Во всяком случае, это безобразие. Он вдруг разозлился.


А ведь это подло с их стороны!


Такова их профессия, сказала Кэтрин философским тоном.


Он вдруг задумался. Как раз перед уходом я начал говорить об Иране. Вы, должно быть, поэтому и поспешили увести меня?


Сейчас не помню, сказала она. Но, вероятно, поэтому.


Может быть, мне следует принести вам свою благодарность? едко сказал он.


О, не трудитесь, улыбнулась она. А этих американцев приходится принимать такими, какие они есть. Пусть их, а вы позабудьте обо всей этой истории.


Ничего другого мне и не остается, сказал он.


Кэтрин отодвинула кресло, оно стояло слишком близко к электрической печке. Она ждала, когда Мак-Грегор взглянет на нее, но он смотрел куда-то прямо перед собой.


Вы в самом деле собираетесь возвращаться в Лондон? спросила она.


А кто вам об этом сказал?


Тут все обо всех всё знают, сказала Кэтрин.


Вероятно, Асквит?


Да, мне сказал Джон. Так, значит, вы уезжаете?


Если удастся. Он завязал галстук.


Но почему? спросила она.


Эта работа не по мне, сказал он. И будет глупо, если я останусь.


Нашли время удирать, сказала она. Если вы так заботитесь о вашем Иране, Мак-Грегор, так вот вам случай принести ему пользу. Зачем отказываться от такой с возможности?


Тут я ничем не могу быть полезен.


Ну, в это вы и сами не верите, сказала она. Ведь вы же умный человек! Это сразу по вашим волосам видно. Очень легко и просто фыркать на такую работу только потому, что вы не согласны с ее целями.


Я хочу понимать, что я делаю, возразил он. А понять эту дипломатическую стряпню невозможно. В ней нет твердых законов и правил, и дипломаты подходят к проблемам вроде иранской с предвзятым мнением. Факты здесь роли не играют.


Сколько презрения!


Сколько накопилось.


Всякая дипломатическая деятельность жонглирование миром, сказала она, но при этом иногда принимаются и важные решения, Мак-Грегор. И среди них бывают неплохие решения.


Я не хочу в них участвовать, сказал он.


А почему? Не судите о дипломатии по некоторым ее представителям, которые вам начинают не нравиться. Просто бывают плохие дипломаты, как бывают плохие ученые.


Плохие ученые не делают карьеры, сказал он.


Представьте себе, что такова судьба и плохих дипломатов.


Не представляю.


Не все знаменитые дипломаты хороши. Я не это хочу сказать. Она встала и оправила свои лыжные штаны таким движением, каким женщины оправляют юбку. Есть, конечно, и очень бездарные дипломаты, но, как правило, большинство из них люди разумные, образованные и честные, каким бы жульничеством они ни занимались.


Он покачал головой. Нет уж, по-моему, лучше держаться от них подальше.


Не торопитесь с вашими мрачными выводами, сказала она. Пробуйте иногда плыть по течению. Это замечательное чувство, оно вам понравится, а тогда вы и к своей работе будете относиться совсем по-другому. Повремените, еще успеете принять решение.


Он надел пиджак. Я и так слишком долго раздумывал.


Вовсе нет, сказала она. Что значат для вас еще несколько недель? Побудьте здесь и понаблюдайте за событиями, а если вам не понравится то, что здесь происходит, скажите об этом Эссексу. Он не обидится.


Вряд ли мне удастся уехать, сказал Мак-Грегор.


И она отправилась на лыжную прогулку, а он поднялся к Эссексу.


Эссекс посмотрел на него и подумал, что все в это утро выглядят как-то чрезмерно молодо. Обычно бледное, лицо Мак-Грегора разрумянилось от мороза, и Эссексу показались неуместными его собственная бархатная куртка и комнатные туфли. Это было слишком по-стариковски. Он отошел к кровати и переоделся, предоставив Мак-Грегору терпеливо дожидаться у стола. Эссекс надел костюм, полосатую рубашку, пригладил волосы, раскурил трубку, сел в кресло и скрестил руки на груди.


Вы такой тихоня, Мак-Грегор, сказал он, а впутываетесь в большие неприятности. Эссекс бесцеремонно разглядывал Мак-Грегора, как будто видел его в первый раз.


Чем же я провинился? Притворство плохо удавалось Мак-Грегору.


Эссекс взял телеграмму. Вы сказали американским корреспондентам, что моя первоочередная задача заставить русских уйти из Азербайджана. Они сообщают, что мы видели в Москве только Сушкова и Корина. Вы действительно рассказывали им такие подробности?


Конечно, рассказывал, и притом совершенно не подумав. Но все эти комментарии о русских в Азербайджане целиком вымышлены.


Измышлять и приписывать такова их специальность, резко возразил Эссекс.


Кроме того, они не могли не знать, что это была частная беседа.


Ну, с такими молодчиками не может быть частных бесед, Мак-Грегор, и вам бы следовало это знать. Вы лицо официальное, и в какой бы обстановке вы ни говорили о своей работе, вы выражаете только официальное мнение. Тут еще много всякой всячины и все из достоверного источника. Этот источник тоже вы?


Должно быть, сказал Мак-Грегор.


Разве вы не понимаете, что это ставит под угрозу всю нашу миссию?


Я не говорил ничего такого, что могло бы создать эту угрозу.


Может быть, согласился Эссекс, но бесцеремонная ссылка этого Хэмбера на ваши слова может провалить все наше дело: ведь русские, прочтя это, предложат нам укладывать чемоданы.


Да что же, в конце концов, они написали? Мак-Грегор не выдержал томительной неизвестности и протянул руку к телеграмме, но Эссекс не мог отказать себе в удовольствии прочитать ее вслух.


Несколько дней назад, после основательной встряски при аварии самолета, читал Эссекс, сюда прибыл Глава английской миссии лорд Эссекс, чтобы вести переговоры с Кремлем относительно действий русских в Азербайджане недавно восставшей провинции Северного Ирана. Предполагают, что лорд Эссекс получил прямое указание от премьера Эттли пойти на самые крайние меры, чтобы добиться от русских объяснений по поводу поддержки ими левой демократической партии, которая подняла восстание с целью добиться автономии для Азербайджана. Помощник лорда Эссекса А. Э. Мак-Грегор сообщил сегодня вашему корреспонденту, что первоочередная задача Эссекса заставить русских уйти из Азербайджана. Из этого явствует, что Англия располагает новой информацией, которая позволит ей требовать, чтобы все карты были выложены на стол. Хорошо осведомленные круги разделяют это мнение и заявляют, что приезд сюда лорда Эссекса указывает на то значение, которое придает английское правительство азербайджанскому вопросу. Вашему корреспонденту сообщили также, что лорд Эссекс уже имел беседы с Александром Сушковым и Владимиром Кориным из личной канцелярии мистера Молотова, но что это была только подготовка к более важным переговорам с Молотовым. Переговоры эти будут проходить в Кремле, и полагают, что в них примут участие самые высокие инстанции.


Какая бесстыдная стряпня, раздраженно сказал Мак-Грегор.


Вы снабдили их продуктами для этой стряпни, заметил Эссекс.


Но все это легко опровергнуть.


Опровержение только ухудшит дело. Мы не хотим, чтобы вокруг нашей миссии разгорелась газетная полемика. Печать вещь опасная, и об этом всегда следует помнить. Она помогает только тогда, когда вы сами в ней нуждаетесь, Мак-Грегор, а во всех остальных случаях бойтесь ее, как огня. Ваша беседа с журналистами дала Молотову в руки оружие против нас.


Но ведь он и без того должен был догадаться, ради чего мы приехали, сказал Мак-Грегор.


Догадка это одно, а письменное доказательство совсем другое. Задача дипломата состоит в том, чтобы не давать другой стороне никаких преимуществ. Противник может отлично понимать, что вы делаете, но, пока ему не удастся доказать это за круглым столом, он не сможет ни обвинить, ни дискредитировать вас на основе одних ваших намерений. Спор наш носит юридический характер, и, обосновав его должным образом, мы припрем русских к стене. В данном случае можно обвинить их в нарушении договора 1942 года, который говорит о недопустимости вмешательства в иранские дела. Но тут впутываетесь вы со своим заявлением, что наша цель заставить русских уйти оттуда. Всякому понятно, что это явно в наших интересах. А наши интересы не являются юридическим аргументом, неужели вы этого не понимаете?


Нет, ведь все равно эти юридические тонкости просто камуфляж, сказал Мак-Грегор, словно все ему вдруг стало ясно. Русские знают не хуже нас, зачем мы здесь, так к чему же обманывать самих себя подобным крючкотворством?


Это не обман, нетерпеливо прервал его Эссекс. Вся дипломатия основана на законности. Без этого нет дипломатии. Наш авторитет в международных делах всегда стоял высоко, потому что мы всегда соблюдали и уважали даже букву закона. Мы никогда не преступали его, Мак-Грегор, вы можете убедиться в этом на всей нашей истории. Мы здесь находимся на законном основании, чтобы призвать русских к порядку за нарушение договора 1942 года. Мы здесь на законном основании, чтобы защищать суверенитет Ирана.


Но ведь это только маскировка наших истинных целей!


Именно так будут говорить теперь русские, воспользовавшись тем, что это сказали вы. Конечно, теперь дела не поправишь, но раз уж в него впуталась пресса, надо ее использовать. Попробуем сегодня же собрать кое-кого из этих газетчиков. Я хочу вразумить их, и для этого мне может понадобиться ваша помощь. Надо разъяснить им, что от успеха наших переговоров зависит самое существование Ирана. Я, конечно, беру это на себя, но мне очень помогли бы несколько слов квалифицированного эксперта.


И что же должен сказать этот квалифицированный эксперт? подозрительно спросил Мак-Грегор.


Он должен убедить их, что мы всесторонне изучили положение в Иране. С ними ведь сам чорт не сладит, когда они примутся задавать вопросы, а кроме того, они всегда воображают, что смыслят во всем гораздо больше вас.


Могу себе представить! сказал Мак-Грегор. Эссекс засмеялся. У вас довольно мрачный вид, мой милый, сказал он. Не нужно принимать так близко к сердцу этот инцидент. Вся манера Эссекса изменилась, он словно закрыл этот случай, как закрывают прочитанную книгу, и ждал, что Мак-Грегор поступит так же и оценит его благожелательность.


Я не принимаю этого близко к сердцу, сказал Мак-Грегор, но вы должны теперь признать, что я вовсе не подхожу для данной работы.


Опять вы хотите сбежать, Мак-Грегор? Теперь уже поздно передумывать. Если вы со мной не согласны в чем-нибудь по поводу Ирана, что ж, возражайте, но лишь бы это не мешало работе нашей миссии. Ведь вы, надеюсь, не собираетесь оправдывать русских?


Вовсе нет начал Мак-Грегор.


Тогда вам не о чем и тревожиться. Займемся лучше этими газетчиками, сказал Эссекс, показывая, что вопрос исчерпан.


Мак-Грегор подумал: уж не ему ли поручат собирать газетчиков?


Жаль, что Кэтрин Клайв уехала кататься на лыжах, задумчиво проговорил Эссекс. Для таких встреч требуется некоторая режиссура, а я подозреваю, что Кэтрин знает всех здешних корреспондентов. Она могла бы устроить все это как следует.


Она вернется к двум часам. Мак-Грегор удивил Эссекса своей осведомленностью.


Ну, тогда мы подождем ее. Эссекс перенес оба портрета с камина на свой стол, прислонил их к тяжелым подсвечникам и сдул сажу с их позолоченных рам. Вы чем-нибудь заняты сегодня днем, Мак-Грегор?


Я собирался составить для сэра Роуленда Смита сводку высказываний русских газет об Иране. Он хочет знать, что говорят русские.


Эссекс посмотрел на пустой теннисный корт.


Мне бы тоже не мешало заглянуть в эту сводку, Мак-Грегор, сказал он. Но до этого вам следовало бы написать краткое объяснение по поводу вашего разговора с Хэмбером. Я пошлю его в Лондон с припиской от себя, и инцидент будет исчерпан. Думаю, что если мы дадим должные объяснения, все обойдется без последствий.


Мак-Грегора вовсе не заботило, будут последствия или нет. Ему было свойственно повышенное чувство ответственности за свои поступки, но это был грех Хэмбера и Стайла, и он не хотел брать на себя их вину.


А Хэмбера и Стайла вы тоже пригласите? спросил он.


Конечно!


Вы не будете возражать, если я попрошу их дать объяснения?


Действуйте, великодушно разрешил Эссекс. Он засмеялся, глядя на Мак-Грегора, отослал его и тотчас же забыл о нем.


Эссекс велел передать Кэтрин, что он хочет видеть ее, как только она вернется. Когда она пришла, он сказал ей о пресс-конференции: Я хотел бы, по возможности, устроить ее сегодня же вечером, Кэтрин, и решил просить вас помочь мне, если, конечно, это не идет вразрез с вашими прямыми обязанностями. Вы как будто дружите с этими господами, продолжал он, и, конечно, знаете, где их найти. Я хочу собрать их у себя за стаканом виски для неофициальной беседы, совершенно неофициальной беседы. Сколько здесь всего английских и американских корреспондентов?


Сейчас не так много. Человек десять, может быть, двадцать, ответила она. А собрать их очень просто. Надо только позвонить секретарю их ассоциации. Он всех разыщет и оповестит, где и когда им собраться.


И чтобы непременно были эти два американца Хэмбургер и Стайл.


Вы, вероятно, имеете в виду Хэмбера?


Вот именно. Значит, я могу на вас надеяться? Если вам может быть полезна мисс Уильямс, привлеките к этому делу и ее. Мне бы хотелось собрать всех нужных людей и создать соответствующую обстановку.


Вы как будто затеваете что-то?


Эссекс проводил ее до двери.


Я просто хочу загладить впечатление от злосчастной встречи Мак-Грегора с этими ловкачами, сказал он.


Эссекс знал свою роль. Все уже были в сборе, когда он с намеренным опозданием спустился вниз. Дрейк, Мелби и Мак-Грегор тоже были там. Присутствие Дрейка было знаком вежливости по отношению к гостям, но Эссекс предпочел бы видеть вместо него Кэтрин Клайв. Она отказалась присутствовать на пресс-конференции, но поручение выполнила хорошо. Корреспонденты теснились у камина, у окон, у стола, на котором были выставлены четыре быстро пустевшие бутылки шотландского виски.


Когда Эссекс вошел, все обернулись и посмотрели на него. Эссекс приготовился к этим взглядам. Он был в светлокоричневых габардиновых брюках гольф и широком небесно-голубом джемпере толстой вязки студенческом джемпере, как сказали бы американцы. Обшлага у него были завернуты, в вырезе виднелась белая шелковая сорочка без галстука с расстегнутым воротом. На вид Эссексу можно было дать сейчас лет сорок, не больше. Он легко прошел сквозь строй корреспондентов и пожал руку изумленному Дрейку, который был облачен в черный пиджак, брюки в полоску и галстук бабочкой. Эссекса забавляло, что ему ничего не стоит озадачить Дрейка.


С Мак-Грегором он был очень мил. Что вы думаете об этом сборище, Мак-Грегор? тихо спросил он. Удалось вам уже побеседовать с кем-нибудь из них?


Нет еще, ответил Мак-Грегор.


Как бы мне не пропустить вашего разговора с Хэмбером, усмехнулся Эссекс.


Затем Мелби, который отлично знал всех корреспондентов, начал представлять их Эссексу. Когда очередь дошла до Хэмбера и Стайла, Эссекс приветствовал их запросто, по именам, и стал расспрашивать о Париже, Риме, Бухаресте и Праге.


У вас такой вид, словно вы собрались играть в футбол, заметил Хэмбер о его костюме.


А разве пресс-конференция по-своему не похожа на футбольный матч, старина? Это обращение Эссекс применял только в разговоре с американцами, подлаживаясь из озорства к их манере.


Эссекс обошел всех, вслушиваясь в фамилии, по мере того как Мелби называл их. Он запоминал фамилии и лица по старой привычке дипломата. Лучше было запомнить фамилию человека, чем всякие другие сведения, поэтому он сейчас старался удержать в памяти только имена и лица, с тем чтобы потом расспросить об этих людях поподробнее.


Эссекс был изумлен, увидев среди корреспондентов трех женщин. Они пришли с небольшим опозданием, и он увидел их всех трех еще у дверей. Одна из них высокая брюнетка глядела на Эссекса с нескрываемым презрением. Она была несомненно англичанка и довольно привлекательна, чего Эссекс не мог сказать о журналистках вообще. Другая, поменьше ростом, была молоденькая блондинка; она смотрела на Эссекса с интересом, граничившим с кокетством. Третья была совершенно в другом роде гораздо старше и явно американка: стройная, элегантно одетая, в шляпке с цветами. Импозантная, по-американски холеная наружность и особенно лицо, тщательно сохраняемое разными притираниями, кремами, кабинетами красоты и режимом питания, делали ее и старой и молодой одновременно. У нее были резкие черты лица и заносчиво независимая осанка. Она обменялась с Эссексом крепким рукопожатием. Эссекс, здороваясь с журналистками, удостоил их не большим вниманием, чем мужчин. Он не старался скрыть, что не любит женщин этой профессии.


Познакомившись с корреспондентами, он стал у камина с полным стаканом виски в руке и оглядел их всех прежде, чем начать. На своем веку он видел множество людей этого сорта, и они не переставали интересовать его. На первый взгляд все они казались разными, но стоило к ним приглядеться, и трудно было отличить одного от другого. Самой характерной чертой, объединявшей для Эссекса всех участников сегодняшнего сборища, были плохо отутюженные выходные костюмы. Эссекс видел перед собой англичан и австралийцев, канадцев и новозеландцев. Больше половины присутствующих оказались американцами, распознать их не стоило ни малейшего труда. Они были рослые, самоуверенные. Эссексу нравились такие люди: свежие, молодые лица, прекрасные зубы, густые волосы. Американцы были полной противоположностью своим английским и австралийским коллегам публике разнокалиберной и ничем не примечательной. Англичане были хуже одеты и держались скромно слишком скромно, по мнению Эссекса.


Один из них, привлекательный блондин по фамилии Холмс, понравился ему больше прочих, но и он тоже был типичным интеллигентом в рубашке цвета хаки и зеленом галстуке. Сдержанный, средних лет англичанин Эллисон выделялся среди своих коллег весьма солидной осанкой, но его манеры и дипломатическая внешность не обманывали Эссекса это могла быть лишь видимость. Из прочих английских корреспондентов внимание Эссекса привлек некий Лоу. Это был англичанин того типа, которых сотнями встречаешь каждый вечер в пригородных лондонских поездах. Для Эссекса подобные люди в известной мере оправдывали существование народа. Он снизошел до этого во время налетов германской авиации на Англию, тем более что слово народ часто попадалось в вашингтонских газетах. Это была порода людей, которые выиграли войну. Эссекс легко представлял себе, как люди, подобные Лоу, в резиновых сапогах и пожарных касках противовоздушной обороны невозмутимо управлялись с бомбами. Эссекс полагал, что он должен благодарить бога за этого Лоу и всех прочих Лоу. Если уж надо было благодарить бога за кого-нибудь из народа, то именно за Лоу, так как все стоявшее ниже него было совершенно недостойно божьей благодати.


Но, при всех своих различиях, эти люди все же выглядели и вели себя, как газетчики. Единственным отклонением от общего стандарта оказался американец, некий Гаспар Форд. Ему было уже за пятьдесят, он восседал в кресле, быстро отхлебывая крепкое виски и что-то вещая весьма громким голосом. Седовласый и цветущий Гаспар Форд был больше похож на преуспевающего американского дельца, чем на газетчика. Он напомнил Эссексу тех людей, которые во время войны осаждали Вашингтон, слоняясь по кулуарам конгресса в погоне за контрактами. Форд казался здесь не совсем на месте.


Оглядевшись, Эссекс заметил, что по обеим сторонам от него стоят, как давние и закадычные его друзья, Хэмбер и Стайл, и оба рассказывают ему о Греции, которую они недавно посетили. Хэмбер всецело поддерживал английскую политику в Греции. Он говорил Эссексу, что любая уступка ЭАМ грозит победой коммунизма в Греции, что, в свою очередь, даст возможность создать крепкий коммунистический блок на Балканах. Английская политика должна предотвратить это. Стайл заявил, что он не одобряет некоторых греков, с которыми имеют дело англичане, но все же понимает необходимость использовать их для борьбы с коммунистически настроенным ЭАМ. Он рассказывал Эссексу, как ЭАМ уродует живописные греческие селения огромными лозунгами, написанными красной краской на каждой стене. Знает ли Эссекс книгу Билла Блю о России, читал ли он о нехватке краски в Москве? Ну так вот, причина ясна. Краска доставляется в Грецию из Москвы. Об этом все знают. ЭАМ тоже дело рук Москвы.


И они действительно так коммунистически настроены? осведомился Эссекс.


Можете мне поверить, абсолютно! ответил Стайл.


Но вы же знаете, эти люди из ЭАМ хорошо сражались во время войны, сказал им Эссекс.


В своих же собственных интересах, возразил Стайл.


А теперь они рассчитывают на этом спекулировать, добавил Хэмбер.


Но что вы предлагаете взамен? провоцировал их Эссекс. Короля?


Нет, я этого не предлагаю, сказал Хэмбер. Но если вам, англичанам, вздумается предложить, то я соглашусь, что монархия и то лучше, чем коммунисты.


А вы, Стайл?


Принципиально я противник монархии, сказал тот, но из принципа же я полагаю, что при теперешних условиях монархия это наилучшее решение для Греции. Греки еще не совсем созрели для настоящей республиканской демократии, и если народ хочет короля, он должен получить короля. Тут важен принцип.


Принцип великое дело, серьезно сказал Эссекс. Это относится и к нашей иранской проблеме. Отчасти это и привело меня сюда, в Москву.


Американцы с интересом ожидали, что Эссекс продолжит разговор об Иране. Они понимали, что он не напрасно упомянул про Иран. Они слишком хорошо знали Эссекса.


Я боюсь, что мы ведем там неравную битву за принципы, продолжал Эссекс, но такая битва всегда даст свои плоды. У нас есть обязательства в Иране по договору 1942 года, гарантирующему независимость Ирану, и мы должны добиваться того, чтобы этот договор уважали. Мы не пожалеем сил, чтобы добиться такого положения, при котором данное нами слово не могло бы быть нарушено никем на свете.


А вы располагаете доказательствами того, что русские имеют виды на весь Иран? настойчиво спросил Хэмбер. Мы знаем, что у них есть такие замыслы, но есть ли у вас в руках доказательства?


Трудно сказать. Эссекс улыбнулся, поставил свой стакан на стол и потянулся за трубкой в задний карман. Я не уполномочен говорить о русских.


Все засмеялись.


Но я могу вас заверить, что у нас нет видов на Иран. Вы едва ли смогли бы обвинить британское правительство в том, что оно форсирует этот вопрос потому, например, что претендует на Северный Иран. Это было до того неопровержимо и просто, что если господа журналисты еще не писали об этом, то напишут теперь, а ему ничего другого и не надо.


Эссекс выдержал длинную паузу, и так как выпито было уже в меру, он сделал легкий кивок в сторону Мелби и стал набивать свою трубку, между тем как Мелби, лавируя между корреспондентами, направился к камину.


Прошу вас, сказал ему Эссекс.


Мелби начал, слегка повысив голос: Может быть, вы присядете? Лорд Эссекс пригласил вас, думая, что вам интересно будет узнать подробности о его миссии, и, без сомнения, у вас есть к нему вопросы.


Все расселись, но Эссекс продолжал стоять, покуривая трубку.


Слушайте, Эл, сказал он Хэмберу. Спрячьте свой блокнот. Все это не для печати. Я знаю, вы, газетчики, не любите этой формулы, но на данной стадии переговоров это неизбежно.


Но вы нам скажете что-нибудь для газеты Гарри? взмолился Хэмбер.


Я могу обрисовать положение только в общих чертах, ответил Эссекс. Это не интервью, не конференция. Это просто беседа, и мы всегда рады помочь вам, чем можем. Не правда ли, Френсис? обернулся он к Дрейку.


Да, конечно! с явным изумлением сказал Дрейк.


И Эссекс принялся было обрисовывать в общих чертах суть иранской проблемы и английскую заинтересованность в договоре 1942 года, как вдруг его неожиданно прервали.


Разумеется, нефть не имеет к этому никакого отношения, сказал чей-то тонкий насмешливый голос.


Ни русские, ни мы не упоминали о нефти в связи с данным вопросом, решительно заявил Эссекс. Он поглядел суровым взглядом на маленького хилого человечка, который так вызывающе упомянул о нефти. Это был новозеландец по имени Генри Джордж, и Эссекс расценивал его явный цинизм, как проявление нелояльности со стороны подданного Британской империи. У нас нет нефтяных концессий в Иранском Азербайджане, продолжал Эссекс. Поскольку дело касается нас, нефть тут совершенно не при чем.


А чего же вы рассчитываете добиться здесь, лорд Эссекс? спросил Холмс.


Вот это прямой вопрос! Эссекс небрежно оперся на камин и, казалось, обдумывал ответ. Я надеюсь добиться мирного разрешения ситуации в Иране, сказал он. Надеюсь восстановить законную власть иранского правительства в северных провинциях. Конечно, все это не так просто. У нас есть информация о событиях в Азербайджане весьма разоблачительного характера, и, конечно, русские об этом знают. Думаю, что они неохотно пойдут на переговоры с нами, потому что оспаривать неопровержимые факты довольно трудно.


Миссис Белл, маленькая блондинка, бросила на него кокетливый, манящий взгляд.


А что это за факты? спросила она.


А вот это чисто женский вопрос! Сейчас весьма уместно было пошутить. Вы слишком любопытны, моя дорогая миссис Белл. Эти факты, быть может, предназначены только для ушей Молотова. Во всяком случае, в данный момент.


А после вы не могли бы огласить хоть некоторые из них?


Эссекс знал, что спрашивавший, маленький толстенький еврей, был корреспондентом одного из газетных агентств.


У вас в агентствах всегда требуют пространных высказываний по важным вопросам, сказал он. Поймите же что, помимо ваших агентств, существуют на свете и другие организации. Организации, которые могут действовать на основе фактов, а не только публиковать их.


Значит ли это, что вы в той или другой форме представите эти факты Организации Объединенных наций? спросил Генри Джордж своим вялым голосом.


Я не могу говорить о том, что находится вне компетенции моей миссии, мистер Джордж.


Но вы намекнули на это.


Вы меня не так поняли, сдержанно улыбнулся Эссекс. Но не огорчайтесь, мистер Джордж. Уверяю вас, что наши отношения с Новой Зеландией от этого не пострадают.


Эти слова вызвали смех, на что и рассчитывал Эссекс, но Генри Джордж сидел все с той же кислой, недоверчивой миной и нашептывал что-то на ухо своему соседу, невысокому седому валлийцу Джеку Теннеру, который представлял лондонскую газету Дейли уоркер.


Эссекс продолжал свою атаку: Ну, а вы, мистер Теннер? Вам, конечно, есть что спросить у меня? Эссекс со дня приезда в Москву читал все корреспонденции Теннера. Форейн оффис аккуратно присылало ему эти корреспонденции, рассматривая их как отражение русской точки зрения, хотя Эссекс не обнаружил в них никакой точки зрения.


Теннер поймал Эссекса на слове.


В связи с тем, что вы сообщили о событиях в Иране, сказал он своим певучим валлийским говором, напрашивается вопрос, не намерено ли британское правительство искать удовлетворения путем какого-нибудь ультиматума советскому правительству?


Эссекс знал, с кем имеет дело, и, не задумываясь, ответил: Нет. Наши отношения с Советским Союзом слишком дружественны, чтобы могла идти речь об ультиматуме, мистер Теннер. Именно поэтому я был послан сюда. Мы не сомневаемся в возможности договориться с советским правительством. Я уверен, что оно должным образом расценивает нашу заинтересованность в иранской независимости.


А не полагаете ли вы, что оно задумывается над нашей заинтересованностью в независимости Греции и Индонезии? спросил Теннер, не сводя с Эссекса острых голубых глаз.


Мне поручено заниматься Ираном, мистер Теннер. Я, конечно, понимаю вас и согласен, что в Греции и Индонезии дела обстоят не так уж благополучно. Никто больше меня не сожалеет о печальных событиях в этих странах. Но по отношению к Ирану у нас имеются общие обязательства, мистер Теннер. Вот почему мы ставим этот вопрос перед советским правительством.


А какой именно вопрос? сказал Теннер, и Эссекс пожалел, что заговорил об этом. Имеет ли британское правительство какие-нибудь возражения против демократизации Иранского Азербайджана?


Конечно, нет, ответил Эссекс.


Изучало ли британское правительство реформы, проводимые там демократической партией?


Мы изучали проблему в целом. Мистер Мак-Грегор был послан со мной потому, что он знает Иран. Он провел там почти всю жизнь и знает местные языки.


А что вы скажете о реформах? настаивал Теннер.


Спросите Мак-Грегора, сказал Эссекс.


Возражает ли Англия против реформ в Иране, мистер Мак-Грегор?


Мак-Грегор знал, что на этот раз он выступает как официальное лицо, но он умел говорить только за себя.


Нет, ответил он.


А какого рода реформы, по мнению Англии, нужны Ирану? подозрительно спросил Теннер.


Не знаю, сказал Мак-Грегор, но думаю, что они должны охватить все стороны жизни страны: систему управления, полицию, армию, землепользование, промышленность, просвещение, здравоохранение. В Иране все нуждается в реформах и реорганизации.


Так что же вы можете возразить против реформ в Азербайджане?


Мак-Грегор взглянул на Эссекса.


Да собственно, ничего не могу возразить, сказал тот.


Так, значит, вы не добиваетесь, чтобы они были аннулированы или приостановлены? спросил Теннер.


Мак-Грегор помолчал, а потом ответил: Об этом спросите лучше лорда Эссекса.


Но Эссекс уже и сам решился вмешаться в беседу, потому что он не мог далее полагаться на Мак-Грегора.


Некоторые реформы, проводимые в Азербайджане, приемлемы, поскольку они могут улучшить положение, сказал он, но британское правительство вынуждено возражать против методов, которыми проводятся эти реформы. Революция и насилие не являются законными методами изменения существующего порядка.


Но мы признали в свое время Америку, Францию и Россию, сказал Теннер.


Это были исторические революции. Ныне революция уже не является законным актом истории, и мы должны возражать против нее. Мы, как об этом говорят документы, оказываем поддержку демократии во всех странах, за которые несем ответственность. К сожалению, этого нельзя форсировать. Народы не созрели для демократии.


Не потому ли мы так стараемся помешать ее установлению в Иране и Греции?


Эссекс оставил без ответа это замечание, которое сделал Генри Джордж. Терпению его пришел конец. Он готов был расправиться как следует и с Теннером и с Генри Джорджем, но от этой необходимости его избавила элегантная американка, знаменитая Лиза Корт, обратившаяся к нему уверенным тоном.


Лорд Эссекс! сказала она.


Эссекс был удивлен присутствием здесь этой примадонны и с интересом ждал, что она скажет дальше. Муж Лизы Корт, Дэвид Энтри, был одним из крупнейших издателей США, да и сама она считалась одной из самых богатых американок. Энтри издавал литературный еженедельник, который читали в каждой американской семье и который влиял на общественное мнение всей страны. Лиза Корт использовала его как трибуну для выражения своих политических взглядов. Она и до замужества была известной писательницей, а теперь в еженедельнике Энтри то и дело появлялись ее длиннейшие статьи, присланные из разных стран мира и исполненные преданности американизму и американскому образу жизни.


Выговор у Лизы Корт был почти английский. Я хотела спросить вас, лорд Эссекс, начала она, сознаете ли вы опасность мирового коммунизма, понимаете ли вы политику России в Иране и действуете ли вы соответственным образом, то есть боретесь ли вы с ней?


По мнению Эссекса, такой вопрос следовало бы задавать скорее политическому деятелю, чем журналистке, и притом в конгрессе. Он ответил на него осторожно: Как я уже не раз говорил, миссис Энтри, я не берусь утверждать, что понимаю внешнюю политику России. Он намеренно не называл Лизу ее девичьей фамилией.


Это не просто ее внешняя политика, сказала она, Это ее мировая политика.


А разве это не одно и то же? снаивничал Эссекс.


Даже если вы интересуетесь только Ираном, вам все равно следует думать о мировых целях России и об угрозе, которую они представляют, говорила ему миссис Энтри. На вас лежит обязанность предотвратить катастрофу, лорд Эссекс.


Я склонен оценивать свою роль гораздо скромнее, сказал Эссекс.


Можете вы утверждать, что британское лейбористское правительство оказывает вам полную поддержку?


Конечно. Оно послало меня сюда.


Следовательно, можно заключить, что лейбористское правительство осознает, какую угрозу представляет коммунизм для Европы и Англии?


Я уверен, что у лейбористского правительства есть своя точка зрения относительно коммунистов в Англии, миссис Энтри!


Мне кажется, мы отвлекаемся от предмета беседы, вмешался Эллисон англичанин с наружностью дипломата. Может быть, мистер Мак-Грегор более подробно опишет нам ситуацию в Иране?


О ситуации в Иране легко составить представление по прессе, сказал Эссекс, не давая Мак-Грегору возможности взять слово. Прежде всего вам следует помнить, что русские ведут пропаганду среди азербайджанцев с самого начала оккупации и что демократическая партия Азербайджана создана по образу и подобию своей соседки, большевистской партии.


Будете ли вы требовать роспуска демократической партии и автономного правительства Азербайджана, Гарри? спросил Хэмбер.


Мы хотим, чтобы в Азербайджане была восстановлена суверенная власть иранского правительства, сказал Эссекс. Осуществлять суверенность власти невозможно, пока целые области страны находятся в руках революционеров и считают себя отдельным государством.


Не скажете ли вы, сколько акций Англо-Иранской нефтяной компании в Южном Иране принадлежит британскому правительству? внезапно спросил Генри Джордж.


Я не могу ответить так сразу, сказал Эссекс. И я не понимаю, какое отношение это имеет к теме нашей беседы?


А не может ли ответить на этот вопрос ваш помощник?


Мак-Грегор? повернулся к нему Эссекс.


Мак-Грегор знал, что Эссекс хотел бы вообще обойти эту тему, но Мак-Грегор считал такой вопрос вполне уместным и требующим ответа. Британское правительство владеет 52-55 процентами акций Англо-Иранской компании.


А какова была прибыль Англо-Иранской компании за прошлый год? спросил Генри Джордж.


Если я не ошибаюсь, сказал Мак-Грегор, она равнялась четырем миллионам фунтов, а в этом году ожидается прибыль в девять миллионов.


И вы считаете, что это не имеет никакого отношения к событиям в Иране? спросил Джордж.


Нет, не имеет, сказал Эссекс.


И британское правительство не озабочено судьбой своих нефтяных промыслов? Оно не боится, что политический переворот в стране может лишить его этих владений?


Наша нефть находится в полной безопасности, мистер Джордж, спокойно ответил Эссекс. Я уверен, что Россия не посягает на наши нефтепромыслы.


Я не говорил о России!


Ну, хватит об этом, Генри, сказал Стайл.


Нет, почему же! Он вправе поднять этот вопрос, быстро вмешался Эссекс, мысленно посылая к чорту этого болвана Стайла. Едва ли можно думать об Иране, не думая о нефти. С этим я вполне согласен. Но сейчас на очереди стоит более важный вопрос, чем нефть. Это вопрос об Иране как таковом и обо всех остальных малых нациях, которые страшатся расчленения. Мистер Джордж ищет в этом вопросе своекорыстные интересы Англии. Так вот, наш своекорыстный интерес состоит в том, чтобы малые нации остались в неприкосновенности, потому что малые нации всегда были нашими друзьями и, может быть, нашей главной опорой в Европе.


Эссекс не удовольствовался этим. Он подробно разъяснил корреспондентам, что Англия заинтересована в том, чтобы Иран не был большевизирован, не подвергся агрессии, не стал жертвой подрывной деятельности, чтобы иностранные государства не использовали его в своих сомнительных целях.


Мак-Грегор с трудом терпел все это, недоумевая, как Эссекс ухитряется не распространять эти обвинения на свою же собственную политику. Мысленно он называл Эссекса то лицемером, то лжецом, то круглым дураком и невеждой, так и не решив, кто же он на самом деле. Эссекс умел подрывать в людях уверенность в их собственной правоте. Слушая этого человека, трудно было не соглашаться с его мнением. Мак-Грегору начинало казаться, что и сам он лицемер.


Кончив свою речь, Эссекс обернулся к нему и спросил: Хотите что-нибудь добавить, мой милый?


Мак-Грегор сказал: Нет, мне нечего добавить. Он чувствовал, что Эссекс поступил так нарочно, чтобы и перед другими и перед самим собой связать его всем тем, что было сейчас сказано. Мак-Грегор мысленно предостерег себя: он был в одной клетке с тигром.


Официальная часть закончилась, когда Эссекс отошел от камина, почувствовав, что начинает потеть в своем толстом джемпере. Но это было еще не все. К Эссексу обратился Гаспар Форд, седовласый делец-американец, который сейчас выражался уже совершенно бессвязно и смотрел посоловевшими глазами.


Я не задаю вам вопросов, говорил он заплетающимся языком, я видел, как вы тут со всеми разделались! Ну, да я не такой, как эти молодчики, а сегодня их день. Я приехал сюда с Лизой Корт. Мы объезжаем весь свет и добиваемся свободы печати. Я создал крупнейшее газетное объединение у нас, в юго-западных Штатах, и каждая из моих газет окупает себя. Мое предприятие вполне ответственное.


Гэс, сказала ему миссис Лиза Корт-Энтри, вы опять напились.


Эссекс ускользнул от них и заговорил с Джеком Теннером.


Я читал все ваши корреспонденции, мистер Теннер, сказал он.


Теннер явно не поверил ему, его седые брови дрогнули, он медленно улыбнулся и кивнул Эссексу в знак того, что понимает шутку.


Да нет, право же! сказал Эссекс. Форейн оффис пересылает их мне, считая, что они отражают русскую политику. Это была шутка, и Теннер засмеялся. Эссекс решил, что Теннер попался в расставленные ему сети, похлопал его по плечу и перешел к другому. Он обошел их всех, никого не пропуская, никого не избегая даже Генри Джорджа, который беседовал с высокой англичанкой.


Мистер Джордж, сказал Эссекс, вы мой идеал хорошего журналиста. Вы всегда задаете каверзные и рискованные вопросы.


В таком случае, по искусству обходить эти вопросы вы идеальный дипломат, сказал Генри Джордж, в котором, видимо, не было ни капли юмора.


Ну, что вы, что вы! А вы тоже считаете, что я отвечал недостаточно ясно, мисс Тюдор?


Презрение, которое питала к нему мисс Тюдор, сказалось и в ее ответе.


Право, не знаю,- процедила она.


Эссекс отметил про себя, что в профиль она лучше. Он недоумевал, почему эта красивая и, без сомнения, умная, явно аристократического происхождения англичанка так презирает его. Это был один из немногих случаев, когда Эссекс почувствовал и признал, что его презирают, и ему стало не по себе. Он был любезен с ней, пытался завести разговор, но она продолжала держаться безучастно.


Вы совершенно не похожи на журналистку, в заключение сказал ей Эссекс.


Она и на это ничего не ответила, и он поспешил отойти от нее.


К тому времени как корреспонденты начали расходиться, Эссекс уже устал и, любезно проводив до дверей последнюю пару (Гаспара Форда и миссис Лизу Корт-Энтри), облегченно вздохнул. Он оглянулся, надеясь увидеть Мак-Грегора, но в комнате был только Мелби. Он поблагодарил Мелби за помощь и поднялся к себе, чтобы освободиться наконец от проклятого джемпера и спортивных брюк и переодеться в обычный серый костюм. Потом он позвонил Кэтрин Клайв и сообщил ей, что все сошло хорошо.


Мак-Грегор в это время разговаривал с Хэмбером и Стайлом. Он провел их в кабинет и показал копию полученной Эссексом телеграммы. Нагнувшись над большим письменным столом Эссекса, они внимательно читали ее, потому что в ней цитировались их корреспонденции. Конец телеграммы с комментариями Форейн оффис Мак-Грегор успел оторвать.


Мне казалось, что эта телеграмма вас заинтересует, сказал Мак-Грегор, когда они кончили.


Да, спасибо, сказал Хэмбер. Очень рад, что это дошло и напечатано.


Я хочу спросить вас вот о чем, продолжал Мак-Грегор. В тот вечер мы беседовали частным образом, и я думал, что вы это поймете. Но и помимо того, тут сказано совершенно не то, что я вам говорил.


Хэмбер с удивлением посмотрел на него. Это добросовестный отчет не только о ваших высказываниях, Мак-Грегор, но и о том, что под ними подразумевалось. А что касается частной беседы, то я журналист и обязан сообщать читателям моей газеты обо всем, что происходит. По-моему, я только удружил вам, Мак-Грегор, и все, что я писал, соответствует истине.


Мак-Грегор чувствовал, как его охватывает волна холодного бешенства, но сдерживал себя.


Ничего здесь не соответствует истине. Я никогда не говорил вам, что первоочередная задача Эссекса выжить русских из Ирана.


Но вы подразумевали это, сказал Стайл.


Нет! Но даже если бы и подразумевал, вы и тогда не имели бы права печатать это.


Послушайте, Мак-Грегор, сказал Хэмбер. Обязанность корреспондента сообщать факты, а как он о них узнает, из прямого заявления или из намеков это все равно. Я просто раскрыл подоплеку событий. Во всяком случае, это изложено доброжелательно, и не понимаю, чего вы взъерепенились?


Это вовсе не доброжелательно, сказал Мак-Грегор уже менее спокойно. Я не считаю, что мы приехали сюда для того, чтобы выживать русских из Ирана. Если бы я так считал, меня бы здесь не было!


Стайл засмеялся. Тогда вы не столкуетесь с вашим патроном, Мак-Грегор, ведь он только что внушал нам именно это.


Вот что, Мак-Грегор, Хэмбер взялся за пальто и с помощью Стайла надел его. Ваши претензии совершенно неосновательны. Никто не станет возражать, если англичане выживут русских из Ирана. По правде говоря, если этого не сделаете вы, англичане, то придется сделать это за вас нам, американцам. Напрасно вы сетуете на эту корреспонденцию и напрасно отрекаетесь от своих взглядов.


Но это вовсе не мои взгляды!


Хэмбер не слушал его. К тому же для Америки лучше всего освещать это дело именно так. И, кстати, как, по-вашему, попали эти корреспонденции в Америку?


Не знаю. Да это и не важно.


Нет, очень важно. Они были посланы в Лондон с вашей английской дипломатической почтой, Мак-Грегор. Это одно из благодеяний, которые Мелби оказывает нам, корреспондентам. Он отправляет наши депеши в Лондон, а оттуда их передают по телеграфу. Поэтому ваши претензии совершенно не обоснованы. Если вы, англичане, хотите, чтобы ваши интересы правильно освещались в Америке, предоставьте это нам, американцам, потому что мы-то знаем, как это надо делать. Вам кажется, будто мы поступаем неосторожно. Но подождите! Когда ваша игра с Россией пойдет в открытую, вам самим станет ясно, что это было вовсе не так безрассудно. Мы завоюем для вас американское общественное мнение, и государственный департамент сумеет во-время оказать вам неограниченную поддержку.


Рассуждая принципиально, заговорил Джексон Стайл, никто не должен мешать нам, Мак-Грегор. Разве вы не понимаете, что в конечном счете решать все эти проблемы будет наш народ. Следовательно, народ должен получать точную информацию. Америка демократическая страна, а главнейшая опора демократии это свободная печать, а свободная печать это значит осведомленная печать, и мы не можем скрывать информацию, которая необходима для правильного понимания обстановки. Вы рассматриваете этот случай с точки зрения этики, мы по крайней мере я с точки зрения принципа. Было бы неправильно, если бы мы скрывали информацию, в которой нуждается американский народ, независимо от того, как мы ее получили.


Так как спорить по такому запутанному вопросу не было смысла, Мак-Грегор выслушал дальнейшие доводы Стайла, храня безучастное молчание. Расценив это каменное безмолвие как несносное упрямство, Хэмбер и Стайл наконец оставили Мак-Грегора, предварительно отпустив несколько колкостей по поводу его странного поведения в этом вопросе поведения, которое явно не вязалось с позицией Эссекса, поведения, которое они считали противоречивым и путаным и которое поэтому могло послужить причиной любых превратных толкований с их стороны.


Мак-Грегор признал, что Хэмбер и Стайл, пожалуй, правы. Он еще следил из окна, как они выходили из ворот посольства, когда в комнате появилась Кэтрин. Она молча стояла возле него, пока он не увидел ее и не ответил на ее ироническое приветствие.


Вы обличали их в искажении ваших мыслей? с улыбкой спросила она.


Он кивнул.


Ну, и что же они на это сказали?


Что я сам виноват.


Она расхохоталась ему в лицо. А разве это не так?


Мак-Грегору было не до смеха. Нет. По-моему, нет.


Может быть, это моя вина, ведь я вас не предостерегла, сказала она.


Мак-Грегор был склонен согласиться с ней и все-таки промолчал.


А как прошла конференция? спросила она спокойно и с очаровательной улыбкой.


Хорошо.


Задавали они вопросы вам, как эксперту?


Да, несколько вопросов о реформах и о нефти.


О каких реформах?


В Иранском Азербайджане.


А-а И, вероятно, мы возражаем против них?


Именно об этом меня и спрашивали.


А что вы ответили?


Ничего. Эссекс сказал, что мы возражаем против методов проведения этих реформ.


Ведь там было восстание или революция?


Да, но, вероятно, дело не обошлось без русских. Возможно, что и все реформы проводятся по их инициативе. Впрочем, я не знаю.


Так вы не согласны с этими реформами?


Этого я не сказал бы, осторожно ответил он. Просто у меня нет твердого мнения на этот счет.


А что они хотели знать о нефти? настойчиво допытывалась Кэтрин.


Один из них заявил, что единственное, что нас интересует в Иране, это наши нефтяные концессии.


В этом, вероятно, есть доля истины, сказала она. А ваше мнение?


Да, но это не должно быть единственной причиной нашего интереса к Ирану.


Не должно быть, но разве это не так сейчас?


Я и сам хотел бы знать, так это или не так.


Да, у вас, действительно, недоумевающий вид, сказала она. Я и сама недоумеваю. Чего же, наконец, хочет Эссекс: только ли избавиться от русских, или укрепить наше влияние в Иране, или просто удержать наши теперешние позиции там?


Всего понемногу, сказал он.


И в этом состоит теперь английская политика в Иране?


Как будто бы так.


И вам не нравится, что Эссекс будет проводить свою линию?


На это Мак-Грегор не ответил. Она нащупала подлинную причину его раздражения. Ему хотелось бы поговорить с кем-нибудь, просто чтобы выяснить все для самого себя, он знал, что это не единственный его мотив для разговора с Кэтрин Клайв. С ней он всегда был излишне болтлив, потому что она любой разговор делала разумным, непринужденным, слегка насмешливым таким, как надо. Но он не доверял ей. Ему казалось, что, подружившись с Эссексом, она перешла другой лагерь. Он даже не отдавал себе в том, что это за лагерь. Он знал только, что это лагерь Эссекса Эссекса лично, или Эссекса в связи с Ираном, или Эссекса как главы миссии. Он едва сдерживал свое раздражение и чувствовал какой-то подвох в иронических шутках Кэтрин.


Вы искали Эссекса? спросил он ее.


Нет, коротко ответила она, и эта недомолвка была похожа на вызов.


Мак-Грегор смотрел, как зажигались над Кремлем красные звезды зрелище, которое он уже привык ожидать. Он подумал, что Кэтрин, вероятно, видела Эссекса. Она стояла, заложив руки за спину, явно никуда не торопилась, и его молчание ее не смущало.


Вы уже покончили с работой? спросил он.


Нет еще, сказала она со вздохом. Мне кажется, я засиделась в Москве. Я провожу половину своего времени бесцельно, без всякого дела, блуждая из одной комнаты посольства в другую, и работаю не слишком много. Я не могу целыми днями сидеть за письменным столом: это мне начинает надоедать. Она не проявляла огорчения по этому поводу и говорила так, как будто все это было для нее несущественно.


А я думал, что на сегодня вы уже все кончили, сказал он.


Я было кончила, но Кларк-Керр прислал с Балкан Майкла Кэртиса, и все, что ему требуется, конечно, сверхспешно. Ему бы проще было отправиться в Лондон и получить все материалы там.


А что ему требуется?


Сведения о некоторых болгарах и путаннейшие доклады нашей разведки о Венгрии. Все это напрасная трата времени.


Да? сказал он вежливо, не желая углубляться в этот вопрос.


Конечно, напрасная, сказала Кэтрин. Они, видите ли, занимаются расширением правительств балканских стран за счет включения некоторых политиканов, которые нам нравятся, но я не верю, чтобы русские или те, кто сейчас у власти в этих странах, вдруг согласились передать свою власть обратно негодяям, которые правили там раньше. Это было бы просто глупо.


Вероятно, во всех странах происходит одно и то же, сказал Мак-Грегор.


Вы поработаете немножко в нашем посольстве и тогда убедитесь, что это именно так. Хотя в ряде случаев новые люди, повидимому, не лучше старых, едко добавила она. Так что выбирать, собственно, не из кого. Это в точности, как в вашем Иране. И на Балканах есть сторонники реформ, но кто они такие? Никогда не знаешь наверняка, откуда исходит реформа от самого народа или от русских. Правда, я не вижу в этом большой разницы, если перемены действительно происходят. Разве вас, например, волнует то, что в вашем Азербайджане реформы, может быть, проводятся по инициативе русских?


Он и сам задавал себе этот вопрос и никогда не находил на него ответа. Наполовину этот ответ состоял в том, что ему не хотелось бы видеть посторонних в Иране; отчасти же он верил, что азербайджанцы и сами могли бы провести у себя реформы, но настоящего ответа так и не было.


Было бы лучше всего, сказал он, если б Иран обходился совсем без иностранцев.


Пока в Иране есть нефть, сказала она, до тех пор там всегда будут иностранные влияния, так что вам остается только выбирать лучшее.


Он подумал, что Кэтрин, может быть, права, но это ему не нравилось, и он промолчал.


Я пришла спросить вас о профессоре Онегине, сказала она.


Вы разыскали его?


Вы уверены, что он профессор? спросила она.


Да, вполне уверен.


Я позвонила в Московский университет, и единственный профессор Онегин, которого там знают, это патологоанатом из Киева. Он не имеет никакого отношения к геологии. А вы знаете, в каком университете работает ваш Онегин?


Мак-Грегор отрицательно мотнул головой.


Жаль, сказала она. А так едва ли вы его найдете. Может быть, вам лучше написать ответ в форме статьи и послать ее в один из русских геологических журналов?


Да, конечно, сказал он,- но я еще не собрал достаточно новых данных, чтобы это получилось убедительно.


Тогда что вам даст встреча с профессором?


Не знаю, но для начала я мог бы поспорить с ним. Когда он писал свою статью, у него было только краткое резюме моей работы. Я послал ему полный оттиск, но он ничего на это не ответил. Если бы я мог встретиться с ним, я думаю, мне удалось бы убедить его, что он ошибается.


А вы уверены, что не ошибаетесь сами? Она опять дразнила его.


Конечно, я мог ошибиться, сказал он. Но не думаю.


Тогда я его вам найду, сказала она уходя. Хотя бы для того, чтобы убедиться, так ли уж вы умны, как я предполагаю. И Кэтрин ушла, оставив его в недоумении, почему же она не расхохоталась ему в лицо.


Глава ВОСЬМАЯ


Какой-то дурак в Лондоне сует нам палки в колеса, сказал Эссекс Мак-Грегору. И если мы не получим сегодня разрешения вручить эту ноту, нам останется только уложить чемоданы и отправиться восвояси. Сегодня пятница, продолжал он, а под воскресенье из Лондона вообще трудно что-нибудь выжать. В понедельник будет уже поздно. Они, должно быть, собирают по этому поводу весь кабинет министров.


Глядя, как Эссекс расхаживает взад и вперед по комнате, Мак-Грегор и сам заразился его нетерпением.


Это все из-за нашего проклятого посольства, Мак-Грегор, сказал Эссекс. Оно живет слишком изолированной жизнью, слишком поглощено собой. Пойдемте-ка, пройдемтесь по Москве. Хочу испробовать на себе воздействие этой культуры. Прокатимся на их подземке, или метро, как они его называют. Это нас освежит.


Они дошли до станции метро на площади Революции, спустились вниз на переполненном эскалаторе и протиснулись сквозь толпу, нырявшую в узкие блиндированные двери. На первый поезд они не попали, и Эссекс стал расхаживать взад и вперед по платформе, рассматривая бронзовые статуи на фоне красного гранита. Он сказал Мак-Грегору, что гранит действительно хорош, а скульптуры плохи. Иностранцы сразу привлекли внимание пассажиров, но Эссекс бесцеремонно расхаживал среди них, помахивая тростью черного дерева, которую он прихватил в вестибюле посольства. Они проехали весь арбатский радиус, потом вернулись и, пройдя длинным мраморным туннелем, пересели на поезд, идущий до станции Сокол. Одна из облицованных мрамором станций привлекла внимание Эссекса, они в последнюю минуту выскочили из вагона, осмотрели ее и поехали дальше следующим поездом. Все это заняло у них почти два часа, и, наконец, Эссекс решил, что с него довольно.


Вот теперь мне лучше, сказал он, когда они вышли на улицу. Необычное зрелище подземка из мрамора. Это причудливо, но в этом чувствуется размах, как вы находите, Мак-Грегор?


Мак-Грегор промолчал.


А теперь пойдемте домой и посмотрим, нет ли там каких новостей, сказал Эссекс. Ему хотелось почувствовать, что хотя бы Мак-Грегор понимает, как его беспокоит молчание Лондона, но Мак-Грегор был, как всегда, безучастен и замкнут и даже несколько молчаливее, чем обычно. Эссексу это было неприятно, но он разрядил свое недовольство тем, что на обратном пути в посольство обогнал Мак-Грегора. Дрейк встретил их сообщением, что Лондон наконец ответил.


Эссекс прочел телеграмму в кабинете Дрейка и хлопнул себя по ляжке. Это была почти carte blanche больше, чем он ожидал. Ему разрешалось действовать по своему усмотрению написать ноту, настаивать на выполнении поставленных в ней требований и предпринимать любые шаги, которые он сочтет нужными, впрочем, с одной оговоркой: вручить ноту должен был Дрейк.


Ну что ж, Френсис, сказал Эссекс, нота готова, и чем скорее мы ее вручим, тем лучше. Когда они примут нас?


Это зависит от очень многих обстоятельств.


Для меня ясно одно, сказал Эссекс. Нота заставит их зашевелиться. Теперь мы сможем взяться за них как следует. Эссекс повел Мак-Грегора с собой в кабинет, и они собрали все нужные Эссексу бумаги в его портфель из тисненой кожи. Это была изящная вещь с инкрустацией в виде золотого шлема с перьями, и Эссекс с удовольствием следил, как бережно обращается с ней Мак-Грегор. Это сумка посольского гонца XVI века, ее делал Гиберти по заказу Козимо Медичи. Она приносит мне счастье, Мак-Грегор.


Эссекс потрогал тиснение на одном из углов.


Гиберти обычно работал в бронзе, но это одно из первых его изделий из тисненой кожи. Красиво, правда? Мне преподнес ее итальянский король за то, что я отказывался вести переговоры с Муссолини до тех пор, пока он не признает монархии. Вы поедете с нами к Молотову, добавил Эссекс.


Мак-Грегор заинтересовался. Почему же вручать ноту будет сэр Френсис? спросил он.


Вручение ноты послом будет тонким намеком русским, что эта проблема ставится в связь со всем комплексом наших взаимоотношений. Дрейк как раз подходящий человек, не тревожьтесь.


Мак-Грегор и не тревожился.


В данной ситуации лучше, чтобы это сделал он, продолжал Эссекс.


Мак-Грегора вовсе не нужно было в этом убеждать, но, повидимому, Эссексу хотелось убедить самого себя, что Дрейк подходящий человек.


Не уничтожайте Дрейка вашим молчаливым неодобрением, Мак-Грегор, сказал Эссекс. Его надо узнать поближе, он интересный человек. Вы, может быть, даже не подозреваете, что не кто иной, как Дрейк, направлял политику Форейн оффис в испанском вопросе в течение всей гражданской войны в Испании.


Я не знал этого.


Да, пустился Эссекс в воспоминания. Это он помог Форейн оффис понять Испанию и Франко. Дело, конечно, не в том, что Франко ему очень нравился. Нет, тут были и более важные соображения. Френсис знает, что Франко означает возврат Бурбонов. Для Англии, по его убеждению, необходимо, чтобы в южной и юго-западной Европе существовало сильное единовластие, и поэтому он тяготеет к королям и церкви. Он сам, знаете ли, католик и отчасти поэтому чувствует себя не на месте. С католицизмом тут далеко не уедешь. Чтобы осуществить свои дипломатические планы создания дружественного Англии мощного католического блока, ему следовало бы работать в католических странах Европы.


Эссекс внезапно повернулся к Мак-Грегору и сказал: Знаете, Мак-Грегор, вы недостаточно интересуетесь людьми. Иначе вы сами спросили бы меня про Френсиса Дрейка. Я никогда не откажусь рассказать вам о людях, если это может помочь вам разобраться в них. А чтобы раскусить Френсиса, надо понять его католицизм, вот и все. Это определяет в нем не только религиозные убеждения и дипломатическую позицию, но и эстетические вкусы. Мне кажется, что Френсис просто случайно не избрал карьеры священнослужителя и сам этого не может себе простить. В свое время он был одним из виднейших авторитетов Оксфорда по истории папства и раскопал несколько очень важных документов об английской церкви донормандского периода. И что весьма странно, Френсис женился не на католичке. Его жена дочь Клода Пинтота, соседа по имению, хрупкая и молчаливая женщина. У них есть дочь, Антония, примерно ваших лет, Мак-Грегор, сущий дьявол. Все, чем боги обделили ее родителей, они даровали Антонии. Это особа совершенно бесшабашная, настоящая язычница и притом необузданного нрава; живет она, должно быть, в грехе и пороке и наслаждается жизнью. Если бы Френсис привез ее с собой в Москву, она превратила бы его жизнь в ад и ославила бы его на весь город своими похождениями. Ну, а без нее ему здесь живется тихо и спокойно, хотя особенного удовольствия от этого он не испытывает.


Эссекс на минуту призадумался. Френсис охотно вручит эту ноту. Это один из немногих дипломатических шагов, которые приносят удовлетворение сами по себе. По крайней мере, он даст нам сколько-нибудь действенное оружие против русских. Пойдемте наверх к Френсису и проглядим с ним документы. Не чувствуете ли вы теперь, Мак-Грегор, несколько больше доверия и уважения к нему? с мягкой иронией спросил Эссекс.


Мак-Грегор улыбнулся, не зная, что сказать.


Во всяком случае, вздохнул Эссекс, интересно будет поглядеть, как отнесется ко всему этому Молотов. Не думаю, чтобы это ему понравилось.


Но их принял не Молотов. На этот раз они попали к Вышинскому и вручили ноту ему.


Они явились в министерство иностранных дел, и Вышинский приветствовал их с таким видом, словно предвкушал удовольствие от предстоящей схватки. Эссексу он показался голодным львом, который добродушно встречает свою добычу. Это был человек плотного сложения; глаза его поблескивали бледном лице. В его сверкающей остроумием речи разящий юмор сменялся безжалостной иронией. Эссекс решил предоставить слово Дрейку, а самому наблюдать и слушать, чтобы убедиться, так ли умен Вышинский, как это кажется.


Когда Дрейк вручил ноту, Вышинский сказал: А, нота! как будто выражая удовольствие, что состязание началось. И о чем же она? осведомился он неофициальным тоном, просмотрел документ и передал его стоявшему позади Троеву. Они сидели в уставленном книгами кабинете Вышинского на простом кожаном диване и в креслах. Вышинский надел очки в роговой оправе.


Нота касается политической обстановки в Иране, четко произнес Дрейк. Он говорил медленно, так, чтобы посольский переводчик Джойс мог уловить каждое слово. Мы выражаем сожаление по поводу беспорядков в Иранском Азербайджане, мистер Вышинский, и напоминаем советскому правительству, что его вмешательство в иранские дела это нарушение договора 1942 года. Мы настаиваем на том, чтобы страны, подписавшие договор, немедленно назначили специальную комиссию, которая расследовала бы ситуацию в Азербайджане и приняла практические меры для восстановления в этой провинции власти центрального правительства.


Выражение лица Вышинского не изменилось, на нем нельзя было уловить ни удивления, ни досады. Британское правительство, повидимому, весьма обеспокоено некоторым оживлением деятельности демократических элементов в Иранском Азербайджане, сказал он Дрейку, и его тонкие губы сложились в улыбку.


Весьма обеспокоено, торжественно произнес Дрейк.


Вы выдвигаете серьезные обвинения, продолжал Вышинский.


Мы никого не обвиняем, спокойно ответил Дрейк. Мы просто констатируем действительное положение вещей. Мы и раньше пытались добиться от советского правительства удовлетворительного разрешения этого вопроса, но неизменно встречали отпор. Ситуация в Азербайджане ухудшается с каждым днем, и мы считаем, что советское правительство игнорирует нашу заинтересованность в этом вопросе.


Мы просто не имели возможности игнорировать заинтересованность британского правительства в Иранском Азербайджане, сказал Вышинский, с улыбкой слушая Троева, который бегло переводил ему слова Дрейка. Как и Молотов, Вышинский говорил быстро, и Эссекс уже решил, то оба они принадлежат к одной и той же школе прямолинейных дипломатов. Однако, если английский представитель считает необходимым что-либо обсудить, я готов побеседовать с ним.


Эссекс усадил Мак-Грегора рядом с собой на диване.


Скажите мистеру Вышинскому, Мак-Грегор, что мы желаем обсудить проблему Иранского Азербайджана в целом. Мы не просто приносим жалобу, мы хотим практических мер для восстановления власти центрального правительства в Азербайджане. Скажите ему, что для этого потребуется соответствующая конференция, и спросите, когда он считает возможным ее созвать.


Мак-Грегору не хотелось брать на себя ответственность, которую на него возлагал Эссекс, но он передал слова Эссекса Вышинскому на довольно приличном русском языке, стараясь ничего не вносить от себя. Вышинский слушал, кивая головой, и его седые волосы серебрились в электрическом свете. Тут только Мак-Грегор понял, что он по-настоящему несет ответственность за эту миссию и по-настоящему заинтересован в ней. Он говорит с Вышинским и переводит важное заявление! Он забыл, что речь идет об Иране. Он уже был заинтересован в исходе состязания между этими людьми и ждал, примет ли Вышинский предложение Эссекса или отвергнет его.


Мы не видим оснований для созыва конференции по вопросу о советской политике в Иране, сказал Вышинский. Если лорд Эссекс предлагает созвать конференцию по Ирану, то он напрасно приехал сюда. Как уже говорил ему господин Молотов, местом для такой конференции должен быть Иран.


Эссекс выслушал перевод Мак-Грегора и подумал, что это ответ юриста. И сидели они в кабинете юриста и царила здесь атмосфера юриспруденции; даже книги в светлых переплетах с красной полоской на корешке казались томами свода законов. Если бы не портреты Ленина и Сталина во весь рост, Эссексу могло бы показаться, что он находится в кабинете какого-нибудь преуспевающего и проницательного европейского адвоката слишком проницательного, чтобы можно было чувствовать себя с ним спокойно.


Скажите ему, что я добиваюсь не столько созыва конференции, сколько действительного урегулирования ненормального положения в Иране, сказал Эссекс Мак-Грегору. Оно угрожает миру на Среднем Востоке, и вы можете добавить, что мы очень хотим урегулировать его до очередного заседания Совета безопасности, которое состоится в Лондоне в конце этого месяца.


Так, так! оживленно сказал Вышинский. Я вижу, что лорд Эссекс действительно обеспокоен, раз он упоминает о Совете безопасности. Мы тоже обеспокоены. Нас беспокоит положение дел в Греции, Индонезии и в других странах. Что же касается Ирана, то это один из наших соседей. И мы больше, чем кто-либо, заинтересованы в мире и спокойствии Ирана.


Так давайте же перейдем к практическому обсуждению, предложил Эссекс.


А что лорд Эссекс называет практическим обсуждением?


Все, что ведет к восстановлению законной власти в Иране.


Но это можно назвать вмешательством, сказал Вышинский.


Мы не предлагаем вмешательства, сказал Эссекс, и Мак-Грегор невольно передал его раздраженную интонацию. Мы по традиции заинтересованы в благополучии Ирана, и это определяет нашу позицию в данном вопросе.


Перевод у Мак-Грегора не ладился. Вышинский подождал, пока он подберет соответствующие выражения, а потом обратился к Троеву: Скажите лорду Эссексу, что в своем преклонении перед традицией он недооценивает законы истории. Основной закон истории это непрерывные изменения, и советское правительство признает все социальные перемены, которые улучшают положение народных масс.


У нас большие сомнения относительно перемен, происходящих в Азербайджане, сказал Эссекс подчеркнуто нетерпеливым тоном.


А у нас нет никакого основания для сомнений, сказал Вышинский.


Как же им не быть, когда провинция суверенного государства откалывается и кучка авантюристов провозглашает ее независимым государством?


Вы неправильно информированы, сказал Вышинский. Азербайджан остается частью Ирана. Никакого отколa не было. У теперешнего демократического правительства нет сепаратистских намерений. Просто Иранский Азербайджан осуществляет свое право на самоопределение, право, которое союзные державы сами признали и поощряли после первой мировой войны, только тогда это распространялось на Советский Азербайджан и намерения были несколько иные.


Ну, это дело прошлое, сказал Эссекс.


Мы никогда не забываем прошлого, прервал его Вышинский. Пограничные с нами провинции Ирана всегда были приманкой для иностранных держав, стремившихся к захватам и к политическому вмешательству. До сего времени Иранский Азербайджан был орудием в руках авантюристов-ханов, которые безжалостно эксплуатировали его богатства и беззастенчиво подставляли его более крупным державам в качестве трамплина для нападения на Россию. Угнетенный и забитый народ не имел возможности управлять своей судьбой. Теперь положение меняется. В Азербайджане появились новые, демократические силы, цель которых коренное улучшение жизни и просвещение народа. Мы в этом заинтересованы как друзья Ирана. Мы заинтересованы в том, чтобы Иран стал передовой демократической страной, сильной, независимой и дружественной нам страной, освободившейся от нищеты и отсталости, от влияния политических клик, которые охраняют интересы иностранного капитала и иранских помещиков.


Мистер Вышинский говорит о заинтересованности Советского Союза в Иране.


Это вполне оправданная заинтересованность.


Я хочу напомнить, что у Великобритании тоже есть свои интересы в Иране.


Это верно! иронически воскликнул Вышинский. Но тут есть и большое различие. У нас к Ирану интерес соседа, у Великобритании интерес главного акционера Англо-Иранской компании.


Может быть, и так, уступчиво заметил Эссекс. Но мы не допустим, чтобы нашим интересам угрожало вмешательство другой страны во внутренние дела Ирана. В интересах Ирана, как и в своих собственных интересах, мы намерены сохранять наши права любой ценой, мистер Вышинский! Эссекс говорил спокойно, почти мягко, но в его словах чувствовалась угроза.


Мы рады слышать, что лорд Эссекс так откровенно определяет политику своей страны.


Я считаю, что откровенное обсуждение необходимо, сказал Эссекс. Именно поэтому я предлагаю созвать конференцию для урегулирования положения в Азербайджане.


Может быть, сначала мы рассмотрим эту ноту, сказал Вышинский.


Это просто изложение наших взглядов по данному вопросу, сказал Эссекс, не желая, чтобы нота помешала конференции.


Пусть так, сказал Вышинский, но все-таки ее надо изучить. Я должен передать ее господину Молотову, и, без сомнения, она его несколько удивит. Я и сам удивлен, получив такой враждебный документ.


Это не враждебный документ, вмешался Френсис Дрейк, это обоснованная жалоба. Дрейк не стерпел последнего замечания Вышинского и счел своим долгом защитить ноту, за которую он хотя бы формально нес ответственность.


Жалоба эта несостоятельна, ответил Вышинский Дрейку. Положение в Иране обсуждалось несколько недель назад при ваших встречах с господином Молотовым, подробно обсуждалось на Московской конференции, а теперь лорд Эссекс прибыл в Москву снова обсуждать этот вопрос.


Но в ходе всех этих переговоров советское правительство отказывалось принимать какие-либо меры, возразил Дрейк.


Вполне естественно, сказал Вышинский, потому что английские предложения подразумевали вмешательство в иранские дела, а на это мы не пойдем.


Мы не предлагаем вмешательства, настаивал Дрейк. В прошлом англо-русские отношения в Иране всегда были враждебными, а иногда приводили к прямым столкновениям. И чтобы покончить с этим, лучше всего сесть за стол и разрешить вопрос раз и навсегда!


Вышинский перестал улыбаться.


Роль советского правительства в Иране, сказал он, не имеет ничего общего с ролью царской России в Персии. Нас интересует не соперничество иностранных держав в этой стране, а она сама. Все возникающие там проблемы это проблемы Ирана. Никакая наша конференция не может разрешить трудностей, которые переживает Иран.


Но она разрешит англо-советские разногласия, сказал Эссекс.


А что касается этого, то следует сначала рассмотреть ноту, сказал Вышинский.


Говоря это, он, казалось, шутил, приглашая и собеседников посмеяться его шутке. Но в переводе это было утеряно, и только Мак-Грегор почувствовал, как искусно Вышинский повернул ноту против Эссекса.


Эссекс, однако, понял намерения Вышинского.


Нота предназначена для выяснения ситуации, сказал он, и ни для чего больше.


В таком случае она ее выяснила, сказал Вышинский.


Тогда мы можем ожидать дальнейшего развития событий, сказал Эссекс, понимая, что больше говорить не о чем.


Я передам ноту господину Молотову, продолжал Вышинский, как бы намекая, что больше он ничего не может сделать, но его улыбка и взгляд говорили Эссексу: Меня-то это позабавило, но ты напрасно тратишь время, стараясь меня провести!


Мак-Грегор тоже понял это и ждал, что Эссекс возмутится. Эссекс сделал вид, что подавляет зевок, встал, передал свой портфель Мак-Грегору и сказал: В таком случае я буду ждать ответа мистера Молотова. Он пожал Вышинскому руку, и на миг могло показаться, что это добрые друзья.


Они уже подходили к двери, когда Вышинский сказал Мак-Грегору: А вы что думаете о положении в Иране, мистер Мак-Грегор? Ведь вы жили там довольно долго.


Не знаю, сказал Мак-Грегор, смущенный тем, что у него не нашлось ответа. Мне бы хотелось поехать туда и посмотреть, что там происходит. Ведь уже пять-шесть лет как я не был в Иране, господин Вышинский.


Чтобы понять, что происходит в Иране, вовсе не обязательно там находиться, сказал Вышинский, как бы порицая Мак-Грегора за его осторожность; но он тепло пожал руку и посоветовал хорошенько ознакомиться с Москвой.


Потом он довел их до самых дверей кабинета и еще раз простился со всеми. Троев проводил их вниз по лестнице.


Было уже далеко за полдень. Посольский ролс-ройс стоял у подъезда. Эссекс подождал, пока Дрейк усядется в машину, положил свой портфель на сиденье и сказал: Мы с Мак-Грегором пойдем пешком, Френсис. Потом надел каракулевую шапку, застегнул меховое пальто. Нельзя так безбожно топить. От этого как-то тупеешь. Он сорвал с головы шапку и тоже кинул ее в машину. Я зайду к вам, как только мы вернемся. Мак-Грегор, вы найдете дорогу домой?


Надеюсь.


Тогда пойдем, да побыстрей.


Что же, это конец нашей миссии? спросил по дороге Мак-Грегор Эссекса.


С чего вы взяли?


Мне показалось, что Вышинский похоронил все дело.


Совсем наоборот! Эссекс невесело засмеялся. Вышинский приперт к стене. Нота потрясла его, дорогой мой!


А разве он фактически не отказался говорить об Иране?


Разумеется, сказал Эссекс. Но это далеко не конец!


Как же так?


Решающим будет следующий шаг, сказал Эссекс и добавил уже не так уверенно: Должен быть решающим. Получив эту ноту, они обязаны решить: разговаривать с нами об Иране или нет. И они будут разговаривать! Должны разговаривать! Они поймут последствия своего отказа.


Сидя в кабинете Вышинского, Мак-Грегор, так же как и Эссекс, старался не выдать своего волнения. Во время беседы ему на минуту ясно представилась подоплека борьбы между Эссексом и Вышинским, и это, казалось, открывало сущность всей дипломатии.


Когда подводишь итог вашему разговору с Вышинским, сказал он, становится страшновато.


Группа узбеков в стеганых халатах оттеснила Эссекса с обледенелого тротуара.


Страшновато? сказал он, когда Мак-Грегор пошел с ним рядом по мостовой. Вы что же, намерены пугаться каждый раз, как мы поспорим с русскими?


Нет, сказал Мак-Грегор. Но ведь вы-то спорили совсем не об Иране. Мне показалось, что суть дела именно в тех последствиях, которыми вы грозили, если русские откажутся разговаривать об Иране.


В этом вы правы, буркнул Эссекс. Теперь они понимают, на что мы их толкаем и как далеко мы готовы сами зайти.


Эссекс явно хотел успокоить себя и хватался за каждую реплику Мак-Грегора, ища в ней повод для того, чтобы выговориться.


Вы слишком все уточняете, Мак-Грегор, продолжал он с нарочитой сдержанностью. В таких обстоятельствах лучше не думать о пределе, до которого можешь дойти. Уточнения это дело политиков и генералов, а не дипломатов. Явные угрозы бесполезны, глупы и совершенно излишни. Тонкий намек гораздо выгоднее. Он дает возможность и атаковать и маневрировать, а если нужно, то и отступить. Он дает возможность грозить тем, за что на самом деле вы не возьмете на себя ответственности, и это укрепляет ваши позиции за круглым столом. Четкими определениями наше дело можно только испортить. Уверяю вас, вся международная политика погрязла бы в трясине фактов и конфликтов, если бы все мы слишком ясно определяли наши позиции и конечные цели. Вышинский знает, с чем он столкнулся. Он сам для себя определит силу нашего маленького ультиматума.


Мак-Грегор попробовал было представить себе Эссекса как злодея, но у Эссекса было открытое лицо типичного англичанина с традиционной трубкой в зубах. Однако в намерения англичан явно входило упорное противодействие России любыми средствами, и Мак-Грегор подивился, как эта простая и тревожная мысль не пришла ему в голову раньше.


Так ли необходимо все время бить по русским? спросил Мак-Грегор. Разве война не смягчила до некоторой степени нашу вражду?


Не смешивайте внешнюю политику с настроениями народа, ответил Эссекс. Для нас это проблема политики и географии, а не симпатий. Мы должны держать Россию в определенных политических и географических границах, в этом состоит наша внешняя политика, и от этого зависит спокойствие Европы и возможность управлять миром.


Эссекс выговорился и снова вошел в свою обычную роль. Он почти избавился от чувства унижения, вызванного разговором с Вышинским, и снова был убежден, что одержал верх над своим собеседником.


Вся беда в том, сказал он в заключение Мак-Грегору, что эти русские слишком уклончивы и загадочны. Однако мы с полным основанием можем предполагать, что они чувствуют э э замешательство. Нам остается теперь ждать ответа Молотова.


И сколько времени вы будете ждать его? спросил Мак-Грегор.


Они пересекали улицу возле Большого театра.


День или два. Мое достоинство не позволит мне дожидаться дольше, чистосердечно признался Эссекс, отдав минутную дань чувству юмора.


Мак-Грегор улыбнулся. Но он надеялся, что теперь Эссекс не будет торопиться с отъездом ему вдруг захотелось во что бы то ни стало остаться с Эссексом и быть свидетелем исхода их миссии.


Сознание, что эта миссия выходит за рамки спора об Иране, еще было ново для Мак-Грегора.


Так бывает во время исследований в области физики, когда вам вдруг открывается новое, неожиданное направление, которое совершенно по-новому освещает и производимый опыт. Теперь работа в Москве одновременно и манила и отталкивала Мак-Грегора, но он хотел видеть, к чему она приведет.


Глава ДЕВЯТАЯ


Мисс Уильямс сняла очки и ждала, когда Эссекс кончит разговаривать с Мак-Грегором. Эти два человека начинали свой день настолько по-разному, что невольно хотелось мысленно сравнить их. Эссекс был неизменно словоохотлив, энергичен и готов спорить по всякому поводу. Мак-Грегор всегда казался спокойным и вместе с тем озабоченным, словно каждый день приносил, ему какую-нибудь новую потерю. Эссекса мисс Уильямс охотно слушала, а за Мак-Грегором любила наблюдать, и сейчас она с интересом следила, как они обсуждают вчерашнюю встречу с Вышинским. Закончив диктовать резюме этой беседы, Эссекс как будто еще больше расстроился, и в голосе его зазвучала жалобная нотка. Он говорил, что ни в коем случае не задержится здесь даже на два дня.


Своим уклончивым поведением они напрашиваются на неприятности, сказал Эссекс Мак-Грегору.


Да, повидимому.


Сомневаюсь, можно ли вообще получить от них ясный ответ.


Мак-Грегор с этим согласился, а между тем ему вовсе не хотелось соглашаться. Ему не хотелось, чтобы Эссекс продолжал свои фокусы с Ираном, не хотелось и того, чтобы их миссия кончилась разрывом с русскими. Такой серьезной неудаче едва ли можно было бы радоваться.


Я склоняюсь к тому, чтобы вернуться в Лондон, и пусть эти господа сами расхлебывают последствия, сказал Эссекс со все возрастающим раздражением.


Но если мы сейчас уедем, разве это не будет полным провалом? спросил Мак-Грегор.


Мак-Грегор говорил о провале миссии вообще, для Эссекса же это был прежде всего его личный провал. Слова Мак-Грегора прозвучали суровым напоминанием об этом факте.


Не беспокойтесь, сказал Эссекс, в котором досада боролась с доверием к Мак-Грегору. Я не уеду, пока мы не добьемся чего-нибудь от русских. Пожалуйста, прочитайте нам последний абзац, мисс Уильямс.


Мисс Уильямс снова надела очки.


Мне кажется, читала она, что Вышинский гораздо охотнее говорил об Иране, чем Молотов. Может быть, это его личная особенность, но факт тот, что вчерашний разговор был отмечен большей готовностью к уступкам, чем разговор с Молотовым. Из вышеприведенного резюме явствует, что русские твердо решили поставить на своем в вопросе об Азербайджане, какое бы давление мы на них ни оказывали. Тем не менее, в результате нашей беседы Вышинский ясно понял, насколько серьезна эта проблема и как далеко мы готовы пойти. Я уверен, что он доложит об этом и предупредит, что мы готовы идти на самые крайние меры. Мои слова были на это рассчитаны, и в соединении с нотой это дает мне уверенность, что наши надежды на успех сейчас значительно более обоснованы, чем в то время, когда я покидал Лондон.


Так. Хорошо, сказал Эссекс. Дайте один экземпляр сэру Френсису.


Мисс Уильямс не уходила потому, что Эссекс еще не отпустил ее, и, кроме того, ей хотелось поговорить с ним.


Будет еще что-нибудь? спросила она.


Нет, кажется, все.


Я хотела спросить вас, лорд Эссекс. Вы уже решили, сколько времени пробудете здесь?


Эссекс удивленно посмотрел на нее.


Мисс Уильямс поспешила объяснить, в чем дело: Вчера вечером я получила извещение из Лондона, что меня переводят. Мне предложено выехать в пятницу.


Так скоро? сказал Эссекс.


Да, сэр, но если я вам нужна, я могу остаться на все время вашего пребывания здесь. Мне только нужно будет предупредить, насколько я задержусь.


А вам хотелось бы остаться и посмотреть, чем все это кончится, мисс Уильямс?


Да, сэр, я уже говорила об этом мистеру Мелби.


Нам было бы очень жаль лишиться вас. Отпроситесь еще дней на десять-пятнадцать. Мы уедем раньше, но это даст вам время для сборов. Это вас устроит?


Да. Очень вам благодарна.


Куда же вас переводят? спросил Эссекс.


В Стокгольм, но я хочу обменяться с другой сотрудницей, которую направляют в Париж. Кэтрин Клайв тоже получила перевод в Париж.


Мисс Клайв? спросил Эссекс. И это решено?


Да.


А когда должна выехать мисс Клайв? Тоже в пятницу?


Да. В пятницу будет самолет. Мисс Уильямс yceлась за машинку.


Эссекс поглядел на Мак-Грегора. Не весело здесь будет без Кэтрин Клайв, сказал он унылым тоном. Она могла бы дождаться нашего отъезда, а не бежать от нас.


Это была шутка, и Мак-Грегор улыбнулся ей, но оба они почувствовали, как пусто им будет здесь, если Кэтрин уедет. Эссекс уже готов был признать ее женщиной исключительной, непохожей на других, и ему не хотелось, чтобы она уезжала. Он не мог примириться с этим. Мак-Грегор же принял это как неизбежность. Он знал, что если Кэтрин Клайв уедет из Москвы, он уже больше никогда ее не увидит. Раньше ему казалось, что его знакомство с Кэтрин Клайв быстро закончится, и ни на что большее он не рассчитывал. Но теперь он сознавал, что где-то в тайниках души надеялся на продолжение этого знакомства. Эссекс уже звонил Кэтрин.


Если у вас найдется сегодня свободное время, говорил он ей, я хотел бы поехать с вами осматривать православные церкви.


Мак-Грегор напряженно вслушивался.


Я похищу вас в два часа, сказал Эссекс, получив, повидимому, согласие. Ждите внизу. Да. У меня будет машина.


Когда Эссекс повесил трубку, в комнате наступило весьма ощутимое молчание.


Вы, вероятно, не интересуетесь церквами, Мак-Грегор? спросил Эссекс.


Нет. К сожалению, нет, ответил Мак-Грегор, понимая, что его вежливо устранили с пути, и возмущаясь этим намеком на соперничество.


Я так и думал. Эссекс запечатал пакет и надписал адрес. Успели вы ознакомиться с проблемой этих двух турецких провинций: Каре и другая, никак ее не запомню?..


Ардаган.


Вот именно. Так вы уже в курсе дела?


Нет. У меня есть некоторая документация на этот счет, но я с ней еще не ознакомился.


Форейн оффис ожидает, что русские направят туркам ноту об этих провинциях. Они могут сделать это, чтобы отыграться за нашу ноту, так что соберите по этому вопросу все, что возможно. В посольстве, наверно, бездна материала. Вы бывали в Турции, Мак-Грегор?


Нет.


Это одна из немногих стран, которые мне не нравятся, сказал Эссекс. Я был там перед Вашингтоном, старался удержать турок от вступления в войну. Убедить их выступить на нашей стороне не было никакой надежды, потому что тогда только что пала Франция. Они уже были готовы примкнуть к немцам. Мне удалось лишь уговорить их соблюдать нейтралитет в течение нескольких решающих месяцев и доказать, что они сами далеко не уверены в конечной победе Германии. Они пускались на любые бесстыдные проделки, лишь бы выманить у меня обещание заплатить им за нейтралитет поддержкой после войны. Но я отказался играть в такую игру и предоставил это доктору Шмидту. Кажется, единственное, что мы обещали туркам, это гарантию сохранения ими контроля над Дарданеллами. Теперь они донимают нас, чтобы мы отвергли претензии русских на право голоса в вопросе о проливах.


И мы поддерживаем их против русских? спросил Мак-Грегор.


Конечно! Мы не можем пустить русских в Дарданеллы. Сегодня я нанесу визит американцам, продолжал Эссекс. Если что случится, позвоните мне. Вернусь я к завтраку.


Мак-Грегор проводил его глазами, понимая, что он просто ищет предлога уклониться от дела. Эссекс сразу же, с утра, пресекал всякую возможность попасть в привычную колею. Мак-Грегор сам не любил установившихся привычек, но он любил порядок и последовательность в работе, систему и планомерность в выполнении каждого задания, как части определенного процесса, который должен в конце концов привести к намеченной цели. Долгие часы, которые он проводил за определением и классификацией микроскопической фауны, воспитали в нем подсознательную потребность в порядке и системе, а постоянные скачки Эссекса нарушали рабочее настроение. Но в это утро Мак-Грегору, как и Эссексу, совсем не хотелось читать сводки и лондонские сообщения. Он немного посидел над ними, а потом пошел искать Кэтрин Клайв.


Он попал в ее кабинет впервые и был несколько смущен его импозантностью. Кэтрин сидела боком за широким бюро, скрестив ноги на табуретке, и перелистывала большой том, лежавший у нее на коленях. Мак-Грегор обвел взглядом комнату, имевшую очень деловой вид: столы завалены бумагами и папками, в шкафах толстые тома официальных изданий. Кэтрин склонилась над книгой, и пряди волос закрывали ей лицо. Взглянув на Мак-Грегора, она тряхнула головой и небрежно заложила волосы за уши.


Вот уж кого никак не ожидала! сказала она, не снимая ног с табуретки. По-моему, вы не охотник до визитов, мистер Мак-Грегор.


Я пришел по делу, сказал он.


Ну, конечно!


В углу стучала на машинке рыжеватая девица с узким лицом. Кэтрин сказала ей: Элен, это мистер Мак-Грегор. Он здесь с лордом Эссексом. Мисс Элен Бойл, сказала Мак-Грегору, который уже встречал мимоходом эту девицу в коридорах. Вид у нее был очень сосредоточенный.


Поклонившись, она сейчас же принялась за прерванную работу.


Что бы это могло быть? спросил Мак-Грегор, указывая на толстый том на коленях у Кэтрин.


Не судите по толщине, сказала она. Это всего-навсего протоколы Гаагской конференции 1907 года.


Для Мак-Грегора это был пустой звук.


Она вздохнула: Скучная работа. Я подбираю обоснование для жалобы, которую мы направляем в защиту английской собственности в балтийских странах.


Я прихожу к убеждению, что дипломатия наполовину сводится к жалобам. Чем же мы недовольны на этот раз?


Один из самых уважаемых наших химических трестов, снабжавший Германию до войны фосфором и сульфатами, пытается взыскать с русских компенсацию в два миллиона фунтов за разрушение и конфискацию его имущества в Латвии.


Ну, насколько я могу судить о русских, на компенсацию надежда плохая, сказал Мак-Грегор.


Никакой надежды, сказала Кэтрин, но мы не хотим упускать возможность в чем-нибудь обвинить русских. Пустая трата времени!


Вы, кажется, недолго будете тратить здесь время попусту.


Да?


Ведь вас переводят в Париж?


Кто вам это сказал?


Тут все обо всех всё знают, повторил Мак-Грегор небрежно брошенные ею когда-то слова.


Кэтрин засмеялась. Меня не переводят в Париж, сказала она, но я могу перевестись туда, если захочу.


Сейчас такая нехватка в людях, что выбор всегда остается за тобой.


И вы поедете?


Я еще не решила, сказала Кэтрин. Она искренно удивилась, что Мак-Грегор так быстро узнал о ее планах, хотя и догадывалась, что эти сведения исходят от Эллы Уильямс.


Мне казалось, что вы будете рады вырваться отсюда, сказал Мак-Грегор.


Да, я буду рада, ответила она.


Мак-Грегору нечего было больше сказать по этому поводу. Сидя за своим бюро, Кэтрин Клайв оставалась все той же женщиной, но их разделяли добавочные преграды ее официальное положение и профессиональная выдержка. Заметив, должно быть, сдержанность Мак-Грегора, она расхохоталась, сняла ноги с табуретки и, обойдя бюро, уселась на его край.


Я пришел сюда, сказал он, за материалами по турецким провинциям, которые русские считают армянскими. Где можно найти имеющиеся в посольстве документы и информацию по этому вопросу?


Мы подберем их для вас, сказала Кэтрин. Элен, займитесь этим, пожалуйста.


Мисс Бойл сразу приступила к делу.


Где вы живете в Лондоне? спросила Кэтрин.


В южном Кенсингтоне, сказал он.


С семьей?


Он покачал головой: Я снимаю комнату недалеко от Бромтон-род.


Вы жили там и тогда, когда учились в Ройял-колледже?


Да,- сказал он.


Кэтрин пригляделась к его лицу и впервые увидела веснушки у него под глазами, мелкие и едва заметные веснушки. Они придавали его глазам слишком спокойное, слишком мягкое выражение. Вы, должно быть, сильно отстали от своей научной работы за эти пять-шесть лет? спросила она.


Так сильно, что не хочется об этом и думать, ответил Мак-Грегор.


А вы не стараетесь следить за своей микропалеонтологией?


Следить мало, это ничего не дает. Тут или работаешь, или нет, а я сейчас очень далек от этой работы.


Но все-таки можно хотя бы знать, что делается в этой области.


Да, конечно. Можно читать немногие новые монографии об отдельных окаменелостях, но ведь настоящая работа микропалеонтолога в лаборатории. В нашей специальности нет обобщающих трудов, так что всякий микропалеонтолог практик.


А почему вы избрали такую редкую специальность?


Я не назвал бы ее редкой, сказал он, чтобы избежать прямого ответа. Просто это новая отрасль геологии. И пока что она требует очень большой специализации, вот и все.


Мисс Бойл вернулась и подала Мак-Грегору большой холщовый конверт, перевязанный красной тесьмой, и запыленную книгу в коричневом переплете. Это была Армения Кэрзона.


Ну, как Вышинский? спросила его Кэтрин, когда он уже собирался уходить.


Хорош! ответил он с порога.


При ваших теперешних темпах, сказала она, вы меня надолго здесь пересидите, да и вашему патрону в Москве, повидимому, нравится. Вы знаете, мы с ним сегодня едем осматривать церкви.


Да, знаю, сказал Мак-Грегор и вышел.


Пока Эссекс осматривал церкви, Мак-Грегор сидел у камина и читал материалы об армянских провинциях Каре, Ардаган, Ван, Битлис и Эрзерум. Затем он взялся за Армению Кэрзона, вышедшую в 1854 году. Это был отчет достопочтенного Роберта Кэрзона об его участии в работе англо-русско-турецко-персидской демаркационной комиссии по урегулированию пограничных споров в Армении. Когда Мак-Грегор дочитывал последние главы, позвонила Джейн Асквит и спросила, не придет ли он выпить с ними кофе после обеда. Он ответил: С удовольствием и снова уткнулся в книгу, но его снова прервали. На сей раз это была мисс Уильямс.


Вы испортите себе глаза, сказала она и включила свет.


За книгой, знаете, забываешься, сказал он вставая.


Да, я уже привыкла, что мне приходится зажигать для вас свет. Она казалась более общительной, чем обычно.


Вы как будто довольны, что уезжаете? спросил он.


Только бы это действительно оказался Париж.


Я никогда там не был, сказал он, чтобы поддержать разговор.


До поступления в Форейн оффис я была учительницей, сказала она, и однажды на каникулах ездила в Париж с экскурсией. С тех пор меня всегда туда тянет. А вы не надеетесь попасть в Париж, мистер Мак-Грегор?


Нет. Где там! сказал он.


Я еще рассчитываю получить предварительно трехнедельный отпуск и тогда поеду в Лондон.


Значит, вы полетите вместе с нами?


Вот было бы хорошо! сказала она и оставила Мак-Грегора наедине с Кэрзоном и Арменией.


Мелби уехал в Ленинград, и Мак-Грегор продолжал читать и за обедом. К тому времени, как надо было идти к Асквитам, он кончил книгу. Он поленился идти за пальто и вышел во двор в чем был, но уже через минуту засунул руки в карманы и зябко съежился.


Вылитый Джон, сказала Джейн Асквит, впуская его. Он у меня словно школьник: приходится силой надевать на него пальто.


Да ведь тут всего несколько шагов, оправдывался Мак-Грегор.


Асквит и Кэтрин Клайв, сидя перед большим электрическим камином, играли в шахматы на мозаичном столике. Кэтрин подняла голову, Асквит же просто вынул трубку изо рта и помахал ею Мак-Грегору, рассыпая пепел по истертому ковру. Потом он передвинул пешку с такой яростью, что Кэтрин снова сосредоточила свое внимание на доске.


Когда же вы, наконец, кончите? спросила Джейн Асквит.


Кончаем, ответил Асквит. Мат в два хода. Как поживаете, Мак-Грегор? Постойте-ка возле Кэти и полюбуйтесь, как человек играет без всякой выдумки. Вы шахматист?


Тогда сыграем. Хуже партнера, чем Кэти, не придумаешь. Она совершенно не понимает, что делает. Посмотрите на положение этих двух пешек. Он прижал их пальцами.


Кэтрин отвела его руку. Мистер Мак-Грегор сам может разобраться, сказала она.


У вас остается только ход слоном, торопил ее Асквит.


Джон, она ведь выиграла у тебя последнюю партию, напомнила ему жена.


Случайность. Она сводит всю игру к тактической задаче. Я признаю, что не могу соперничать с таким ограниченным умом.


Он просто хвастун, сказала Кэтрин и сделала ход конем. Шах! Теперь вряд ли вам удастся вывернуться. Она сосредоточилась на игре и только машинально перебирала пальцами тонкую золотую цепочку на открытой шее. Длинная линия шеи как будто удлиняла ее лицо, смягчая суровость прямых бровей и прямого рта. В этот миг внутренней собранности Мак-Грегор вдруг увидел в ней что-то простодушно детское, но это мелькнуло и исчезло.


Почему вы не садитесь? сказала она, подвинувшись на кушетке, чтобы дать ему место.


Оставьте Мак-Грегора в покое, зарычал на нее Асквит, склоняясь над доской, попыхивая трубкой и теребя свою шевелюру и длинные усы.


Ваш ход,- сказала Кэтрин.


Я уже пошел, заревел Асквит, и сделал вам шах и мат!


Кэтрин постукивала по зубам оранжевыми ногтями. Она не спешила признать себя побежденной.


Ну как, есть выход? спросила она Мак-Грегора.


Не впутывайте вы Мак-Грегора,- сказал Асквит, ваши чувства тут не при чем.


Есть выход? повторила Кэтрин.


Мак-Грегор покачал головой: Нет, он заманил вас в западню.


Вот именно! крикнул Асквит. Джейн! Твоя чемпионка проиграла партию!


Ты берешь грубостью и криком, сказала Джейн из кухни.


Почему бы вам не сыграть с ним? вдруг спросила Кэтрин Мак-Грегора.


Ни за что на свете! сказал Асквит. Указывать нам вздумала! Если Мак-Грегор человек с волей, он победит меня. И мы оба поставим друг друга в неловкое положение лишь для того, чтобы смягчить горечь вашего собственного проигрыша. Нет, Кэтрин, вы нас не проведете. Идите лучше на кухню, ваше место там.


Кэтрин встала. Просто вы знаете, что он вас обыграет, сказала она и пошла помогать Джейн.


Кофе пили из маленьких чашечек, а разливали его из медного котелочка. Это был густой, крепкий турецкий кофе, который надо было прихлебывать медленными глотками и запивать ледяной водой. Как раз такой кофе и любил Мак-Грегор.


Специально для вас, сказала ему Кэтрин.


Я подумала, что, живя в Иране, вы научились разбираться в кофе, сказала Джейн Асквит. Видите, у меня и приспособления самые настоящие. Она показала на медный котелок.


Где вы его раздобыли? спросил Мак-Грегор.


Мне подарил один американский корреспондент.


Кто именно? спросила Кэтрин.


Не помню, как его зовут. Такой черноволосый.


Джеб Уилс?


Да, да! сказала Джейн. Он привез его из Тегерана. Такой славный!


Славный! передразнил ее Асквит. Иностранные корреспонденты! Мертвая хватка!


Мак-Грегор сидел рядом с Джейн Асквит, которая занялась вязаньем, и слушал, как Кэтрин и Асквит будто всерьез вели нескончаемые препирательства, построенные на ядовитых намеках и оскорблениях. Асквит сверкал глазами и с яростным воодушевлением дергал себя за моржовые усы. Он отпускал по адресу Кэтрин все более острые замечания, и Мак-Грегор ждал, что она вот-вот не выдержит и вспылит. Однако вспышки не последовало. Кэтрин постепенно успокаивалась, но становилась все циничней и злее на язык. Такая Кэтрин Мак-Грегору не нравилась, такой Кэтрин он не доверял.


Кэтрин обернулась к Мак-Грегору и сказала: Я только что читала книгу про иранскую нефть. Она явно вызывала его на спор.


Какую книгу, научную или политическую? спросил он.


Политическую, ответила она. О том, как последний шах вызвал к себе директора Англо-Иранской компании и перед его носом разорвал концессионный договор с Англией. Воображаю, какая это была восхитительная сцена!


Да, сказал Мак-Грегор, только это не послужило на пользу шаху.


Он обеспечил себе лучшие условия договора и больше денег.


Но не избавился от Англо-Иранской нефтяной компании, сказал Мак-Грегор.


Он вовсе не собирался от нее избавляться, прервал его Асквит. Просто ему захотелось вытянуть побольше денег, не беря на себя никаких добавочных обязательств. Верный расчет. Как раз такие вот типы делают возможным создание империй: продают свое право первородства иностранцам.


Не продал бы он, мы все равно бы взяли, возразила Кэтрин.


Сомневаюсь, проворчал Асквит. В наши дни легко купить нацию, но очень трудно одолеть ее силой.


Кто же мог бы помешать нам в Иране? спросила Кэтрин Мак-Грегора.


Трудно сказать начал он.


Не виляйте, перебила его она. Разве население выступило бы против нас?


Возможно.


Но что они могут? нетерпеливо продолжала Кэтрин. Они не в состоянии навести порядок у себя в стране и не способны прогнать иностранцев.


Мак-Грегору не хотелось дальше ввязываться в спор с Кэтрин, которую обуял дух противоречия, но он был так раздражен, что не мог устоять. Мы как будто делаем это за них, сказал он иронически.


Она сейчас же в него вцепилась: Что же, мы не имеем права защищать свою нефть?


Может быть, но только зачем прикрываться при этом желанием охранять неприкосновенность Ирана?


Мы просто идем по стопам русских, сказала она. Разве не они посадили в Азербайджане марионеточное правительство только ради того, чтобы вмешаться во внутренние дела Ирана?


Я не считаю это правительство целиком марионеточным, сказал Мак-Грегор.


Ах, не считаете? А на каком основании?


Ни на каком! отрезал он.


Асквит с удовольствием прислушивался к спору, в который он так искусно втравил Мак-Грегора и Кэтрин Клайв но оставаться в стороне было свыше его сил. В данном случае, сказал он Кэтрин, мнение Мак-Грегора более веско, потому что он знает Иран лучше вас.


Он заблуждается, сказала Кэтрин.


Как и вы, ответил Асквит. Недаром вы ездили куда-то с Гарольдом Эссексом.


По крайней мере, я никому не читаю морали! воскликнула она.


Как и Мак-Грегор.


Вот и нет! Он стал законченным моралистом.


Асквит встал. Вы смешиваете мораль с добродетелью.


Ничего я не смешиваю, сказала она.


Нет, смешиваете, укоризненно сказал Асквит. Моралист это тот, кто приходит к добру путем размышлений и жертв, а добродетельный человек добр по своей природе. Глупо с вашей стороны называть Мак-Грегора моралистом. Если бы у вас, Кэтрин, была хоть капля наблюдательности, вы увидели бы, что дело обстоит как раз наоборот!


Асквит ухватился за возможность развить свою идею и продолжал, расхаживая взад и вперед: Из всех людей моралисты самые опасные и самые никчемные, потому что они жертвы своей же доброты. В доброте моралиста есть что-то неестественное. Он, как и священник, приобретает ее противоестественным путем. В политике она приводит моралиста к убийству, в религии к лицемерию. Моралист это Брут или римский папа. А каковы бы ни были убеждения Мак-Грегора, Кэти, они плод честного исследования. Он приходит к ним естественным путем, на основе своего человеческого опыта, а не метафизических умозрений и морального пресмыкательства перед какой-то идеальной человеческой личностью. Мак-Грегор не моралист. Просто ему приходится расплачиваться за свое обучение политической морали, и, если я не ошибаюсь, он уже начинает различать в наших тонких ультиматумах русским что-то нечистое. Он, вероятно, и сам не отдает себе отчета, почему он здесь и что он здесь делает. Какой злой рок втянул вас, Мак-Грегор, в эту грязную историю? И собираетесь ли вы и дальше ковылять по той дорожке, сгорая от стыда за то, что делается в Иране, или решитесь, наконец, вернуться домой?


Я не собираюсь возвращаться домой, поспешно сказал Мак-Грегор, чтобы пресечь дальнейшие нападки.


Ну что ж, это шаг вперед! Вы все еще рассматриваете свою работу здесь, с Гарольдом, как мир, совершенно отличный от мира вашей науки? Вы все еще прибегаете к этому способу ухода от действительности?


Это не уход от действительности, сказал Мак-Грегор, это сама действительность.


Как же так! воскликнул Асквит. Вы отвечаете и за то, что делаете здесь, и за то, что делаете в геологии. Разве вы не видите, что в конечном счете оба эти вида вашей деятельности нераздельны?


Нет. Не вижу! То, что я делаю здесь, никак не связано с тем, что составляет предмет моей научной работы. Это совершенно разные вещи.


Но одно может зависеть от другого, настаивал Асквит. Вся ваша наука зависит от мира, в котором вы живете, и его политический облик влияет на вашу научную деятельность.


Мак-Грегор покачал головой. Ученый есть ученый, политик есть политик, а дипломат есть дипломат.


Не понимаю, как это ваша ученая братия может проявлять такое невежество! в ужасе воскликнул Асквит. А ведь только что у вас появился некоторый проблеск, Мак-Грегор. Придет день, и вы почувствуете полную меру своей ответственности, и мне хотелось бы тогда на вас поглядеть; увидеть, как человек вашего склада принимает решение, которое определит всю его дальнейшую жизнь. Асквит не сердился на Мак-Грегора. Он глядел на него так, словно сам хотел принять за Мак-Грегора еще неведомые ему решения. Но это оказалось Асквиту не под силу, и в одно мгновение он потерял весь свой задор. Кэти говорила, что вы изучаете Армению Кэрзона? сказал он примирительным тоном.


Мак-Грегор кивнул.


Это напрасный труд, сказал Асквит. Гарольд должен знать о споре из-за Армении все до точки. Он задался этим когда-то в Париже, сразу же после первой мировой войны. Тогда это был спор с турками.


Теперь, повидимому, у нас все споры только с русскими, сказал Мак-Грегор.


А с кем же нам еще спорить? сказала Кэтрин.


Да с кем угодно, ответил Мак-Грегор.


Кто угодно сотрудничает с нами, сказала она.


Может быть, вы и правы. Он видел, что Кэтрин решила препираться с ним по всякому поводу.


Стойте на своем! Какого чорта вы ей уступаете? упрекнул его Асквит. Почему вы не доводите мысль до конца, а останавливаетесь на полдороге? Она знает, как загнать вас в угол, Мак-Грегор, и вы настолько глупы, что относитесь к этому примиренчески.


Он не надоел вам, мистер Мак-Грегор? -осведомилась Джейн Асквит.


Мак-Грегор сказал, что нет, не надоел.


Джон обычно видит в других то, что должен был бы искать в самом себе, продолжала Джейн Асквит. Он претендует на такое знание людей, что, я думаю, ему порой становится страшно самого себя.


Не делай ты из меня пугала! взмолился Асквит.


А ты не будь таким грубияном, спокойно ответила она.


И, пожалуйста, не опекай Мак-Грегора, сказал Асквит. Он достаточно умен, чтобы обходиться без няньки.


Будь он умен, он не слушал бы вас, сказала Кэтрин.


Вы лучше ее не слушайте, Мак-Грегор! Асквит остановился перед ней и склонил голову набок, словно вглядываясь в картину. Кэтрин похожа на святую Веронику, сказал он. Она могла бы отереть пот с вашего чела и благоговейно хранить отпечаток вашего лика на своем носовом платке, но попадитесь только к ней в лапки, и от этого вашего лика останется одно воспоминание: она превратит его в копию своего собственного. Вот она какого высокого мнения о себе! сердито закончил он.


А кто такая эта святая Вероника? спросила Кэтрин, чтобы подразнить его.


Асквит мотнул головой, словно невежество Кэтрин было непростительным грехом. Вероника отерла Христу пот лица по дороге на Голгофу, сказал он.


Никогда о ней не слыхала.


Если вы попадете в Ватикан, нетерпеливо поучал Асквит, вы и сейчас сможете увидеть там покрывало с отпечатком лика Христа. Как-то раз я осматривал Ватикан с одним знаменитым итальянским биологом и совершил грубую ошибку. Я попросил его на плохом итальянском языке показать мне Вероничеллу. Прошло немало времени, пока я понял, почему мой друг биолог так поспешно покинул меня, не сказав ни слова. Оказалось, что Вероничелла это название какого-то слизняка из семейства брюхоногих и не имеет ничего общего со священным покрывалом.


Как это на вас похоже! Обдумываете целыми месяцами всякие каверзы только для того, чтобы перенести вашу войну против папизма на территорию противника, съязвила Кэтрин.


Джейн попросила мужа не богохульствовать.


Богохульствовать? возмутился Асквит. Я низвергаю идолов!


Разве при этом необходимо проявлять такую неистовую кровожадность? сказала Кэтрин.


Неужели я кровожаднее крестоносцев, разящих мечом?


Джейн Асквит принесла коньяк и рюмки.


Может быть, хоть это угомонит тебя, сказала она. И налей мистеру Мак-Грегору.


Асквит разлил коньяк по рюмкам и сказал: Вы ведь не пьете этого снадобья, Мак-Грегор?


Нет, коньяк я пью, ответил Мак-Грегор. Я не люблю виски.


Удивляюсь, как это вы вкушаете от сего. Вы кажетесь таким благочестивцем.


Я благочестив и смиренномудр, сказал Мак-Грегор, зная, что если он не подхватит шутки, Асквит не даст ему покоя.


Вероятно, ваш отец был пьяница, не отставал от него Асквит.


Насколько мне известно, нет.


Одна крайность обычно проистекает из другой. Возьмите моего братца лорда Кэчелота. Спортсмен и выпивоха, пьян от рождения. А его дети глупеют от чрезмерной умеренности и все из-за постоянного пьянства папаши. Убеждал его сократиться, чтобы и дети его могли в свою очередь немножко покутить, но он называет их трезвыми дураками и лезет из кожи вон, чтобы преподать им дурной пример.


Единственная беда Филиппа это подагра, сказала Джейн. Вовсе он не пьяница.


Ты его защищаешь, потому что он видный мужчина.


Филипп, по крайней мере, хорошо ездит верхом, заметила Кэтрин Клайв.


Верховая езда занятие для самовлюбленных фанфаронов!


И потом он остроумен.


Набитый болван, шут!


Мак-Грегор не принимал участия в разговоре Кэтрин Клайв, Джона и Джейн Асквит о нравах и безнравственности, о вкусах, доходах и развлечениях их родственников и друзей, которых он не знал и которые не принадлежали к его кругу. С их стороны это вовсе не было проявлением невоспитанности. Наоборот, они как бы показывали, что Мак-Грегор свой человек и что к нему хорошо относятся. Мак-Грегор чувствовал это и при случае кивал и улыбался, понимая, что это мир Кэтрин, а не его мир и никогда его миром не будет. Но Кэтрин снова вовлекла его в разговор.


Вам не надоели наши сплетни, мистер Мак-Грегор? спросила она.


Вот теперь она хочет выставить его дураком. Почему же они должны мне надоесть? сказал он.


Ведь вы не знаете этих людей.


Нет, не знаю. Он сдерживался, потому что любой более резкий ответ задел бы и хозяев.


А кто ваши знакомые в Лондоне? спросила она.


Самые обыкновенные люди.


Но кто они? Похожи на вас? Такие же осторожные?


Да, пожалуй, не такие сумасброды, как ваши друзья.


Они, должно быть, ужасно скучные!


Кэтрин продолжала то издеваться, то поддразнивать его, то вдруг смягчалась, то начинала злиться. Мак-Грегор не понимал, почему она так стремится противоречить ему, задеть его. Чтобы лучше понять причуды Кэтрин, он мысленно оглядывался на свои прошлые краткие знакомства с женщинами. Но те две женщины, с которыми он мог ее сравнить, были неизмеримо спокойнее и приятнее, чем Кэтрин Клайв, и совершенно не похожи на нее ни своими привычками, ни чертами характера. И, однако, обе, он должен был признаться, не внесли в его жизнь покоя, хотя и по совершенно другой причине. Одна из них, бледная тихая шведка Малин Альвинг, сама искала знакомства с ним, когда он учился на первом курсе колледжа. Малин была на втором курсе геологического факультета, и она всегда ставила его в тупик, потому что ожидала от него гораздо больше того, что он мог дать ей. Он был рад, когда она вернулась в Швецию, а вот если Кэтрин уедет из Москвы, это его не обрадует. Вторая из его мимолетных знакомых была англичанка, такая же спокойная, приветливая и участливая, как Джейн Асквит, и полная противоположность Кэтрин. Однако и эту женщину он предпочел бы забыть. Она была женой одного из геологов на нефтепромыслах, и между ней и Мак-Грегором возникла в те годы молчаливая дружба, в основе которой лежало то, что она сразу же поняла, как он тяготится жизнью на промыслах. Между ними никогда не было близости, но чем тяжелее было у него на душе, тем больше нуждался он в присутствии и дружбе этой женщины. Жизнь в знойном сеттльменте заставляла их отношения казаться более значительными, чем они на самом деле были, и Мак-Грегору хотелось позабыть об этом. Но когда на Кэтрин Клайв находил вот такой стих, как сейчас, сравнение напрашивалось само собой, хотя это не помогало ему разгадать ее. Это только усиливало его раздражение, потому что, сравнивая Кэтрин с Малин Альвинг и с той англичанкой, он видел, что она гораздо темпераментнее и сложнее. Она не была похожа ни на одну из них и ни на кого другого.


Кэтрин сидела теперь рядом с ним, поддерживая локти ладонями, чуть сгорбившись.


Ну, мне пора идти, сказала она. Не помню, когда я ложилась в постель раньше полуночи.


Да, у вас усталый вид, сказала Джейн Асквит.


Вы сегодня вернулись домой в два часа ночи, сказал Джон Асквит. Я слышал.- Вот неправда сказала Кэтрин, Я была с Джебом Уилсом, и он привез меня еще до двенадцати.


Ну, значит, это Уилс уходил.


Вы меня этим не смутите! сказала она.


Неужели вам обязательно так часто дежурить по утрам? спросила Джейн Асквит.


Я люблю рано кончать работу, Джейн. Мне не сидится весь день в посольстве, как это подобало бы добропорядочному чиновнику. Как ни жалко, но придется оставить вас наедине с Джоном.


Ничего, Мак-Грегор с ним справится.


Нет, мне тоже пора, сказал Мак-Грегор.


Да?


Не задерживай Мак-Грегора, Джейн. Без сомнения, ему есть о чем поговорить с Кэтрин.


Вы всегда у нас желанный гость, сказала ему Джейн Асквит. Заглядывайте к нам. Она взяла со столика какую-то книгу. Не забудьте вашу персидскую книгу, Кэти, сказала она и подхватила на руки откуда-то появившуюся собаку.


Асквит отпер дверь, и Мак-Грегор простился с ними.


Я бы не прочь постоять здесь и послушать ваш разговор, сказал Асквит. Жена мягким движением потянула его за локоть и заперла дверь.


Когда они вышли на обледенелый подъезд, Мак-Грегор взял Кэтрин под руку. Она крепко прижалась к нему, потому что было темно и скользко.


Вам, должно быть, кажется, что я порядочная злюка! высказала она вслух мысль, которая, казалось, давно не давала ей покоя.


Почему?


Да бросьте вы этот ваш всепрощающий тон! сказала она.


Вы что же, хотите, чтобы мы поссорились?


Если это будет нужно. Ведь вам досадно, что я с вами спорю.


Я об этом и не заикался. Мак-Грегор не принимал се слов всерьез.


Ну, конечно, не заикались, но у вас такой задумчивый, проникновенный вид, что мне хочется дать вам тумака. И все ваши доводы ошибочны.


Вы не так давно предупреждали меня, чтобы я не верил всем обвинениям, которые возводятся на русских.


Быстро же вы меняете свое мнение!


Да, меняю. И все время буду менять!


Вот как?


Не будьте так добродетельны.


С вами невозможно разговаривать, сказал он с досадой.


Кэтрин тихо засмеялась.


Не обращайте на меня внимания, сказала она и легко тронула его пальцы.


Да я и не обращаю.


Временами я бываю совсем дрянная. Но с вами мне не хочется быть такой. Может быть, вы мне настолько нравитесь, что я не могу мириться с вашей объективностью. Иногда вы так несносны и так сумбурны, что вас невольно хочется позлить.


Вы, может быть, сумбурнее, чем я, сказал он.


Молчите! Обвинять буду я.


Они уже подошли к двери.


Ну как вы решили, уезжаете в пятницу? спросил он.


Она покачала головой. Не думаю, чтобы Париж был для меня многим лучше Москвы. Если уж уезжать отсюда, так с какой-нибудь определенной целью. Ваш друг Эссекс сегодня убеждал меня остаться.


Вот как? сказал он задумчиво.


Мне очень нравится, когда вы меня так боитесь.


Он шагнул вперед, протянул руки, чтобы поддержать ее на скользкой ступеньке, но тут она уронила книгу, и он, вспыхнув, нагнулся поднять ее. Кэтрин засмеялась, но не обидно. Когда он выпрямился, она коснулась рукой его лица, потом быстро, но горячо поцеловала его в губы и отпустила.


Спокойной ночи, сказала она весело.


Мак-Грегор был так изумлен, что даже не ответил.


Глава ДЕСЯТАЯ


С утра Эссекс надел старые брюки и шерстяной джемпер, а шею обмотал вязаным шарфом. Он сидел за столом, и вид у него был холодный и неприступный. Просматривая документы и сообщения из Лондона, он нетерпеливо отбрасывал их в сторону.


Вы не спрашивали, Мак-Грегор, сегодня ничего не было от русских? осведомился он. Просто терпение иссякает.


Нет, не спрашивал, сказал Мак-Грегор, но могу сейчас узнать.


Позвоните Дрейку и спросите его.


Мак-Грегор позвонил Дрейку, но тот ответил на его вопрос досадливым нет! и повесил трубку.


Так! сказал Эссекс. Мы далеко не уедем, если не добьемся разговора с русскими. От этого зависит все, Мак-Грегор. Но я не намерен сидеть здесь до бесконечности. Сегодня уже второй день, как мы дожидаемся ответа на ноту, а два дня достаточный срок.


Эссекс снова взялся за телеграммы, но уже первое сообщение вывело его из себя.


Опять этот сенатор Пеппер заступается за русских, сказал он. Вы читали, Мак-Грегор?


Нет еще.


Тут говорится, что он передает американцам следующие слова Сталина: Не надо нас ни хвалить, ни бранить. Основывайтесь на фактах, а не на слухах. Ну, что вы на это скажете?


Это звучит разумно, спокойно заметил Мак-Грегор.


Разумно! Русские всегда требуют к себе особого внимания со стороны всего света, Мак-Грегор. Наступит день, когда нам надоест их слушать! Эссекс отпер средний ящик, вынул оттуда большой блокнот и стал писать что-то, словно ему только что пришла в голову какая-то важная мысль. Он писал своим гусиным пером, но дело не ладилось, он взял другое, но и оно стало разбрызгивать чернила по бумаге. Эссекс выбранился и потребовал у Мак-Грегора нож.


У меня нет ножа, сказал Мак-Грегор.


Тогда возьмите эти перья и очините их.


Эссекс швырнул гусиные перья на стол, и Мак-Грегор, перегнувшись через спинку стула, взял их. Достаньте хоть бритву и очините!


А как это делается? спросил Мак-Грегор.


Срежьте их наискось, сказал Эссекс, продолжая писать автоматической ручкой. И смотрите, чтобы кончики были не слишком мягкие и не слишком жесткие. Они должны быть тонкими и гибкими.


Мак-Грегор пошел к мисс Уильяме и попросил у нее бритвенное лезвие. Она дала ему сломанный перочинный нож и, наклонившись к нему, тихо спросила: Что это сегодня с лордом Эссексом? Он нездоров?


Не думаю, ответил Мак-Грегор, принимаясь чинить перья. Это оказалось нелегко, потому что перья были ни жесткие, ни мягкие, и нож скользил по их маслянистой поверхности. У Мак-Грегора были ловкие, искусные пальцы, и двигались они легко и быстро. Мисс Уильямс с восхищением наблюдала, как он умеет сосредоточиться даже на такой ничтожной работе. Он отдал ей нож и понес перья Эссексу, вытирая носовым платком запачканные чернилами руки. Он молча положил перья на стол перед Эссексом и вернулся на свое место.


Превосходно, Мак-Грегор! сказал Эссекс, попробовав перо. Из ста человек и одного не найдется, кто мог бы как следует очинить гусиное перо. Вам, должно быть, приходилось делать это раньше?


Нет.


Эссекс осмотрел другие перья. Тогда у вас хорошие руки. У меня самого это плохо получается. Я думаю, что такие пальцы результат работы в лаборатории. Ведь ваша работа лабораторная, да?


Большей частью.


А теперь, когда вы втянулись в нашу работу, продолжал Эссекс, неужели вы не почувствовали, насколько она лучше научной деятельности? Живей, конкретней и дает больше удовлетворения.


Живее, может быть, ответил Мак-Грегор, но насчет удовлетворения я не сказал бы.


Эссекс понял, что Мак-Грегор не так уж убежден в преимуществах своей прежней работы, как казалось поначалу. Это несколько помогло Эссексу преодолеть досаду, которую он сейчас испытывал, и вооружиться терпением, чтобы просмотреть всю утреннюю почту. И Но Эссекс не собирался долго корпеть над бумагами. Днем был назначен прием в греческом посольстве, и он охотно прервал свои занятия, чтобы отправиться туда. Мак-Грегора он тоже решил захватить с собой.


Вам полезно познакомиться и с этой стороной жизни, сказал Эссекс, видимо, считая своим долгом убеждать Мак-Грегора, что для человека, которому посчастливилось стать дипломатом, другой жизни и быть не может.


Однако принимать приглашение греков явно не следовало, и Эссекс понял это сейчас же, как только приехал на прием. Достаточно было одного взгляда на этих мелких дипломатов, посольских советников и секретарей с их женами, чтобы преисполниться презрения ко всему этому сброду. Ему никогда еще не приходилось видеть такого скопища второсортных людишек. Он впервые знакомился с некоторыми представителями дипломатического корпуса в Москве, быстро обходя их в сопровождении одного из советников пузатенького Максимоса. Мак-Грегора при этом неприметно оттирали, но Эссекс выдвигал его на первый план, когда им представляли этих весьма любезных дипломатов. Эссекс становился все суше, хотя Максимос прямо из кожи вон лез: то придерживал Эссекса за локоть, то обнимал его за талию, то поглаживал ему рукав. Максимос был в полном параде, с белым цветком в петлице и, не умолкая ни на минуту, говорил о борьбе с ЭАМ в Греции. Это продолжалось до тех пор, пока Эссекс, поблагодарив за радушный прием, не сказал ему, что не хочет отрывать его от других обязанностей.


Потом Эссекс удалился на хоры и уселся там с Мак-Грегором вне досягаемости для прочих гостей, потому что ни один из них не осмеливался подняться туда и сесть рядом с лордом Эссексом.


Только Джон Асквит присоединился к ним, предварительно обойдя всех присутствующих и поочередно сказав каждому что-нибудь обидное. Тем не менее его встречали шумно и радостно, но он быстро утомился и, запасшись бутылкой шампанского, устроился на хорах, где и распил ее с Эссексом и Мак-Грегором, поглядывая вниз на собравшихся и с садистским наслаждением злословя о них. Жена его была внизу. Как всегда непринужденно приветливая и ласковая, она пыталась ободрить неловких молодых людей, не говоривших по-английски, и их неловких дам, которых подавляло присутствие этой элегантной и любезной англичанки.


Отсидев положенный минимум времени, Эссекс спустился вниз под эскортом Асквита и Мак-Грегора и, ни с кем не прощаясь, ушел. Максимос проводил Эссекса до машины и даже сделал несколько шагов ей вслед, не увидев, как передернуло Эссекса, когда ролс-ройс умчался, оставив почтенного советника на мостовой в обществе Асквита, тоже дожидавшегося своей машины.


Да, не надо было приезжать, признался Эссекс.


Мак-Грегор не упустил случая взять реванш.


А на приемах всегда так бывает? спросил он с улыбкой.


Нет, но боюсь, что вам придется подождать возвращения в Лондон, чтобы увидеть, как это делается по-настоящему. А возвращаться нам надо, и без задержки!


Может быть, завтра же? спросил Мак-Грегор, еще не веря тому, что это возможно.


Может быть, сказал Эссекс.


Но на следующий день, в четверг, они все еще были в Москве, и Эссекс сказал Мак-Грегору: Пусть русские не надеются, что мы уедем, не уладив этого дела. Я и не подумаю уезжать без определенного решения, и если они рассчитывают отделаться от меня, то они ошибаются. Я готов ждать здесь до второго пришествия, и я буду ждать, пока не добьюсь от них ясного ответа на нашу ноту.


На этот раз упорство Эссекса даже обрадовало Мак-Грегора.


Может быть, мы уедем в субботу, сказал Эссекс, и захватим с собой Кэти Клайв. Эта мысль его занимала и приносила некоторое утешение.


Днем он, на этот раз уже один, уехал на другой прием в одно из южноамериканских посольств. Посол Хосе Саладо, человек темпераментный, говорливый, с резким, скрипучим голосом, тотчас же воспылал симпатией к Эссексу. Оба они увлекались портретной живописью, особенно миниатюрами. В посольстве было много всяких произведений искусства, и Саладо повел Эссекса в свою облицованную мрамором спальню показать замечательную коллекцию французских миниатюр, выполненных на перламутре, отчего томные лица французов словно светились изнутри. Эссекс изумился, Узнав, что все это куплено здесь, в Москве, и с интересом слушал маленького Саладо, который называл цены, весьма умеренные в переводе на фунты. Саладо предложил ему вместе съездить туда, где бывают такие вещи. Эссекс охотно согласился. Когда толпа гостей поредела, Саладо, нарушая все дипломатические приличия, уехал с приема. Он уговорил Эссекса заглянуть в комиссионные магазины до закрытия. Ничего гости, увидев, что он уходит вместе Эссексом, подумают, что его вызвали по важному дипломатическому делу. Да и вообще, ему не в первый раз оставлять таким образом своих гостей.


Таков уж был Хосе Саладо, и все знали это и прощали ему. Ему прощали все, кроме его любви и доверия к русским В проявлении симпатии к советскому строю он был исключением среди дипломатического корпуса Москвы. Когда в дипломатических кругах речь заходила о недостатках русских (а это бывало постоянно), Хосе Саладо в одиночку бросался защищать социализм русских, их внешнюю и внутреннюю политику, их экономику, мораль и искусство. Он мог аргументировать на шести языках с одинаковой беглостью и находчивостью. И так как его образование, начитанность и вкусы были порождением одновременно французской, испанской, итальянской и английской культур, он во всяком споре неизменно одолевал противника. Этим своим преимуществом культурностью и разносторонними знаниями Саладо пользовался без стеснения и пощады. Тогда противники стремились опорочить его и нападали с другого конца. Они указывали на его слабость к прекрасному полу, на его непомерное увлечение балетом, хриплый голос и легкомыслие. Но Хосе Саладо трудно было пронять и этим, потому что все это он принимал скорее как похвалы, чем как упреки. Он был неукротим, его маленькие сверкающие глазки смотрели на каждого с вызовом: А ну-ка, тронь! Он даже заводил знакомства в новых посольствах, которых дипломатический корпус не желал принимать в свое лоно; дружил с поляками, болгарами и что казалось несколько более простительно чехами. Так как страна его не вела сколько-нибудь серьезных дел с русскими, он редко имел случай видеться со Сталиным или Молотовым. А когда это случалось, в дипломатическом корпусе только и говорили, что о Саладо. Ведь Саладо был чудаком, который умел ладить с советскими руководителями, и при встречах с Молотовым он позволял себе шутить так, как никому и в голову не пришло бы. Благодаря этому Хосе Саладо слыл видным дипломатом.


Эссекс знал о Саладо достаточно, чтобы отнестись к нему благожелательно. Саладо происходил из старинного испанского рода, хорошо известного и отмеченного в истории. Его жена была прямым потомком Марии, второй дочери французского короля Луи-Филиппа. Ее семья состояла в родстве с семьей графа Савойского, которого Эссекс знавал во Флоренции. Для Эссекса Хосе Саладо был единственным дипломатом в Москве, заслуживающим внимания. Все прочие были представителями новой дипломатической школы, которую Эссекс не признавал: всякие глуповатые сынки финансовых дельцов и политиканов; табачные короли, помещики из нищенски бедных стран; политические ставленники обеих Америк. Не считая самого Эссекса и Дрейка, Саладо был почти единственным носителем великой дипломатической традиции. Но через час после их знакомства Эссекс уже презирал его. Он нашел Саладо слишком развязным для иностранца, слишком умным и острым на язык, слишком живым и чудаковатым.


Пока они ехали по московским улицам в стареньком посольском зисе, Саладо, отчаянно жестикулируя, объяснял Эссексу, что такое комиссионные магазины.


В этих магазинах можно обнаружить подлинные сокровища, говорил он. Там продают не имеющие исторической ценности личные вещи бывших царей, миниатюры, фарфор, фаянс, серебро и чудесные изделия французских ювелиров. Саладо просто захлебывался от восторга. Государство позволяет гражданам продавать свои вещи по установленным ценам и берет за это десять процентов комиссионных. У вас есть с собой деньги?


Нет.


Я вам одолжу.


Да я, может быть, сегодня ничего не куплю!


Вы только одним глазом взглянете и сразу сами попросите взаймы.


Остановив машину в одном из переулков, женщина-шофер оглянулась и что-то весело сказала Саладо. Он засмеялся и ответил ей по-русски. Они вошли в темноватый магазин, в витрине которого стояло несколько больших ваз. До самых дверей все было заставлено секретерами, столиками, пианино, картинами и множеством всяких резных изделий из слоновой кости. Все эти вещи, не имевшие особой ценности, едва виднелись в полумраке. Но стеклянные витрины прилавка, заполненные прекрасными ювелирными изделиями, были хорошо освещены. Там лежали жемчужные ожерелья и футляры с драгоценностями, булавки для галстуков, серьги и даже пара сапфировых запонок. Эссекс успел разглядеть все это, следуя вдоль прилавка за Саладо, который протискивался сквозь толпу, увлекая его за собой.


Саладо обратился к полной, почтенного вида женщине в вязаной шали: Мадам, это англичанин. Ему очень понравились миниатюры, которые вы мне продали, и он тоже хотел бы купить что-нибудь в этом роде. Есть у вас чем его поразить?


Продавщица спокойно указала на витрину, где было выставлено с полдюжины миниатюр всех размеров, вплоть до размера средней книжной страницы. Здесь же находились синие фарфоровые статуэтки, длинный янтарный мундштук, эмалевый ларец и маленькие расписные веера. Эссекс сразу понял, что миниатюры действительно превосходны. Он протер стекло перчаткой и стал разглядывать их. Затем выбрал небольшой, вроде медальона, овальный портрет мужчины, написанный в резких желтых, красных и зеленых тонах. Продавщица вынула портрет, и они стали его рассматривать. На портрете, повидимому работы итальянского мастера начала XIX века, был изображен какой-то итальянец. В его глазах светился огонек, и торчащие усы придавали полному лицу свирепое, даже демоническое выражение. Эссекс сразу решил, что купит миниатюру, и попытался прочесть имя, написанное под портретом крошечными золотыми буквами, но зрение изменяло ему, а обращаться к Саладо он не захотел. Он сказал только, что миниатюра ему нравится. Потом ему пришлось выслушать, как Саладо щеголял перед продавщицей своей живостью, остроумием и любезностью на языке, который для Эссекса был совершенно непонятен.


Здесь надо торговаться? спросил Эссекс.


Что вы! в ужасе воскликнул Саладо. Это государственный магазин. И не вздумайте! Я просто спрашивал у нее, нет ли сейчас камей, а она уверяет, что нет и в скором времени не ожидается.


А сколько стоит эта миниатюра?


Две тысячи рублей.


Сколько же это в переводе на фунты?


Сорок английских фунтов. Чудесно, не правда ли? Восхитительно! Полюбуйтесь на дьявольское добродушие этого лица! А? Ну как, берете?


А у вас есть с собой деньги, мсье Саладо?


Ага! Саладо в восторге хлопнул его по плечу и заорал: Что я вам говорил! Вот! Возьмите все! Он совал ему целую пачку бумажек. Выбирайте еще что-нибудь.


Я завтра же вам верну. Нет, двух тысяч довольно.


Саладо взял обратно свои бумажки, отсчитал две тысячи, и Эссекс положил миниатюру в карман пальто. Потом они вернулись в посольство, где Эссекса ждала его машина.


Зайдемте ко мне, выпьем водки с вареньем, сказал Саладо.


Да нет, знаете, я приглашен на обед и вечером тоже занят, отнекивался Эссекс, стараясь не показаться невежливым.


Ну, хорошо, мы с вами еще походим по магазинам! закричал Саладо, чуть не отрывая Эссексу руку.


Да, уклончиво сказал Эссекс. Деньги я пришлю завтра. Я вам очень признателен.


Бросьте! кричал Саладо. Есть о чем говорить! Вы меня обидите, если будете считаться по мелочам. До свидания, лорд Эссекс! А как вы себя чувствуете в Москве?


Ничего, не могу пожаловаться, сказал Эссекс.


Я себя отлично здесь чувствую. Чудесная страна! До свидания!


Эссекс откинулся на спинку сиденья, и, когда машина выехала из ворот посольства, он с облегчением перевел дух.


Возвратившись к себе, Эссекс развернул миниатюру и снова вгляделся в нее. Живопись была так хороша, свет и тени распределены так искусно, что щеки и подбородок итальянца казались почти объемными. Глаза были словно два голубых светящихся кристалла, а черные усы топорщились над пухлым красным ртом. Эссекс зажег лампу на ночном столике и снова попытался прочесть имя, написанное под портретом крошечными золотыми буквами. Прищурившись, он разобрал три или четыре буквы и наконец прочел: Джеронимо. Эссекс положил миниатюру на стол и стал раздумывать, кто бы это мог быть. Единственный Джеронимо, о котором он когда-либо слышал, был индеец, с оружием в руках отстаивавший против американцев независимость своего народа и погибший в этой борьбе. Но на портрете был изображен не индеец, а толстый, преуспевающий итальянец в духе Гогарта, и лицо его глядело на Эссекса так, словно он вот-вот оглушительно захохочет. Он как бы бросал Эссексу вызов: попробуй-ка, узнай, кто я такой!


В конце концов, Эссекс остался доволен тем, как провел день, а вечером его ожидало еще одно удовольствие. Он позвонил Кэтрин Клайв и напомнил ей, что сегодня они идут в Большой театр на балет Жизель. Кэтрин сказала, что онa помнит.


Глава ОДИННАДЦАТАЯ


Перед уходом из своего служебного кабинета Кэтрин просмотрела еще раз конфиденциальный недельный отчет Дрейка сэру Бертраму Куку, отчет, доступ к которому имела только она одна из всего посольства. Большая часть отчета состояла из оценки позиции русских на основе наблюдений за истекшую неделю, но в нем было уделено внимание и миссии Эссекса. Дрейк докладывал о ходе переговоров об Иранском Азербайджане и делал вывод, что едва ли эти переговоры увенчаются успехом. Он утверждал, что метод русских заключается в оттяжке и унизительном пренебрежении к английским интересам, и эта их тактика останется неизменной, каких бы специальных эмиссаров сюда ни присылали. Миссия Эссекса не может дать никаких результатов, и продолжение переговоров приведет только к дальнейшему оскорбительному отпору со стороны русских. Подобные миссии, напоминал Дрейк сэру Бертраму, не приносят пользы, ибо они вторгаются в работу, которую должным образом выполняет посольство; чем скорее закончится пребывание данной миссии в Москве, вне зависимости от достигнутых ею результатов, тем лучше будет для английской политики в России.


Дрейк не подал вида, что дает ей этот отчет для того, чтобы она прочитала об Эссексе. Предлог же был таков: надо уточнить некоторые детали по вопросу об английском имуществе, национализированном в балтийских государствах. Кэтрин догадывалась, что Дрейк хотел, чтобы она прочла о миссии Эссекса, и не знала, сердиться ей или смеяться. Она не совсем понимала, почему Дрейк это делает. В конце отчета он упоминал о Мак-Грегоре, человеке, по мнению Дрейка, на редкость посредственном и едва ли пригодном для трудной задачи, ему порученной. Это позабавило Кэтрин, и она пожалела, что не может сказать об этом Мак-Грегору. Да и Эссексу тоже. У каждого из них нашлось бы подходящее словечко по адресу Дрейка. Но они никогда не услышат от нее об этом. И все же Кэтрин неприятно было знать истинное отношение к ним Дрейка. Это ставило ее в ложное положение, и она считала, что Дрейк проявил бестактность, особенно в своих колких замечаниях о Мак-Грегоре.


Как вам нравится Мак-Грегор, Элен? спросила Кэтрин свою секретаршу, которая надевала на машинку футляр и сдувала со стола накопившийся за день сор от резинки.


А я не обратила на него внимания, ответила та.


Ну, а все-таки, какое у вас впечатление?


У него чудесная кожа, сказала мисс Бойл. Словно фарфор.


И это все?


А брюки висят мешком.


Гм!


Он похож на профессора.


Что ж, это близко к истине, сказала Кэтрин.


А разве он профессор?


Нет, но мог бы им быть.


Ему здесь не место, сказала мисс Бойл, и, по-моему, он не нравится Джону Мелби. А его это мало трогает.


Мак-Грегор, наверно, и не подозревает об этом. Он из тех людей, которые никогда не знают, какого о них мнения другие. А если и знают, то, как вы говорите, их это мало трогает.


Тем лучше для него, сказала мисс Бойл. Зайти мне сюда вечером, может, будет почта для Майкла Кэртиса?


Нет, я сама посмотрю, когда вернусь.


А вы что, идете в театр Красной Армии?


Нет, я передумала, сказала Кэтрин. Пойду в Большой на Жизель.


Тогда вам надо спешить.


Да я не опоздаю, сказала Кэтрин. Я никогда не опаздываю.


Они не опоздали к началу, но уже в мраморном фойе их застал звонок. Кэтрин провела Эссекса сквозь толпу, спешившую в зрительный зал. Капельдинер в ливрее пропустил их в ложу и тихонько закрыл за ними дверь.


Жаль, что такой чудесный театр отдали под балет, Пробормотал Эссекс, когда началась увертюра. Он не переставал восхищаться Большим театром с той минуты, как вошел в него. Он ожидал, что большевики здесь все испортили, а его встретила атмосфера строгого порядка, чувствовалось, что дело здесь поставлено на широкую ногу. Богатая красная обивка не была ободрана, подновленная позолота сверкала до самого потолка. Все ярусы были переполнены, и внизу, в партере, не было ни одного свободного места.


После первого же акта Эссекс забыл свое пренебрежение к балету и в антракте сказал Кэтрин: Несомненно, это лучшее в их культуре.


Ни в коем случае! воскликнула Кэтрин. Они уже смешались с толпой зрителей, круживших по большому верхнему фойе. Музыка и драма у них ничуть не хуже, а опера лучше, чем в Лондоне, и спектакли идут гораздо чаще. По правде говоря, ни в каком другом городе нет таких театров и такой музыки, так что вы не ворчите.


И он перестал ворчать.


Когда они досмотрели балет до конца и стали в очередь за пальто, Кэтрин сказала: Вы когда-нибудь видели что-либо подобное?


Да, пожалуй, нет, сказал Эссекс. Во всяком случае, такого балета я не видел.


Бесшумная посольская машина доставила их домой.


Хотите выпить чашку кофе из моего термоса? спросил Эссекс, остановившись у подъезда.


Нет, мне надо кончить работу, сказала она.


Так поздно?


Да, кое-какие доделки.


Тогда я подожду вас.


Нет, не надо. Я кончу работу и сейчас же лягу. Мне надо очень рано встать.


Так вы все-таки уезжаете завтра?


Я еще не решила, ответила она. Я готова к отъезду, но еще не решила, ехать или нет.


А когда же вы окончательно решите?


Вот сегодня подумаю.


Если вы не прочь подождать, то можете лететь со мной и Мак-Грегором.


А когда вы рассчитываете вылететь? спросила она.


Думаю, что в течение недели.


Вы что же, готовы сдаться и уехать ни с чем?


Вовсе нет, сказал Эссекс. Я уеду не раньше, чем закончу свое дело здесь. Но это не займет много времени в том случае, если у меня будут развязаны руки.


Лондон может отозвать вас.


Не думаю, сказал он, изумленный таким предположением.


Вам приходилось иметь дело с сэром Бертрамом Куком? спросила она.


Никогда. Это патрон Дрейка.


Минуту они молчали.


Вам бы следовало остаться в Москве и просвещать меня и дальше, предложил он.


Если я уеду, сказала она, то уеду завтра.


А может быть, вы все-таки зайдете выпить кофе?


Кэтрин немного подумала и снова отказалась. Они расстались у лестницы.


Глава ДВЕНАДЦАТАЯ


Вечером в посольство дали знать, что на следующий день Вышинский примет Эссекса.


Ну, кажется, наступил перелом, сказал утром Эссекс, как всегда полный энергии в эти часы. Мы добьемся уступок, Мак-Грегор, если только заставим их разговаривать об Азербайджане. Это будет нетрудно.


А как вы думаете, что вынудило их изменить позицию? спросил Мак-Грегор с неподдельным любопытством.


Конечно, нота. А что же еще!


Может быть, они не хотят, чтобы ваша миссия закончилась неудачей, сказал Мак-Грегор.


А какое им дело до моей неудачи?


Может быть, они не хотят осложнений с нами. Ведь если мы не уладим этого спора, могут возникнуть большие трения.


Неприятности все равно будут, уныло сказал Эссекс. Между прочим, Мак-Грегор, я получил телеграмму из Лондона, там вполне удовлетворены вашими объяснениями по поводу измышлений американских корреспондентов. Видите, как вам везет на вашей новой работе. Другой молодой человек никогда не узнал бы, расположен к нему Лондон или нет.


Мак-Грегора в данный момент вовсе не интересовало, как относится к нему Форейн оффис. Он положил перед Эссексом листов пять-шесть машинописного текста.


Это что такое? осведомился Эссекс.


Мак-Грегор ответил как можно небрежнее: Во вчерашней сводке департамента по делам Индии сказано, что мы выдвигаем семь или восемь кандидатов для расширения азербайджанского правительства. Так вот я составил на пятерых из этих кандидатов коротенькие справки. По-моему это может быть интересно для вас, особенно перед свиданием с Вышинским.


Весьма интересно, сказал Эссекс. А как вы составляли это, по вашим собственным сведениям?


Нет, по нашим сводкам.


И что это за люди? спросил Эссекс.


Неважные, сказал Мак-Грегор.


Вы, вероятно, хотите, чтобы я отклонил их кандидатуры?


Я думаю, что, прочитав это, вы так и сделаете. Я не выбирал худших. Я просто взял тех, имена которых мне известны. Из пятерых четверо были против союзников во время войны, а двое долгое время находились под нашим наблюдением.


А кто именно был под наблюдением?


Ага Тавризи и Джафар-и-Садык.


Да, да, сказал Эссекс, эти имена я помню.


И именно этих двух департамент особенно хотел бы видеть в азербайджанском правительстве, потому что они фанатичные мусульмане. С их точки зрения, азербайджанские демократы атеисты и неверные и их надо повесить. Они требуют священной войны в Иранском Азербайджане против курдов и армян и восстановления светской власти духовенства.


На Среднем Востоке религиозный фанатизм означает просто здравую политику, сказал Эссекс. Эти люди, может быть, вовсе не так уж плохи.


Бывают и хуже, согласился Мак-Грегор. Например, Казим. Он когда-то был губернатором Азербайджана и подавил там несколько восстаний, прибегая главным образом к массовым казням. В последний раз было казнено три тысячи человек, причем у этого Казима милая привычка казнить людей в их собственном доме.


Тогда вычеркните его, сказал Эссекс. А другие так же плохи?


Да, но не столь явно.


А вы предлагаете кого-нибудь взамен? спросил Эссекс.


Нет, у меня не было времени заняться этим.


Эссекс отложил листки в сторону. Подыщите мне шестерых кандидатов получше, вот это будет дело, сказал он. Мы вовсе не потворствуем этим сомнительным личностям, Мак-Грегор. Просто это лучшее из того плохого, что там есть, а вдобавок, эти люди признают власть центрального правительства. Ведь мы и сидим здесь именно для того, чтобы восстановить власть иранского правительства в Азербайджане.


С помощью таких людей?


Они не хуже прочих, сказал Эссекс.


Мак-Грегор протянул руку за своими справками, но Эссекс остановил его.


Мак-Грегор, сказал он и откинулся на спинку кресла. Они помолчали с минуту. Я хотел бы, чтобы вы прочли одну книгу. Вы найдете ее в библиотеке на маленькой полке у двери. Она называется Посол мира.


Мак-Грегор принес книгу, и Эссекс стал ее перелистывать: Тут есть один абзац, вполне применимый к нашей миссии, и, мне кажется, он разъяснит вам историческую необходимость того, что мы здесь делаем. Эту книгу написал лорд Д'Абернон, английский посол в Берлине после первой мировой войны. Он защищает здесь Локарнские соглашения 1925 года. Мне никогда раньше не случалось читать эту книгу, потому что я не разделял взглядов Д'Абернона, но на днях я раскрыл ее и нашел, что она очень подходит к теперешней ситуации. Локарно, надо вам сказать, было первой попыткой создать нечто вроде Западного блока, чтобы остановить русских. Да вот это место. Вы слушаете?


Мак-Грегор слушал. Эссекс прочел: Противодействие коммунистической пропаганде, поддержание мира в Европе, предотвращение новой большой войны, обеспечение безопасности определенных границ, сохранение существующего общественного строя вот основные линии английской политики в Локарно. Но это не все. Важнейшие жизненные интересы Англии в Азии подверглись угрозе, гораздо более серьезной, чем во времена старого империалистического режима в России. Враждебность к Англии и недовольство проникновением в Азию британской цивилизации не новы. Англо-русское соперничество было основным фактором в истории последних семидесяти лет XIX века. Но большевики располагают двумя видами оружия, которых не было у Российской империи: это пропаганда социальной революции, привлекшая на их сторону пролетариат всего мира, и тот почти религиозный фанатизм, который придает большевикам энергию и рвение, неведомые царским чиновникам и эмиссарам.


Вы знаете что-нибудь о Локарно? спросил Эссекс.


Мак-Грегор сказал, что знает очень мало.


Я только читал где-то, добавил он, будто именно наша политика в Локарно и заключенные там соглашения сделали возможным приход Гитлера к власти.


Недостатка в критике Локарнских соглашений никогда не было, признал Эссекс, но стоит заглянуть в протоколы заседаний, чтобы понять причину и смысл нашей политики. Почитайте Д'Абернона, и вы увидите, что наша тогдашняя политика была не так уж ошибочна, как не ошибочна она и сейчас. Если вы готовы, Эссекс встал, нам пора идти.<


Вышинский встретил их с обычной своей улыбкой на тонких губах и сразу оживился, обратившись к ним с приветствием по-русски. Некоторое время Эссекс чувствовал, что Вышинский действительно дружелюбно настроен. Мак-Грегор поддерживал с Вышинским веселый разговор по-русски. Хотя Эссекс не понимал ни слова, он видел по остро поблескивающим глазам Вышинского, что тот весьма едко шутит с Мак-Грегором.


Мак-Грегор, начал Эссекс, скажите мистеру Вышинскому, что я удивлен, видя его здесь; я думал, он в Румынии и занят там расширением состава правительства. Добавьте, что мы очень рады видеть его. Это звучало слегка иронично.


Вышинский предложил им папиросы.


Мы рады, что вы еще здесь, быстро ответил он. Мы думали, что со вручением ноты ваша миссия заканчивается. Он не сводил глаз с лица Эссекса.


Это было лишь началом моей миссии, с деланным добродушием сказал Эссекс и решил быть более осмотрительным. Вышинский так внимательно следил за каждым его словом, что, казалось, способен был вскрыть малейший намек в учтивых английских фразах Эссекса. И Эссекс снова почувствовал себя скорее в кабинете искусного адвоката, чем на приеме у заместителя министра иностранных дел.


Как только они сели в кресла, вошли Сушков и Троев.


Сушков приветствовал их по-английски. Его крупное скуластое лицо озарилось улыбкой, когда он крепко пожал руку Эссексу.


Они снова сели, и Эссекс выдержал паузу.


Вышинский кивнул на Сушкова. Пока я еще в Москве, начал он, и Троев сразу же перевел его слова, я хотел бы познакомить вас с Сушковым.


Мы уже знакомы,- сказал Эссекс.


Сушков сам азербайджанец, продолжал Вышинский, из Советского Азербайджана. Мы думали, что если вы так хотите поговорить об Азербайджане, вам интересно будет познакомиться с человеком, который сведущ в данном вопросе.


Именно поэтому я и привел с собой мистера Мак-Грегора, сказал Эссекс.


Тогда, без сомнения, эти молодые люди оценят друг друга, сказал Вышинский. Но прежде чем начать разговор, следует четко установить, что мы можем рассматривать Азербайджан, только исходя из его интересов, а не как пешку в игре. Ни одно правительство не должно вмешиваться в его дела, нарушая исторически обусловленный ход событий в этой стране.


Мы меньше всего помышляем об этом, быстро возразил Эссекс. У нас с вами общие обязательства по отношению к Ирану, мистер Вышинский. Вот основа, на которой должны вестись переговоры.


Мы отнюдь не возражаем против того, чтобы английский представитель говорил о наших общих обязательствах, строго ответил Вышинский. Если лорд Эссекс может предложить улучшения, касающиеся нашей совместной роли, мы готовы выслушать его, как мы всегда выслушивали представителей Великобритании. Но мы не будем рассматривать Азербайджан как гирю на чаше весов и не будем решать вопрос о наших отношениях с Англией за счет Ирана. По этим же соображениям мы отклоняем английскую ноту, как несостоятельную, необдуманную и не выражающую искренней заинтересованности британского правительства в Добрых отношениях с. Советским Союзом.


Я протестую! вскричал Эссекс, искренне возмутившись тем неожиданным способом, который избрал Вышинский для отклонения ноты. Нота выражает волю британского правительства и представляемого им английского народа. Она выражает нашу глубокую тревогу в связи с событиями в Иране. В ней сделана попытка дружеским способом разрешить эту проблему.


Теперь пришла очередь Вышинского возмущаться.


Нет другого способа для разрешения этой проблемы кроме дружеского, сказал он, а замаскированные угрозы не могут быть подсказаны дружескими мыслями. Английская нота не похожа на обращение одной дружественной державы к другой. Она свидетельствует о явной враждебности и содержит в себе подозрения и угрозы. Вот почему мы отклоняем ее, как ноту, не выражающую истинной политики Англии. Мы хотели бы рассеять ваши подозрения. Вот почему мы даем вам возможность изложить вашу точку зрения и сообщить имеющиеся у вас сведения Сушкову. Мы рады возможности, в свою очередь, узнать британскую точку зрения. Последние слова (British point of view) он сказал по-английски.


Имеет ли мистер Сушков должные полномочия от советского правительства для ведения этих переговоров? Эссекс вспомнил предыдущие оттяжки. Коллеги уверяли его, что советские представители, которым поручаются переговоры, не обладают решающим голосом. И он не мог вообразить себе этого молодого человека, повидимому из крестьян, облеченным какими бы то ни было полномочиями.


Вышинский изобразил на лице изумление и улыбнулся.


Имеет ли лорд Эссекс полномочия от своего правительства? спросил он.


Конечно! сказал Эссекс.


Тогда я должен ответить тем же словом. Конечно, Сушков облечен полномочиями своего правительства. Но я должен поправить вас в одном отношении. Вы говорите о переговорах. Мы ни о чем не договариваемся. Сушков обменяется с вами информацией и обсудит вопрос о наших общих задачах в Иране. Тут не о чем договариваться.


Мы ценим это теплое отношение советского правительства, деревянным голосом произнес Эссекс.


Вышинский и Сушков обменялись несколькими словами.


Вам удобно будет встретиться завтра в четыре часа? спросил Эссекса Сушков.


Разумеется. Где?


Здесь, в министерстве иностранных дел, сказал Сушков. Вам укажут точно комнату.


Согласны? спросил Вышинский.


Да!


Перед самым их уходом Вышинский изменил тон. Он весело заговорил с Эссексом, советуя ему познакомиться с московскими театрами, балетом, музыкой. Скоро предстоят выборы в Советы, и, может быть, лорду Эссексу интересно будет посмотреть, как проходят выборы в России. Одно предложение следовало за другим, и Эссекс учтиво слушал их, не теряя своей английской сдержанности.


В то же время Мак-Грегор и Сушков разговаривали так, словно тех нескольких минут, которые остались для их частной беседы, было мало для всего, что они собирались сказать друг другу. Эссекс урывками слышал, что речь шла об Иране, потом о русском петрографе профессоре Онегине.


Онегин работает для стольких наших геологических учреждений, говорил Сушков, что трудно сказать, где он сейчас. В Москве его нет, думаю, что он на Урале. Но если он вернется в Москву, я сейчас же извещу вас. Если вы хотите написать ему, я охотно помогу вам переслать письмо.


Не беспокойтесь, сказал Мак-Грегор. Мне хотелось повидать его лично.


Попробую устроить это, сказал Сушков, проявляя искреннюю готовность помочь Мак-Грегору.


Потом они обменялись несколькими фразами по-русски, но о чем, это осталось между ними. Эссексу показалось, что оба они на минуту забыли свои роли в дипломатическом споре об Иране. Это ему не понравилось, и, чтобы положить конец их разговору, он стал прощаться с Вышинским. Пожимая друг другу руки, Эссекс и Вышинский обменялись тонкими улыбками, которые были нацелены очень точно и скрестились, словно две острые рапиры со снятыми наконечниками.


Глава ТРИНАДЦАТАЯ


Вместо удовлетворенности Эссекс испытывал чувство полного разочарования: не для того он приехал в Москву, чтобы беседовать с Сушковым. Нет никакого смысла в переговорах с лицом, которое не уполномочено принимать решения, а Сушков ничего решать не может. Более того, Эссекс находил, что ведение переговоров со столь незначительным лицом роняет его дипломатическое достоинство. Он был близок к тому, чтобы отказаться от своей миссии и уехать в Лондон.


Разговор с Джоном Асквитом не улучшил его настроения.


Не воображайте, что ваша нота достигла цели и заставила их действовать, весело сказал Джон. Русских нотами не проймешь. Мы слишком злоупотребляем этим методом, и он уже не производит впечатления. Я помню, в 1933 году американцы вручили русским ноту протеста по поводу каких-то действий, якобы угрожавших китайской границе. Знаете, что те ответили? Подняли янки насмех за то, что у них хватило нахальства обратиться с нотой к правительству, которого они в тот момент еще не признали. Русские так привыкли к обвинениям и угрозам в дипломатической форме, что вся эта ваша затея с нотой вообще глупость. А если вы рассчитывали их напугать, Гарольд, так это вдвойне глупость. С вами и разговаривают-то лишь из вежливости. И ни к чему это не приведет. Советую вам все бросить и ехать домой.


От Дрейка Эссекс тоже ничего утешительного не услышал. Передав все дело Сушкову, сказал Дрейк, Вышинский намеренно выказал им неуважение. Эссекс в запальчивости возразил, что ему все равно, Сушков или не Сушков, а он своего добьется. В конце концов, он может послать к Сушкову Мак-Грегора. Но Дрейк сказал, что это было бы ошибкой, и конфиденциально заметил, что Мак-Грегор только вредит делу, не говоря уже о том, что он влюблен в сотрудницу посольства Кэтрин Клайв. Последнее, впрочем, Эссекс обратил в шутку, преспокойно ответив: А мы все в нее влюблены.


Тем не менее, Эссекс вдруг почувствовал, что все ему надоело и миссия и все, что с ней связано, включая Мак-Грегора. Не то, чтобы он признал свое поражение. Это для Эссекса исключалось. Но он решил, что попросту утратил интерес к делу. В Москве его ничто больше не привлекало, разве только Кэтрин. И. дожидаясь прихода Кэтрин, он уселся писать письмо в Форейн оффис о том, что считает свое дальнейшее пребывание в России потерей времени и в начале будущей недели намерен возвратиться в Лондон.


В начале будущей недели это как раз очень удобно: можно кстати захватить с собой Кэтрин Клайв. Кэтрин уже сделалась ему необходима. Немало женщин он отверг в своей жизни, но эта оказалась настолько выше других в его мнении, что он даже готов был поставить ее рядом со своей матерью, а привычные страхи как бы не связать себя и прочее попросту отгонял. Когда Кэтрин явилась, его еще сильнее потянуло к ней. Ее присутствие словно подстегивало его.


Она поглядела на гусиное перо в его руке и спросила: Это что еще за гадость?


Эссекс повертел перо в пальцах: Не люблю авторучек. Только гусиным пером пишешь по-настоящему, а не царапаешь кое-как бумагу.


Вы просто оригинальничаете, сказала она.


Может быть, добродушно согласился он, выключая свет и затворяя дверь кабинета. Куда мы направляемся?


Мы идем в один русский дом, объявила Кэтрин.


Вот как? Он взял ее под руку. Я вызвал машину.


Никаких машин, сказала она.- Мы идем пешком.


Эссекс не возражал, он даже был доволен. Ему хотелось поговорить с Кэтрин. Хотелось проверить что-то в самом себе. Хотелось представить себе точнее, какое место займет в его жизни Кэтрин Клайв, если они вместе вернутся в Лондон. Он как будто подошел уже к решению вопроса о том, может ли Кэтрин полностью войти в его жизнь. Так серьезно он еще не задумывался ни об одной женщине с тех пор, как умерла его мать; впрочем, это неудивительно, если учесть, какое впечатление произвела на него Кэтрин с самого начала. Но ему мешали предубеждения целой жизни, и преодолеть их было не так-то легко. Требовалось обстоятельно побеседовать с Кэтрин, чтобы убедить себя, что он на правильном пути.


Надевая внизу пальто, он вдруг увидел маячившую за Дверьми фигуру Мак-Грегора.


Мак-Грегор тоже идет? спросил он Кэтрин.


Да. Я решила, что вам обоим полезно получить наглядный урок.


Мак-Грегор, со своей стороны, был, видимо, тоже неприятно поражен присутствием Эссекса.


Еще днем Кэтрин уговорила Мак-Грегора пойти с ней к ее русским знакомым. Польщенный ее ласковой настойчивость, он уже готов был позабыть о том случае, когда предпочла его обществу завтрак с Эссексом (обида, которая до сих пор не изгладилась). Но, увидя Эссекса в холле, он почувствовал, что его опять обманули. Она ни словом не обмолвилась о том, что Эссекс пойдет с ними, и Мак-Грегор не только рассердился на нее, но и от души огорчился. Теперь не удастся продолжить разговор, который у них завязался перед обедом, когда Кэтрин зашла предложить ему эту прогулку. Началось с того, что она стала расспрашивать об их беседе с Вышинским. Она уютно сидела перед камином в комнате Мак-Грегора, а он говорил ей о том, что наконец-то их миссия обретает реальную почву. Кэтрин слушала с сочувственным интересом, и Мак-Грегор, как всегда в таких случаях, разошелся вовсю.


Что вы называете реальной почвой? спросила она просто, без насмешки.


Беседу с Сушковым, не колеблясь ответил он. С ним легко будет говорить, потому что это человек, который знает Иран. И если только Эссекс сумеет поставить иранскую проблему самостоятельно, вне зависимости от наших английских дел, можно надеяться, что спор будет разрешен.


Она улыбнулась, на этот раз чуть-чуть насмешливо.


А вы думаете, Эссекс способен на это?


Отчего же? Эссекс может не любить русских, но он, конечно, понимает, что это и для нас лучше всего предоставить некоторую свободу Ирану.


Ну, а русские? Захотят ли они так взглянуть на дело?


Сушков захочет. Он знает, что нужно дать иранцам возможность самостоятельно разрешать свои внутренние проблемы. Не надо ни навязывать Ирану решения, ни отдавать эту страну в руки продажных правителей. Знаете, я начинаю жалеть, что я такой неопытный дипломат. Это прозвучало немножко глупо; он хотел пояснить свою мысль но только еще больше все запутал. Я как-то себе раньше не представлял, что один человек может так много сделать. Если бы у меня было больше опыта и если бы я был уполномочен договариваться с Сушковым, мы вдвоем, наверно, нашли бы правильный выход. Разбирайся я лучше в дипломатических тонкостях, может, что-нибудь и вышло бы, а так я могу только сокрушаться, что слишком мало знаю эти дела и проявлял к ним слишком мало интереса.


На этом разговор оборвался, потому что в комнату вошел пес Асквита и стал с унылым видом обнюхивать туфли Кэтрин. Он был весь мокрый и грязный, и Кэтрин повела его домой, не дав Мак-Грегору выговориться. Огорченный Мак-Грегор надеялся, что сможет продолжить разговор во время вечерней прогулки. Кэтрин умела спрашивать о самом существенном и важном, и, отвечая на ее вопросы, Мак-Грегор отвечал самому себе и разрешал кое-что из собственных недоумений. А теперь поговорить не удастся. И зачем только ей понадобился Эссекс!


Мужчины обменялись учтивыми приветствиями, и все трое молча направились к воротам посольства. Кэтрин шла посередине, держа обоих под руки.


Ну, что же вы? сказала Кэтрин после того, как они довольно долго шагали молча.- Разговаривайте о чем-нибудь.


Мы и так целый день разговариваем, ворчливо заметил Эссекс. Далеко нам идти?


Не очень, сказала она, и они продолжали идти молча.


Где вы познакомились с этими русскими? немного погодя спросил Эссекс.


Джек Теннер познакомил меня.


Это тот, коммунист?


Да.


Было необычно темно для Москвы, но воздух был чист и прозрачен. Москва город, где нет дыма, и Мак-Грегор впервые за целый год не испытывал ощущения копоти на коже. Кэтрин повела их через площадь, мимо неоновой вывески кинотеатра, горевшей в ясном ночном небе, потом они прошли по переулку и наконец свернули в проход между двумя неосвещенными домами. Мак-Грегор инстинктивно замечал дорогу; ему только было неясно, далеко ли они отошли от реки. В темном, занесенном снегом дворе не было ничего, что могло бы служить ориентиром. Они вошли в один из тех московских домов, которые всегда возбуждали любопытство Мак-Грегора, когда он глядел на их четырех-и пятиэтажные фасады, обветшалые, но заботливо подремонтированные, и думал о том, что за люди живут в этих темных стенах.


А кто-нибудь из ваших русских говорит по-английски? __ спросил Эссекс у Кэтрин.


Карадок говорит безукоризненно; его жена сносно.


Карадок? удивился Эссекс. Но это валлийская фамилия.


Он родом из Уэльса. Я, кажется, не сказала вам, что Карадок клоун московского цирка. А жена его акробатка; она русская.


Мы, значит, знакомимся с бытом трущоб? съязвил Эссекс.


Не говорите глупостей, невозмутимо сказала Кэтрин.


Старик клоун жил на самом верху неосвещенного дома. Его единственная комната была так мала, что кровать с медными шишечками, покрытая стеганым одеялом, занимала ее почти всю, но и сам клоун и его жена соответствовали размерам своего жилья. Маленький, рыжий, с сильной проседью, Карадок был настолько стар, что возраст сделался для него единственным признаком, по которому люди отличаются друг от друга. К Эссексу и Мак-Грегору он отнесся, как к представителям одной и той же весьма распространенной, безликой породы молодых людей. Он, видимо, нимало не сомневался, что они пришли сюда затем, чтобы с величайшим вниманием выслушать все, что он им захочет сказать. Совсем иначе он относился к Кэтрин. Искренняя симпатия чувствовалась в том жесте, которым маленький клоун оперся на ее плечо, усаживаясь в мягкое кресло-качалку, придвинутое к зажженной керосинке. Правая нога у него не сгибалась в колене; когда он сел, сустав хрустнул, и молодая русская женщина его жена торопливо пододвинула ему скамеечку. Он церемонно поблагодарил, а она в ответ улыбнулась так, что видно было, какую нежность, заботу и глубокое уважение внушал ей этот человек.


Кэтрин пристально следила за Эссексом и Мак-Грегором; ей любопытно было, как они станут держать себя со старым клоуном. Сама она чутьем понимала Карадока и знала, чего от него следует ожидать. Так было всегда, с самого первого раза, когда она увидела его на арене московского цирка. Он не прыгал по арене в широченных штанах, не падал и не кривлялся, как обычный клоун. Он просто появился один на небольшом помосте, в луче прожектора. В тот вечер темой его выступления была нечистая совесть Пьера Лаваля. Судорожными подергиваниями своего выразительного, собранного тела, движениями головы и мимикой обрамленного сединами лица, тоном, а больше всего разящей сатирой своих речей он создавал яркий образ морально опустившегося человека. Он говорил по-русски, но Кэтрин почти все понимала благодаря простоте его фраз и английскому акценту, слышавшемуся в его речи. А то, чего она не могла понять, Джеб Уилс переводил ей. Покончив с Лавалем, Карадок принялся за генералов захватнических армий немецких, итальянских, румынских. За этим последовала данная уже в тонах мягкого юмора галерея персонажей московского быта: служащие в учреждениях, милиционеры, трамвайные кондукторши, пассажиры метро, иностранные туристы, уличные мальчишки (последняя категория пользовалась у него, видимо, наибольшей симпатией). Все это неизменно носило политическую окраску, и все он исполнял, не сходя со своего помоста и не прибегая ни к каким переодеваниям; только распахивал или одергивал полы своего сюртука. Кэтрин слыхала, что русские считают Карадока равным Чаплину; увидя его, она готова была с этим согласиться. Ей захотелось лично познакомиться с маленьким валлийцем, никому за пределами России не известным. При первой их встрече Карадок не обратил на нее никакого внимания. Впрочем, она ничего иного и не ожидала. Но, затеяв с ним спор, она сумела попасть ему в тон и тем постепенно возбудила его интерес к себе. В конце концов, и Карадок и его молодая жена Мария стали относиться к ней с симпатией и уважением. Марию Кэтрин на первых порах почти не замечала, но мало-помалу, приглядевшись к ней, она изумилась душевной чистоте этой русской акробатки, полному отсутствию в ней какой-либо пошлости или фальши; порой Кэтрин казалось, что она еще не встречала женщины с таким большим врожденным достоинством. Мария была единственным человеческим существом, к которому Карадок относился бережно и нежно; он словно считал ее совершенным творением природы, недосягаемым для насмешек.


Кэтрин привела сюда Эссекса и Мак-Грегора не только для их собственной пользы, но и потому, что она рассчитывала сделать кое-какие выводы из их поведения в этом доме. Это был для них своего рода экзамен по подходу к людям. Чтобы выдержать такой экзамен, они должны были оценить Карадока так, как она его оценила; суметь примениться к нему, как она применилась; почувствовать силу его личности, проявив такое же чутье, и, наконец, оказаться на высоте в споре с этим старым ниспровергателем святынь, без промаха разившим любую мишень стрелами своей сатиры. И потому она даже менее обычного поддавалась обаянию самого Карадока, сосредоточив внимание на своих спутниках и готовясь дать оценку каждому из них. Интересно, кто из двоих окажется достойным противником клоуна? В глазах Кэтрин это было серьезное испытание.


Сначала и Эссекс и Мак-Грегор, смущенные непривычностью обстановки, молчали и держались напряженно. Оба сидели в неудобных позах на маленьких деревянных стульчиках в теплом углу комнаты. Но вот Карадок притворно любезным тоном спросил, долго ли они намерены пробыть в Москве и что, собственно, привело их сюда. Мак-Грегор наклонился погладить кошку и предоставил Эссексу отвечать. Эссекс, однако, от ответа уклонился, а вместо того, в свою очередь, спросил Карадока, что заставило его покинуть родную Англию и сделаться клоуном в далекой России.


И сразу же напускная кротость Карадока испарилась. Это вышло так, ответил он: сначала он покинул свой родной Уэльс, чтоб стать клоуном в чужой стране в Англии; потом объездил все европейские страны и, наконец, обосновался в той из них, которая оказалась наименее чужой, в России.


Поначалу все шло хорошо, но язвительный ответ Карадока застал Эссекса врасплох. Ему пришлось отступить, и Кэтрин воспользовалась паузой, чтобы объяснить своим спутникам, кто такой Карадок. Он, собственно, не клоун, а юморист-сатирик.


С чего вы это взяли? окрысился Карадок. Я именно клоун. И всегда был и буду клоуном. До шестидесяти лет я, как и все, кувыркался на арене. И только потому перестал, что состарился нет той упругости, того и гляди, кости переломаешь, падая в опилки. Вот и пришлось сделаться клоуном стоячим. Я нашел себе такой жанр, при котором не обязательно валяться в грязи, и работаю в этом жанре уже пятнадцать лет. Только и всего. Я такой же клоун, только без кувырканий, сердито заключил он и, откачнув назад свою качалку, не без труда вытянул больную ногу на скамеечке у керосинки. В резком свете лампочки без абажура морщины на его землистом лице казались глубже, а редкие седые и рыжие волосы словно нимбом окружали лоснившуюся макушку.


Кэтрин намеренно поддержала этот разговор, зная, что Карадоку он доставляет удовольствие. Она рассказала, что Карадока не раз сравнивали с Бернардом Шоу и Чарли Чаплиным; между прочим, он состоит в переписке с тем и с другим, и они оба принадлежат к немногим иностранцам, которые знают и умеют ценить его искусство.


Вы точь-в-точь как мои русские критики, заворчал Карадок. Они тоже утверждают, что я не клоун, желая схлопотать мне место в раю на одном стуле с Шоу. Ну а я самый настоящий клоун и ничего с Шоу делить не желаю.


Так ведь и Шоу клоун, сказал Эссекс в виде особой любезности. И очень занятный клоун.


Шоу слишком глуп, чтоб быть клоуном, невозмутимо заметил Карадок. Он ничего не понимает в людях. В шуты он бы еще годился, но в клоуны нет. Вот Чаплин другое дело. Этот умеет страдать по-человечески, а Шоу слишком умен, чтобы страдать от чего бы то ни было, кроме разве старости. Говоря это, Карадок слегка изменял голос, чуть-чуть переиначивал выражение лица и перед слушателями являлся то грустный Чаплин, то дряхлеющий Шоу.


Эссекс невольно улыбнулся; Мак-Грегор попрежнему молчал, сидя рядом с Карадоком и играя с кошкой. Карадок продолжал свои нападки на людей, которых он называл умными дураками, и его список таких людей, включавший немало прославленных имен, скоро так разросся, что, в конце концов, он одним махом разделался с ними, заявив, что они на то лишь и нужны в жизни, чтобы обыкновенный человек знал, каким не надо быть. Кроме того, все они так порочны, что рядом с ними обыкновенный человек может проявить немного добродетели, не опасаясь прослыть опасным преступником.


Эссекс запротестовал: он верит в великих людей. Он уже успел понять, что единственный способ разговаривать с Карадоком это говорить то, что думаешь. Иначе Карадок быстро зачислит тебя в дураки, и не в умные или порочные, а в самые обыкновенные дураки. А это Эссекса не устраивало.


Вежливо молчаливого Мак-Грегора Карадок против ожидания не задевал; может быть, потому, что Мак-Грегор в это время разговаривал по-русски с его женой. Симпатии Кэтрин были сейчас на стороне Эссекса. Мак-Грегор на мгновение показался ей бледным и неинтересным рядом с этими более старыми, но полными задора людьми. Она сердилась на него и на Марию, мешавшую ему схватиться с Карадоком, подобно Эссексу, на свой страх и риск.


Между тем Эссекс и Карадок добрались до исторических обобщений и вступили в открытый спор по этому вопросу, причем Карадок заявил Эссексу, что только очень глупые люди могут отстаивать тезис о неизбежности войны.


Войны всегда были и всегда будут, настаивал Эссекс и добавил, что Англия всегда будет выигрывать их, как, в конце концов, выиграла и эту войну.


Да, Англия привыкла выигрывать войны, подхватил Карадок своей пронзительной валлийской скороговоркой. Но она, кажется, начинает проигрывать ту войну, которая идет сейчас, в перерыве между двумя войнами. Кстати, ну вот, вы выиграли войну; что же теперь, по-вашему, нужно делать? Затевать новую?


Нет, нужно водворить порядок и жить разумно.


А как это? спросил Карадок обманчиво степенным тоном.


Если никто не будет стремиться к большим переменам, значит, ни у кого не будет оснований для недовольства, страха или гнева, и повсюду водворится мир и порядок.


И никаких революций? спросил Карадок голосом Эссекса.


Никаких революций! подтвердил Эссекс. Когда люди будут немного более сыты, жилища их отремонтируются, а магазины наполнятся товарами, они забудут свои радикальные идеи и вернутся к нормальному существованию. Радикализм силен, пока сильны разрушения. Постепенно все сглаживается, и в Европе это сгладится очень быстро.


Итак, радикализм есть явление, которое не стоит принимать всерьез? Это произнесли губы Карадока, но голос и интонация так поразительно напоминали Эссекса, что, казалось, и в самом деле Эссекс задал вдруг такой простодушный вопрос.


Но Эссекс не попался на удочку. Он остался серьезен. Это была единственная возможность самозащиты. Вы хотите, чтобы я допустил необходимость радикализма? Не могу. Если я это сделаю, мне придется допустить зависимость международного положения от местных политических условий, что было бы нелепо. Неужели, прежде чем принять какое-нибудь решение, касающееся, ну, скажем, русских и нас, я должен перебрать в уме все политические силы, борющиеся друг с другом во всех ближних и дальних странах мира? Это просто глупо. В каждом государстве имеются мелкие подспудные политические течения, и не моя забота разбираться, кто там прав, а кто неправ. Меня интересует одно роль Англии в этом мире и ее права.


В таком случае, сказал Карадок, чопорно поджав губы, я хотел бы задать вам один вопрос.


Какой? недоверчиво спросил Эссекс.


Меня давно интересует, руководствуется ли английский дипломат собственными убеждениями или же он всецело подчиняется той линии, которую предуказывают ему его постоянно сменяющиеся правительства. Карадок явно подделывался под витиеватость дипломатического стиля.


И то и другое, если хотите, сказал Эссекс, ничуть не рассердившись; ему только вдруг представилась вся неправдоподобность этой сцены как он сидит тут, в тесноте убогой комнатенки, и беседует с цирковым клоуном, настороженно прислушиваясь к каждому его замечанию. В сущности говоря, ведь правительства меняются, а политика остается, продолжал Эссекс. Так вот, в пределах этой политики вы действуете согласно своим убеждениям если только они не расходятся слишком резко с политическим курсом данного правительства.


А если расходятся?


Эссекс усмехнулся. Тогда вы либо идете на компромисс, либо подаете в отставку.


Ну, так скажите мне, каковы официальные задачи английской дипломатии, а?


Ее первая задача оберегать незыблемость Британской империи, сказал Эссекс, тешась мыслью, что во всем свете нет другого англичанина, который бы мог, оставаясь лордом Эссексом, разъяснять задачи английской дипломатии клоуну московского цирка. Мы заключаем договоры, пакты, соглашения, блоки, союзы, гарантирующие нашу национальную неприкосновенность. Мы препятствуем образованию других блоков и союзов, которые могли бы угрожать нашей безопасности и тем освященным историей правам, которыми мы пользуемся на территории других стран. Что бы ни случилось, мы стоим на страже жизненно важных для нас коммуникаций. А поскольку эти коммуникации охватывают такую большую часть земного шара, мы всегда остро ощущаем свою ответственность за положение в других странах.


Вероятно, вы особенно остро ощущаете свою ответственность за положение в Иране, сказал Карадок тем же тоном дипломата, ведущего официальные переговоры.


Безусловно, подтвердил Эссекс. Иран для нас чрезвычайно важен.


Эти слова были словно нарочно для Мак-Грегора сказаны. Это был прямой ответ на его собственный вопрос: способен ли Эссекс хоть на минуту позабыть о заинтересованности Англии в Иране? Слушая Эссекса, Мак-Грегор снова пришел к выводу, что Эссекс всегда будет рассматривать любой вопрос с точки зрения интересов Британской империи. Дело безнадежное, и Сушков тут тоже не поможет. Эссекс будет продолжать переговоры, и перед глазами у него будет бочка нефти или круг сыру, а Ирана он не видит и не увидит никогда.


Эссекс, между тем, разошелся. Сочтя Карадока придирчивым, но тем не менее достойным слушателем, он принялся обстоятельно разъяснять ему, что английская дипломатия дипломатия гибкая, но стабильная. Английский дипломат достигает успеха там, где успех кажется недостижимым. Но для этого требуется выдержка, уменье широко смотреть на вещи и твердая решимость никогда не признавать себя оскорбленным и никогда не уходить, не добившись хоть чего-нибудь.


Эссекс вновь проникся уверенностью в успехе своей миссии. Его слова подействовали ободряюще на него самого. Скептическое отношение к Сушкову исчезло, и ему вдруг захотелось как можно скорей начать переговоры с этим невысоким коренастым русским. В конце концов, Сушков это только первый этап. Чувство уверенности крепло; Эссекс предупредительно вскочил, чтобы помочь жене Карадока выдвинуть на середину комнаты небольшой столик, на котором была приготовлена закуска: графинчик водки, черный хлеб, сыр, мясные консервы и четыре сендвича омлет из яичного порошка на белой булке.


Разлили водку по стаканчикам, выпили за здоровье каждого из присутствующих, выпили за англичан, за русских, за валлийцев и за шотландцев. Кэтрин всячески старалась столкнуть в беседе Карадока с Мак-Грегором, но Карадок на столкновение не шел, а Мак-Грегор был молчалив и удручающе беззлобен. Кэтрин чувствовала себя обманутой. Почему Карадок не взял в оборот Мак-Грегора так, как он каждого брал в оборот, включая и ее самое? Может быть, он увидел в молодом шотландце какие-то душевные качества, близкие к тем, которые он видел в своей жене? Сначала Кэтрин не хотела допускать такой мысли, однако, наблюдая за Мак-Грегором, она решила, что он должен производить впечатление человека без предвзятых мнений и не склонного осуждать ближних. И, вероятно, он понравился Карадоку, хоть они и двух слов не сказали друг с другом. Может быть, тут сыграло роль и то, что Марии, видимо, было легко с ним.


Так или иначе, Кэтрин была недовольна: ей больше нравилось, когда человек, не задумываясь, выходил померяться силой с противником вот как Эссекс. Эссекс извлекал удовольствие из этого посещения, а Мак-Грегор принимал его как факт, и только. Приходилось выбирать между светской непринужденностью Эссекса и естественной простотой Мак-Грегора. В своем раздражении против Мак-Грегора Кэтрин выбрала Эссекса и отдала ему все свое внимание. Но Эссекс был занят тем, что изощрялся в комплиментах миссис Карадок по поводу блестящего знания ею английского языка. Чрезвычайно довольный собой, он считал, что вечер удался на славу. Тут, однако, Карадок сердито захрапел в своей качалке, и это послужило своевременным сигналом к окончанию визита.


Они вышли потихоньку, чтобы не разбудить уснувшего старика. Мария, захватив свечу, проводила их вниз по лестнице; на прощание она всем пожелала доброй ночи, старательно выговаривая английские слова, а с Кэтрин расцеловалась.


Шагая по темным улицам, Мак-Грегор продолжал думать о Карадоке. Клоун напомнил ему профессора Эдвина Хилза, самого старого и самого уважаемого палеонтолога Англии. Его репутация крупнейшего ученого и его восемьдесят с лишним лет позволили ему утвердить за собою право говорить все, что вздумается, как по вопросам, связанным с его наукой, так и по всем другим. Когда профессор Хилз говорил, вы должны были слушать и молчать; но это требование никогда не казалось Мак-Грегору деспотическим. Почти так же обстояло дело и с Карадоком. И как из разговоров старого профессора всегда можно было извлечь для себя что-нибудь полезное, так и Карадок может быть, совершенно случайно заставил Мак-Грегора понять, что Эссекс, в сущности, безнадежен. Мак-Грегор уже забыл о своей несостоявшейся беседе с Кэтрин на дипломатические темы. Он теперь думал о том, как хорошо было бы снова послушать профессора Хилза. Непременно нужно будет пойти на его лекцию после возвращения в Лондон. Хилз все еще читал публичные лекции три или четыре раза в год; так он, вероятно, и будет их читать, пока не умрет среди своих ископаемых.


А Эссекс, пришедший в самое бодрое расположение духа, думал об одном: завтра же нужно добиться разговора с Сушковым. Он уже выработал план действий он представит Сушкову письменный перечень требований, направленных к урегулированию положения в Иране, а затем подкрепит их рядом примеров, иллюстрирующих факт русского вмешательства. Материалы ему подберет Мак-Грегор; нужно будет дать указания Мак-Грегору, как только они вернутся в посольство, чтобы все было заранее готово к завтрашней встрече с Сушковым. Мак-Грегор будет доволен: это даст ему возможность проявить свою оперативность. План был хорош, и Эссекс уже не сомневался в успехе. Вся былая уверенность вернулась к нему, это сказывалось даже внешне. Он шел бодрым шагом, шумно и глубоко вдыхая морозный воздух. Кэтрин не понравилось это бьющее в глаза самодовольство; весь вечер он слишком уж умничал, был слишком уж обольстителен, а теперь вот еще радуется этому.


Не подозревая этого, Эссекс взял ее под руку. Что же вы, ведете меня в русский дом, а хозяин оказывается англичанином из Уэльса! Да, пожалуй, только в нашей стране и могут появиться на свет подобные человеческие экземпляры. Шоу ирландец, Чаплин лондонский еврей, а этот чудак валлиец из Аберистуита.


Кэтрин шла молча и думала о своих спутниках: до чего же все-таки может дойти мужская тупость и самовлюбленность!


Глава ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Посольский ролс-ройс легко катился по обледенелым московским мостовым, но Эссекс нервничал и с трудом подавлял желание сказать шоферу, чтобы тот ехал помедленней. Эссекс сидел, откинувшись назад, и барабанил пальцами по замерзшему стеклу, злясь на Мак-Грегора за его терпеливое безмолвие. Состоявшаяся только что беседа с Сушковым, повидимому, особого впечатления на Мак-Грегора не произвела, зато в Эссексе до сих пор не разрядилось напряжение, которое потребовалось ему, чтобы окончить эту беседу в вежливом тоне. Кстати о Мак-Грегоре: иногда полезно, когда помощник умеет хранить молчание, но бывают и такие моменты, когда это молчание тяготит. Какого чорта, в самом деле, Мак-Грегор не скажет ни слова, не обмолвится ни одним замечанием об этом несносном Сушкове?


Беда вся в том, что мы были недостаточно напористы, раздраженно начал Эссекс. Я ведь вам сказал вчера, что нам представляется случай ошеломить Сушкова, показав ему, что мы прекрасно осведомлены о вмешательстве России в азербайджанские дела. Я, собственно, рассчитывал, что и вы не останетесь безучастным и подкрепите мои слова фактами сверх того, что мы записали.


Прошу извинить, сказал Мак-Грегор. Я не знал.


Извинения теперь бесполезны, а знать надо было. Впрочем, этого русского ничем не прошибешь. Мне просто нарочно подсунули самого упрямого из всех министерских работников. В посольстве должны были бы знать, что такое Сушков. Могли предупредить меня, что это упрямец, и разговаривать с ним значит попусту терять время. Кажется, с меня вообще хватит этих русских. Да, положительно, с меня хватит.


Мак-Грегор не слишком прислушивался, уже зная по опыту, что неудачные переговоры всегда приводят Эссекса в сварливое настроение. Пройдет.


Машина въехала во двор посольства, и Мак-Грегор перегнулся через Эссекса, чтобы открыть дверцу.


Принесите мой портфель, сказал Эссекс, мы сейчас же садимся работать.


Портфель у вас, сказал Мак-Грегор, указывая кивком головы.


Портфель был зажат, словно в тисках, у Эссекса подмышкой.


Ну, тогда пошли, сказал Эссекс.


В кабинете было холодно, потому что камин погас. Мак-Грегор был тут же послан на розыски истопника. Истопник явился, и, пока он разгребал золу и подкладывал уголь, Эссекс сердито расхаживал по комнате. Мисс Уильямс тоже явилась, и Эссекс велел ей быть наготове. Его нервное состояние передавалось всем, только Мак-Грегор был невозмутим. Истопник, выходя, уронил на пол совок для угля, и Эссекс подскочил как ужаленный. Пришел Дрейк; он тоже, видимо, нервничал. Мак-Грегор спокойно сидел за столом, перелистывая документы в папке. Он понимал, что Эссекс потерпел поражение, и считал, что виноват в этом сам Эссекс.


Эссекс собирался ошеломить Сушкова; что ж, сам и напросился на отпор. Слова Сушкова, сказанные в ответ Эссексу, те самые слова, которые привели его в такую ярость, запали Мак-Грегору в душу, потому что многое в них отвечало его, Мак-Грегора, чувствам и мыслям. Сушков дал Эссексу урок, который охотно дал бы ему сам Мак-Грегор.


Мне очень не хотелось переводить наш спор в ту плоскость, в которой вы ставите вопрос, сказал Сушков Эссексу, но ничего другого не остается. Беда в том, что вы исходите из ложных предпосылок. Вы утверждаете, что демократическая партия в Иране обязана своим возникновением и существованием советскому влиянию. Это ваш основной тезис. Самый простой способ показать всю нелепость этого тезиса рассказать вам об Иране, которого вы, повидимому, не знаете. Иранцы угнетенный, нищий народ, постоянно страдающий от голода и болезней. Процент смертности в Иране один из самых высоких в мире, детская смертность такова, что, в сущности, нация находится под угрозой полного вымирания. Правят народом феодалы-землевладельцы, жестокие ханы и корыстолюбивые промышленники. Крестьяне закрепощены, а рабочие за двенадцатичасовой труд получают жалкие гроши и живут со своими семьями впроголодь. Могу привести вам любые цифровые данные в подтверждение моих слов, если хотите, даже из английских источников. Могу привести и другие цифры, показывающие ежегодные прибыли Англо-Иранской нефтяной компании, крупнейшим акционером которой является британское правительство.


Двести миллионов фунтов стерлингов выкачала из Ирана ваша нефтяная компания; это во сто раз больше всего национального дохода Ирана и в десять тысяч раз больше всей заработной платы иранских рабочих. А ведь по своим естественным богатствам таким, как нефть,- Иран является одной из богатейших стран мира. Но эти богатства забирает Англия, а Иран прозябает в нищете, и его экономика в упадке. Там нет настоящих профсоюзов, отстаивающих интересы рабочих, очень мало больниц, отсутствуют канализация и элементарная санитария, не применяется искусственное орошение, жилищные условия ужасны, дороги запущены. Народ бесправен; его избирательное право миф, а парламентские права сведены к нулю коррупцией, господствующей на выборах и во всей системе управления. Иранцы испытывают на себе все прелести полицейского режима, они постоянная добыча для спекулянтов и ростовщиков. Национальные меньшинства притесняются, религиозные меньшинства подвергаются политическим преследованиям. В горных областях процветает бандитизм, и сила английского оружия не раз применялась для разжигания междуплеменной вражды. Я бы мог без конца рисовать перед вами картины таких страданий, нищеты, гнета и террора, что стыдно должно быть каждому, кто только слышит об этом. А вы говорите, что демократическая партия в Иране создана советской властью! Вы недооцениваете иранский народ, лорд Эссекс. Демократическая партия родилась в недрах порабощенных, страдающих масс, как сила, призванная бороться против насилия и коррупции. До последнего времени иранский народ лишен был возможности создать свою политическую партию из-за полицейского террора. Всякая попытка организовать рабочих и крестьян немедленно пресекалась, руководителей казнили, а их сторонников сажали за решетку. И тем не менее, у иранского народа есть своя длинная история борьбы и сопротивления, и он не нуждается в том, чтобы Советский Союз разъяснял ему его интересы. Иранцы не глупы и не окончательно забиты. Они полны желания создать демократический орган управления и передать ему власть над страной. Единственное, что тут сделал Советский Союз, в частности в Иранском Азербайджане, это позаботился о том, чтобы полицейские убийцы не задушили народного движения. Говорить же, будто мы создали демократическое движение, значит оскорблять иранский народ и в то же время обнаруживать свое невежество. Мы не склонны недооценивать иранский народ, и, с нашей точки зрения, демократическая партия Азербайджана есть партия народа. Народом она создана и народу она принадлежит, и никакие нелепые разговоры о советском влиянии не могут подавить ее деятельность. Мы не создавали демократической партии в Иране, и мы не вмешивались в иранские дела. А вот британское правительство постоянно и злонамеренно вмешивается в дела Ирана.


У Эссекса была своя версия всей этой беседы, и он поспешил изложить ее Дрейку.


Сушков, рассказывал он, произнес длинную речь о тяжелом положении Ирана, а затем принялся обвинять нас во вмешательстве. Беда только, что даже этого он не сумел сделать как следует. Я бы на его месте нашел гораздо более убедительные аргументы против Англии, если уж на то пошло. Но не об этом сейчас речь. Он, конечно, воображает, что разбил меня в пух и прах.


На чем же вы покончили? Дрейк, сидя на подоконнике, дожидался, когда Эссекс выговорится и ему можно будет уйти. У Дрейка были свои заботы.


Я просто положил перед ним папку с документами, сказал Эссекс. Перечень наших требований и записанные нами случаи русского вмешательства. И я сказал ему: Хорошо. Вы хотите только фактов, без обвинений? Пожалуйста. Вот вам факты. И вот вам суть наших предложений. Пополните состав азербайджанского правительства представителями других партий, дайте азербайджанским мятежникам указание пропустить на территорию Азербайджана иранские правительственные войска, отмените все политические и экономические нововведения, гарантируйте Ирану свободу правления в Азербайджане и откройте английским представителям доступ во все районы Азербайджана.


Сомневаюсь, произвело ли это должный эффект, процедил Дрейк.


Произвело, не беспокойтесь. Я видел, как задрожали его большие мужицкие руки, когда брались за документы. Потом он посмотрел на меня так, словно перед ним была кирпичная стена, и довольно некстати ответил, что не уполномочен говорить за азербайджанское правительство. Азербайджан автономная область в составе Ирана, и Советский Союз не вправе ни говорить от его имени, ни вмешиваться в его порядки так он сказал. То, о чем я говорю, дела внутренние, и вопрос о пополнении состава правительства должен быть поставлен перед азербайджанскими властями, а не перед русскими. Советское правительство охотно передаст наши предложения в Тавриз, но прежде чем продолжать разговор на эту тему, ему, Сушкову, необходимо детальнее изучить документацию. И точка. На мой вопрос, когда он все же думает вернуться к обсуждению наших предложений, он понес обычный в таких случаях вздор: нам дадут знать и так далее. Я не стал больше терять времени. Пожал его огромную ручищу и распрощался.


Но Эссекса беспокоил не только самый спор об Иране. Все направление политики русских было ему непонятно. Ему трудно было примениться к ходу их политической мысли и, что еще хуже, трудно было этот ход предвидеть. Сейчас Эссексу важней всего было найти человека, который мог бы дать ему ключ к русской политике. В посольстве такого человека не было, в этом он успел уже убедиться. Собственно говоря, это было делом Мак-Грегора. Мак-Грегор давно уже должен был разъяснить ему суть русской политики.


После ухода Дрейка Эссекс встал и подошел к окну, откуда был виден Кремль. Я часто удивляюсь, Мак-Грегор, почему вы мне так мало рассказываете о русских. Это, в сущности, ваша основная задача, и, если б вы научили меня лучше разбираться в таких людях, как Сушков, я был бы избавлен от сегодняшнего глупейшего разговора.


Мак-Грегор почувствовал, что на него хотят переложить часть вины. Это ему не понравилось, но он благоразумно смолчал: и так уж он слишком часто вступает в пререкания с Эссексом.


Неужели вы не могли оказать мне сегодня более ощутительную поддержку? спросил Эссекс не оборачиваясь.


Я не совсем понимаю, о какой поддержке вы говорите, сказал Мак-Грегор.


Мне нужен был неопровержимый материал против Сушкова, и не только в письменном виде. На сушковские разглагольствования об Иране вы должны были ответить примерами из своего личного опыта.


Примеры были в документе, который вы ему вручили.


Наверно, вы могли сказать еще что-нибудь.


Я бы еще многое мог сказать, но вам это не помогло бы.


А почему, собственно?


Мак-Грегор больше не мог сдерживаться. Потому что все сведения об Иране, которыми мы располагаем, сомнительны и несолидны. Я с самого нашего приезда сюда пытаюсь вас убедить в этом. Мы приводим факты русского вмешательства, но кто нам сообщил большую часть этих фактов? Обиженные торговцы коврами, или перетрусившие банковские чиновники, или жандармерия, которой тоже особенно верить не приходится. Даже самое достоверное из того, что я записал, недостаточно достоверно, а уж об остальном и говорить нечего. В этом ворохе фактов очень мало таких, которые заслуживают серьезного отношения со стороны русских. Мы не знаем, что на самом деле происходит в Азербайджане, и нечего нам делать вид, будто мы это знаем.


Вы, кажется, сами подпали под влияние русских, Мак-Грегор! воскликнул Эссекс тоном обличителя.


Но у Мак-Грегора на все был ответ.


Нет, сэр, возразил он. Просто в этом нашем споре с русскими я начинаю понимать кое-что, чего не понимал раньше. Мы ведем спор об Иране, но так как мы очень плохо осведомлены, то позиции русских крепче, чем наши позиции. Вот и все.


Нет, это еще далеко не все, сказал Эссекс, которому вспышка Мак-Грегора отчасти вернула равновесие. Речь идет не о достоверности тех или иных сведений. Речь идет о том, что русские создали в Азербайджане марионеточное правительство, а это гораздо важнее, чем какие-либо неточности в информации. Но, предъявляя обвинение, мы должны были подкрепить его разоблачительным материалом. Ваше дело было подобрать факты. Почему вы их не подобрали в достаточном количестве?


За таким материалом надо ехать в Азербайджан, ответил Мак-Грегор. По тем сведениям, которые мы получаем из Лондона, верного представления не составишь. Если мы хотим обвинить русских в том, что они создали в Азербайджане марионеточное правительство, надо прежде всего точно узнать, что же там в действительности происходит. А мы этого не знаем. Единственный достоверный случай вмешательства, который нам известен, это история с тем русским, который не пропустил в Тавриз иранских офицеров.


Все остальные сведения весьма сомнительны. Правда, может быть, это и не так важно: ведь основной предмет спора вопрос об азербайджанских демократах. Мы их никак не желаем признавать, хотя, в сущности, нам о них ничего не известно. Мы попросту объявили этих людей опасными бунтовщиками, и на этом поставили точку. А я вот читал их политические высказывания, когда готовил для вас резюме по этому вопросу, и должен сказать, что ничего опасного я там не увидел. Мы заявляем, будто они собираются конфисковать и национализировать всякую частную собственность и утвердить свою власть революционным путем. Да, в их программу входит конфискация некоторых крупных земельных владений для раздачи земли крестьянам, но в ней ничего не говорится о захвате банков или национализации промышленности. Речь идет о земельной реформе, которая даст землю крестьянам, реформе банковского дела, которая положит конец денежным спекуляциям, и реформе торговли, которая лишит помещика возможности придерживать нужный населению хлеб, чтобы вздувать цены. Если нас действительно тревожит положение, создавшееся в Иране и в Азербайджане, есть один только выход поехать самим и на месте выяснить, что там происходит. Вот тогда-то можно будет и с русскими спорить.


Все это высокие материи, совершенно в духе русских, сказал Эссекс. Пожалуй, вы именно тот человек, который мог бы уговорить их уйти из Азербайджана.


Это была шпилька, но Эссексу тут же пришло в голову, что его насмешливое замечание содержит более глубокий смысл, чем он хотел в него вложить. Что если действительно попытаться воздействовать на русских через Мак-Грегора? Они к нему относятся с уважением, и, повидимому, его нелепые взгляды находят у них отклик. Мак-Грегор может оказаться полезным орудием, нужно только правильно и тактично использовать его. Об этом стоит подумать.


Глава ПЯТНАДЦАТАЯ


Дрейк прочел телеграмму из Лондона, предписывающую Эссексу прекратить переговоры, и мысленно спросил себя, не результат ли это письма, которое он, Дрейк, послал сэру Бертраму Куку? Как бы то ни было, Форейн оффис, направляя это предписание, проявило непонятную небрежность. Там даже не сочли нужным дать специальную телеграмму лорду Эссексу. Просто включили этот вопрос в общую дипломатическую инструкцию, которую посол ежедневно получал из Лондона. Наряду с другими указаниями, сегодняшняя инструкция содержала краткое распоряжение Эссексу возвратиться в Англию. Дрейк хотел было сам отнести телеграмму Эссексу, чтобы посмотреть, какое она произведет впечатление, но передумал и, сняв телефонную трубку, вызвал к себе Кэтрин Клайв.


Как у нас обстоят дела с последним русским меморандумом? спросил он, решив начать издалека.


По вопросу о репарациях?


Да. Я его не успел прочитать. Чем они недовольны?


Там перечислены промышленные предприятия в нашей зоне оккупации, которые они считают необходимым демонтировать, сказала Кэтрин. Затем они возобновляют свое требование относительно одного из заводов Круппа в Эссене, ссылаясь на Потсдамское соглашение. Кроме того, имеется заявление Жукова о том, что мы сохранили нетронутыми крупные немецкие войсковые части и даже фактически начали вооружать их. Он указывает, что в Штокгаузене сосредоточена германская армия численностью в сто тысяч человек, и напоминает, что все германские соединения должны быть расформированы. Собственно говоря, это дело Контрольного совета. Не знаю, почему это попало к нам.


Вероятно, прислано из Лондона нам в поучение, сказал Дрейк.


А мы все еще нуждаемся в поучениях?


Дрейк вздохнул. В этой стране всегда нуждаешься в поучениях.


Кэтрин ждала, понимая, что разговор не окончен.


Да, вот еще что. Дрейк провел рукой по своей седеющей шевелюре. Когда теперь отходят русские самолеты на Берлин? Каждый день или нет?


Не знаю. Как будто три раза в неделю, но наверно не скажу.


Пожалуйста, поручите кому-нибудь узнать. Повидимому, лорд Эссекс и Мак-Грегор нас завтра покидают. Он внимательно посмотрел на нее.


Кэтрин не снизошла до удивления. В самом деле? протянула она равнодушно.


Да, в сегодняшней депеше есть указание. Дрейк noложил свои длинные белые пальцы на лежавшие перед ним листы бумаги, с трудом скрывая свое удовольствие по поводу той формы, в которой Лондон счел нужным отозвать Эссекса.


Но Гарольд так или иначе покончил с русскими? спросила Кэтрин, не одобряя радости Дрейка.


Вернее сказать, русские с ним покончили. Дрейк не сдержал улыбки. Бедному Гарольду плохо пришлось во время вчерашней беседы с Сушковым. Он рад будет избавиться от этих русских. Они словно нарочно стараются злить и оскорблять его.


Мне кажется, Гарольд из тех людей, которые умеют за себя постоять, заметила Кэтрин.


Безусловно. Но с русскими это не так легко. Дрейк вошел во вкус покровительственно сочувственного отношения к Эссексу. Вот вам заключительный штрих. Он подал ей большого формата белую карточку, на которой четким курсивом был отпечатан русский текст. Это было приглашение на сегодняшний прием в министерстве иностранных дел Советского Союза. Вы знаете, в честь кого этот прием? спросил Дрейк.


Кэтрин отложила пригласительный билет в сторону.


В честь нескольких азербайджанских мятежников, явившихся в Москву с какой-то миссией, сказал Дрейк. Очередная каверза русских, причем метили они прямо в Эссекса. Хотя нас тоже пригласили, чтобы усугубить оскорбительность положения.


Кэтрин расхохоталась. Ну что ж, они, по крайней мере, дают вам возможность достойно отпарировать эту каверзу. Вы должны поехать и делать вид, что вы в восторге.


Дрейк даже не улыбнулся.


Ни один сотрудник посольства туда не поедет, сказал он. Наше присутствие означало бы в известной степени признание этих азербайджанцев, и мы на такую удочку попадаться не собираемся. Это одна из тех оскорбительных выходок, которые так затрудняют отношения с русскими.


Вы считаете русских глупыми; не слишком ли это умно для глупых людей?


Дрейк надел пенсне и холодно спросил: Не возьмете ли вы на себя труд передать телеграмму Гарольду? Собственно, он намеревался сделать это более тонко, так, чтобы прозрачно намекнуть на личные дела Кэтрин, но природная чопорность слишком быстро взяла в нем верх. Он ее еще не видел, и не знает, что его отзывают.


Кэтрин взяла сколотые вместе листки и молча вышла.


Эссекс проводил это утро за бутылкой русского шампанского. Он потребовал вино к себе в кабинет и с бокалом в руке подсел к камину. По его настоянию Мак-Грегор тоже присоединился к нему, и, когда Кэтрин вошла, они сидели рядышком на диване, вытянув вперед ноги, и, попивая вино, мирно беседовали, позабыв о вчерашней размолвке. Эссекс с самого утра заявил, что не притронется пером к бумаге, потому что чем меньше писать и вспоминать об этом Сушкове, тем лучше.


Шампанское в одиннадцать часов утра! воскликнула Кэтрин усаживаясь.


Налейте и ей, Мак-Грегор, сказал Эссекс и махнул рукой в противоположный угол комнаты. Там, на маленьком столике есть стакан для воды. Вы не возражаете против того, чтобы пить из стакана, Кэти? Если б я знал, что к нам придет такая гостья, я бы велел принести еще бутылку. Да я сейчас попрошу мисс Уильямс, она нам достанет.


Мне некогда сидеть тут с вами и распивать шампанское, сказала она, переводя взгляд с Эссекса на Мак-Грегора. Оба, видимо, были в отличном настроении и от души ей обрадовались, но она почувствовала, что ей нелегко будет попасть им в тон. Эссекс пододвинул кресло к камину, а Мак-Грегор тем временем наливал шампанское в стакан довольно необычное занятие для Мак-Грегора. Его серьезное лицо раскраснелось то ли от шампанского, то ли от близости огня, и казалось, ему отчего-то очень весело. В благодушии же Эссекса было что-то нарочитое и преувеличенное, и он явно обрадовался, что она своим приходом отвлекла их от разговора. Он сразу стал увиваться вокруг нее. Мак-Грегор сел и улыбнулся ей, но так, как будто ее в комнате не было, а просто он вспомнил о ней и это ему приятно. Снова это был тот сдержанный, молчаливый Мак-Грегор, которого она видела у Карадока. И ей захотелось расшевелить его, сказать ему что-нибудь обидное; желание оскорбить и унизить его в присутствии Эссекса было так сильно, что она сама удивилась пылкости этого желания и поспешила подавить его. Она заговорила очень сдержанно и холодно.


В первый раз вижу вас настолько отрешившимися от московской действительности, сказала она. Что это вы празднуете?


Здесь праздновать нечего, сказал Эссекс. Просто решили разогнать скуку. Нам надо набраться сил для нового приступа.


Пожалуй, этого не потребуется, сказала она и протянула ему телеграмму.


Эссекс прочел и воскликнул: Ах, чорт! Он еще не успел рассердиться. То, что было сказано в телеграмме, показалось ему смешным и невероятным; он перечитал ее еще раз.


Смотрите, Мак-Грегор, сказал он. Какой-то болван в Лондоне решил съумничать. С чего они взяли, что я теперь соглашусь уехать? Сколько времени мы здесь?


Десять дней. Мак-Грегор прочитал телеграмму и тоже возмутился.


Десять дней, а им уже подавай чудо, сказал Эссекс.


Он охотно пояснил бы, что все это значит, но не нашел возможным распространяться на эту тему. Будь он персоной помельче, такая телеграмма оскорбила бы его. Но лорд Эссекс мог только счесть ее результатом недозволенного вмешательства какого-нибудь Бертрама Кука или Аластера Катлера. Они с самого начала были против него и, конечно, делали все возможное, чтобы сорвать его миссию. Ему очень хотелось объяснить все Кэтрин, но она пропустила бы это мимо ушей. Одно ясно, думал он, глядя на Кэтрин и любуясь ее молодостью и уверенной манерой держаться, одно ясно: если мне все-таки придется вернуться в Лондон, Кэти я возьму с собой. И какая бы судьба ни постигла миссию, это, во всяком случае, вознаградит меня за многое.


Любопытно, чем вызвано такое спешное решение? сказал он вслух; до большего он снизойти не мог.


Вероятно, в Форейн оффис пришли к выводу, что дело безнадежное, сказал Мак-Грегор. Ему хотелось как-нибудь утешить Эссекса, но он не знал как.


Ничего подобного, запальчиво возразил Эссекс. Откуда бы они это взяли? Уж, во всяком случае, не из моих донесений. Он только один-единственный раз высказал свое неверие в успех миссии в письме, которое вчера написал министру, но тут же разорвал.


Может быть, Лондон узнал о приезде в Москву азербайджанских представителей? как бы мимоходом заметила Кэтрин. Вам известно о сегодняшнем приеме?


Мне известно, сказал Эссекс все так же запальчиво, но Лондону не известно.


Ну, значит, тут какая-то интрига. Кэтрин поднялась, не допив своего шампанского. Они стали упрашивать ее посидеть, но она сослалась на то, что ее ждет работа. С того самого вечера у Карадока в ней появилась какая-то отчужденность по отношению к ним обоим, и они не могли понять, в чем дело.


Возможно, Кэти права, сказал Эссекс. Кто-то вмешался.


В Форейн- оффис? Мак-Грегору не понравился такой оборот.


Трудно сказать, ответил Эссекс. Ветер мог подуть из самых разных мест. Есть достаточно людей, которые вообще были против этой миссии. В некоторых официальных кругах, Мак-Грегор, я пользуюсь репутацией человека, чрезмерно склонного к переговорам с русскими. Вот что нехорошо в нашем Форейн оффис: слишком много заинтересованных лиц, так что никогда не учтешь, какие именно силы ведут против тебя борьбу. Впрочем, здесь, может быть, действуют силы со стороны, вне Форейн оффис. Чорт его знает, в общем. Но одно могу сказать: я не собираюсь отдавать себя на заклание на каком бы то ни было политическом алтаре. Судьба Гордона, брошенного в Хартуме, меня не прельщает.


Мак-Грегора томила неприятная догадка. В последнем отчете сэру Роуленду Смиту, своему начальнику в департаменте по делам Индии, он высказался в том смысле, что переговоры в Москве ни к чему не приведут и что иранские дела должны обсуждаться в Иране. Мак-Грегор очень обстоятельно изложил свою точку зрения, указывая на то, что фактическое положение в Иране вовсе не соответствует тому, которое сейчас обсуждается в Москве. Это было написано в минуту недоверия и раздражения против Эссекса. Но и в остальных отчетах Мак-Грегора департаменту сквозило то же недоверие, хоть и выраженное более сдержанно. И все же он не думал, что именно его отчеты привели к отозванию Эссекса. Ему не хотелось так думать, однако эта мысль не выходила у него из головы. Он утешался надеждой, что злосчастные отчеты никогда не попадутся Эссексу на глаза, и ругал себя за глупость. Как это он раньше не понимал того, что сейчас ему было совершенно ясно: миссия Эссекса должна увенчаться успехом во что бы то ни стало. Конечно, внимания к интересам Ирана от Эссекса ждать нечего, но все-таки уж лучше переговоры в Москве, чем полный разрыв с русскими. Это может быть чревато слишком серьезными международными осложнениями.


Мак-Грегор, в раздумье произнес Эссекс. Я должен увидеться с Молотовым.


Может быть, связаться с ним по телефону? предложил Мак-Грегор.


Ничего не выйдет.


А если попробовать?


Нет. Вы его не добьетесь, и все равно в телефонном разговоре легко уклониться от ответа. Я должен увидеться с ним лично, а для этого есть только один путь. Надо поехать на сегодняшний прием. Эссекс покачался на каблуках и вдруг развеселился от этой мысли. Решено, сказал он оживляясь. Преподнесем им сюрприз. Они, конечно, меня не ждут. А мы сделаем широкий жест и приедем. Это будет проявлением той самой воли к сотрудничеству, к которой всегда апеллируют русские. Кроме того, если английское посольство решит явиться на прием, то весь дипломатический корпус там будет; об этом уж я позабочусь. Молотов это учтет, и после такого акта дружелюбия ему неудобно будет показаться нелюбезным. Пойду поговорю с Френсисом.


У Мак-Грегора отлегло от сердца; теперь он жаждал быть полезным.


А вы разыщите мне Кэтрин, повернулся к нему Эссекс с порога. Попросите ее дать знать всем посольствам в Москве американцам в первую очередь, что мы будем на этом приеме. И прессе тоже. И этому, как его, Сальдо. Но пусть сделает это потактичнее, самое лучшее устроить так, чтобы они сами узнали. А вы тем временем составьте телеграмму в Лондон о том, что мы уезжать не собираемся; подпись поставьте свою. Это была месть за неуважение, выказанное ему сегодня утром.


Дрейк выслушал план Эссекса и для большей внушительности встал с кресла.


Гарольд, но это же неслыханно, сказал он, словно не решаясь поверить. Ваше присутствие на приеме будет истолковано как признание де-факто этих мятежников.


Глупости, сказал Эссекс.


Нет, не глупости. Русские примут это именно так.


Ну и пусть, сказал Эссекс. Они убедятся, что ошиблись, лишь только мы возобновим переговоры. А для меня самое важное как можно скорей повидать Молотова.


Повторяю вам, вы создаете опасный прецедент, настаивал Дрейк.


Какой там прецедент! Ведь на бумаге ничего не фиксируется. Что же, по-вашему, русские заявят о нашем официальном признании мятежников на том основании, что мы побывали на приеме, устроенном в их честь? Русские не так глупы. Мы просто поедем туда и все. Когда они увидят наши физиономии, они не скоро опомнятся от удивления. Пусть попробуют разгрызть такой орешек. Неужели вам это не кажется забавным?


Я не поеду, Гарольд. Дрейк с официальным видом уселся в кресло. Это безумная затея, и я не намерен принимать в ней участие. И никто из сотрудников посольства не поедет. Я не разрешу. Моя ответственность простирается дальше вашей, и я отдаю себе отчет в опасности того, что вы задумали. Вы совершаете большую ошибку.


Эссексу было и досадно и смешно, что следовало отчасти приписать еще невыветрившемуся шампанскому. К несчастью, ему трудно было отделить одно ощущение от другого.


Вы близорукий человек, Френсис, спокойно сказал он. Всегда были и будете таким. С русскими нужны смелость и напористость, ничем другим их не возьмешь. Я не намерен упускать такой случай из-за ваших чиновничьих сомнений. Не будьте дураком, Френсис.


Дрейк позеленел. Здесь, в посольстве, я хозяин, Гарольд, и ни один человек отсюда на прием не поедет. А вам я тоже не советую ехать, в ваших же интересах.


Эссекс вздохнул. Непременно поеду.


В таком случае я поставлю Лондон в известность, что я был против этого.


Можете ставить в известность всех, вплоть до старика Бертрама Кука. Эссекс круто повернулся и вышел. У себя в кабинете он застал Кэтрин, о чем-то толковавшую с Мак-Грегором.


Ну как, можно будет предупредить посольства? спросил ее Эссекс.


Это проще простого: нужно только сказать двум-трем людям, ответила она. Ей, видно, все это нравилось, и ее крупные губы не были сжаты, как обычно. Не пройдет и часа, как будут знать все. И все приедут. Что это вы затеяли? Опять что-то мудрите?


Все протекает в дружественной атмосфере, сказал Эссекс.


Еще бы.


Только не становитесь подозрительной, Кэти. Хватит с меня подозрительного Дрейка.


А что сказал Дрейк?


Что не разрешит ни одному сотруднику посольства поехать на прием.


Кэтрин потерла свой прямой носик. Да неужели?


Именно. Вы поедете? спросил ее Эссекс.


Так ведь мне не разрешено, сказала она со смехом.


Ну, если надумаете, мы будем ждать вас в семь часов в холле.


Если я поеду, лукаво протянула она, конец моей карьере.


Значит, ровно в семь, крикнул Эссекс ей вслед.


Вошла мисс Уильямс и густо покраснела, когда Кэти, проходя мимо, сказала ей: Привет, Элла! В руках у мисс Уильяме была отпечатанная на машинке телеграмма Мак-Грегора, и, подойдя к его столу, она положила телеграмму перед ним.


Будьте любезны передать это лорду Эссексу, сказал Мак-Грегор.


Это что, ваш ответ Лондону? спросил Эссекс.


Да.


Так я читать не буду. Можете отправлять, мисс Уильямс. Только сейчас Эссекса проняла утренняя обида. Он понадеялся, что ответ Мак-Грегора достаточно оскорбителен, и поспешил выбросить все из головы. Поговорим об этих азербайджанцах, Мак-Грегор. Кто они такие?


Мелби мне прислал список, но там только одно имя мне знакомо.


Какое?


Мирза Джехансуз.


Коммунист?


Нет. Мак-Грегор не мог удержаться от улыбки и поспешно провел языком по губам. Просто культурный, образованный землевладелец; мирза это титул. А вообще он в Азербайджане человек известный. Много работал по устройству школ. Сейчас он уже старик, вероятно. Он был одним из активных конституционалистов.


Мне нужно знать, зачем они сюда приехали, сказал Эссекс. Вероятно, за получением инструкций от Кремля или за военными материалами. Постарайтесь на этом приеме узнать о них все, что возможно, Мак-Грегор.


Непременно, сказал Мак-Грегор.


Выясните, что им здесь нужно, и главное, есть ли среди них военные.


Что они за люди, я постараюсь узнать, сказал Мак-Грегор. Это мне и самому интересно. Но никаких тайн я у них выведывать не буду.


Узнайте все, что возможно. Это входит в ваши обязанности.


Мак-Грегор сделал такое движение, точно намеревался пожать плечами.


И, пожалуйста, без донкихотства, сказал ему Эссекс на прощанье. На этот раз он отправился к Джону Асквиту. Все-таки нужно, чтобы его сопровождал кто-нибудь из посольства.<


Асквит сидел в кресле, положив ноги на свой письменный стол, заваленный бумагами и книгами. Он покосился через плечо на вошедшего Эссекса, но ног со стола не убрал. В огромном мраморном камине бушевало именно бушевало пламя, бросая длинные золотистые отсветы на красную обивку стен. Эссекс встал спиной к огню и окинул взглядом поблекшее великолепие комнаты.


Ну, Джон, начал он осторожно. Как настроение?


Настроение ленивое, объявил Асквит. Меня ваши грандиозные планы не увлекают.


Вы чем сейчас занимаетесь?


А вам зачем знать?


Все рыщете по Балканам?


Не по Балканам, а по Польше, поправил Асквит. Стараюсь подкопаться под русско-польский торговый договор, но пока что все мои старания с треском проваливаются.


Вам для этого нужно поехать в Варшаву. Эссекс стал раскуривать трубку.


Ничего подобного. У нас принято считать, что главное это выяснить намерения русских и затем помешать этим намерениям. Вот я и выясняю. А русские в чужие дела не мешаются, зато свои делают успешно. Жаль, что мы не берем с них примера. Беда современной Англии в том, что на кольях ограды Тауэра торчит теперь слишком мало голов. Вот о чем бы нам нужно думать, а не заниматься всей этой белибердой. Асквит брыкнул ногой, и бумаги с его стола разлетелись по всей комнате.


Вот, теперь вам все это придется подбирать, отечески пожурил его Эссекс.


Глубокое заблуждение. У нас всегда есть, кому приводить все в порядок, если мы набезобразничаем. Мисс Кертис! позвал он. Мисс Кертис!


Вошла полная, энергичная на вид молодая женщина, и Асквит сказал ей: Пожалуйста, соберите все, что я тут накидал, и бросьте в печку.


Мисс Кертис уже подбирала бумаги с полу.


Да ведь это варшавские сводки, сказала она укоризненно.


Неважно. Сожгите их.


Мисс Кертис сложила бумаги на краю стола аккуратной стопочкой.


Я все утро перепечатывала эти сводки, возмущенно отчеканила она и вышла из комнаты, бросив долгий негодующий взгляд на ноги Асквита.


Эссекс расхохотался и подошел к столу.


Для меня загадка, как вы все-таки ухитряетесь что-то делать, сказал он.


Все делает эта строптивая женщина, пренебрежительно отмахнулся Асквит. Дочь шахтера. Умнее меня, но и только. Абсолютное отсутствие здравого смысла.


Эссекс приложил к щеке свою еще теплую трубку. Джон, вы сегодня вечером свободны?


Ага, понятно, сказал Асквит. Я уже слышал. Вы чего, собственно, добиваетесь? Насолить Дрейку?


Вам ли не понять, чего я добиваюсь, сказал Эссекс намекая на их давнюю дружбу. Мне нужно еще раз поговорить с Молотовым. Вы слышали об этой возмутительной телеграмме?


А что?


Кто-то мне пакостит, со злостью сказал Эссекс.


Вы радоваться должны. Уезжайте домой, а с этой ерундой пусть другие дураки возятся.


Джон, образумьтесь вы хоть на несколько минут.


Вот то же самое и я вам говорю. Образумьтесь и уезжайте домой.


Вы сегодня поедете со мной? Эссекс уже потерял терпение.


Конечно, нет. Асквит взъерошил волосы и нахмурился. Я никогда не езжу на приемы. А сегодня тем более не поеду, потому что не желаю мешаться в эту свару, которую вы затеяли. И не советую вам впутывать Кэти. Если уж она вам так понадобилась, увезите ее в Лондон и дело с концом.


Вы невозможный человек.


Все дело в том, что вы уже побиты и только сами этого не замечаете. Бедненький Гарри! Ну, желаю вам повеселиться, закричал Асквит ему вслед. Завтра утром приходите и расскажите, как разворачивался бой.


Но Эссекса уже не было в комнате. Асквит посмотрел на свои ноги, потом на аккуратную стопку варшавских сводок на краю стола и яростным пинком снова расшвырял их по комнате. После этого он счел свой рабочий день оконченным и пошел домой утешаться в обществе единственного настоящего человека своей жены.


Время тянулось для Эссекса несносно медленно. Почти весь день он провел у себя в комнате, немножко почитал, затвердил наизусть несколько строк из Пушкина, распил еще одну бутылку шампанского. Потом со вкусом, обстоятельно стал готовиться к вечеру. Принял ванну, побрился, надел шелковые носки и лакированные туфли, прикрепил к смокингу свои орденские планки, вдел бриллиантовые запонки и полюбовался в зеркало достигнутым результатом. Свежее лицо, прямой стан на вид ему можно дать лет тридцать, не больше. Только волосы портят дело: уж очень поредели, и седина слишком сильно проглядывает. Он обильно смазал волосы бриллиантином для блеска и, наклонясь за щеткой, чтобы пригладить их, заметил вдруг на столе миниатюру с изображением усмехающегося итальянца. Эссекс внимательно уже в который раз вглядывался в его выразительное лицо. Все-таки, кто же он такой, этот Джеронимо? Большинство миниатюр этого периода портреты почтенных купцов или утонченных аристократов. Но Джеронимо ни купец, ни аристократ. Размышляя об этом, Эссекс надел шубу и спустился в холл, где его должен был дожидаться Мак-Грегор, а может быть, и Кэтрин.


Мак-Грегор явился почти одновременно с ним в сером костюме. По дороге он снял с вешалки свое пальто военного образца и на ходу надевал его. Щеки у него блестели после бритья, мальчишеские вихры были тщательно приглажены. Странный все-таки малый, подумал Эссекс. По виду типичный шотландец, но вдумчивость у него не шотландская.


Жаль, я не предупредил вас, что нужно было захватить смокинг, сказал Эссекс, деликатно принимая на себя ответственность за будничный вид Мак-Грегора.


А у меня нет смокинга, сказал Мак-Грегор.


Эссекс рассмеялся. Когда Мак-Грегор в хорошем настроении и не придирается, лучшего спутника и пожелать трудно.


Ну, теперь нехватает только Кэти, сказал Эссекс. Она не говорила, поедет или нет?


Нет, не говорила. Мак-Грегор направился к двери. Он, видимо, не рассчитывал, что Кэтрин придет. Но Эссекс все еще стоял у лестницы в ожидании.


Кэтрин Клайв не спустилась с лестницы. Она вошла в дверь снаружи. И сейчас же в холле пахнуло свежим морозным воздухом, словно она сама была частью московской зимы. Меховая шубка свободно висела у нее на плечах, голова была непокрыта. Из-под шубки виднелось голубое платье, доходившее до носков позолоченных туфель. Она потерла руки и принялась натягивать перчатки.


Ну что же вы? спросила она оторопевших мужчин. Едем?


Эссекс перевел дух.


Кэти, сказал он ей. В вас вся красота российских снегов. Идемте. Мы едем во дворец на бал.


У подъезда ждала машина. Это был не посольский ролс-ройс, а небольшой автомобиль Асквита. За такую мелочность Эссексу сильно захотелось прибить Дрейка. Но он уселся рядом с Кэтрин и сразу забыл о Дрейке.


Мак-Грегор занимал откидное сиденье впереди, и у него было такое чувство, будто те двое, сзади, совершенно чужие ему. В первое же мгновение, когда он увидел Кэтрин на пороге холла, Кэтрин, которую он знал, исчезла для него. Это была другая Кэтрин просто знакомая Эссекса. От ее ли великолепия, столь неожиданного в будничной Москве, от того ли, что сам он вдруг почувствовал себя скромным и маленьким, но эти двое позади казались ему людьми чужого мира. Блестящая придворная красавица уничтожила прежнюю Кэтрин, и обе были для него безвозвратно потеряны. Он сидел и молчал; еще никогда в жизни не чувствовал он себя таким одиноким.


Так что же сказал Дрейк, моя дорогая? спросил Эссекс.


Ничего не сказал. Он еще не знает.


Мне очень жаль, что я вас подвел.


Меня никто подвести не может, ответила Кэтрин.


Ехать было недалеко, и машина вскоре свернула к подъезду большого особняка, из высоких стрельчатых окон которого лился свет.


Раньше это была резиденция какого-то свеклосахарного миллионера, пояснила Кэтрин. Все эти особняки достались революции в дар от старого режима.


Молотов живет здесь? спросил Эссекс. Машина подкатила к высокому крыльцу с колоннами и остановилась.


Нет. Местожительство Молотова и других никому не известно. В России не принято выставлять напоказ свою частную жизнь. А это специальное помещение для приемов и для иностранных гостей.


Внутри перед ними открылась широкая мраморная лестница, и Эссекс обрадовался: фон для эффектного появления превосходный. Они сдали свои пальто проворным пожилым гардеробщикам у подножия лестницы, где вешалки уже ломились от тяжелых шуб, меховых манто, шинелей, раззолоченных фуражек, каракулевых шапок и самых обыкновенных кепок, какие обычно носит рабочий люд, и стали подниматься по лестнице.


Стук золотых каблуков Кэтрин о мрамор лестницы расчищал им дорогу в толпе. Эссекс шел с Кэтрин, а Мак-Грегор следовал позади. Кэтрин вся была голубая с золотом, и Мак-Грегор никак не мог охватить ее взглядом почему-то ее облик дробился перед ним на отдельные части. Лиф ее голубого платья был густо расшит золотом, в ушах качались тоненькие подвески серег, переливавшиеся в электрическом свете. На шее не было никаких украшений, и в вырезе платья немножко угловато выступали ключицы, но это шло к ее красоте, к правильным чертам лица, длинной шее и волнистым волосам. Эссекс величаво выступал рядом; он явно демонстрировал ее, и от Мак-Грегора это не укрылось.


На площадке лестницы Кэтрин оглянулась. А где же Мак-Грегор?


Он в эту минуту нагнал их и вдруг увидел совсем близко ее лицо.


А, вот вы! Что вы там застряли?


Я просто шел не торопясь, вежливо ответил он.


На мгновение она как будто смутилась, но Эссекс уже взял ее под руку. В сущности, в поведении Мак-Грегора не было для нее ничего удивительного. Она знала, что весь этот мишурный блеск ему не по душе. Знала и не могла отказать себе в мелочном удовлетворении мысленно забавляться его молчаливой неприязнью. Потом она перестала о нем думать и сосредоточилась на роли англичанки Кэтрин, в которой ее хотел видеть Эссекс. Мак-Грегор не пошел за ними. Он остановился у стола со сладостями, стоявшего здесь же на площадке, съел несколько конфет и отправился бродить в толпе.


Войдя в первую из анфилады приемных комнат, Эссекс оглянулся по сторонам. Это был, очевидно, бальный зал. Натертый паркет блестел, с потолка спускалась огромная хрустальная люстра, на хорах уже разместились музыканты. Гости длинной вереницей тянулись в конец зала, где стоял Молотов, рукопожатиями и любезными поклонами приветствуя каждую подходившую группу. Так, значит, приемы у них по всем правилам, сказал себе Эссекс. Вокруг были женщины в драгоценностях и мужчины при орденах, русские и иностранцы, дипломаты и журналисты. Эссекс не смешался с толпой, двигавшейся к Молотову. Он спокойно выжидал, благословляя свою счастливую звезду, подсказавшую ему решение приехать на этот прием. Ему уже ясно было, что успех обеспечен. Он непринужденно беседовал с Кэтрин посреди зала, зная, что после Молотова он здесь центральная фигура. Сам бог послал ему Кэтрин специально для этого случая. И Мак-Грегор тоже был как раз то, что требовалось, Мак-Грегор в своем сером костюме, со своим ученым видом; только Англия могла произвести на свет подобного Мак-Грегора, неподражаемого в своей скромности, и только Эссекс мог соединить в своей свите такого застенчивого человека науки и такую блестящую красавицу. Все получилось как по заказу.


Эссекс знал, что делает; он стоял, не двигаясь с места, и только время от времени поглядывал в сторону Молотова. Наконец Молотов его заметил и, покинув свой пост, направился к нему, сияя радушной улыбкой. Молотов поклонился Кэтрин, сказав ей по-русски Здравствуйте!, затем энергично пожал руку Эссексу. Он продолжал говорить по-русски, и Эссекс оглянулся, ища Мак-Грегора, который мог бы служить переводчиком. Только тут он заметил, что Мак-Грегора нет поблизости. На мгновение Эссекс почувствовал себя неподготовленным и беспомощным. Однако он быстро овладел собой и по-английски заговорил о том, как ему приятно быть здесь и снова иметь случай лично видеть мистера Молотова.


Кэтрин наконец пришла ему на помощь. Мистер Молотов говорит, что вы приехали как раз во-время. Он уже не надеялся встретиться с вами еще раз.


Передайте ему, Кэти, мое удивление по поводу того, что он в Москве. Я думал, что он куда-то уехал. Пока достаточно этого тонкого упрека. С тем, что ему нужно от Молотова, можно подождать.


Когда Кэтрин кое-как управилась с переводом, Молотов подвел их к своей группе, где были Вышинский, Майский, Микоян, Литвинов и желтовато-бледный Корин из министерства иностранных дел; оставив их, он возвратился к другим гостям, и Эссекс на мгновение почувствовал себя среди друзей. Только накануне отъезда из Лондона он читал весьма авторитетно составленное конфиденциальное сообщение, в котором говорилось, что Литвинов выслан, а Майский находится под домашним арестом. Глядя теперь на обоих дипломатов, Эссекс спрашивал себя, какой дурак послал это сообщение. Вероятно, Мелби. Он поговорил со всеми, за исключением Литвинова, которого куда-то отозвали, затем вместе с Кэтрин двинулся дальше. Формальности были выполнены, можно было развлекаться.


Народу все прибывало, и Эссексу наскучило стоять на одном месте. Он обходил зал, внимательно присматривался к окружающим его людям. Это было его первое настоящее знакомство с русским обществом. Кэтрин опиралась на его руку, и люди вежливо уступали им дорогу. Не выказывая внешне своего любопытства, Эссекс то и дело вполголоса спрашивал Кэтрин: Кто это? Кэтрин знала всех и дипломатов в белоснежных манишках и русских генералов со множеством орденов на груди.


В них все-таки чувствуются русские, Кэти, с апломбом рассуждал Эссекс, поглядывая на генералов и думая о пьесах Чехова. Пусть это большевики, но они русские.


Она усмехнулась и указала ему на Буденного, невысокого крепыша с густыми длинными усами, топорщившимися, когда он смеялся.


Кавалерист, сказал Эссекс. Я читал, что он одним ударом шашки мог разрубить человека пополам; глядя на него, можно этому поверить.


Кэтрин продолжала свои пояснения. Писатель Эренбург седеющий человек с брюзгливой складкой губ и печально ссутуленными плечами оживленно беседовал с балериной Лепешинской. Среди гостей было много писателей, актеров, балерин, генералов, министров, музыкантов, композиторов, оперных певцов. Мимо прошел поэт Симонов со своей женой, худощавой блондинкой, и Эссекс, поглядев им вслед, заметил, что он больше похож на румына, чем на русского.


Потом Кэтрин обратила внимание Эссекса на хрупкую, бледную женщину, стоявшую рядом с высоким седым человеком.


Это Уланова, сказала она. Наша Жизель.


А посольства представлены? спросил Эссекс.


Чехи здесь, поляки и французы тоже и кое-кто из американцев. Все не все, но большинство явилось.


Кэтрин огляделась по сторонам. Куда это Мак-Грегор девался? сказала она.


Можно на время позабыть о Мак-Грегоре, заметил Эссекс.


Людей набралось уже столько, что стало трудно продвигаться в толпе. Эссекс остановился у одной из стенных ниш, чтобы осмотреться. Смуглый седой человек отвесил ему издали церемонный поклон, затем подошел ближе.


Добрый вечер, лорд Эссекс, сказал он по-английски с безукоризненным кембриджским выговором.


Добрый вечер, ответил Эссекс.


Добрый вечер, мисс Клайв.


Здравствуйте, сказала Кэтрин. Собхи Ала, из иранского посольства, представила она.


Мой посол просил меня быть здесь, сказал Собхи Ала. Мы не предполагали присутствовать, но, узнав о том, что вы будете, изменили свое решение. Он сложил темные руки на животе.


Вы знакомы с вашими соотечественниками, приехавшими из Азербайджана? спросил Эссекс.


Иранец подергал себя за щетинистые усы. Я знаю их только по имени.


Что же, вот вам случай узнать их намерения. Эссекс не мог отказать себе в этом удовольствии; настроение у него было превосходное.


Я имею строгие инструкции не вступать с ними в общение.


Отчего же? Эссекс улыбнулся. Боитесь заразиться?


Мне кажется, вы их недооцениваете, лорд Эссекс. Его медлительная английская речь словно стекала с тонких губ. Он был мало похож на иранца, и в голосе его не слышалось персидских интонаций. Черты лица у него были мелкие, но правильные. Седая шевелюра, костюм, все повадки были европейские, точнее сказать, английские, такие же английские, как и его произношение.


Мой посол очень желал бы побеседовать с вами, ровным голосом сказал Собхи Эссексу, смотревшему на него с высоты своего роста. Мы очень желали бы знать, как протекали ваши переговоры с русскими.


Разве вы не получили полного отчета из нашего посольства? спросил Эссекс.


О да, разумеется, получили. Но нас интересуют ваши личные впечатления.


Если вы познакомились с этими отчетами, значит вы знаете столько же, сколько знает мое правительство, весело сказал Эссекс. Ничего больше я вашему послу сообщить не могу.


Понимаю. Я ему так и передам, лорд Эссекс. Благодарю вас. Собхи Ала поспешно раскланялся и отошел.


Церемония приветствий подходила к концу, и у многих и толпе уже были усталые лица. Эссекс под руку с Кэтрин, не торопясь, проследовал в глубину зала. Они поспели как раз во-время: кругом расставляли стулья, и Молотов уже сидел среди группы людей, о которых Эссекс подумал, что это и есть азербайджанские делегаты. Тут же был и Сушков; он беседовал с совершенно седым стариком, сидевшим возле Молотова.


Вид Сушкова на миг испортил Эссексу настроение. Он снова подумал, что сегодня непременно должен добиться своего чтобы все дальнейшие переговоры велись непосредственно с Молотовым. Сушков поклонился без улыбки. Эссекс с Кэтрин сели на три или четыре ряда дальше.


Ричмонд Эдди, секретарь американского посольства, уселся рядом с ними. Это был высокий курчавый молодой человек, с первого взгляда внушивший Эссексу антипатию.


Мистер Молотов сидит с азербайджанцами, сказал он ухмыляясь.


Да, в самом деле, холодно ответил Эссекс.


Музыканты на хорах начали играть, и Эссекс откинулся на спинку стула, делая вид, что поглощен концертом. Впрочем, он всегда с трудом высиживал эту часть дипломатических развлечений даже в Вашингтоне, где миссис Рузвельт собирала у себя лучших певцов и актеров мира. И здесь было то же самое. Сначала исполнялась русская камерная музыка. Кэтрин показала ему автора Шостаковича, и композитор заинтересовал Эссекса гораздо больше, чем его произведение. Потом выступали оперные и драматические артисты и, наконец, кукольник, который, спрятавшись за ширмой, манипулировал двумя теннисными мячами. На одном мяче была нарисована физиономия генерала Франко, а на другом был изображен Муссолини в виде ангела. Этот номер Эссексу понравился, хотя он не понимал диалога. Но в общем Эссекс проскучал весь концерт, утешаясь только мыслью о русском колорите исполнявшихся номеров. После окончания программы Молотов встал, взял под руку старика-азербайджанца, сидевшего с ним рядом, и направился к дверям.


Эссекс не намерен был отставать. Вместе с Кэтрин он занял место в веренице, потянувшейся за Молотовым, министрами и маршалами из комнаты в комнату. Во всех комнатах стояли столы, уставленные разнообразнейшей снедью на все вкусы и прихоти, а также бесчисленными бутылками и графинами. Картину дополняли хрустальные бокалы и рюмки, горки тарелок тончайшего фарфора и живописное старинное серебро. Вдоль стен в ожидании гостей выстроилась прислуга. Ужин был сервирован а-ля-фуршет, но для желающих стояли столики и стулья.


Молотов повел своих спутников в небольшую комнату, где для избранных гостей был накрыт в нише круглый стол.


Эссекс и Кэтрин были в числе приглашенных. Кэтрин держалась с таким англо-саксонским достоинством, с таким апломбом наследницы древнего аристократического рода, что Эссекс в своем восхищении ею едва не позабыл про Молотова. Она воплощала в себе все, чего он мог требовать от женщины; пусть даже его миссия провалится, зато он увезет в Англию Кэтрин. Это он уже твердо решил. Молотов снова приветливо обратился к ним по-русски, и Эссекс почувствовал себя беспомощным без Мак-Грегора. Правда, рядом находился Троев, но Эссексу нужен был свой переводчик. Затем Эссекса представили азербайджанцам, которых он до сих пор почти не замечал. Молотов сам выполнил эту процедуру, словно находя в ней особое удовольствие.


Седой старик-азербайджанец и был тот самый Джехансуз, о котором говорил Мак-Грегор. Он пожал Эссексу руку и сказал по-английски, что уже много лет ему не приходилось разговаривать с англичанами. Эссекс заинтересовался, сколько лет этому старцу и где он выучился английскому языку. Но спросить он не успел, так как Молотов подвел трех остальных азербайджанцев, и Джехансуз стал поочередно знакомить с ними Эссекса.


Это Аббас Ага, надтреснутым голосом сказал Джехансуз, указывая на темноволосого молодого человека среднего роста с черными глазами и угрюмым лицом. Тот сжал губы и вопросительно посмотрел на Эссекса, видимо, не зная, кто это. На нем был новый синий костюм, и Эссекс подумал: как глупо со стороны восточных людей напяливать на себя скучную европейскую одежду. Вся их природная осанка теряется.


Аббас учитель, продолжал Джехансуз, и его потухшие глаза сузились в улыбке. Религиозный наставник, добрый мусульманин, но все-таки учитель.


Второй был пожилой человек, горбоносый, с поблескивающими на смуглом лице белками и большим количеством металла во рту. Он был одет в длиннополый черный сюртук.


Мирза Гассан, назвал его Джехансуз, положив ему руку на плечо. Мы с ним стародавние друзья. Он был когда-то моим учеником, но я никак не мог научить его английскому языку. Он автор многих учебников нашего родного языка.


Только третий азербайджанец произвел на Эссекса впечатление высокий, худой, по всей видимости, человек действия. У него был острый, пронзительный взгляд, и, здороваясь с ним, Эссекс ощутил цепкую хватку его костлявой руки. Он тоже был одет по-европейски, но Эссекс почти не заметил этого, потому что горделивая осанка горца облагораживала неуклюжий костюм. Он казался моложе остальных. Джехансуз обращался с ним, как с сыном.


Это один из выдающихся людей нашего молодого поколения, сказал он Эссексу, шейх Асад. Он курд, хотя мать его принадлежала к племени баби. Она была поэтессой и пользовалась заслуженной славой. Отец Асада похитил ее во время набега курдов. Асад унаследовал темперамент отца и дарование матери, так что перед вами курдский поэт.


Джехансуз поглядел на Эссекса, как бы желая проверить произведенное впечатление.


Очень уж он суров для поэта, сказал Эссекс.


Может быть, у нас поэты не такие, как у вас, сказал Джехансуз, и Эссекс засмеялся.


Остальное общество уже сидело за круглым столом. Пришел Вышинский; он пожал руку Эссексу и сел рядом с Аббасом. Молотов проводил Кэтрин к столу с закусками; вернувшись, она села между Майским и Буденным. Эссекс прервал беседу со старым азербайджанцем и занялся едой.


В этом деле он легкомыслия не допускал. Закуска была выбрана с толком: холодная курица, зеленый салат, жареный картофель и небольшой пучок зеленого лука. Он ел обстоятельно и не спеша, только в необходимых случаях отрываясь для реплик Джехансузу и Майскому своим соседям по столу.


Вы долго пробудете в Москве? спросил его Джехансуз.


Нет, не очень долго, ответил Эссекс и насторожился: не смеется ли над ним старик?


Боюсь, что и нам не придется здесь задержаться, сказал Джехансуз и помолчал, занятый своими мыслями. Я первый раз в Москве, и мне хотелось бы побыть здесь подольше. К тому же мы так заняты, что у нас не остается времени для осмотра самого города. Его явно огорчало это.


Вы здесь с какой-нибудь экономической миссией? как бы между прочим спросил Эссекс. По поводу пшеницы, леса или еще чего-нибудь?


Нет, нет. Мы приехали побеседовать по вопросам просвещения.


Просвещения?


Джехансуз ответил не сразу.


Вас это удивляет? сказал он, приподняв седые брови с таким видом, словно совсем позабыл о присутствии Эссекса.


Не понимаю, почему для беседы о просвещении вам понадобилось приезжать сюда?


Больше некуда, сказал Джехансуз.


Вот как? Эссекс взглянул на него с интересом.


Конечно. Наши русские друзья единственные люди, которые много и успешно работали над облегчением преподавания азербайджанского языка. Ведь у них, как вы знаете, есть свой Азербайджан. Сначала они пытались латинизировать алфавит; в сущности, именно у них заимствовали эту идею турки. Но в Азербайджане это не привилось. Зато они сумели сделать другое: сократить и упростить алфавит. Для нас это тоже очень важно, потому что в нашей стране образование больной вопрос. Я посвятил этому делу всю свою жизнь, сказал он так, как будто ему очень-очень часто приходилось произносить эти слова. Много лет назад я продал свое родовое имение и стал основывать школы, но наши иранские правители тормозили дело, потому что все они взяточники и воры. Деньги, ассигнованные властями на школы, чиновники клали себе в карман, и мы только зря платили налоги. У нас в Азербайджане школ так мало, что даже на тысячную часть всех детей нехватает. Кроме того, нам силой навязывают персидский язык, что тоже очень плохо; он нам совершенно чужд, и людям трудно учиться на одном языке, а говорить на другом. Поэтому нам необходимо вести обучение на своем родном, азербайджанском языке.


Вы что же, всем вашим крестьянам предполагаете дать образование? сухо спросил Эссекс.


Джехансуз утвердительно кивнул головой.


А вы не боитесь, что им это будет трудно?


Не трудней, чем другим. Стоит только начать.


Скажите, пожалуйста, где вы изучили английский язык? Эссекс поднял свой бокал в ответ на провозглашенный Молотовым тост за всех учителей мира.


В детстве у меня была воспитательница-англичанка, а потом я учился в Оксфорде.


В Оксфорде? переспросил Эссекс, хотя в этом не было для него ничего удивительного. Мы всегда рады видеть там вашу молодежь, прибавил он таким тоном, словно перед ним был двадцатилетний студент-индиец. Как же вы думаете осуществить вашу мечту об образовании для крестьян? Путем революции?


Революции? Старик отнесся к этому слову совершенно спокойно. Нет, нам нужна не только революция, сказал он. Сначала мы должны покончить со взяточничеством и воровством, затем с иностранным влиянием, которое нас губит. А потом уже можно будет думать и о революции.


Иностранное влияние? процедил Эссекс. Вы имеете в виду русское влияние?


На миг Джехансуз перестал быть стариком. Он глянул на Эссекса, потом, скрестив худые руки, склонил голову и тут же снова ее поднял. Он улыбался.


Быть может, русское влияние не самое дурное, сказал он. Но мы не будем пристрастны. Пусть не остается никакого иностранного влияния. Он оперся пальцами о стол. Есть у нас поэт, сказал он. Великий мирза Гассан


Вот этот молодой курд?


Нет, нет. Того уже нет в живых, и весь Иран чтит его имя. Он писал так: Сердце трепещет и грудь сжимается болью. Взгляни! Богатства мира превратились в гниющую падаль. Наши везиры подкуплены чужестранцами. Не льстись же на пышные одежды, которые так недолговечны. Джехансуз на мгновение потерял нить своих рассуждений и остановился, чтобы вновь поймать ее. Может быть, сбросить иностранные одежды поможет нам образование, а может быть революция. Не все ли равно что? Была бы достигнута цель.


Он снова позабыл про Эссекса и умолк, точно и в самом деле был уже слишком стар, чтобы вкладывать душу в эту борьбу за просвещение и суверенитет.


Молотов подошел к ним и поднял бокал, обращаясь ко всем.


Вот двое людей, которые, видно, хорошо понимают друг друга, судя по тому, как они увлечены беседой, сказал он. Выпьем же за то, чтобы это взаимопонимание было прочным. Зазвенели бокалы, Молотову пододвинули стул, и Троев встал рядом, готовый переводить. Джехансуз улыбнулся, кивая головой, и отеческим жестом положил Молотову руку на плечо. Эссекс понял, что долгожданный момент наступил.


Взаимопонимание лучше всего достигается в мирной беседе, сказал он Молотову. Как просто решались бы все проблемы, если бы дипломатические переговоры происходили за обеденным столом.


Это было бы очень вредно для нашего пищеварения, сказал Молотов, с шутливым испугом кладя руку на живот.


Эссекс полез в карман за трубкой.


Может быть, результаты стоили бы того, чтобы рискнуть своим пищеварением, сказал он многозначительно и, глядя на Молотова, стал развязывать кожаный кисет. Так часто переговоры срываются из-за недостатка взаимопонимания, продолжал он, а где лучше поймешь ближнего, чем за обеденным столом.


В этом есть доля правды, сказал Молотов; его немножко раздражала эта английская велеречивость. Он звонко чокнулся с Эссексом, и они выпили еще.


Эссекс нимало не смутился, напротив, он был доволен, что Молотов облегчил ему задачу.


Все дело в том, мистер Молотов, сказал он, что мы-то с вами понимаем друг друга в любых условиях и за обеденным столом, и за столом конференции, и за рюмкой водки. Они чокнулись снова. С вами я могу разговаривать, и для разговора с вами я, собственно, приехал в Москву. Думаю, что нам вдвоем удалось бы в значительной мере разрешить ту маленькую проблему, о которой мы уже беседовали. Я не теряю надежды, что вы дадите мне возможность побеседовать с вами еще раз, чтобы навсегда уладить это совершенно ненужное разногласие между Россией и Англией.


Молотов оглянулся на Сушкова. Молодой дипломат стоял в другом конце комнаты и разговаривал с Мак-Грегором.


Вот, пожалуй, еще двое, которые понимают друг друга, сказал Молотов.


Эссекс последовал за его взглядом и увидел Мак-Грегора. Молотов улыбался Эссексу так, будто сказал ему что-то приятное.


Только понимать недостаточно, быстро подхватил Эссекс. Нужно еще и решать, а это, пожалуй, мы с вами должны взять на себя.


Молотов встал. Какое бы решение мы ни приняли, все равно дело перейдет к этим молодым людям. Так стоит ли нам терять время?


Может быть, эти молодые люди лучше сумеют ответить на ваш вопрос, сказал Эссекс. Вот спросите их, считают ли они целесообразным, чтобы их начальники продолжали переговоры.


Эссекс сознательно бросил этот вызов, решив, что пришел момент сделать ставку на Мак-Грегора. Эссекс знал, что Мак-Грегор против прекращения переговоров. И если он в этом смысле выскажется в присутствии Молотова, это может оказать свое действие.


Но Молотов уклончиво улыбнулся и заговорил с молодым курдом.


Комната между тем наполнилась иностранными дипломатами помельче. Они вертелись у главного стола, подхватывали все тосты, смеялись всем шуткам и всячески старались доказать свою причастность к избранному кругу. Но они все же оставались за его пределами и потому чувствовали себя неловко и глупо. Однако необходимость делать вид, будто они и в самом деле значительные особы, вынуждала их терпеть это глупое положение. Эссексу вчуже было за них неловко, и он обрадовался, когда Молотов встал и отошел от стола, все еще с бокалом в руке. Молотов направился к выходу в сопровождении своей свиты, чокаясь по дороге с русскими и иностранными дипломатами. У самых дверей, где стояли Сушков и Мак-Грегор, он остановился.


Мистер Мак-Грегор, сказал Молотов. Я надеюсь, вы познакомились с нашими азербайджанскими гостями.


Мак-Грегор не сразу оправился от удивления.


Только с двумя, сказал он виноватым тоном.


Надо вам побеседовать с доктором Джехансузом. Ведь вы его знаете?


Знаю. Мак-Грегор посмотрел на старика, который дремал в углу.


Для вас неожиданность встретить его в Москве?


Для меня всякая встреча в Москве неожиданность, ответил Мак-Грегор. То есть я хочу сказать, для меня неожиданность, что я сам в Москве. Тут сплошные неожиданности. Это прозвучало не слишком вразумительно, и Сушков засмеялся.


Жаль, что вы так скоро уезжаете, сказал Молотов.


Мы думали еще немного задержаться, ответил Мак-Грегор и вдруг, к собственному изумлению, прибавил: Лорд Эссекс надеялся, что нам всем удастся встретиться еще раз. Ему не хотелось делать этот шаг, но он помнил о своих обязанностях.


Вам кажется, это принесло бы пользу? Молотов снял пенсне, потер переносицу и снова надел пенсне.


Мне кажется, лорд Эссекс очень желает этой встречи, сказал Мак-Грегор с отнюдь не дипломатическим прямодушием.


И вы думаете, что нам стоит встретиться? повторил Молотов свой вопрос.


Пожалуй, это единственный шанс на успех, сказал Мак-Грегор.


Что ж, попробуем это устроить, сказал Молотов и поднял свой бокал, чтобы чокнуться с Мак-Грегором. Но у Мак-Грегора в бокале не оказалось вина, и он бросился к столу наливать.


Как же это вы допускаете, чтобы у англичанина в России был пустой бокал? сказал Молотов Сушкову. Налейте ему и выпейте с ним. Он не стал дожидаться и вышел из комнаты.


Эссекс выждал несколько минут, затем подошел к Кэтрин и вместе с ней направился к выходу. Он посмотрел на Мак-Грегора, пытаясь поймать его взгляд, но Мак-Грегор был уже на другом конце комнаты и беседовал с азербайджанцем, не обращая на Эссекса ни малейшего внимания.


Он себя довольно странно ведет сегодня, сказала Эссексу Кэтрин. Она не на шутку злилась на Мак-Грегора за то, что он не старался быть все время с нею. Себя она совершенно в этом не винила, виноват был только сам Мак-Грегор. У нее было такое чувство, будто он обманул какие-то надежды, которые она на него возлагала.


Да, очень странно, сказал Эссекс. Где он пропадал весь вечер? Он мне был нужен.


Кэтрин взяла Эссекса под руку.


Не следовало с утра поить его шампанским, сказала она. И вообще никогда не давайте ему шампанского. Это не для него, он только становится невежливым, когда выпьет.


Теперь уже виноват был не только Мак-Грегор, но и Эссекс.


Ну, с меня, пожалуй, хватит, сказал Эссекс. Хотите, поедем домой?


Хочу, сказала она. Эти крепкие кавказские вина нагоняют на меня тоску и сон.


Они не спеша вышли на лестницу; Эссекс умел исчезать незаметно, когда это требовалось.


А Мак-Грегор? спросила Кэтрин. Ей не хотелось уезжать без Мак-Грегора. Она жаждала излить на него свою досаду и даже оскорбить его, если удастся.


Эссекс тоже хотел поговорить с Мак-Грегором, но тот упорно избегал их.


Мак-Грегор отлично обходится без нас, язвительно заметил он. Ну что ж, пускай. Дорогу домой он найдет.


Кэтрин не настаивала. Он почему-то заупрямился, сказала она. Вообще иногда я удивляюсь вашему долготерпению.


Они спустились вниз и подождали, пока разыщут их шубы. У Эссекса не нашлось мелочи, чтобы дать на чай старику-гардеробщику, но здесь это его не смутило. С подъезда выкликнули их машину; они вышли на улицу, и шум разговоров, смеха, музыки и пения слился позади в глухой нестройный гул.


Ну, что Молотов? спросила Кэтрин, когда машина покатила к посольству.


Эссекс отлично понял значение этого вопроса.


Ничего, все в порядке, уклончиво ответил он. Ему сейчас не хотелось думать о делах. Он так и не знал, согласился Молотов на встречу или не согласился. Может быть, Мак-Грегор что-нибудь сообщит; значит, оставалось только ждать Мак-Грегора, хотя ожидание было Эссексу так же ненавистно, как мысль о старости. Он постарался выкинуть все это из головы и повернулся к Кэтрин.


Вы изумительно красивая женщина, Кэти, сказал он и прижал к себе ее руку. Слава богу, что вы англичанка. Кэтрин не отстранилась.


Когда они подъехали к посольству, Эссекс сказал: У меня наверху есть еще бутылка шампанского. Хотите зайти, выпить со мной бокал?


А что-нибудь поесть у вас найдется? спросила Кэтрин.


Экономка всегда оставляет мне печенье и сыр.


Ну, если сыр, так я зайду, сказала Кэтрин.


Шел сильный снег. Чугунная ограда, улица, река на всем лежал толстый мягкий снежный покров. Холодный воздух бодрил, но они поспешили в комнату Эссекса, где топился камин. На маленьком столике стояло печенье, сыр и термос с горячим какао.


Можно сразу и приниматься? спросила Кэтрин. Звук собственного голоса показался ей каким-то нетвердым.


Ну, конечно. Эссекс помог ей снять шубку. Но неужели вы там не наелись?


Никогда не ем на приемах, ответила она. Мне не нравится такая еда.


Они ели и пили молча; шампанское, тепло камина создавали настроение уютного покоя. Это настроение не хотелось нарушать, и все же Эссекс должен был его нарушить, потому что ему хотелось от Кэтрин большего. Он чувствовал, что это будет нелегко. Кэтрин сидела рядом с ним, не противилась его близости, манила своей душистой теплотой, но никак его не поощряла. А Эссексу нужно было, чтобы его поощрили, он этого ждал, но он ждал слишком долго, и Кэтрин вдруг встала.


Пора, сказала она. Я совсем сплю.


А может быть, вы останетесь? тихо сказал Эссекс.


Она взяла со стула свою шубку.


Нет. Это ни к чему, ответила она, и Эссекс не понял, о чем она думала. Но он чувствовал в ней какую-то напряженность. Он подошел к ней и осторожно положил ей руки на плечи, легко, почти не касаясь ее. Она не отстранилась, но покачала головой и сказала: Не надо, Гарольд, потом повернулась и пошла к двери.


На пороге она остановилась и спросила совсем обычным тоном, так, чтобы не осталось никакой неловкости: Вы еще долго рассчитываете задержаться здесь? Это был тот же вопрос о Молотове, только в другой форме.


Нет, недолго, сказал Эссекс. И вы должны уехать в Лондон вместе со мной.


Когда Дрейк узнает про сегодняшнее, мне все равно придется уехать. Ну, спокойной ночи, Гарольд, и не пейте больше шампанского. Ложитесь спать.


Она затворила дверь, и Эссекс остался один со своими мыслями о ней.


Кэтрин медленно спустилась по главной лестнице. Ей было жарко, и в то же время она чувствовала, что внутри у нее все дрожит. Она не знала, что тут виной шампанское или непонятная злость, которую в ней вызывал Мак-Грегор. Ей захотелось выйти на улицу, на холод. Падающий хлопьями снег сразу умиротворил ее, но она решила не входить в дом, пока не успокоится совсем. Она перешла набережную и остановилась у парапета над рекой. Облокотившись на свежий, еще не примятый снег, она устремила взгляд на замерзшую реку, всю в отсветах кремлевских огней. Ее все еще лихорадило; она набрала в горсть снегу и стала тереть себе лицо. Вдруг она испуганно вздрогнула чей-то голос за ее спиной сказал: Что вы здесь делаете, Кэти?


Это был Мак-Грегор.


Мак-Грегор, милый, сказала она, выронив снежный комок. Она ухватилась за отвороты его пальто и почти припала к нему. Мак-Грегор был удивлен; волнение Кэтрин мгновенно передалось и ему.


Вы вся в снегу, сказал он и, сняв перчатку, стал смахивать снег с ее волос, бровей, подбородка. Она не выпускала отворотов его пальто и тянула, тянула его к себе, так что, в конце концов, он не выдержал и схватил ее за плечи. Он слышал, как глубоко и прерывисто она дышит.


Милый Мак-Грегор. Милый, милый Мак-Грегор, сказала она так тихо, что он едва услыхал. Он не знал, что делать. Мокрый мех шубки на мгновение отрезвил его, он уже хотел ее выпустить, но тут она взяла его руки, тихонько засунула их под шубку и положила на свои теплые плечи. Потом она снова прижалась к нему, подставила ему свое лицо, свои широко открытые влажные глаза и сказала еще раз: Милый Мак-Грегор. Он наклонил голову, ища губами ее губы. Ей было неловко стоять, но она все прижималась к нему, ласково и нежно. Дыхание их слилось, и Мак-Грегор потерял остатки самообладания.


Глава ШЕСТНАДЦАТАЯ


На следующее утро Эссекс проснулся с приятным чувством уверенности, что Кэтрин покорена окончательно. Он даже был доволен, что отпустил ее и не стал злоупотреблять преимуществом своего положения. Правда, в Кэтрин еще чувствовалось какое-то сопротивление, но оно относилось не к нему, а к воплощенной в его лице английской дипломатии, которую она инстинктивно ненавидела, а это со временем пройдет. Раз уж Кэтрин должна войти в его жизнь, незачем портить их отношения неуместной спешкой. Кэтрин из тех, к кому требуется бережный подход. Одно ясно: при желании он уже сейчас мог бы назвать ее своей. Если ему все же придется уехать в Лондон, не повидав Молотова, она уедет вместе с ним. В этом Эссекс не сомневался.


Он позавтракал с Дрейком не потому, что ему это доставляло удовольствие, но потому, что Дрейка (как и некоторых лондонских болванов) следовало расположить в свою пользу. При данных обстоятельствах важно было заручиться расположением всего официального персонала на случай, если беседа с Молотовым не состоится. Из этих соображений Эссекс с самого утра отправил депешу в Лондон, в которой объяснял свои действия и высказывал желание именно желание, а не намерение задержаться еще на несколько дней для подведения итогов. Он также поинтересовался текстом телеграммы Мак-Грегора, посланной в ответ на предписание выехать. К счастью, Мак-Грегор составил телеграмму в достаточно осторожных выражениях, и Эссекс благословил природную сдержанность шотландца.


Умиротворить Дрейка было задачей потруднее. Но Эссекс сумел в столь живых красках изобразить, как раздосадованы были русские его появлением на вчерашнем приеме, что Дрейк нехотя признал: да, пожалуй, эта затея имела некоторый смысл. На большее Эссекс и не надеялся, зная, что Дрейк все равно нажалуется в Лондон.


Чего вы, собственно, хотите добиться от Молотова, Гарольд? спросил его Дрейк за кофе. Разве не ясно, что он намерен игнорировать все наши попытки найти компромиссное решение? Иначе зачем бы он стал приглашать сюда этих азербайджанцев?


А, да это просто кучка учителишек, сказал Эссекс. Он искренно так думал, поскольку оказалось, что ни один из делегатов не слыхал, кто такой лорд Эссекс. Конечно же, это какие-то захудалые учителя. Да, Молотов намерен игнорировать нас, но я, чорт побери, не намерен допускать это.


Не вижу, как вы можете повлиять на его позицию.


Молотов умен, сказал Эссекс. Он знает, что если я уеду отсюда, ни до чего не договорившись, дело примет характер открытой борьбы. А русские такие горячие приверженцы ООН, что не захотят стать первой страной, которая заслужит ее осуждение. Они постараются по возможности избегать нас, но в какой-то момент это может стать опасным, и Молотов это знает.


Дрейка, однако, не так легко было провести.


Вас это гораздо больше волнует, чем Молотова, сказал он.


Дрейк спешил воспользоваться одним из тех редких случаев, когда можно было говорить начистоту. Эссекс сейчас вынужден был занимать оборонительную позицию, и это давало Дрейку большие преимущества. Думаю, что он сейчас чувствует себя довольно уверенно, и вы его не собьете, Гарольд.


Эссекс почувствовал, что его миссия действительно близка к провалу, раз он должен терпеть такое от Дрейка, но, тем не менее, стерпел.


Милый Френсис, вы меня еще не знаете, сказал он.


Может быть, может быть. Дрейк из великодушия не стал спорить. Но он решил использовать удобную минуту, чтобы затронуть другой вопрос. Я лично считаю, Гарольд, что вы здесь оказались в невыгодном положении.


Эссекс посмотрел на него удивленно.


Да, да, вам было бы легче, если бы вы привезли с собой настоящего помощника. Очень неудачный выбор этот ваш Мак-Грегор. Я уверен, что он не столько помогает вам, сколько мешает. Ваши трудности в переговорах с русскими в значительной мере зависят от того, что вам нехватает хорошо подготовленных материалов и советов опытного эксперта.


Может быть, вы и правы. Эссекс вздохнул, благосклонно принимая выраженное ему соболезнование.


Что вы думаете дальше делать с Мак-Грегором?


Ничего я с ним не думаю делать, сказал Эссекс. Когда приедем в Лондон, он вернется в департамент по делам Индии, где работал раньше.


А, между прочим, он мог бы оказаться полезным, сказал Дрейк. Понимаете, в Интеллидженс сервис вдруг сообразили, что мы сейчас имеем своего геолога в Москве.


Эссекс приподнял брови. А что им до этого?


Я точно не знаю, но, повидимому, речь идет о каких-то геологических данных. Тут есть один поляк, с которым Мак-Грегору надлежит побеседовать. Вопрос узко специальный. Я поговорю с Мак-Грегором.


Насколько я знаю Мак-Грегора, сказал Эссекс, вы берете на себя нелегкую задачу. Скорее всего, он откажется из принципиальных соображений.


Я не буду с ним так терпелив, как вы, сказал Дрейк.


Он умеет быть упрямым! Эссексу была приятна эта мысль.


Я тоже, сказал Дрейк. Мак-Грегор останется здесь, пока не сделает того, что от него требуется, вот и все.


Это ты так думаешь, сказал про себя Эссекс. Но от замечаний вслух он воздержался, и косвенный ультиматум Мак-Грегору остался в силе.


Мак-Грегор между тем сидел за столом и в ожидании Эссекса просматривал почту. Несколько оттисков статей из Вестника Лондонского геологического общества, два письма от матери. Она писала спокойные, ласковые письма, от которых Мак-Грегору становилось хорошо и спокойно. Она спрашивала, как в России с продовольствием, интересовалась, разыскал ли он русского минералога, оспаривавшего его заключения по поводу осадочных отложений на плато Хуш. Это место в письме вызвало у Мак-Грегора улыбку. Мать никогда не говорила на эту тему, но Мак-Грегор знал, как она огорчена, что последние пять лет он не двигается вперед. Война не прошла для нее бесследно, но весь смысл существования сына она попрежнему видела в его науке; на войне ли, в мирной ли обстановке он прежде всего должен был оставаться палеонтологом. Мак-Грегор еще раз перечитал оба ее письма. В них не чувствовалось никакого интереса к той миссии, с которой он приехал в Москву. Между строк читался вопрос: скоро ли он вернется, скоро ли сможет заняться опять своим настоящим делом? Она также напоминала ему, что отцовская библиотека в его распоряжении, и он может получить ее, когда захочет.


Мак-Грегор сложил оба письма и запрятал их подальше в ящик. Как некстати, что они пришли именно сегодня. В одолевавшей его сумятице мыслей четко оформилось сомнение понравятся ли друг другу Кэтрин и его мать. Слишком уж они разные, прежде всего тем, что мать женщина замкнутая, а Кэтрин очень норовистое человеческое существо, довольно бесцеремонно задевающее на своем пути других. Но, может быть, они сумеют поладить и ужиться, относясь друг к другу со спокойным уважением. Ему хотелось верить в это, потому что обе они были теперь самыми близкими ему людьми.


Кэтрин вдруг заполнила собой всю его жизнь, даже мысли о возвращении к старой работе были как-то связаны с нею. Он все еще не оправился от растерянности, в которую его повергла Кэтрин, от своего изумления перед неожиданно возникшей полнотой их отношений. Она, не колеблясь, создала эту полноту, и Мак-Грегор снова и снова растворялся в воспоминаниях об ее ошеломляющей нежности, о том такте, с которым она помогла ему преодолеть сомнения и колебания. Так живы были в нем воспоминания о пережитом, что он тряхнул головой, словно хотел отогнать их и вновь вернуть. Трудно было поверить в реальность того, что произошло, но одна отчетливая мысль подводила итог всему. Кэтрин принесла ему дар, который был равен самой ее жизни. И теперь, решая вопрос о своем будущем, он должен ответить ей тем же.


В сущности, он уже решил этот вопрос. Подобные перемены в жизни наступают так стремительно, что ничего решать не приходится. Мать мечтала, чтобы он поскорее вернулся к своей работе. Он теперь знал, что не вернется к ней никогда. Обстоятельства создали для него другую, новую жизнь и увлекли его с такой быстротой, что ему не осталось выбора. Но даже если бы пришлось выбирать, выбор не затруднил бы его. Он уже утратил живую, непосредственную связь со своей наукой. Зато его работа с Эссексом пошла хорошо, и он успел оценить те возможности, которые она открывала. Ему хотелось сыграть свою роль в разрешении иранской проблемы, а больше всего ему хотелось завоевать место в том мире, который был миром Кэтрин. Она отдала ему всю себя, не раздумывая и не останавливаясь на полпути. Так вправе ли он потребовать, чтобы она пошла за ним в его прежнюю жизнь и отказалась от своей? Возможно ли это? Ответ был один: нет. Он должен пойти ее путем, а путь Кэтрин это и есть та работа, которую он делает теперь. Таким образом, выбор был предрешен. На мгновение он почувствовал себя обездоленным и сокрушенным, ему показалось, что нет ничего на свете, за что стоило бы заплатить таким решением. В сущности, это даже не было решением, но теперь уже ничего нельзя было изменить.


Доброе утро, мистер Мак-Грегор. Это была мисс Уильямс. Что-то вы рано сегодня. Разве вы вчера не были на приеме?


Был, сказал Мак-Грегор.


И Кэтрин тоже ездила с вами?


Да, Мак-Грегор понимал, что мисс Уильямс ждет от него рассказа о вчерашнем приеме, что она по положению имеет на это право, но он не мог заставить себя говорить. Она почувствовала, что явилась некстати, покраснела и вышла; он этого даже не заметил.


Эссекс пришел сердитый, но Мак-Грегору даже стало легче от этого.


Куда вы вчера исчезли? спросил Эссекс. Вы мне были нужны.


Мне казалось, что без меня вам лучше, спокойно возразил Мак-Грегор.


Лучше? А как, по-вашему, я должен был объясняться? Вы же знали, что я хочу говорить с Молотовым.


Разве Троева не было?


Был, но что из этого? Мне нужны были вы, а не Троев.


На Мак-Грегора это не произвело впечатления.


Очень сожалею, сказал он. Мне в самом деле казалось, что вы и Кэти отлично справляетесь без меня. Он теперь мог позволить себе быть великодушным с Эссексом, говоря о Кэтрин; это даже доставляло ему удовольствие. Но у него не было мысли, что своим успехом у Кэтрин он одержал победу над Эссексом. Просто он себя почувствовал с ним больше на равной ноге. Ну как, договорились вы с Молотовым? спросил он.


Нет.


Эссексу очень хотелось спросить, о чем вчера говорил Молотов с Мак-Грегором, но у него не поворачивался язык. Это значило бы признать свою зависимость от Мак-Грегора, хотя Эссекс и убеждал себя, что он сам подстроил этот разговор.


Молотов согласился на встречу, сказал он Мак-Грегору. Так что мы должны быть готовы. Русским очень хотелось бы уладить дело полюбовно. Что ж, я, пожалуй, дам им эту возможность.


Мак-Грегор задал вопрос, которого от него и ждали: Каким образом?


Я предложу Молотову создать комиссию для расследования положения в Азербайджане, пояснил Эссекс. Проект такой комиссии у нас имеется. Он был выработан в Лондоне для конференции министров, но остался неиспользованным. Вот мы его и используем теперь. Если мы увезем отсюда соглашение об образовании англо-американо-русской комиссии по Азербайджану, я буду вполне удовлетворен.


А где будет местопребывание этой комиссии? В Москве?


Нет. В Азербайджане. На родной почве русские неуязвимы.


Не согласятся они, сказал Мак-Грегор.


Согласятся, заупрямился Эссекс. Сговорились все сегодня с ним спорить, что ли? Они увидят в этом средство протянуть время. Большинство расследований для того только и затевается. Но при желании можно обернуть дело всерьез и представить положение так, как это вам выгодно, если только большинство в комиссии на вашей стороне, а в данном случае так оно и будет.


Иначе говоря, вы рассчитываете на американцев, сказал Мак-Грегор и снова стал доказывать, что русские на это не пойдут; они сразу раскусят, в чем дело.


А я это так подам, что не раскусят, сказал Эссекс.


Но как же вы думаете провести это дело, сидя здесь? спросил Мак-Грегор.


А я не собираюсь его проводить. Мне нужно только добиться принципиального решения. Потом мы спокойно уедем домой, а остальное уже будет делать Лондон. Молотов, разумеется, захочет, чтобы в комиссии были и азербайджанцы, но мы тогда введем в игру Тегеран, и вместе с американцами у нас все равно будет большинство. Вы вчера говорили с этими азербайджанцами? Узнали, чего им тут надо?


Да, я говорил со всеми четырьмя.


Что, они действительно приехали обсуждать школьные дела?


Повидимому.


Есть среди них коммунисты?


Мак-Грегор покачал головой. Не знаю. По-моему, нет.


А военные?


Это уж твердо могу сказать, что нет.


Ну, тогда нам до них нет дела, сказал Эссекс, как бы ставя на этом точку.


Куда вы собираетесь направиться после Москвы? неожиданно спросил Мак-Грегор.


Эссекс живо повернул к нему голову. Я не знал, что вас интересует моя дальнейшая судьба, Мак-Грегор.


Просто я подумал о том, что с вами было приятно работать, сказал Мак-Грегор.


Рад слышать. Это становилось интересным.


Я хотел бы задать вам один вопрос.


Да?


Можно?


Пожалуйста.


Кем вы были до того, как стали дипломатом? медленно проговорил Мак-Грегор.


Военным, ответил Эссекс, все больше удивляясь.


И вам пришлось выбирать между этими двумя поприщами?


Да нет, собственно. На армию я всегда смотрел, как на сборище актеров героического амплуа, которые упорно отказываются стать взрослыми людьми. Но выбор вообще был ограниченный. Церковь, армия, дипломатия. На мой вкус, последнее было единственным стоящим делом.


А что? Вы все-таки стали подумывать о дипломатической карьере?


Может быть, сказал Мак-Грегор.


Ответ был уклончивый, но Эссекс почувствовал за ним что-то серьезное, и это возбудило его любопытство. Если Мак-Грегор стал подумывать о профессии дипломата, значит, он отказывается от того крошечного преимущества, которое у него имелось перед Эссексом. До сих пор Мак-Грегор оставался в какой-то мере неуязвимым, потому что дело, которым он был занят, не представляло для него насущного интереса. Но, решив стать профессиональным дипломатом, он тем самым утрачивал эту раздражавшую Эссекса независимость. Кроме того (и это Мак-Грегор должен понимать), всякая его надежда добиться чего-нибудь на этом поприще будет зависеть от расположения Эссекса. Эссекс заранее радовался открывающимся перед ним возможностям.


Вам везет, сказал он. У Дрейка как раз есть к вам поручение для начала. Вы можете выполнять его параллельно с вашей работой для меня. Ступайте, переговорите с ним.


Что за поручение?


Что-то по геологической части. Я сам точно не знаю. Дрейк вам все расскажет. Эссекс был намеренно небрежен. Мак-Грегор, верно, рассчитывал, что он отнесется с сочувствием и одобрением к его мечтам о дипломатической карьере, предложит ему помощь, совет и руководство. Но если так, придется Мак-Грегору заплатить за это более благоразумным поведением и более добросовестным сотрудничеством.


Он меня ожидает? спросил Мак-Грегор.


Нет. Эссекс мельком взглянул на Мак-Грегора и подивился, откуда в нем сегодня такая покладистость. Но тут же он решил воспользоваться этим.


Займемся раньше делами комиссии, сказал он. Вызовите, пожалуйста, мисс Уильямс со всеми материалами. С Дрейком вы успеете поговорить поздней.


Когда Мак-Грегор наконец отправился к Дрейку, его нервы были еще болезненно напряжены после испытания, которому сегодня подверглась его выдержка. Неизвестно почему, Эссекс все утро всячески старался задеть и унизить его. Обсуждая с ним подробности формы, в которой должно было быть сделано предложение об организации комиссии, Эссекс не раз сажал его в галошу. Несмотря на свою природную сообразительность, Мак-Грегор, в конце концов, стал чувствовать себя круглым дураком; Эссекс так запутал его, что он утратил всякую надежду постигнуть когда-либо самые элементарные основы дипломатического искусства.


И вот теперь перед ним сидел Дрейк.


Я не разбираюсь в деталях этого задания, говорил Дрейк, но, насколько можно судить, речь идет о получении каких-то технических сведений. Вам просто нужно применить свои познания в области геологии.


Мак-Грегор бегло проглядел отпечатанную на машинке инструкцию, которую ему подал Дрейк. Он сразу увидел, что дело касается сведений о геологических изысканиях русских. Первый пункт требовал исчерпывающих данных о разведке недр в тех районах, где предполагалось наличие урановой руды. Дальше можно было не читать.


Для кого эти сведения? спросил он Дрейка.


Неужели об этом нужно говорить? сказал Дрейк.


И снова Мак-Грегор почувствовал себя дураком.


Нет, сказал он.- Понятно и так: они для военно-разведывательной службы. Это была мало приятная истина, но он не захотел закрывать на нее глаза. Тут все должно было быть начистоту, без обмана.


Вы не собираетесь, я надеюсь, уклоняться от этого задания? многозначительно спросил Дрейк.


Собственно, оно не по моей специальности, сказал Мак-Грегор.


А я слыхал, что вашей специальностью во время войны была именно разведка. Ведь вы были информатором по вопросам геологии в африканском кавалерийском летучем отряде?


Не совсем так, но вроде.


Так считайте, что вы продолжаете свою военную работу, повелительно сказал Дрейк.


Мак-Грегор усилием воли заставил себя сдержаться.


Но это значит считать, что мы воюем с Россией? сказал он.


Ничего это не значит. Дрейк сердито отложил перо и поднял голову. Он не предложил Мак-Грегору сесть и все время делал вид, что очень занят. Не собираетесь ли вы спорить еще и по этому поводу?


Мак-Грегор покачал головой.


Я ни о чем спорить не собираюсь, сказал он спокойно, но угрюмо.


Тогда ступайте и принимайтесь за дело.


Один вопрос, сказал Мак-Грегор (и с горечью подумал: неужели же это тот компромисс, на который он считал себя обязанным пойти, та задача, которую он должен выполнять не рассуждая, как часть повседневных обязанностей дипломата?) Откуда я возьму эти сведения? Я вижу, что кое-что можно почерпнуть просто из отчетных сводок, если мне удастся получить к ним доступ. А остальное?


Дрейк видел, как Мак-Грегору противно, и наслаждался этим.


Когда вы прочтете инструкции и вникнете в их суть, зайдите ко мне еще раз. Я вас свяжу с одним человеком, от которого вы получите информацию. Но помните, записывать ничего нельзя, а эти инструкции вы должны выучить наизусть и возвратить мне. Сведения, которые вам передаст тот человек, вы тоже должны запомнить наизусть и постараться не забыть до возвращения в Лондон. Все очень просто, сказал Дрейк.


Кака