Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Спелеологический клуб СибирьПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Раритеты

Владимир Санин Новичок в Антарктиде




ПОЛЯРНЫЕ БЫЛИ


УЧАСТНИКУ И РУКОВОДИТЕЛЮ ДРЕЙФОВ,


ЗИМОВОК И ЭКСПЕДИЦИЙ,


ДОКТОРУ НАУК В УНТАХ И ПОЛУШУБКЕ


АЛЕКСЕЮ ФЕДОРОВИЧУ ТРЕШНИКОВУ


ПОСВЯЩАЕТ ЭТО ПОВЕСТВОВАНИЕ


БЛАГОДАРНЫЙ АВТОР.


* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *


Одна макушка тянет за собой другую


Решающую роль в моем путешествии в Антарктиду сыграла шарообразность Земли.


Как и всякая планета, наша Земля имеет два полюса. К одному из них, Северному, я пробирался на дрейфующей льдине, о чем поведал в повести, неосмотрительно названной "У Земли на макушке". С тех пор, стоило мне увидеть кого-либо из знакомых, как тот делал вид, что не верит своим глазам.


- Нет! Это не ты! Ибо ты давно уже должен был махнуть на вторую макушку!


- А почему, собственно, я должен на нее махнуть? - поначалу удивлялся я.


- Как почему! - восклицал знакомый и долго мне внушал, что тему нужно "кольцевать" и что он на моем месте давно уже рвался бы на собаках к Южному полюсу. К сожалению, заключал знакомый, радикулит заставляет его рваться на самолете в Сочи.


Едва я успевал посылать ко всем чертям одного советчика, как появлялся другой


- Когда порадуешь чем-нибудь веселеньким о пингвинах и айсбергах?


Мое упрямство стало вызывать всеобщее недоумение. Мне дали понять, что раз уж я соизволил сказать "а", то теперь не имею права увиливать от "б", так как одна макушка тянет за собой другую. Я отбивался, отшучивался, возмущался, но добился лишь того, что на меня стали смотреть как на злостного саботажника, который всякими правдами и неправдами ускользает от давно всеми решенного путешествия в Антарктиду.


А между тем по натуре я домосед, причем из самых отпетых. Даже выдернуть меня для прогулки в наш химкинский лесок, который столь заманчиво зеленеет в пятнадцати минутах ходьбы, сложное и порою мучительно трудное дело. Двигаться в пределах своей квартиры - вот идеал, к которому я всю жизнь стремлюсь и, увы, безуспешно, потому что за все время трудов на ниве литературы я собрал с потолка своего кабинета лишь чахлый урожайчик в два-три сюжета для рассказов.


Добила меня жена. Посмотрев однажды на своего терзаемого угрызениями совести мужа, она сказала:


- Раз уж так получилось с этими двумя макушками - то поезжай. Только обещай в пургу застегивать шубу на все пуговицы.


Я собрал чемоданы и поехал в Антарктиду.


Мои предшественники в открытии Антарктиды


Быть может, другого, снедаемого тщеславием корреспондента угнетало бы то обстоятельство, что до него в Антарктиде уже побывали люди, которые сняли все сливки. Конечно, чего лукавить, приятно быть первооткрывателем: слава, цветы, автографы, влюбленные взоры девушек и прочее. Но, во-первых, эта слава зарабатывается нечеловечески тяжким трудом, и, во-вторых, она, увы, нередко бывает посмертной. Поэтому меня нисколько не обескураживало, что мое открытие Антарктиды, быть может, не произведет впечатления разорвавшейся бомбы. Так оно и произошло; правда, когда я вернулся на "Оби", три тысячи человек, ликуя, рванулись к борту, но на мои растроганные приветствия ответили лишь двое - жена и сын. Остальные 2998 встречающих обращались ко мне со словами любви и дружбы только тогда, когда я, пытаясь пробраться к своим, наступал на чьи-то ноги.


Как бы то ни было, мое открытие Антарктиды состоялось; более того, на карте ледового континента, возможно, появится мое имя, ибо волею обстоятельств мне было суждено побывать там, где еще не ступала нога человека. В дальнейшем вы узнаете подробности открытия "Сугроба Санина" на внутриконтинентальной станции Восток, или полную драматических коллизий историю "зимовки в Антарктиде" неподалеку от станции Молодежная. Думаю, что даже этот скромный вклад в изучение Антарктиды - ограничимся пока данным перечнем - дает автору известное право связывать свое имя с географическими открытиями на шестом материке. Но, сознавая, что и до меня было сделано немало, считаю своим долгом совершить краткий экскурс в историю. Таким образом, я не только отдаю дань справедливости предшественникам, но и решительно отметаю всякие возможные обвинения в чрезмерном преувеличении собственных заслуг.


Некоторое основание считаться одним из первых предшественников имеет знаменитый пират XVI века Френсис Дрейк. Скажем прямо, он гонялся не столько за славой, сколько за испанскими кораблями, которые доставляли в метрополию награбленное в Южной Америке и Вест-Индии золото. Корабли Дрейк топил, а золото перегружал на борт своей бригантины. В те времена за подобные валютные операции джентльмена удачи вешали на рею и не снимали до тех пор, пока он не давал клятву исправиться, но Дрейк, дорожа своим здоровьем, принял в долю влиятельного в Англии человека - королеву Елизавету. Не знаю, как они там делили добычу, но Дрейк получил звание адмирала и право грабить испанцев на законных основаниях, благодаря чему вошел в историю Англии как один из ее величайших патриотов. А с географией дело обстояло так. Однажды судьба и сильная буря загнали его корабли в далекий южный пролив, отделяющий Огненную Землю от Антарктического полуострова. До Дрейка еще никто, по-видимому, так близко к Антарктиде не подходил, и посему благодарное человечество назвало пролив его именем.


Но главный подвиг прославленного пирата, за который мы с вами, уважаемые читатели, должны ежедневно возносить ему хвалу, прямого отношения к Антарктиде не имеет. Дело в том, что он привез из Америки в Европу первый мешок картошки, без которой ныне мы не мыслим своего существования. Так что, если вы сейчас собираетесь обедать, помяните Дрейка добрым словом.


Следующим к моем перечне идет другой знаменитый англичанин, капитан Джеймс Кук, который двести лет назад открыл множество южных островов и великодушно подарил их своему монарху, не оставив себе ни одного. В то время крупнейшие ученые спорили на тему, вызвавшую бы снисходительную улыбку у сегодняшнего школьника: существует Южная Земля или нет? На проверку и был послан третейский судья Кук, который должен был либо открыть и присоединить к Британской империи Антарктиду, либо прекратить все разговоры о ее существовании. Отважному капитану не удалось сделать ни того, ни другого; хотя он впервые в истории и пробился через Южный полярный круг, но сплошные льды, айсберги и пурга заставили его "Резолюшн" повернуть на Север. И Джеймс Кук заявил: "Земли, что могут находиться на юге, никогда не будут исследованы!"


К заявлению Кука присоединился и такой авторитетный ученый, как Иммануил Кант, который не допускал, чтобы к югу от шестидесятых широт могла быть открыта сколько-нибудь крупная земля. Поэтому, несмотря на свое глубокое уважение к великому философу, я никак не могу включить его в число своих предшественников.


Внимание! Сто пятьдесят лет назад из Кронштадта вышли два парусника: "Восток" и "Мирный" В наши дни, когда подобные скорлупки пересекают океан героев-мореплавателей показывают по телевидению, о них пишут газеты, и нет человека, который не мечтал бы заполучить автограф у легендарных храбрецов. В те годы еще не было радио, телевидения и рекламы, и моряки зарабатывали не столько славу, сколько ревматизм и цингу. Слава приходила к ним позднее, хотя и не воплощенная в материальные ценности, но от этого ничуть не менее весомая в глазах благодарных потомков.


"Восток" и "Мирный", корабли русской экспедиции под командованием Беллинсгаузена и Лазарева, после многомесячных странствий во льдах, много раз пересекая Южный полярный круг и возвращаясь обратно, сумели наконец пробиться к неизвестной земле. Каждый читатель, которому уже доводилось открывать неизвестные земли, может легко представить себе восторг людей, впервые ступивших на материк, существование которого было поставлено под сомнение.


Это был тот самый Антарктический полуостров, отделенный от Южной Америки проливом Дрейка. Значительную часть его Беллинсгаузен нанес на карту и совершил обряд крещения нескольких островов. На один из них, остров Ватерлоо, сто пятьдесят лет спустя ступила нога автора этих строк.


Итак, Беллинсгаузен и Лазарев перерезали ленточку и объявили Антарктиду открытой. Это произошло согласно опубликованным судовым документам 28 января 1820 года, а спустя несколько дней американский охотник на тюленей Палмер, бороздивший антарктические воды, также вышел размять ноги на материк. Эти несколько дней до сих пор не дают покоя некоторым географам. Они никак не могут простить Палмеру его оплошности и понять, что если бы даже Палмер знал, что может первым ступить на неизвестную землю, то наверняка променял бы этот не дающий ни цента прибыли приоритет на сотню бочек ворвани и несколько дюжин тюленьих шкур. Факт остается фактом: Палмер открыл уже до него открытую Антарктиду.


Отдавая должное последующим предшественникам - Уэдделлу, Биско, Смиту и некоторым другим, - отмечу, что ими, как и Палмером, двигала погоня не столько за географическими открытиями, сколько за китами и тюленями. Уэдделл в поисках тюленей заплыл в одно из самых больших и холодных морей на земном шаре, которое теперь носит его имя, равно как и тюлени Уэдделла, назвавшие себя так в знак признательности капитану за то, что он покинул море, не успев перебить их всех до единого.


К этому времени Антарктида получила наконец признание ученых; они поверили в нее и насели на свои правительства с требованием экспедиций. И с разных сторон к ледовому материку почти одновременно двинулись прославленный француз Дюмон-Дюрвиль, первооткрыватель многих тропических островов, и молодой энергичный англичанин Джемс Росс. Антарктида высоко оценила заслуги обоих исследователей и навеки нанесла их имена на свою карту. Особенно значительны были успехи Росса: на своем "Эребусе" он забрался на юг до 78-го градуса южной широты, открыв по пути на побережье действующий вулкан. Чтобы сделать приятное своему кораблю, Росс назвал вулкан Эребусом, что значит "преисподняя". Королеве капитан подарил открытую им Землю Виктории, а самому себе - гигантский шельфовый ледник Росса по площади раза в три-четыре больше Англии.


А в канун XX века дошла очередь и до Южного полюса. Первым отправился на его штурм норвежец Карстен Борхгревинк через ледник Росса. Но полюс знал, что достичь его суждено другому, и посоветовал храброму норвежцу не искушать судьбу. Однако, хотя Борхгревинк и зарулил своих собак обратно, рыцари географических открытий уже не могли успокоиться. И настало время не имеющего себе равных по драматизму антарктического поединка, в котором не было стрельбы, но который закончился гибелью побежденного.


С двух разных сторон к Южному полюсу ринулись два великих путешественника: англичанин Роберт Скотт и норвежец Роальд Амундсен. Но если об экспедиции Скотта знал весь мир, то о намерениях Амундсена никто не подозревал, кроме умевшего хранить тайну экипажа "Фрама", доставшегося Амундсену в наследство от Нансена, и гренландских собак, давших обет молчания. Поэтому Скотт не торопился - это обстоятельство и сыграло трагическую роль в его судьбе. Когда он узнал о своем неожиданном сопернике, было слишком поздно - норвежец опережал англичанина на добрую сотню километров. К тому же Роберт Скотт, как истый представитель Альбиона, сделал ставку на лошадей, а Роальд Амундсен - на собак. И в заочном поединке победили собаки - маньчжурские пони Скотта пали, не выдержав борьбы со льдом. А Скотт и его товарищи вынуждены были сами впрячься в сани, в то время как экспедицию Амундсена к полюсу мчали собаки...


Вот что пишет Стефан Цвейг о безмерно трагической для Скотта минуте, когда он ценой неслыханных мучений достиг полюса: "...черный флаг, прикрепленный к поворотному шесту, развевается над чужой, покинутой стоянкой: следы полозьев и собачьих лап рассеивают все сомнения - здесь был лагерь Амундсена. Свершилось неслыханное, непостижимое: полюс Земли, тысячелетиями безлюдный, тысячелетиями, быть может с начала начал, недоступный взору человеческому, - в какую-то молекулу времени, на протяжении месяца открыт дважды. И они опоздали - из миллионов месяцев они опоздали на один-единственный месяц, они пришли вторыми в мире, для которого первый - все, второй - ничто! Напрасны все усилия, нелепы перенесенные лишения, безумны надежды долгих недель, месяцев, лет".


Но подвиг капитана Роберта Скотта, погибшего в пургу со своими товарищами от голода и холода в двадцати километрах от спасительного склада с продовольствием и топливом, не был напрасным. Найденные у тела начальника экспедиции его дневники, которые он вел до последней минуты, их заключительные слова: "Ради бога, не оставьте наших близких", расшифровка последних дней и часов трагедии всколыхнули мир и сделали Роберта Скотта одним из самых светлых героев в богатой героями истории человечества.


Мечта всех полярников, зимующих в Антарктиде, - поклониться домику Роберта Скотта, построенному им перед броском на полюс неподалеку от вулкана Эребус, где ныне расположена американская станция Мак-Мердо. Из моих антарктических товарищей это удалось лишь летчику Владимиру Афонину, рассказ о котором еще впереди, и не удалось мне, хотя обстоятельства складывались так, что до самого ухода из Антарктиды я хранил эту надежду.


Итак, открытие Южного полюса осталось за Роальдом Амундсеном, что я констатирую не без сожаления, не потому, упаси бог, что ставлю под сомнение подвиг великого норвежца, а потому, что сохраняю детскую влюбленность в капитана Немо, который волею Жюля Верна водрузил на полюсе свой, тоже черный, флаг. Однако, несмотря на то, что Немо в действительности не было, полюс он все-таки открыл раньше Амундсена. Так что будем считать, что славу они делят по крайней мере поровну.


И еще славные имена: упорнейший исследователь шестого континента англичанин Эрнест Шеклтон, не дошедший до самой южной точки планеты менее двухсот километров, и австралиец Дуглас Моусон, первооткрыватель Южного магнитного полюса.


Моусон - одна из наиболее симпатичных фигур в истории антарктических открытий. Во время путешествия по ледовому материку он, похоронив погибших товарищей, остался один в безмолвной снежной пустыне, больной, обмороженный, почти без всякого продовольствия - и это в ста шестидесяти километрах от лагеря! Проваливаясь в трещины и чудом выбираясь из них, продвигаясь вперед по нескольку километров в сутки, Моусон все же дошел до лагеря неповторимый подвиг, за который перед славным австралийцем всегда будут снимать шапки полярники мира.


Далее следует американец Ричард Берд. В 1929 году Берд впервые пролетел над Южным полюсом, потом несколько месяцев прозимовал в одиночестве, чудом остался в живых, совершил впоследствии множество походов и подарил Антарктиде на добрую память станцию, названную его именем.


С 1956 года ледовый материк прочно оседлали советские полярники. Основание обсерватории Мирный связано с именем Михаила Сомова, а до полюса холода и геомагнитного полюса Земли - будущей станции Восток, совершив уникальный санно-гусеничный поход по ледяному куполу, добрался Алексей Трешников - выдающийся теоретик и практик советской полярной школы.


И к 1970 году в Антарктиде побывало уже пятнадцать советских экспедиций.


На этом позвольте закончить главу о моих предшественниках, к которым я время от времени буду возвращаться. Ниже последует правдивый и до предела документальный рассказ о моем путешествии в Антарктиду.


Несколько страниц прощания


В Антарктиду уходят из Ленинграда, с Васильевского острова.


У причала стоял "Профессор Визе", беленький, чистый, изящный. Он вызывал какие-то совсем не антарктические ассоциации. На таком корабле нужно, наверное, отправлять молодоженов в свадебные путешествия - настолько его внешний вид создает впечатление легкости и беззаботности бытия, то есть как раз именно тех иллюзий, которые являются важными компонентами медового месяца, - нечто вроде розового масла в духах.


Но мы расставались отнюдь не с иллюзиями, а со своими женами согласитесь, разница принципиальная. Они стояли рядом с нами и смотрели на красавец теплоход без всяких признаков восторга, как смотрят на разлучника, ибо в Антарктиду провожают надолго.


Большинство из тех, кого провожают, вернется домой года через полтора. Это основной, зимовочный состав.


Меньшая часть полярников идет "на сезон". Это примерно полгода.


Самое неопределенное положение у меня. В отличие от остальных членов экспедиции, имеющих четкий план работы, я обязан делать лишь одно: соблюдать правила внутреннего распорядка и техники безопасности. Иными словами, примерно вести себя на судне и остаться в живых в Антарктиде. Контроль за выполнением правил был возложен на меня. Я обязался глаз с себя не спускать и сурово пресекать малейшие нарушения. В случае же моей гибели я обещал не предъявлять никаких претензий и похоронить себя за свой счет.


Неопределенной была и продолжительность моей поездки. По первоначальной договоренности я должен вернуться обратно на "Визе". Это означало, что в Антарктиде я могу пробыть всего лишь дней десять - срок, вполне достаточный для туриста, но совершенно неприемлемый для автора ненаписанной книги о шестом материке. На этот счет у меня был план, которым я пока не делился с женой и который впоследствии, как увидит читатель, был успешно претворен в жизнь.


Вернемся, однако, на причал. Я жадно осматриваю своих будущих товарищей. Их легко узнать по новым кожаным курткам и вязаным шерстяным шапочкам. Ребята крепкие, обветренные, таких я видел на Севере. А вот наконец и знакомые лица - меня пришли благословить Владимир Панов и Лев Булатов, бывшие сменные начальники дрейфующей станции "Северный полюс-15". Я рад их видеть. Мы успели подружиться там, на льдине, и я жалею, что на этот раз мы не будем вместе. Владимир Васильевич сильно поседел. Сам он не без юмора говорит об этом, но я знаю, какой опасной была его последняя, еще не оконченная научная работа. Он исследует обледенение судов, явление, при котором случается оверкиль - судно переворачивается вверх килем, что приводит к его быстрой и неизбежной гибели вместе с экипажем. Вот Панов и поседел, хотя ему только сорок лет, - ведь свою научную работу он проводит не в кабинете, а в открытом море на обледеневшем судне, и были случаи, когда весь экипаж не мог уснуть, не зная, что мгновенье грядущее ему готовит.


Панов и Булатов на добрый десяток градусов поднимают мое минорно-прощальное настроение: оказывается, мне предстоит увидеть немало старых знакомых со станции СП-15!


Кончает долгую зимовку на станции Восток аэролог Володя Агафонов, три недели назад ушел в Антарктиду на "Оби" мой сосед по домику на льдине Борис Белоусов, а со мной вместе идут на "Визе" механик Павел Андреевич Цветков и Василий Семенович Сидоров - тот самый начальник дрейфующей станции "Северный полюс-13", которого вместе с тремя товарищами в последний момент спасли с расколотой льдины и о встрече с которым я писал в заключительной части повести "У Земли на макушке". Это тем более интересно, что Сидоров идет начальником внутриконтинентальиой станции Восток, а побывать на Востоке - моя тайная и заветная мечта.


Кроме того, на "Визе" идет еще один знакомый мне человек - штурман полярной авиации Игорь Петрович Семенов. Мы познакомились в поликлинике, где вместе проходили изнурительное медицинское обследование на предмет годности поездки в Антарктиду и где после анализа крови, на который нужно было явиться натощак, съели на "брудершафт" плитку шоколада.


А вот и сам Игорь Петрович - стоит на трапе и фотографирует свою не очень весело улыбающуюся Людмилу Николаевну. Она провожает мужа на полгода - так, во всяком случае, думают она сама и Игорь Петрович, и оба они не подозревают, какой сюрприз преподнесут им обстоятельства через несколько месяцев. А сейчас Игорь Петрович мне подмигивает, показывает пальцем на ухо, и мы смеемся: вспоминаем резолюцию на моем медицинском деле. Я триумфально прошел все кабинеты и неожиданно потерпел фиаско у старушки Ухогорлонос. Она заупрямилась и ни и какую не хотела пропускать меня в Антарктиду, потому что я плохо слышу на правое ухо. Тщетно я уговаривал, клялся и божился, что левым ухом слышу как летучая мышь, тщетно ссылался на Бетховена, который вообще был совершенно глух, но сочинял совсем неплохую музыку. Ухогорлонос тонко возражала, что, во-первых, я не Бетховен, а во-вторых, она хотела бы знать, как бы он сочинял свою "Аппассионату", когда вокруг него были бы сплошные ледники и айсберги. Целый день я дрался как лев за свое законное право стать антиподом и наконец добился уникальной резолюции: "Годен как писатель". Обидно было начинать путешествие в столь приниженном положении я сразу почувствовал себя ефрейтором, с которого содрали лычки, но Игорь Петрович меня успокоил. В Антарктиде, рассудил он, где каждая пара рабочих рук на учете, даже писатель может принести некоторую пользу - например, в качестве мальчика на камбузе.


Промозглый ноябрьский ветер был бессилен рассеять толпу провожающих. Митинг прошел, судовая трансляция многократно повторила: "Всем посторонним покинуть борт", а "посторонние", сдерживая и не сдерживая слезы, никак не хотели расставаться со своими полярными бродягами.


Мне еще предстояло разобраться, почему человек полжизни добровольно проводит в условиях, сплошь начиненных трудностями и опасностями. С виду люди как люди, а почему-то вечно их тянет туда, где они будут мерзнуть, бороться с пургами, полгода не видеть солнца, отчаянно скучать по детям и женам, театру и футболу, считать дни до возвращения. Там, на Севере, мне не удалось понять это до конца.


Ладно, разберусь.


Прощание, эта агония расставания, закончилось. "Профессор Визе" отчалил, и спустя несколько часов в навалившейся тьме мы уже с трудом различали огни Ленинграда.


День первый


Мы удалялись от дома со скоростью семисот километров в сутки. "Визе" шел красиво. В глазах ветеранов, которые привыкли путешествовать к другой земной макушке на старенькой "Оби", он даже не шел, а стремительно несся: "0бь" выжимает из себя от силы 12 узлов, а "Визе" - все 18. Балтика была спокойна, мы раскланивались со встречными судами и миля за милей приближались к датским проливам. Их ожидали с особым нетерпением: чье сердце не дрогнет при мысли о том, что ты собственными глазами увидишь замок Гамлета, легендарный Элсинор?


Превосходное судно! В первый же день я облазил его снизу доверху и могу сообщить некоторые подробности, знание которых пригодится тем, кто уже решил для себя отправиться в Антарктиду. Длина - 124 метра, ширина - 17,5 метра, водоизмещение - 7 тысяч тонн, экипаж - 86 человек. Судно до отказа начинено всевозможными лабораториями, где проводятся метеорологические, физические, химические, биологические и прочие научные исследования, что делает "Визе" уникальнейшим полярным кораблем и предметом особой гордости Ленинградского арктического и антарктического института. У "Визе", кстати, есть близнец - "Профессор Зубов"; насколько мне известно, только советские полярники могут похвастаться такими плавучими научно-исследовательскими институтами.


На верхней палубе - шлюпки, разнообразное научное оборудование, глубоководные лебедки, установки для запуска метеорологических ракет и стол для пинг-понга. Научные и прочие совещания проводятся в конференцзале, прием пищи (боже, какой оборот!) в столовой команды и в кают-компании. Повсюду в изобилии душевые кабины - купайся вдоволь, на судне действует установка по опреснению морской воды.


В каютах живут по два-три человека, воздух чистый - вентиляторы и "кондишен", столь нежно любимый моряками в тропиках.


Ничего не скажешь - условия для жизни и работы отличные.


Да, к сведению тех, кто содрогается от ужасных рассказов о морской болезни: на "Визе" имеются "успокоители" - крылья или как их там назвать, которые при волнении моря выползают из корпуса и гасят бортовую качку.


После такого вступления читатель может вообразить, что раз судно научно-исследовательское, то оно отдано во власть вдумчивых бородатых ученых, которые рассеянно бродят по палубам, курят и время от времени вскрикивают: "Эврика, черт меня возьми!" Ничего подобного! То есть вдумчивые бородатые люди действительно бродят и вскрикивают, но верховной властью обладает, конечно, старпом (не говоря, разумеется, о капитане, который, как и положено богу, сидит на Олимпе и спускает вниз указания).


Старпом - это прежде всего порядок и дисциплина. А порядок - это в значительной мере швабра, с помощью которой в каютах и коридорах поддерживается больничная чистота. Переборки между каютами, мебель, двери все в пластике, полы сверкают - смотрись как в зеркало, окурок бросить некуда. Несколько раз в день старпом проходит по всему судну в сопровождении боцмана - священное шествие, приводящее в трепет потенциальных нарушителей. В первый же день я оказался свидетелем драматичнейшей сцены: у двери кают-компании старпом обнаружил - ни за что не поверите! - обгоревшую спичку. Где ты, Шекспир, столь мастерски воссоздавший гнев короля Лира? Только твой гений мог бы найти изобразительные средства, чтобы описать гнев старпома, надолго пригвоздившего к позорному столбу виновников столь чудовищного проступка.


К вечеру старпом Селезнев собрал участников экспедиции в столовой команды. Он предстал перед нами в оранжевом спасательном жилете и прочитал лекцию, предмет которой вызвал повышенный интерес слушателей, - речь шла о нашем возможном кораблекрушении. Началась лекция следующими жизнеутверждающими словами:


- Когда вы будете тонуть...


Подождав, пока слушатели не израсходовали свой запас несколько нервного смеха, старпом с присущим ему хладнокровием повторил вышеприведенную чеканную фразу и принялся объяснять устройство пробкового жилета, или пояса, как его иногда именуют. Посыпались вопросы:


- А как действует порошок против акул?


У всех вытянулись шеи.


- Превосходно, - последовал ответ.- Правда, еще не до конца выяснено, отпугивает он акул или, наоборот, привлекает.


- А зачем в этом кармашке свисток?


- Как зачем? Когда вы будете тонуть (мертвое молчание аудитории лишь оттенили несколько предельно жалких смешков), чем вы станете подавать сигнал проходящему кораблю?.. Если, конечно, таковой окажется на месте происшествия... Свистеть при помощи пальцев, как вы это делаете на стадионе, сил не будет, вот свисток и пригодится.


- А зачем застегивать на шее жесткий воротник? Чтобы не простудиться?


- Вопрос поставлен безграмотно. Допустим, вы устали шлепать по воде онемевшими руками и начинаете терять сознание. В эти трудные минуты вся надежда на воротник - благодаря ему голова будет лежать на поверхности, и вы получите отличный шанс еще немного продержаться.


- Значит, в таком жилете можно запросто качаться на волнах и читать газету?


- Совершенно верно. Читайте на здоровье... если выкроите свободное время.


В заключение старпом напомнил, что все мы, участники экспедиции, пассажиры. Поэтому в случае кораблекрушения мы не должны выскакивать в одних кальсонах из кают, нарушая общественное спокойствие, а, наоборот, должны тихо сидеть на своих местах, играть в шахматы и ждать команду "Оставить судно!" Вот тогдато мы обязаны, даже если партия недоиграна, спокойно выйти из кают, подняться на шлюпочную палубу и, галантно уступая друг другу очередь, занять положенные места в шлюпках.


Планы вверх ногами


И все-таки в первые дни мое настроение блуждало где-то возле нулевой отметки. Утомленные трудными сборами и насыщенными проводами, участники экспедиции отсыпались и почти не выходили из кают. Было одиноко и немного тоскливо - состояние, хорошо знакомое непрофессиональным бродягам, надолго покидающим родной дом. Угнетало и сознание того, что рядом с тобой - близок локоть, да не укусишь! - храпит в каютах живой "материал", которому нет до тебя никакого дела.


Я бесцельно бродил по верхней палубе, вновь переживая сцену прощания и втихомолку поругивая себя за безудержный оптимизм, который погнал меня на край света, - настроение, совершенно никудышное для начала дальнего путешествия.


И в этот момент я увидел Василия Сидорова. Он стоял у фальшборта, курил и с некоторой скукой смотрел на однообразную водную гладь. Внешность его не назовешь незаурядной: человек лет сорока, среднего роста, яркий свитер обтягивает широкую грудь, на лице приметнее всего светлые глаза с часто меняющимся выражением: то мягкие, чуть ли не добрые, и вдруг - холодноватые и колкие. Бьюсь об заклад, что девяносто девять из ста физиономистов не определили бы, что перед ними - один из самых бывалых советских полярников среднего поколения.


Пожалуй, не было на борту человека, с которым я так страстно желал бы поговорить. Василий Сидоров - это имя не только воскрешало мои воспоминания о дрейфующих станциях, оно ассоциировалось и с легендарным, заветным, необыкновенно ароматным для литератора словом "Восток" - именно так называется расположенная в недоступнейшем уголке Антарктиды станция, начальником которой шел смотревший на указанную водную гладь человек. В четвертый раз! А вы представляете, что такое четыре раза зимовать на полюсе холода? Я тогда еще не представлял, но сознавал, что Сидоров - человек, которому посчастливилось (можете заменить это слово другим, если хотите) мерзнуть больше любого из живущих на Земле людей. Знал и то, что именно ему довелось зафиксировать минимальную температуру на поверхности нашей планеты: 24 августа 1960 года Сидоров и его друзья, выйдя из домика на метеоплощадку, как зачарованные смотрели на столбик термометра, застрявший у отметки минус 88,3 градуса.


И вот этот самый Сидоров стоял в трех шагах от меня. Быть может, в другой ситуации я не рискнул бы просто так взять и подойти, но в экспедиции отношения упрощаются и этикет не требует обязательного шарканья ножкой. Поэтому я подошел и назвал себя, в глубине души надеясь, что Сидоров вспомнит нашу мимолетную встречу в центре Арктики. Вспомнил! Причем не мои разглагольствования за столом, а пластмассовый, как он выразился, "чемоданчик" для яиц, который по настоятельной просьбе матери я действительно таскал с собой в интересах диеты.


Мы посмеялись - отличное начало для разговора, ибо в смехе присутствует нечто такое неуловимое, что вызывает доверие и стимулирует дальнейшее общение.


Первый разговор у нас был короткий, но принял абсолютно неожиданный для меня оборот. Услышав, что по договоренности я должен уйти на "Визе" обратно, Василий Семенович неодобрительно покачал головой.


- Зря, - сказал он, и в глазах его, доселе доброжелательных, появился тот самый холодок. - Антарктиду увидеть можно и в кино. В ней пожить нужно. Хотите совет? Прощайтесь с "Визе", перебирайтесь на материк. Уйдете домой через полгода на "Оби".


- Я уже сам об этом подумывал. Но разрешит ли начальство?


- Думаю, что да. Начальник экспедиции Гербович, как увидите сами, человек суровый, но покладистый. Скажете ему, что хотите пожить на Востоке, и он...


Мои глава полезли на лоб.


- На... Востоке? - переспросил я детским голосом.


- Прошу прощения, - с легкой иронией проговорил Сидоров, - не подумал, что Восток, может быть, не входит в ваши планы.


- Какие там к черту планы! - заорал я. - О Востоке я даже мечтать боялся!


- И напрасно, - засмеялся Сидоров. - Скажу откровенно: экскурсантов, которые желают просто поглазеть на станцию, чтобы потом прихвастнуть перед приятелями, я на станцию не беру - сами понимаете, лететь от Мирного полторы тысячи километров и каждый килограмм груза на учете. Но писателя возьму, потому что Восток вашим братом обижен. В свое время мечтал ко мне попасть Смуул, да подвела нелетная погода; правда, шесть лет назад прилетел Василий Песков, но, к превеликому обоюдному сожалению, обстоятельства вынудили его через часок этим же бортом отправиться обратно. И получилось, чти о Мирном написано в нескольких книгах, а про Восток - разве что сенсационные данные о наших морозах и прочих радостях... Да, - спохватился Сидоров, - об условиях жизни на станции знаете? Сердце здоровое? Давление?


Я кивнул.


- Тогда лады. Буду просить у Гербовича разрешения. Приступайте к знакомству - новая смена почти целиком идет на "Визе". Кстати, утром я собираю ребят на совещание. Приходите без церемоний, послушайте и окончательно для себя решайте.


- Но я уже все решил!


- Ну тогда до завтра.


Сидоров ушел, а я, до крайности взволнованный и ошеломленный неожиданным поворотом своей антарктической судьбы, побрел на бак, чтобы на холодке привести в порядок нервную систему, ибо каждая клеточка моего организма ликовала и пела.


Трагедия с Гамлетом


Жизнь не может позволить, чтобы одному человеку во всем бессовестно везло.


Поэтому пролив Зунд мы проходили поздно вечером, и замка Гамлета я не увидел.


Вместо замка Кронборг в Элсиноре - его очертания.


Ладно, хоть очертания, а увидели Замок Гамлета! Это ведь тоже большая удача - своими глазами увидеть контуры места событий, которые дали Шекспиру сюжет для величайшей драмы в истории литературы. Самые эрудированные из нас делились своими знаниями:


- Во-он там, в той башне, а может быть, и в другой, Гамлет пронзил шпагой Полония. А в этой или в той дрался с Лаэртом. А там, где ничего не видно, потому что это двор, а он за башнями, Гамлет учил бродячих актеров театральному искусству.


- А тень, где ему тень отца являлась? - волновались слушатели.


- Как где? Сам понимаешь - тут. Или там. Одним словом, где-то здесь. В двух-трех кабельтовых.


И в этот момент доброй сотне людей, которые пожертвовали сном, чтобы увидеть знаменитый замок, был преподнесен неприятнейший сюрприз. Один из тех всезнаек, которые, будучи битком набиты апломбом, пичкают слушателей невыносимо точными сведениями, гнусно изрек:


- Как свидетельствует элементарный курс истории, к замку Кронборг реальный Гамлет, принц Датский, не имел никакого отношения. Ситуация с Гамлетом, использованная В. Шекспиром (язык бы у тебя отсох, если бы произнес полностью - Вильям?), произошла за несколько веков до того, как замок Кронборг был сооружен. Следовательно, перенесение действия пьесы в указанное место есть плод фантазии упомянутого драматурга.


Всезнайку чуть ли не выбросили за борт. Правильно предлагал Остац Бендер: "Убивать надо таких знатоков!" Предупреждая поток писем разгневанных читателей, не стану называть фамилию этого человека, поставившего под сомнение неоспоримую связь замка Кронборг с трагедией Шекспира, тем более что всезнайка был справедливо заклеймен и изгнан с палубы в каюту.


Силуэт Кронборга остался далеко позади, а мы смотрели на датские берега и восхищались крохотной, по нашим российским масштабам, страной, которая дала миру великого физика Нильса Бора, обожаемого детьми и взрослыми сказочника Ханса Христиана Андерсена, замечательного скульптора Торвальдсона и одного из самых веселых людей на свете - художника Херлуфа Бидструпа. А датчанин Витус Беринг, великий мореплаватель, подаривший свои силы и мужество России? А сын датского врача Владимир Даль?


И все-таки самый знаменитый датчанин - Гамлет, принц Датский. Поэтому, уважаемые читатели, когда вы будете проходить по датским проливам, предварительно выявите и заприте в каютах всезнаек. И тогда вы сможете спокойно взирать на древние башни замка Кронборг, растроганно повторяя про себя:


"Офелия, о нимфа! Ты помяни меня в своих святых молитвах..."


Василий Сидоров жертвует мешком картошки


Я начал приносить пользу - вел протокол первого собрания коллектива станции Восток.


- Станция Восток - это подводная лодка в погруженном состоянии: так же тесно, так же трясемся над каждым киловаттом энергии и так же не хватает кислорода...


Рассказывал Сидоров, а мы слушали, предельно напряженные, даже те четверо из нас, которые уже зимовали на Востоке в предыдущих экспедициях.


- Наш закон - дружба, взаимопомощь и взаимовыручка. Без этого на Востоке не прожить и нескольких дней. А надо не только прожить, но и работать. Потому что в научном отношении Восток самая интересная точка Антарктиды: дважды полюс! Южный геомагнитный полюс Земли и полюс холода.


Сидоров говорил без всякой патетики, но чувствовалось, что он очень гордится своей станцией - да, своей. Он больше чем кто-либо иной имел право так ее назвать. После того как 16 декабря 1957 года Алексей Федорович Трешников на санно-гусеничном поезде пробился в район геомагнитного полюса, именно Сидоров возглавил первую зимовку. И спустя несколько месяцев научный мир был потрясен сенсационными радиограммами с Востока: температура неуклонно опускалась ниже доселе известных человечеству пределов. Безнадежно махнув рукой, развенчанный Оймякон ушел в тень: полюс холода переместился на ледяной купол Антарктиды 70... 75... 80 градусов ниже нуля! 87,4 градуса! Таков был минимум, зафиксированный на первой зимовке, - немыслимый холод, не укладывающийся в сознание. Может ли человек целый год жить в таких условиях? "Может, и не один год", - утверждал Сидоров, вновь прозимовавший начальником станции в составе Пятой советской антарктической экспедиции. И - новый мировой рекорд холода: 88,3 градуса ниже нуля.


- Василий Семенович, хочется пощупать живого человека, который хлебнул такого мороза!


- Сам померзнешь в свое удовольствие, - засмеялся Сидоров, но разрешил "пощупать". - Поехали дальше. До сих пор я вас пугал общими словами, а теперь - конкретно. Расшифрую сравнение с подводной лодкой. Вы знаете, что Восток находится в полутора тысячах километрах от моря, на куполе Антарктиды, и на высоте три с половиной тысячи метров. Наша станция - самая высокогорная; к Южному географическому полюсу, где на станции Амундсена - Скотта зимуют американцы, купол снижается на целых семьсот метров. Значит, готовьтесь к горной болезни, будете ощущать острую нехватку кислорода. Она обостряется четырьмя обстоятельствами. Первое: по мере приближения к полюсу атмосфера вообще более разреженная, и подсчитано, что содержание кислорода в атмосфере Востока эквивалентно высоте пяти тысяч метров. Второе: количество осадков, выпадающих в районе станции, ничтожно, и это предопределяет почти абсолютную сухость воздуха, - суше, чем в пустыне Сахаре. Третье: сильнейшие морозы, при которых дыхание вообще затрудняется. Четвертое: давление воздуха на Востоке почти вдвое ниже нормального... Иван Васильевич, правильно я говорю?


- У первые дни в голове будэ гудэть, як в трансформаторе, подтвердил механик-водитель Луговой. - Да ишо юшка з носу...


- Не пугай, - небрежно отмахнулся другой ветеран, инженер-радиолокаторщик Борис Сергеев. - Жить можно.


- Жить будешь, но водку пить не захочешь, - обнадежил геофизик Павел Майсурадзе. - Не возражаешь, Боря?


Сергеев кивнул, но при этом усмехнулся, явно подвергая серьезному сомнению тезис Майсурадзе.


- А что? Со спиртом у нас получалось забавно, - припомнил Сидоров. Казалось бы, вот оно, искушение, стоит в буфете графин со спиртом, протягивай руку и наливай! А пили мало, так как потом бывало худо. Случалось, что именинник обижался: "Эх вы, за мое здоровье выпить не хотите, а еще друзья!" Обычно несколько человек отказывались, несмотря на упреки... Вернемся, однако, к первым дням пребывания на станции. Хотя все вы прошли специальное для восточников медицинское обследование и испытания в барокамере, еще неизвестно, как ваши организмы перенесут акклиматизацию, А это, товарищи, серьезный экзамен на звание восточника. Акклиматизация в зависимости от индивидуальных особенностей продолжается от одной недели до одногодвух месяцев и сопровождается головокружением и мельканием в глазах, болью в ушах и носовыми кровотечениями, чувством удушья и резким повышением давления, потерей сна и понижением аппетита, тошнотой, рвотой, болью в суставах и мышцах, потерей веса от трех до пяти, а бывает, и до двенадцати килограммов.


- Не знаю, как вы, а я возвращаюсь обратно, - вставая, под общий смех провозгласил геохимик Генрих Арнаутов. - Понижение аппетита - это не для меня. Капитан, остановите "Визе", я выхожу!


Арнаутов изменил свое решение только тогда, когда Сидоров заверил, что понижение аппетита в первые дни с лихвой компенсируется его неслыханным повышением в последующие - причем блюда будут самые изысканные и в неограниченном количестве.


- Поначалу рекомендую двигаться так, словно ты только что научился ходить, - медленно, с остановками, иначе начнется одышка. Упаси вас бог глотать воздух ртом! Это неизбежное воспаление легких, которое в условиях Востока вряд ли излечимо. Прошу поверить: при точном соблюдении режима и правил техники безопасности почти все из вас быстро акклиматизируются и станут полноценными работниками. Самоуверенные храбрецы нам на Востоке по нужны. Помню, прилетел к нам один, не стану называть его по имени... Вовсю светит солнце, он и раскрылся: "Загораем, ребята! А я-то думал - центр Антарктиды!" Врач ему говорит: "На "ты" с Антарктидой не разговаривают!" А через два дня - воспаление легких, увезли героя, подвел коллектив. Другое возможное нарушение: в сильные морозы ни в коем случае нельзя выходить одному. Только вдвоем, и обязательно доложившись дежурному по станции. Был такой случай. Метеоролог опаздывал дать сводку, выскочил из дома и побежал на площадку. Побежал - упал, не выдержало сердце. И быть бы первой смерти на Востоке, если бы дежурный не спохватился: ведь на дворе было 75 градусов. Две-три минуты - и готов. Так что дежурный - священная фигура на Востоке: он отвечает за наши жизни. Заснул дежурный, короткое замыкание или другая авария в дизельной - и вряд ли хватит времени написать завещание. О пожаре вообще не говорю - нет на Востоке ничего страшнее пожара. Если сгорит дом на Востоке - погибнем все.


В конференц-зале стояла торжественная тишина. "Визе", пьяно качаясь, шел по разгулявшемуся Северному морю, до Антарктиды было еще пятнадцать тысяч километров морей и океанов, а воображение рисовало бескрайнюю белую пустыню с космическими холодами и прилепившимся к этому дикому безмолвию домиком - хрупким оазисом жизни, единственным убежищем для двадцати трех человек, которые на десять месяцев будут оторваны от всего человечества, на долгих десять месяцев, в течение которых никакая сила в мире не сможет им помочь: самолеты еще не научились летать при 7080 градусах мороза. Никакая сила в мире - словно ты попал на другую планету! Над тобой - яркие звезды, под тобой - почти четыре километра льда, вокруг, сколько хватает глаз, снег, снег, снег...


Сидоров продолжал:


- Дизельная электростанция - сердце Востока, система отопления кровеносные сосуды. Представляете, как ухаживают врачи и няньки за единственным наследником престола? Так за нашей дизельной уход должен быть лучше! Потому что выйдет из строя дизельная - и жизнедеятельность станции может быть поддержана не больше чем на тридцать-сорок минут: трубы отопления, радиаторы будут разорваны замерзшей водой, и никакие шубы, свитера и спальные мешки не спасут от лютого холода,


- А как же в такой ситуации спасаться от насморка? - забеспокоился неугомонный Арнаутов. - Придется для разогрева играть в пинг-понг!


- Какой там пинг-понг? - обиделся за Восток молодой физик Тимур Григорашвили, коренастый силач с большими и наивными голубыми глазами.Человек говорит, что дышать нечем и холод собачий, а ты будешь гонять шарик?


Восточники мне понравились. Почти все они, даже совсем молодые ребята, имели на лицевом счету годы зимовок либо на Крайнем Севере, либо в Антарктиде; на Восток они пробились через острую конкуренцию - Сидоров отбирал людей исключительно по деловым качествам; за исключением двух-трех ребят, не без труда скрывавших неуверенность, никто не содрогался перед муками будущей акклиматизации, а если и вел разговор о ней, то без бахвальства, но с юмором - как волевой и мужественный человек перед операцией.


За время беседы я несколько раз ловил на себе испытующие взгляды Сидорова: не напуган ли писатель до полусмерти. Буду предельно искренен: когда Василий Семеныч перечислял явления, сопровождающие акклиматизацию, я не без ужаса воссоздавал их в своем воображении а в одну минуту пережил головокружение, мелькание в глазах, удушье и прочие прелести, делающие жизнь прекрасной и удивительной. Но чтобы бессмертная душа ушла в пятки - этого не было, она оставалась почти на положенном месте, решив, видимо, про себя, что страдать будет все-таки не она, а тело. Поэтому я вместе со всеми улыбался, шутил и резвился, изображая рубаху-парня, прошедшего такие огонь, воду и медные трубы, по сравнению с которыми Восток - легкая разминка перед марафонским бегом. Но спокойствия на душе не было: начальник станции, представив меня собравшимся, ни словом не обмолвился еще о нашей договоренности. Может быть, он передумал?


И вдруг, взглянув на часы, Сидоров сказал:


- Через пять минут обед, остается последний вопрос... Борис, что к концу зимовки ценилось у нас на вес золота?


- Конечно, картошка, - ни на секунду не задумавшись, ответил Сергеев.


- Точно, картошка. Ох, как в последние недели ее, родненькой, не хватает! Я вот к чему. Начальник экспедиции предупредил, что ни одного килограмма сверх положенного груза летчики нам не доставят, только запланированные рейсы - и баста. И все-таки я предлагаю пожертвовать мешком картошки, чтобы взять на нашу станцию писателя: неужели Восток не заслуживает большего, чем двух-трех строчек в газете, как было до сих пор? Решайте, чтобы не проклинать меня потом, когда сядете на макароны и кашу. Кто за? Кто против? Воздержался?


Пошутив по поводу того, "равноценная ли замена", проголосовали. Я горячо поблагодарил за доверие и пообещал на время пребывания на станции полностью отказаться от положенного восточнику картофельного гарнира.


С этого дня мое положение на "Визе" упрочилось. Из субъекта без определенных занятий я стал полноправным членом коллектива и получил полное моральное право при разговорах небрежно ронять: "Мы, восточники..."


И не без удовольствия ловил уважительные взгляды собеседников.


Утро в Атлантике


Вздох облегчения - вышли из Бискайского залива.


Боже, как нас пугали!


- Завтра входим в Бискайский, - закрывая глаза и содрогаясь от воспоминаний, говорил знаток. - Гарантирую штормягу в десять баллов. Там по-другому не бывает.


- Никогда? - замирая, спрашивали новички.


- Почему никогда? - вроде бы оскорблялся знаток. - В прошлом году были все двенадцать баллов. Желчью травили. Помню, один чудак до того дошел, что за борт хотел выброситься. Пришлось связать. - И с наслаждением косился на зеленеющих от страха новичков.


И, представьте себе, ужасный Бискайский залив, где и в самом деле злостно хулиганят безнаказанные штормы, залив, дно которого усеяно обломками разбитых бурями кораблей, - был тих, как Чистые пруды в Москве в безоблачную летнюю погоду,


Новички приходили в себя. Но едва их бледные лица успевали покрыться легким румянцем, как знаток, эта зловещая Кассандра, вновь пророчествовал:


- Сороковые широты - пробовали? Готовься, братва, звать маму. Десять раз их проходил - десять раз выворачивался наизнанку. Помню одного чудака, косая сажень в плечах, мастер по штанге. Как вышли из штормяги - скелетом мог работать в анатомическом музее.


- И там никогда не бывает штиля? - стонали новички.


- В сороковых широтах?! - Знаток начинал имитировать умирающего от смеха человека. - Тогда рубите меня на филе и бросайте акулам!


Неистовые, бушующие, опаснейшие для мореплавателей сороковые широты встретили нас так, словно решили искупить свою вековую вину перед человечеством. В жизни еще я не видел столь абсолютно спокойной водной глади. Взяв на камбузе ножи для обработки мяса, мы пошли разыскивать знатока, но тот наглухо заперся в каюте. Не хотелось ломать дверь - вот единственная причина, которая лишила местных акул вполне заслуженного ими лакомства.


- Сороковые - пустяки, - вещал знаток, когда ножи были отнесены обратно на камбуз. - Вот пролив Дрейка - это да! Помню одного чудака...


- ...такого же отпетого брехуна, - подсказывали уже обстрелянные новички.


- Как желаете, мое дело - предупредить, - сухо говорил знаток. Так вот. Прошлый раз, помню, мы входили...


- ...в пивную...


- ...в залив Дрейка, волны были высотой...


- ...с Эльбрус!


- Тьфу! Пропадайте пропадом!


Над знатоком хохотали, и зря: в проливе Дрейка нас действительно тряхнуло, только на обратном пути.


Мы оставили за собой Бискайский залив и вошли в Атлантику. С каждым часом становилось все теплее. Минуло десять дней - и мы из осени забрались в лето, которое через две недели сменит зима, то есть не зима, а лето, поскольку в Антарктиде все наоборот. Привычный с детства календарь полетел вверх тормашками - какая-то лихая пляска времен года.


Все повеселели. Вчера днем на палубе стучали топоры - под руководством боцмана Алексеева из досок и брезента сооружались два бассейна. Двадцатые числа ноября, в Москве на зимние пальто переходят, а мы гладим шорты.


Утром Игорь Петрович Семенов уволок меня на верхнюю палубу наслаждаться восходом солнца. Сначала на горизонте виднелась преломляющаяся багрово-желтая полоса, и вдруг без всяких предупреждений из моря вынырнул и начал быстро увеличиваться в размерах золотой диск. Зрелище для богов.


- Красотища? - спросил Игорь Петрович.


- Здорово, - согласился я.


- Ну тогда будет не так обидно, - сказал Игорь Петрович.


- Что не будет обидно? - спросил я.


- Стирать рубашку, - пояснил Игорь Петрович.


Я отскочил от троса, на который изящно опирался - так и есть, рубашка в мазуте, масле и еще какой-то дряни! Терпеливо подождав, пока я не кончил оскорблять трос, Игорь Петрович произнес.


- "Стал на ноги человек. Подпоясывался не лыком по кострецу, а московским кушаком под груди, чтобы выпирал сытый живот". Откуда? О ком?


- Том первый, Ивашка Бровкин начал делать карьеру, - без раздумий ответил я. - Ваша очередь: "Хотя Имярек уже по смеху угадал, что приехал не на беду, но продолжал прикидываться дурнем... Мужик был великого ума..."


- "Мужик был великого ума..." - Игорь Петрович даже языком поцокал от удовольствия. - Музыка!


- Нет, не выкручивайтесь, говорите откуда, - допытывался я.


- Каждый ребенок знает, - отмахнулся Игорь Петрович. - Петр с Алексашкой и собутыльниками приехал к тому же Ивашке Бровкину сватать Саньку. Посложнее вопросы задавайте, вольноопределяющийся!


Как-то в одном разговоре случайно выяснилось, что мы оба - Игорь Петрович и я - любим одни и те же книги: "Петра Первого" и "Похождения бравого солдата Швейка". Отныне, встречаясь, мы изо всех сил старались уличить друг друга в невежестве, но без особого успеха, так как книги эти были читаны раз по двадцать и местами запомнились чуть ли не наизусть. Меня Игорь Петрович прозвал "вольноопределяющимся" - в честь незабвенного батальонного историографа Марека, и постоянно подшучивал над моими блокнотами. Стоило ему увидеть, что я делаю какую-либо запись, как он начинал декламировать:


- Пишите так: "Визе" летел по волнам навстречу опасности и судьбе. Под натиском бури трещали борта и прочие снасти. Владимир Санин орлиным взором окидывал бушующее море. "Вперед! - восклицал он. - К полюсу! Я не боюсь тебя, айсберг!"


- "Вы знаете меня только с хорошей стороны!" - цитатой огрызался я


- "Осмелюсь доложить, что я не хотел бы узнать вас с плохой стороны!" - парировал Игорь Петрович.


Между тем верхняя палуба оживала. Послышался плеск воды: старпом поливал себя из шланга. Борода и бакенбарды, окаймлявшие лицо старпома, обильно татуированная грудь, делали его похожим на стивенсоновского пирата.


А вот и два закадычных друга, инженеры-механики Лев Черепов и Геннадий Васев, мои соседи по столу в кают-компании и будущие приятели. С первых же дней морского путешествия они начали быстро и уверенно полнеть, да так, что спортивные костюмы уже обтягивают их, как перчатки. Вот друзья и бегают, и приседают, и гири толкают, что, на мой взгляд, помогает им не столько сбрасывать вес, сколько нагуливать аппетит: через подчаса за завтраком они будут творить чудеса.


Тут же боксирует с тенью Борис Елисеев, инженер по электронике, великодушно разделивший со мной свою каюту. Борис превосходно сложен, мужествен и красив. Тщательно выбритый, подтянутый, спокойный и сдержанный, с неизменной трубочкой во рту, Борис являет собой образец уживчивого соседа. Вставая на ночную вахту, он никогда не хлопнет дверью - качество, которое я считаю неоценимым. На "Визе" он ведает электронным оборудованием и "успокоителями качки", и как только море начинает волноваться, к Борису обращаются умоляющие взоры страдальцев, которые следят за каждым его движением и радостно сообщают друг другу:


- Елисеев пошел врубать успокоители!


Гремят гири и гантели, над столом носится избитый ракетками шарик, со свистом рассекают воздух скакалки.


- Завтра же начинаю делать зарядку! - пылко заверяю я Игоря Петровича. - Вот увидите!


- Зарядка - это замечательно, - не скрывая иронии, констатирует Игорь Петрович и достает сигареты. - Угощайтесь, пока еще не стали святым.


- Натощак курить очень вредно, - голосом отпетого ханжи говорю я, вытаскивая зажигалку.


- Что вы говорите? - удивляется Игорь Петрович. - Вот бы никогда не подумал! Увы, жизнь так устроена, что лишь вредное доставляет удовольствие. Поэтому я всегда шарахаюсь от полезного, как черт от ладана.


Утро на "Визе" заканчивалось диспетчерским совещанием. В конференц-зал приходили капитан и его помощники, начальники антарктических станций и отрядов. Синоптики развешивали на стенде карты погоды и полученные со спутников Земли снимки, на которых наша земная атмосфера выглядела разорванной в клочья - поле боя циклонов, антициклонов и прочих стихий. Синоптики докладывали о перспективах на ближайшие сутки, а потом начальник экспедиции зачитывал антарктическую сводку. Начиналось деловое обсуждение, постепенно переходившее в беседу на вольные темы. Здесь можно было узнать все свежие новости, выловленные радистами из эфира, - а в открытом море новости ценятся чрезвычайно высоко.


- Мирный, - глядя в сводку, сообщал Владислав Иосифович Гербович, температура минус пятнадцать, ветер двадцать пять метров в секунду, санно-гусеничный поезд Зимина готовится к походу на Восток, все в порядке... Молодежная... Новолазаревская... Все в порядке... Станция Восток... потеплело, минус пятьдесят шесть градусов.


- Пора переходить на плавки с меховым гульфиком!


- Станция Беллинсгаузена, - продолжал начальник. - Как обычно, полный джентльменский набор: метель, мокрый снег с дождем, туман, гололед, плюс семь градусов.


Иронические взгляды в сторону Игоря Михайловича Симонова. Тот привык к нападкам на свою станцию, которая, будучи антарктической по форме, является один бог знает какой по содержанию. Уникальный микроклимат! Тепло и сыро. "Как говорят - "антарктические субтропики".


- Мы заседаем, а первые ласточки уже загорают,- поглядывая в окно, сказал Гербович. - Юлий Львович, нужно рассчитать время для загара с учетом высоты солнца и прочих факторов, дайте рекомендации по судовой трансляции.


Юлий Львович Дымшиц, главный врач экспедиции, кивнул, но при этом на лице его изобразилась некоторая безнадежность: кто станет слушать рекомендации, когда предстоит долгая полярная ночь? Все равно будут загорать на "полную катушку" - от восхода до заката.


Всех развеселил главный механик судна Олег Яковлевич Кермас. На вопрос, готовы ли его ребята к работе в тропических условиях, он ответил:


- Готовы. В тропиках машинная команда будет в основном... на палубе.


- А главный механик где будет?


- Конечно, среди коллектива!


Вскоре начальник экспедиции понял, что любое деловое обсуждение неизбежно упирается в тему загара.


- Ладно, пошли впитывать солнце. Скоро оно будет только сниться!


"Товарищи, назначенные чертями!"


На экваторе я ухитрился поймать насморк. Солнце палило с такой неистовой силой, что прямо на палубе можно было жарить яичницу, а я ни на секунду не расставался с носовым платком. Потом навел у врачей справки: насморк на экваторе в литературе до сих пор не описан, и посему я являюсь обладателем уникального научного материала, который готов предоставить в распоряжение Академии медицинских наук.


Справедливости ради замечу, насморк оставил сильное, но далеко не единственное впечатление о переходе экватора. Помните у Булгакова в "Мастере и Маргарите" эпизод, когда Римский разоблачил своего соратника по варьете Варенуху? Завербованный в черти, Варенуха перестал отбрасывать тень страшное открытие, едва ли не лишившее бедного Римского рассудка. Так вот, у нас на судне наступил момент, когда тень потеряли все, независимо от служебного положения и морального облика - солнце стояло в зените. Было весьма приятно сознавать, что ты не отбрасываешь тени, но в то же время не являешься чертом.


Кстати, о чертях - их у нас появилась целая дюжина. Уже за несколько дней до перехода экватора посланцы преисподней начали собираться в кают-компании, при закрытых дверях готовясь к шабашу на празднике Нептуна. Из кают-компании доносился дьявольский хохот. Если ветераны антарктических экспедиций, уже подвергавшиеся экзекуции, относились к предстоящему шабашу спокойно, то новички суетились, нервничали и льстиво заглядывали чертям в их черные глаза. Впрочем, главный черт был голубоглазым - им оказался Тимур Григорашвили, мощный торс которого и выразительное лицо, украшенное орлиным носом, по мнению устроителей праздника, навевало мысли о потусторонней силе.


Новички волновались не так уж и зря: бывали случаи, когда во время обряда крещения черти входили в раж и наносили язычникам телесные повреждения. Поэтому перед самым экватором чертей и наяд вызвал к себе старпом и обратился к ним с предупреждением, мгновенно облетевшим весь "Виэе":


- Товарищи, назначенные чертями! Прошу неукоснительно соблюдать правила техники безопасности! Вы будете строго отвечать за каждую сломанную конечность.


Черти ответили понимающим воем.


И вот наступил долгожданный момент: диктор торжественно сообщил по судовой трансляции, что на борт со своей свитой прибыл Нептун, повелитель морей и океанов. Одетый в модную царскую одежду, в короне, усеянной драгоценными камнями, Нептун выглядел величественно в отличие от своих весьма бесцеремонных дурно воспитанных и с ног до головы устрашающе разрисованных приближенных. Взгромоздившись на помост, этакое сколоченное из досок лобное место, они пустились в пляс, испуская крики, от которых кровь стыла в жилах. Утихомирив свиту, Нептун произнес речь, выслушанную, как положено, с огромным вниманием. Крестить в купели новичков - такова плата, которую он желает получить в обмен на ключ от экватора. Ну а если капитан догадается, что он, Нептун, не прочь смочить горло - тем лучше для судна, море будет спокойнее.


Капитан Троицкий согласился на плату и догадался. Он преподнес Нептуну чарку, которую его величество опрокинул в рот столь лихо, что вызвал бы зависть у завсегдатаев любой пивнушки. И капитан удалился невредимым под уважительное подвывание чертей - он уже не раз переходил экватор и посему от купания освобождался. Но сопровождавший его первый помощник Богатырь не зря оделся с максимальной скромностью: невзирая на высокий ранг новичка, черти с головой окунули его в бассейн.


Затем на помост взошел отряд аэрологов и метеорологов, возглавляемый Геннадием Бардиным. Сначала Нептун не без интереса слушал лекцию в стихах о заслугах отряда в изучении атмосферы, но стоило Бардину саркастически заметить, что его наука в силах ада не нуждается, как царь поморщился и слабым мановением руки велел чертям кончать это безобразие. И океан огласили дикие вопли: словно подброшенные катапультой, в воздух взлетели тела еретиков, чтобы спустя секунду рухнуть в бассейн. А дабы принявшие крещение не жаловались, что их плохо обслуживают, черти предварительно вымазали их адской смесью иа машинного часла, соляра, графита и еще какого-то дьявольского снадобья.


Затем эшафот заполнили коленопреклоненные радисты, руководимые начальником отряда Михаилом Игнатьевичем Журко. Чтобы смягчить свою участь, они пытались было подсунуть чертям взятку - две бутылки шампанского, что на поверку оказалось сплошной липой, так как бутылки были заполнены морской водой. И обманщики немедленно полетели в бассейн, вместо заклинаний бормоча про себя морзянку.


Обряд крещения продолжался. В воздухе то и дело мелькала пятки инженеров и техников, младших научных сотрудников и кандидатов различных наук. Черти и наяды с гиканьем выволакивали на помост визжащих от страха новичков, чтобы вымазать их с головы до ног и отправить в воду. Дошла очередь и до меня. Язвительно заметив, что корреспондентам вода особенно полезна, когда не хватает материала, Нептун громовым голосом провозгласил:


- В купель его!


Предупрежденный старожилами, я не оказывал силам мрака никакого сопротивления и относительно дешево отделался. А строптивым новичкам, которые пытались избежать обязательной водной процедуры и прятались по разным углам, пришлось худо: их отдавали в руки придворного лекаря, который смотрел им горло, насильно раскрывая рот полуметровой стерильной доской, и бестрепетной рукой ставил трудносмываемые печати значительно ниже спины. Все эти сцены снимались на пленку десятками любителей, и некоторые особо пострадавшие (особенно с печатями) готовы были за негатив проползти на коленях всю палубу туда и обратно.


Когда ни одного необращенного язычника не осталось, Нептун (в миру метеоролог станции Новолазаревская Петр Тарамженин) объявил праздник в свою честь закрытым.


И у душевых кабин выстроились длинные хохочущие очереди: все были настолько расписанными, что не узнавали друг друга. При помощи наждачной бумаги и стиральных порошков мы к вечеру кое-как отмылись от дьявольских отметин и вновь собрались на палубе, где в торжественной обстановке капитан вручал дипломы о переходе экватора.


Так закончился этот памятный день. "Визе" пошел под горку. Медленно, но верно мы становились антиподами. Через две недели - Антарктида. Но, честно говоря, все разговоры шли не о ней: ведь наш славный "Визе", шутка ли сказать, на всех парах несся в Монтевидео!


Южный Крест


Ночью в дверь каюты громко постучали. Вошел вахтенный матрос.


- Кто это здесь хотел посмотреть на Южный Крест?


Борис Елисеев пробормотал что-то вроде: "Этот сумасшедший на верхней койке" - и мгновенно уснул. Я соскочил вниз, ополоснул лицо и помчался будить Черепова и Васева. Днем они пришли в восторг от предложения вместе полюбоваться звездами и десять раз напоминали, чтобы я не забыл их разбудить. Стащить с дивана Васева мне не удалось - не открывая глаз, он лягался ногами с беспредельной решимостью человека, борющегося по меньшей мере за свою жизнь. Тогда я принялся за Черепова. Лева ясным голосом отлично выспавшегося человека поблагодарил меня, заверил, что через две секунды встанет и тут же задал такого храпака, что начали вибрировать переборки. Когда я вновь подергал его за ногу, картина повторилась с той только разницей, что вместо "большое спасибо" Лева промычал сквозь сон "какого дьявола...". Честно выполнив свой долг, я отправился на верхний мостик, по которому расхаживал одетый в элегантные шорты старпом.


Удивительная ночь! Безбрежный океан тихо плескался у наших ног, нежась в ласковом свете звезд, неестественно больших и сияющих, словно их старательно надраили зубным порошком. И странное ощущение: звезды были какие-то не такие. Особенно смущала Большая Медведица, которая выглядела так, будто у нее были вывихнуты все суставы. Наверное, столь же нелепое впечатление произвела бы собака, бегущая по земле хвостом вперед. Сразу и не сообразишь, что к чему, - перевернутая наоборот Большая Медведица! К счастью, я в свое время учился в школе и наслышался о всяких фокусах южного полушария, где все вывернуто наизнанку, с точки зрения жителей северного полушария, которое, в свою очередь, выглядит таким же нелепым в глазах наших антиподов. Попробуй разберись, кто прав и чья Медведица настоящая. Быть не может, чтобы люди упустили такой шанс - не поспорить на эту благодатнейшую тему.


К слову сказать - а почему бы и нет? Мы часто спорим по куда менее умным поводам и с треском ломаем копья там, где могла бы остаться в целости простая швейная игла. Есть множество научных определений понятия "человек": существо, обладающее особо развитым мозгом, чувством юмора, умеющее трудиться по заранее разработанному плану и так далее. Я бы еще добавил: и безмерно любящее яростно спорить, до хрипоты и инфаркта. Конечно, есть споры, в которых рождаются великие истины, но это, как говорили Илья Ильф и Евгений Петров, "в большом мире", где "людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество". А в "маленьком мире" не дискутируют, а заключают пари и сотрясают воздух. Я видел в одном санатории двух с виду вполне нормальных и даже солидных людей, которые до обеда неистово спорили о том, кто красивее - блондинки или брюнетки, а к ужину вдрызг разругались, не сойдясь в определении породы пробежавшей мимо собаки. Энергии, которую затратили на свои аргументы оба бездельника, вполне хватило бы, чтобы осушить большое болото. А один мой знакомый, интеллигентный человек, создающий проект сверхмощной турбины, после одной дружеской дискуссии вернулся домой с расквашенным носом и наполовину оторванным ухом. О чем же он спорил? Может быть, о плазме или теории относительности? О волнах национализма, распространяющихся по миру с неистовством и скоростью цунами? О гальванизации старой и много раз битой теории Мальтуса? Нет. Он просто доказывал своим соседям по трибуне, что футболисты их любимой команды должны переквалифицироваться на мастеров лото.


Итак, прежде чем начать спорить, читатель, подумай, на что ты будешь тратить драгоценное вещество своего мозга - на проблему размещения ангелов на конце иголки или на нечто действительно достойное мыслящего человека.


Возвратимся, однако, на землю, вернее, на море, или на небо - как вам будет угодно.


- Получайте обещанный Южный Крест, - с величественной простотой монарха, вешающего на шею рыцаря орден Подвязки, сказал старпом. Задирайте голову и смотрите.


Он ткнул пальцем в скопление звезд, и я увидел легендарный, неоднократно воспетый, удивительный и волшебный Южный Крест. Разумеется, я издал восторженное восклицание, и тут же выяснилось, что напрасно, потому что старпом пошутил. Под ухмылки вахтенных матросов он вновь начал водить перстом по небу, но - стреляного воробья на мякине не проведешь! - я потребовал карту и убедился, что невзрачный ромбик, внутри которого болтаются несколько обыкновеннейших звездочек, и в самом деле является легендарным, неоднократно воспетым и так далее Южным Крестом. Откровенно говоря, я ожидал чего-то большего и был разочарован, словно вместо ордена Подвязки получил благодарность без занесения в личное дело.


Зато истинное удовольствие доставило мне созерцание Канопуса, ярчайшей звезды, красоту и величие которой оспаривает разве что Сириус. Канопус дал свое имя рыболовному траулеру, на котором несколько лет назад я плавал; было приятно встретиться со старым знакомым и помахать ему рукой. Старпом тут же рассчитал, что если Канопус не успел зазнаться и ответит на мой дружественный жест, то его привет дойдет до меня через не помню сколько тысяч лет. Ладно, подождем, мы люди не гордые...


Монтевидео


Если двадцать дней подряд под твоими ногами качается палуба; если все эти дни не видишь вокруг ничего, кроме опостылевших волн; если все чаще бегаешь в штурманскую рубку, чтобы украдкой взглянуть на карту и с деланным безразличием спросить: "Интересно, сколько миль осталось до берега?" значит, все твое существо жаждет суши.


Дольше всего, просто нескончаемо долго, в море тянутся две вещи: качка и подход к причалу. Качка осталась позади и ждет нас впереди, а к причалу мы ползем сейчас, причем так удручающе медленно, словно наш гордый красавец "Визе" получил инвалидность первой группы. И ползем за невзрачным, ободранным буксиром, капитан которого смотрит на нас сверху вниз, хотя его корыто болтается у "Визе" под ногами.


Огромный город, залитый декабрьским зноем, щетинится небоскребами. Монтевидео...


Сегодня мы будем шагать по асфальту Южно-Американского континента!


- Первым делом, конечно, выпью пивка, - мечтает один, - а потом в парк, вздремнуть на травке. На зелененькой пахучей травке, понимаешь?


- А ты ничего, любознательный малый, - хвалит приятель, - вернешься домой - много интересного про Монтевидео расскажешь. Как пиво дул, на траве храпел...


- Братва, у кого есть разговорник?


- А что тебе надо?


- Ну что-нибудь этакое, для дружбы и взаимопонимания. Вроде "бхай-бхай".


- Это пожалуйста, сколько хочешь. Вот, зубри: "Сеньор, а в Уругвае имеют представление о такой игре, как футбол?" Будешь другом на всю жизнь.


Рядом консультируют новичка:


- Как войдешь в магазин, шаркай подошвой и вежливо, но с достоинством рявкай: "Привет мой вам, сеньоры! Как детишки, налоги? Меня зовут Вася". Сеньоры со всех ног бегут тебя обслуживать, а ты говоришь: "Пардон, не все сразу. Хау мач, или, по вашему, сколько стоит? Даю любую половину". Если намнут бока - требуй жалобную книгу.


Идет швартовка. По причалу расхаживает толстый полицейский. Он важен, как премьер-министр. На его бедре болтается огромный кольт. Наши вопросы страж порядка игнорирует. В порядке психологического опыта спускаем ему на бечевке пачку сигарет. Оглянувшись, полицейский подмигивает, ловким движением отцепляет пачку и кладет в карман. Совершив грехопадение, он становится дружелюбнее.


Между тем на причал въезжает, дребезжа всеми частями, музейный рыдван, оглушительно чихает, выпуская черное облако, и из кабины, кряхтя, выползают два старика. Они приветливо машут нам руками и подходят к борту. Не успеваем мы обменяться догадками, как старики хором спрашивают:


- Земляки, селедки нема?


И замирают ь безумной надежде. Им поясняют, что селедка есть, но на камбузе и что это совсем не простое дело - разжалобить кока или начпрода.


- Ба-аночку селедочки, хоть кусочек! - ноют старики.


Выясняется, что они живут в Уругвае больше шестидесяти лет и все эти годы изнывают по селедке, потому что местные жители - мясоеды, которые и не подозревают о том, что на свете есть такое волшебное лакомство - селедка. И как только в Монтевидео приходит русское судно, они бросают свои дела и бегут на причал - авось повезет. В прошлом году кок одного транспорта, человек с большим сердцем по имени Степа, отвалил им по целой тихоокеанской селедке, и если мы увидим Степу, то должны ему передать, что его имя с большим уважением вспоминается в Монтевидео. Конечно, банка или целая селедка на каждого - это для нас слишком накладно, но если мы угостим их хотя бы парочкой ломтиков, то бог - он все видит! Он зачтет этот благородный поступок.


Вечером кок долго выяснял, какой это негодяй вскрыл большую банку и вытащил из нее несколько селедок...


Наконец все формальности были закончены, мы уселись в два больших автобуса и отправились на экскурсию по городу.


Цели туристов и устроителей экскурсий обычно диаметрально противоположны: первые хотят как можно больше увидеть, вторые - как можно быстрее закончить это канительное дело. Поэтому наши автобусы мчались по улицам как зайцы, за которыми гнались собаки. С гидом нам тоже не очень повезло: этот безупречно одетый и хорошо воспитанный юноша с ласковыми глазами молочного теленка из всего великого и могучего русского языка усвоил несколько слов, привести которые, несмотря на их звучность и энергичность, я решительно не в состоянии. Пришлось объясняться на английском, каковым обе стороны владели одинаково уверенно, возмещая нехватку слов щелканьем пальцев. Поэтому наш разговор удивительно напоминал треск кастаньет, а по окончании экскурсии гид не мог пошевелить кистью руки - у него распухли пальцы.


Монтевидео, город с более чем миллионным населением, производит впечатление неряхи. На улицах грязно; курильщики, отчаявшись найти урну, забрасывают тротуары окурками; скомканная бумага, конфетные обертки и прочий мусор отданы на волю океанского ветра. Особенно удручает неряшливостью ведущая от порта в центр улица Колумба. Если бы великий мореплаватель мог знать, что его имя будет использовано с такой целью, он бы десять раз подумал, стоит ли открывать Америку.


На каждой стене - рекламы кока-колы и электробритв "Филипс", на каждом углу - американские, голландские, французские, западногерманские и так далее банки. Ошеломленный турист может сделать вывод, что цель жизни уругвайца - выпить "коку", побриться и затеять финансовую спекуляцию. У подъездов деловых и правительственных зданий расхаживают вооруженные автоматами солдаты. В Уругвае неспокойно, грабят банки и воруют крупных правительственных чиновников. Одного министра украли за несколько дней до нашего прихода - в Южной Америке это стало для экстремистских групп правилом хорошего тона. Министров и послов здесь теперь охраняют наравне с сейфами и по тому же принципу: чем значительнее лицо (сумма) - тем больше охрана. Скажем, министр иностранных дел эквивалентен сейфу с тонной золота, а министр здравоохранения тянет от силы на килограмм серебра. Поэтому, если за первым неотступно следуют несколько автоматчиков, то для второго достаточно сторожа с дубинкой.


Главная улица 18 июля замыкается зданием парламента - как Невский проспект и Адмиралтейство в Ленинграде. У входа в парламент - обязательный автоматчик. Вестибюль украшен отличными произведениями искусства инков, ацтеков и других народов, перебитых в свое время испанцами и португальцами во славу господню. Особенно нас восхитила гигантских размеров голова языческого бога, высеченная из камня. Все экскурсанты сочли своим долгом сфотографироваться на фоне головы, после чего выяснилось, что оригинал, видимо, остался у бога на плечах, а нам подсунули имитацию из пластика. Было тем более обидно, что на лжеголову мы затратили много времени, и поэтому гид погнал нас по парламенту таким стремительным галопом, что служители всполошились: не начались ли беспорядки? На каждый зал мы затрачивали от пяти до десяти секунд, и лишь палате сенаторов из уважения к вершителям судеб уделили целых полминуты. Зал палаты отделан великолепным деревом, кресла мягкие, наглухо прибитые к полу, что имеет свой смысл, ибо сенаторы в поисках аргументов иной раз обрушивают на головы политических противников все, что попадется под руку. В Монтевидео шутят, что настоящую потасовку можно увидеть не на стадионе, а в парламенте.


Затем наши автобусы поползли на высокую гору, на вершине которой сохранилась средневековая испанская крепость с пушками.


В эти дни в Монтевидео со всего мира съехались миллионеры - члены какого-то благотворительного общества. И вот одновременно с нами поглазеть на крепость прибыл автобус с миллионерами. С виду это были самые обычные люди, на удивление скромно одетые. Один финансовый воротила, облаченный в поношенные джинсы и немало испытавшую на своем веку ковбойку, выглядел столь жалким, что так и хотелось сунуть ему монету: может, бедняга давно уже ничего не ел.


Гид любезно согласился стать моим переводчиком и обратился наугад к первому же попавшемуся под руку миллионеру, который оказался владельцем металлургического завода из Соединенных Штатов Америки. Мы представились друг другу. Ниже следует стенографическая запись нашей беседы.


Я: Хау ду ю ду?


ОН: Ол райт.


К сожалению, наш автобус уже трогался с места, так что на этом я вынужден был закончить интервью. Думаю, однако, что оно не могло не оставить глубокий след в сознании этого эксплуататора. Во всяком случае, когда я вскочил на подножку, он смотрел на меня, растерянно разинув рот: наверное, понял, что я разгадал его сущность.


Следующую остановку мы сделали у резиденции президента Уругвайской республики. Встречать нас он не вышел - видимо, его не предупредили о нашем приезде. Из подъезда, правда, выскочил веселый мулат с метлой в руке и поднял перед нашими носами облако пыли - традиционный знак уважения к важному посетителю. Прочихавшись, мы поручили мулату передать президенту и его супруге наши приветы и укатили.


Знаменитый стадион, арену кровопролитных сражеяий между болельщиками "Насьоналя" и "Пеньяроля", мы проскочили не останавливаясь: игры сегодня не будет, и ворота закрыты. Расположен стадион на редкость удачно: напротив университетская клиника, в двух шагах - кладбище. Просто и предусмотрительно, болей за свою команду на здоровье.


А вот и Карраско - самый чистый, зеленый и тихий рийон столицы. Пожалуй, и самый малоэтажный: сливки общества предпочитают жить в особняках. Гид рассказал, что житель Карраско, имеющий только одну машиау, чувствует себя социально ущемленным, такой, простите, голодранец может лишиться уважения соседей или, еще хуже, кредита в банке. Раз уж ты живешь в Карраско - закладывай в ломбард последние брюки, но покупай вторую машину.


Слушая эти высказывания гида, я, разумеется, не мог предполагать, что на следующий день мне придется пережить драму покупателя автомобиля. А случилось это так. Гуляя по городу, мы - Лева Черепов, Геннадий Васев и я - набрели на автомобильный салон. Я решил прицениться к машине. Лева и Геннадии принялись меня отговаривать. "Посмотрят на твои скороходовские босоножки - и спасибо скажешь, если не накостыляют по шее!" Но я был непреклонен, ибо видел, как одеваются миллионеры, и справедливо полагал, что по сравнению с некоторыми нз них выгляжу как великосветский денди, проматывающий на модный гардероб свое состояние. И смело вошел в салон.


На пьедестале стоял неправдоподобно длинный, свер кающий лаком голубой "шевроле". Стоял, наверное, давно, потому что у хозяина салона было заспанное, скучное и безнадежное лицо человека, который уже ничего хорошего не ждет от жизни. По обязанности хозяин встал и поклонился - скорее всего для того, чтобы скрыть зевок.


Я поступил так, как сделал бы на моем месте любой другой миллионер: лениво направился к машине, скептически похлопал ее по крыльям, открыл дверцу и развалился на кожаном диване. Черепов и Васев начали вертеться вокруг и хихикать - нашли место и время! Сделав страшные глаза, я заставил их утихомириться и ледяным голосом набитого долларами янки спросил хозяина:


- Хау мач? Сколько стоит эта консервная банка?


Здесь уже хозяин не выдержал. Льстиво заглядывая в лицо настоящего покупателя и размахивая руками с такой быстротой, что свистело в ушах, он обрушил на меня целый водопад слов, из которых я понял только одно: "сеньор". Оно прозвучало минимум сто раз и произносилось с чудовищным почтением.


- Хау мач? - прервал я эти излияния с нетерпением человека у которого время - деньги, и протянул хозяину блокнот с авторучкой. Хозяин поклонился, почмокал губами и начертал: 7000.


- Долларов?


- Си, сеньор!


Я вытащил из кармана добротный бумажник, в котором находилась несметная сумма - 2 доллара 40 центов в пересчете на уругвайские песо.


- Не делаешь ли ты ошибки? - Черепов соорудил постную физиономию. По-моему, машина недостаточно хороша для тебя.


- Только "роллс-ройс"! - поддержал его Васев.


- А мотор? - пренебрежительно ронял Черепов. - Жалких сто двадцать лошадиных сил!


- Только "роллс-ройс"! - злодействовал Васев.


- Ноу, ноу, сеньоры! - завопил хозяин, с ненавистью глядя на подсказчиков, срывающих выгодную сделку. - "Роллс-ройс" - фи! Тьфу! "Шевроле" - ах!


Но было поздно - преодолевая вялое сопротивление настоящего покупателя, Васев и Черепов вытащили его из салона.


Однако хорошо смеется тот, кто смеется последний.


Не успели мы, весело обсуждая подробности нашего визита, пройти полквартала, как я вспомнил, что забыл в руках у хозяина свою авторучку. Нужно было посмотреть на его лицо, когда я вернулся!


- "Шевроле" - ах! - завопил он, сверкая глазами. Та-та-та-та-та-та! (Неразборчиво). - Си, сеньор! Та-та-та!


Пришлось его разочаровать и жестами пояснить, что я вернулся не для того, чтобы купить недостаточно хороший для меня "шевроле", а чтобы получить принадлежащую мне авторучку. Лицо хозяина мгновенно стало сонным, скучным и безразличным. Об авторучке он и слышать не хотел - отмахивался и делал вид, что совершенно не понимает, о чем идет речь. Нажился все-таки, спрут, за мой счет!


Так я остался без своей любимой авторучки...


Мы продолжали бродить по городу без переводчика, руля и ветрил - куда ноги поведут. Стадион закрыт, музей закрыт, зашли в кино. Посмотрели да экран минуты две - и выскочили на свежий воздух: жуткая и пошлейшая кинопохабщина, рассчитанная на зрителя с иктеллектом ящерицы. Контролер понимающе ухмыльнулся, кивнул в сторону зала и сплюнул.


Не желая отставать от других туристов, фотографировались у памятников. Как правило, это национальные герои на лошадях; один из них, генерал Артикос, даже на фоне двадцатипятиэтажного небоскреба производит большое впечатление своей внушительной осанкой. Хорош и памятник первым переселенцам - упряжка быков тащит за собой повозки. Очень динамичная группа. Быки выглядят так естественно, что на них охотно лают собаки.


Что же касается архитектуры, то судить о ней не берусь: за два дня я видел слишком мало, да и не считаю себя знатоком в этой области. Дома как дома, ничего необычного. Другое дело - Рио-де-Жанейро, куда мы попали на обратном пути. Там даже дилетанту ясно, что перед ним великий город.


Жители Монтевидео, как и положено южанам, общительны и чрезмерно возбудимы. На простой вопрос: "Как проехать к порту?" - вам ответят монологом минут на пять, в корне пресекая все ваши попытки вставить слово или удрать; но если и вас о чем нибудь спросят, наберитесь терпения. Мы мирно шли по улице, когда на меня налетела экзальтированная сеньора с двумя девочками-близнецами и начала бурно о чем-то спрашивать, даже не спрашивать, а неистово кричать, непрерывно шлепая своих шалуний и выкручивая пуговицу на моей рубашке. Когда сеньора иссякла, я на варварском английском языке дал ей понять, что она обратилась не по адресу. Сеньора гневно рванула пуговицу и обрушилась на Васева, который угощал девочек конфетами и бормотал про себя что-то вроде: "Ну и трещотка! Зря время теряешь, красавица". Наконец над ней сжалился какой-то прохожий, и сеньора, подхватив девочек, рванулась кудато со скоростью звука.


Продавцы в магазинах изысканно вежливы - а что делать? Цены на товары слишком высокие, и даже в универмагах покупателей можно пересчитать по пальцам. Все товары - импортные, кроме сувениров, отлично выделанных коровьих шкур (никогда бы не подумал, что коровы носят на себе такую красоту!) и ножей. Особенно непривычна тишина в книжных магазинах: за средних габаритов книгу средний уругваец должен выложить дневной заработок. Мы прикинули, что у нас книги раз в пять дешевле: одна из причин того поражающего мир явления, что в нашей стране читают больше, чем в любой другой. На прилавках - много переводов русской и советской классики: Толстой, Достоевский, Горький, Шолохов, Ильф и Петров. Но львиную долю полок отхватили себе детективы; одна Агата Кристи занимает куда больше места, чем все классики мировой литературы, вместе взятые.


На прощание, мобилизовав остатки валюты, мы посетили "чрево Монтевидео" - колоссальный крытый рынок, на котором шумит, спорится, орет и скандалит многотысячная толпа домохозяек, портовых грузчиков, матросов, зеленщиков, оборванных мулатов и высокомерных полицейских. Десятки туш, сотни колбас, холмы апельсинов и терриконы овощей, лимоны, бананы - изобилие продуктов, цены на которые непрерывно растут. Дорого - домохозяйки хватаются за сердце и потрясают кулаками. Мы пристроились к барьеру, за которым два ловких кабальеро орудовали на жаровнях, получили по изумительному шашлыку и по бутылке ледяной "коки" - роскошный обед, о котором мы не раз вспоминали в Антарктиде.


И вот мы снова на борту, и змеи швартовых тянутся с причала на палубу. Идет прощание с последней свободной от снега и льда землей, теперь нам надолго привыкать к белому цвету.


- Видишь тот небоскреб? - спрашивает матрос приятеля.


- Справа или в центре?


Матрос терпеливо объясняет, на какой небоскреб он хочет обратить внимание.


- Ну, доложим, вижу. И что из этого?


- Ничего особенного, - вздыхает матрос. - Я покупал там мороженое.


И последнее видение: чуть не опоздав, к борту, запыхавшись, подбегают два знакомых старика.


- Земляки, селедки нема?


И "Визе" уходит в океан.


День с восточниками


Утром Василий Семенович Сидоров собрал восточников.


- Все любят картошку? - опросил он.


- Все!


- Не верю! Если бы мы по-настоящему ее, родную, любили, то не потеряли бы бдительность. А ни у кого из нас не поднялась рука, чтобы осмотреть купленные в Монтевидео мешки с картошкой. Те самые, что полетят с нами на Восток!


Сидоров был расстроен и зол. Ночью, терзаемый дурными предчувствиями, он решил развеять свои сомнения и вскрыл один мешок, затем второй, третий...


Надули нас здорово: по меньшей мере десятая часть картошки была выброшена в океан, хотя этого куда больше заслуживали наши поставщики, которые, наверное, в своих оффисах потирают руки и посмеиваются над доверчивыми покупателями. Сидеть Востоку лишний месяц на кашах и макаронах!


- Какая похуже и помельче - сыпьте в отдельные мешки, съедим в первую очередь, - распоряжался хмурый Сидоров.


В жизни я еще не видел, чтобы люди с такой нежностью перебирали картошку! Судьба едва ли не каждой отдельной картофелины решалась судом присяжных: а вдруг она не совсем безнадежна, а вдруг ее можно спасти? И за борт летело только гнилье и никуда не годная мелочь.


Весь день проработали, а вечером вновь собрались, на этот раз соблюдая строжайшую конспирацию. С интервалом в одну минуту восточники, разодетые "как в страшный день своей свадьбы" (Анатоль Франс), поднимались на самую верхотуру, где у гидрохимической лаборатории стоял дежурный и с безразличным видом профессионального заговорщика цедил сквозь зубы: "Пароль... "У вас продается славянский шкаф?" - "Шкаф продан, есть никелированная кровать". - "С тумбочкой?" - "С тумбочкой. Проходи в рай!"


Лаборатория, в которой еще несколько часов назад вдумчивые люди разоблачали тайны океана, выглядела антинаучно. Посреди стола, где днем возвышались аналитические весы, лежали шпроты, место реактивов заняла нарезанная ломтиками колбаса, а стройные ряды колб и реторт сменила батарея бутылок. Здесь священнодействовал Коля Фищев, зарастающий свежей бородой аэролог. Он расставлял стаканы, готовил бутерброды, бил по рукам нетерпеливых гостей и жутким шепотом призывал:"


- Ш-ш-ш! Капитан не спит!


Происходило вопиющее нарушение правил внутреннего распорядка: восточники отмечали очередные дни рождения - астронома Геннадия Кузьмина и мой. Высокое начальство, поставленное в известность, выразило надежду, что будет соблюдаться "необходимый коэффициент спокойствия". И восточники проявили исключительную дисциплинированность, чему, кстати, способствовало до обидного малое количество спиртного - в переводе на душу населения. Из добытого спирта микробиолог Рустам Ташпулатов и Гена Арнаутов, проявив необычайную изобретательность, создали два вида напитков - "Ташпулатовку" и "Арнаутовку". "Ташпулатовка" содержала сорок семь процентов спирта и пятьдесят три процента воды, а "Арнаутовка" - сорок семь процентов спирта, пятьдесят процентов воды и три процента варенья. Пусть вас не удивляет процент спирта - по морской традиции он соответствовал широте, которую в данный момент преодолевает судно. Что же касается напитков, то они заслужили всеобщее одобрение и были рекомендованы к массовому производству, а их изготовители получили почетное звание "Мастер - золотые руки".


Именинников посадили на два единственных в лаборатории стула и под завистливое перешептыванье вручили подарки. Кузьмин, как астроном, получил цейсовский бинокль - превосходный оптический инструмент, мастерски сделанный из двух пивных бутылок, а мне досталась (взамен пропавшей в Монтевидео) метровая деревянная ручка с пером, выдернутым из хвоста залетного альбатроса. Кроме того, в нашу честь была спета песня и продекламированы стихи. Оду, посвященную автору этих строк, привожу полностью:


Чтоб не сказали нам потом,


Что о Востоке мы все врем,


С собой писателя везем.


Теперь брехать не будем сами


Пусть это сделает В. Санин!


Вечер удался ка славу. Валерий Ельсиновский и метеоролог Саша Дергунов, научные сотрудники Геннадий Степанов и Никита Бобин играли на гитарах, подпевая себе вполголоса, ребята пели, шутили, смеялись и так накурили, что предложение доктора по очереди сбегать в медпункт и подышать из баллона кислородом я готов был принять всерьез.


- В твоем распоряжении, Валерий, на Востоке будет несколько баллонов, - заметил Сидоров. - В первые дни на них все поглядывают, как коты на сметану. Только привыкать к кислороду не стоит; те, кто не выдерживал и прикладывался, говорили - тянет как к куреву. Лучше себя перебороть, рано или поздно одышка пройдет.


- А что? Давайте бросим курить! - пылко предложил Тимур Григорашвили. - Все вместе! А? Давайте! Голосуй, начальник!


- Аналогичная ситуация произошла несколько лет назад, - заулыбался Сидоров. Прилетела на Восток новая смена и с энтузиазмом решила: бросаем курить! И бросили с легким сердцем, потому что, как легко догадаться, в первые дни при кислородном голодании на курево никого не тянет, даже сам себе удивляешься: лежит в кармане пачка сигарет, а о ней и думать противно. Итак, подписались новички под обязательством, а начальник сообщил в Мирный: "Сигарет не присылайте!" Я от души ему посоветовал: "Закажи, пока не поздно, несколько ящиков, а то тебя самого курить будут!" Куда там! Мы твердо, мол, решили - заяц трепаться не будет! История закончилась так, как я и предполагал: через несколько недель ребята акклиматизировались, - пришли в себя, а сигарет-то нет! И полеты на Восток закончились, Трагедия! Стали штурмовать Мирный радиограммами: "Погибаем без курева, признаем себя ослами, сбросьте на парашюте парочку ящиков". А морозы за семьдесят, ни один летчик не станет рисковать. Окурки наши разыскивали! Ну как, бросаем курить?


- Я что? Я как народ, - заметно поостыл Тимур.


Ничего не скажешь - молодец Сидоров! Каждые тричетыре дня он собирает своих ребят - пусть знакомятся и притираются друг к другу. Очень важно, чтобы на станцию прибыл коллектив, а не разношерстная группа людей. Василий Семенович подчеркивает, что на Востоке будет очень трудно; еще не поздно взвесить свои возможности и перейти на другую станцию - в этом нет ничего позорного. Тем более что к Сидорову рвутся десятки ребят из коллективов Мирного, Новолазаревской и Беллинсгаузена, потому что Восток - это марка! На каждом совещании начальник экспедиции напоминает, что лучшее оборудование, лучшие продукты, наибольшее внимание - станции, заброшенной на ледяной купол материка. Восточники это знают и этим гордятся. Они как полковая разведка, далеко уходящая от своих навстречу неизведанному. На шестом материке трудности и опасности подстерегают на каждом шагу, но к этой станции отношение особое. "Кто на Востоке не бывал, тот Антарктиды не видал" - поговорка, пошедшая в полярный фольклор после Второй экспедиции.


И Сидоров все рассказывал и рассказывал о Востоке до глубокой ночи.


Мы узнали, как открывали на станции физические законы. Вот история одного открытия. Поначалу горючее на станцию доставлялось в бочках; чтобы они не падали во время перехода, на санях сооружали решетки из металлических труб. И вот однажды, когда столбик термометра дрожал от холода у отметки минус восемьдесят, механик-дизелист никак не мог столкнуть с саней бочку и, раздосадованный, ударил кувалдой по решетке. Ударил - и не поверил своим глазам: металлическая труба разлетелась на куски, словно фарфоровая! О том, что при чрезвычайно низких температурах металл становится хрупким, наверное, ученые знали и раньше, но приоритет в этом открытии я все равно отдаю тому механику.


И еще мы узнали, что при температуре минус 85 градусов в ведро с бензином можно запросто сунуть горящий факел: такой эксперимент был проведен, и факел потух, словно его окунули в воду.


- Бывают на Востоке и криминальные случаи, - с улыбкой сказал Борис Сергеев. - Например, кража... павильона. Помнишь, Василий Семеныч?


- Еще бы! - откликнулся Сидоров. - Хоть милицию вызывай! А дело было так. Однажды поднялся сильный ветер - уникальное явление на Востоке в полярную ночь. Температура быстро повысилась с минус восьмидесяти до минус пятидесяти градусов, и все повеселели: тепло! И влажность повысилась, дышать стало легче. Вдруг прибегает дежурный: "Аэрологический павильон украли!" Думаю - шутка, а выхожу - нет павильона! Ветер унес в неизвестном направлении. Теория - в чистом выигрыше: доказано, что и в центральной Антарктиде возможны сильные ветры при низких температурах. А практика? Что делать без павильона? Строительного материала нет, а запуск аэрозондов одна из самых главных наших задач. Вышли из положения таким образом: выкопали в снегу площадку, накрыли ее брезентом и в этих комфортабельнейших условиях вели работу до прибытия новой смены.


- Красивое зрелище, - глядя в окно, проговорил Борис Сергеев. Желающие могут полюбоваться и выразить свой восторг, по возможности сдержанно.


Мы бросились к окну.


- Айсберг!


- Считайте, что Антарктида прислала визитную карточку, констатировал Сидоров. - Напомнила: "Пора, товарищи полярники, переходить на зимнюю форму одежды!"


Наутро мы вошли в пролив Дрейка. Южная Америка осталась позади. Отныне на долгие месяцы с цивилизацией нас будет связывать лишь капризная эфирная нить.


Остров Ватерлоо


Наверное, воистину великие свершения суждены людям скромным: непомерное самомнение само по себе поглощает слишком много энергии, и на дело ее не хватает.


Свои книги, теоретически разработавшие и вооружившие революцию, Ленин называл брошюрами; он совершенно нетерпимо относился к любого рода громким фразам и восхвалениям и, слыша, читая их, морщился как от зубной боли.


Эйнштейн опубликовал теорию относительности на нескольких страницах малозаметного журнала. До конца жизни великий ученый терпеть не мог славословий по своему адресу и считал их проявлением дурного тона.


Гений и скромность всегда рядом.


Наполеон периода битвы при Маренго, тогда еще мало кому известный генерал, испытывал отвращение к позе, мишуре и прочей "суете сует"; на Бородинском поле он уже и мысли не допускал, что император может ошибиться - самомнение убило гения.


Подлинное величие не нуждается в искусственном пьедестале - оно в сердцах человечества.


Я думал об этом, когда "Визе" бороздил воды бухты, по которой сто пятьдесят лет назад шли легендарные "Восток" и "Мирный". Здесь было "прорублено окно" в Антарктиду; здесь русские моряки ступили на берега континента, о котором в те времена люди звали куда меньше, чем ныне об обратной стороне Луны. Первооткрыватели страшно устали, их путешествие было долгим и мучительно тяжелым, но можно себе представить, как волновались экипажи шлюпов при виде заветной "терра инкогнита", находящейся в семнадцати тысячах километрах от Петербурга.


Сегодня об этом грандиознейшем открытии в истории географии знает каждый школьник, а тогда Беллинсгаузен ограничился простым отчетом, скромность которого удивляет и вызывает невольное уважение.


Многие десятилетия имена Беллинсгаузена и Лазарева были известны только специалистам: на континенте, который они открыли, не валялись груды золота и драгоценных камней, не выращивались пряности и не паслись стада бизонов. Мир, ценящий в любом открытии прежде всего непосредственную выгоду, редко вспоминал о людях, подаривших ему четырнадцать миллионов квадратных километров суши. И даже сегодня, когда Антарктида уже не кажется столь обиженной природой и бесперспективной, незаслуженно редко вспоминают о них. Самые дальновидные ученые верят, что придет время - и под пластами льда обнаружатся богатейшие залежи полезных ископаемых, пустынный пейзаж украсят сотни и тысячи буровых вышек, толщу снегов пронзят тоннели и шахты, а извечные обитатели материка - пингвины уйдут искать себе другие снега и льды, как из вырубленных лесов когда-то уходили олени.


И тогда вновь вспомнят о Беллинсгаузене и Лазареве. О великих путешественниках возникнет целая литература, их будут славить и воспевать, сравнивать с Колумбами всех времен, их именами назовут новые страны и города. Наверное, на нашем веку мы этого не увидим, но это будет.


А пока имя Беллинсгаузена присвоено омывающему Антарктический полуостров морю и станции, до которой нам осталось идти несколько миль *.


Скалы, снега, ледники - такой предстала перед нами Антарктида, вряд ли существенно изменившаяся за прошедшие сто пятьдесят лет. Для придания суровости этому перечню сам собой напрашивается эпитет "безжизненные", но его придется оставить про запас. Антарктида была полна жизни! В воздухе звенели стаи птиц, на берегах


* В честь Лазарева была названа советская антарктическая станция, законсервированная в 1961 году. Ныне в ста километрах от нее действует станция Новолазаревская. (Здесь и далее примечания автора.)


загорали тюлени, не обращая внимания на деловито снующих взад и вперед пингвинов. Вот тебе у ледовый континент - градусов пять выше нуля!


Птицы летают повсюду, тюлени тоже не бог весть какая диковина, а вот пингвинов нигде больше не увидишь. На верхней палубе стоял хохот: ну где еще можно полюбоваться таким зрелищем? На крохотном айсберге, чинно глядя перед собой и тесно прижавшись друг к другу, сидят шесть пингвинов. Куда их понесло, что им надо в открытом море - знает только их пингвиний всевышний. На наши дружеские приветствия пингвины не реагируют, они целиком поглощены своим путешествием.


Капитан Троицкий не разделял легкомысленного настроения пассажиров: столкновение даже с айсбергомлилипутом не сулит "Визе" ничего хорошего, а к тому же неподалеку от входа в бухту с прошлого года сидит на мели айсберг вполне внушительных размеров. Пути айсберга неисповедимы: сегодня он отдыхает на мели здесь, завтра это место ему надоест, и он с помощью подводных течений отправится на другое. Последнее обстоятельство и беспокоило капитана. А вдруг у айсберга проснется чувство юмора и он, как пробка бутылку, закупорит выход из бухты? Тогда жди, пока он вновь решит сдвинуться с места или растает - перспектива, от которой у любого моряка волосы станут дыбом.


Но пока все шло удачно. Последние, самые томительные мили - и мы сначала в бинокли, а потом простым глазом рассматривали жилые домики на берегу бухты острова Ватерлоо. Справа наша станция, слева чилийская, в двух километрах от них - одинокий домик: это несколько лет назад застолбили себе местечко аргентинцы. Внеся таким образом свой вклад в освоение Антарктиды, они сфотографировались у домика и отправились домой, в более теплые края.


На берегу волновалась толпа человек в тридцать. Это коллективы советской и чилийской станций приветствовали "Визе", на борту которого, в свою очередь, волновалась новая смена. Ее начальник Игорь Михайлович Симонов, кандидат географических наук, не отрываясь смотрит на остров, Леонид Говоруха, тоже кандидат наук, вместе с которым Симонов облазил многие арктические ледники, уже обулся в свои альпинистские ботинки и опытным взором оценивает обледеневшие склоны гор: хирург Геннадий Гусаров обстреливает остров из самого настоящего профессионального киноаппарата словно боится, что не успеет набрать кадров за год предстоящей зимовки...


Но самое волнующее - это люди на берегу, неистово палящие из ракетниц. Смотришь на них, представляешь их состояние, ни с чем не сравнимое нетерпение отзимовавших и рвущихся на Родину полярников, и становится даже завидно: не всякому дано испытать такие ощущения. Нет в Антарктиде счастливее момента, чем приход судна на станцию. И нет торжественнее и печальнее, чем его уход, когда ты "без спирта пьян" потому что


На материк, на материк


Идет последний караван...


У Ильи Ильфа в "Записных книжках" есть такая фраза: "...когда редактор хвалит, то никого кругом нет, а когда вам мямлят, что плоховато, что надо доработать, то кругом толпа и даже любимая стоит тут же".


Или "генеральский эффект": все ЧП происходят именно тогда, когда приезжает начальство. Капитан "Оби" Купри рассказывал об одном таком случае. Поздравить экипаж ледокола, образцового во всех отношениях и победившего во всех соревнованиях, прибыл заместитель министра. Дорога была тяжелая, и он решил принять душ. Горячая вода перестала поступать в тот момент, когда зам хорошенько намылился. Положеньице - врагу не пожелаешь! Пока высокий гость, лязгая зубами от холода, смывал с себя мыло, капитан бегал по ледоколу, рвал на себе волосы и стонал: "Так я и знал! Так я и знал!" - признание, которое дорого ему обошлось.


Другой случай, о котором рассказал Сидоров, завершился более удачно, хотя решайте сами, насколько здесь подходит это слово. На одну из дрейфующих станций прилетело высокое начальство, "а в такие дни погода всегда хорошая" (комментарий Сидорова). Начальство пошучивало: "Солнышко у тебя, тишь да гладь, а говорят - дрейфующая станция! И за что вам такие деньги платят?" Сидоров промолчал. А ночью - трещина под каюткомпанией, аврал, начали растаскивать домики и спасать имущество. И на три дня жестокая пурга, новые трещины! "Когда начальство улетало, оно уже хорошо понимало, за что нам деньги платят", - иронически закончил Сидоров.


Необъяснимое явление "генеральского аффекта" испортило настроение и беллинсгаузенцам. Тщетно они уверяли, что такой ясной и безветренной погоды, как сегодня, такого ослепительного солнца они целый год не видели, - им никто не верил.


- Антарктические субтропики!


- Курорт!


- Хорошо отдохнули, ребята?


- А как это у вас считалось - зимовка или отпуск?


Эти язвительные реплики, на которые полярники большие мастера, приводили беллинсгаузенцев в состояние тихой ярости: уж они то на своих шкурах испытали все прелести "курорта". Постоянные и сильнейшие ветры, снежные бури, туманы и гололед, невероятная сырость превращали жизнь на острове в тяжелое испытание. Позднее, получив возможность сравнивать, я понял, что обитателям Ватерлоо с климатом повезло куда меньше, чем новолазаревцам или даже молодежникам.


Сегодня, однако, погода была превосходной, а море спокойным обстоятельства, позволявшие покончить с выгрузкой в одни сутки. Узнав, что мы будем стоять на рейде считанные часы, я всполошился: остров Ватерлоо не Сокольники, куда можно вырваться в любой выходной день. Я опросил старпома, обеспечит ли он выгрузку без моего участия, и, получив утвердительный ответ, сел в битком набитую возбужденными экскурсантами шлюпку.


И декабря 1969 года в 10 часов 43 минуты моя нога ступила на антарктическую землю. Часы я сверил, и время указано точно - подчеркиваю это во избежание разноголосицы и ненужных споров. Так что будущие исследователи моего путешествия на шестой материк имеют редкостную возможность оперировать совершение достоверными данными (прошу лишь учесть, что время на Ватерлоо опережает московское на семь часов). Ступив на землю, я тут же сфотографировался с группой пингвинов, которые были так потрясены оказанной им честью, что даже забыли меня поблагодарить.


Не теряя времени, мы отправились осматривать станцию, разместившуюся на пологом берегу в двухстах метрах от моря. В предотъездной суете мы не позавтракали и поэтому осмотр начали с кают-компании, в которой находится популярный на острове ресторан "Пингвин" Плотно подкрепившись, мы пришли к выводу, что если "Пингвин" и уступает ресторану "Арбат" сервировкой стола, то наверняка превосходит его живописностью оформления и щедростью подаваемых блюд. По вечерам кают-компания превращается в кииозал. В углу стоят шкафы с книгами. На стенах - портреты Беллинсгаузена и Лазарева, вымпелы, таблицы спортивных соревнований, фотографии предыдущей смены. В кают-компании царит повар - персона, вообще, очень популярная в Антарктиде, где любят много и вкусно поесть.


Рядом, в спаренном щитовым доме, - хозяйство радистов, кабинет начальника станции, жилые комнаты. В третьем доме - медпункт, научные лаборатории, жилье. И еще два строения, в одном - дизельная электростанция, а в другом, воздвигнутом на вершине высокого холма и обдуваемом всеми ветрами, - аэрологический павильон и хранилище водорода. На павильоне надпись, обобщающая опыт поколений аэрологов "Некурящие живут дольше". Это недвусмысленное предупреждение: погаси свою сигарету, растяпа, если не хочешь взлететь на воздух!


Налево от станции, если обратиться к ней лицом, - ручей, через который перекинуто два деревянных бруса шириной с гимнастическое бревно. Это инженерное сооружение называется "мост Ватерлоо". Ручей, как шутят беллинсгаузенпы, является государственной границей между двумя станциями советской и чилийской. Граница нарушается поминутно, потому что коллективы станций так дружны, что иной раз в нашей кают-компании чилийцев больше, чем в их собственной, и наоборот.


Подступиться к беллинсгаузенцам не было никакой возможности: старый состав сдавал дела новому. От всех посторонних требовался один вид помощи не путаться под ногами, и поэтому мы, стихийно разбившись на группы, отправились на экскурсию.


Фауна острова Ватерлоо уникальная, такой в Антарктиде нигде больше нет. Кроме пингвинов Адели, самых распространенных на материке, здесь еще два вида антарктические - с белой полоской на носу, и "ослиные" - красноносые и краснолапые. И все же главная достопримечательность острова - морские слоны и котики. Их лежбища находятся на противоположной стороне, у пролива Дрейка. Географы считают, что берега пролива омываются не Атлантическим, а Тихим океаном, которого я до сих пор не видел. Туда мы и отправились главный механик "Визе" Олег Яковлевич Кермас, моторист Анатолий и я.


Три километра - пустяк, если вы, любуясь птичками и снисходительно поглядывая на влюбленные парочки, гуляете по аллеям парка. Но если вы поминутно проваливаетесь в глубокий и сырой снег, а выдернув ноги, то и дело не обнаруживаете на них сдернутых неведомой силой сапог, то на каждом шагу будете проклинать свою любознательность и местных старожилов, которые хотя и не уверяли, что вы пойдете по дороге, усыпанной розами, но и не предупредили о ее особенностях. И к берегам пролива Дрейка пришли, вернее приползли, не пышущие оптимизмом, жизнерадостные экскурсанты, а безмерно жалкие, похудевшие вдвое, с потухшими глазами люди. И лишь сознание того, что в двух шагах плещется Великий, или Тихий океан, вдохнуло жизнь в наши измученные тела. Мобилизовав остатки сил, мы даже соорудили из камней небольшую пирамиду, призванную свидетельствовать о нашем подвиге. Думаю, что пирамида станет излюбленным объектом для фотолюбителей будущего.


Не ищите описаний морских слонов и котиков - мы их не увидели, эта уникальная фауна словно провалилась сквозь землю. Пришлось несолоно хлебавши отправляться обратно, вынашивая по дороге сладостные планы расправы над обманщиками. Но расправа не состоялась. Выяснилось, что мы ошиблись направлением и зашли вправо; более того, когда старожилы разобрались в нашем маршруте, они всплеснули руками: оказывается, мы лихо преодолели два покрытых слабым снегом полузамерзших озера глубиной до двадцати метров, купаться в которых, предварительно не заверив у нотариуса завещание, строго запрещалось (наказание - выговор или некролог, в зависимости от степени нарушения).


Мои злоключения, однако, на этом не закончились. Напившись чаю в "Пингвине" и придя в себя, я решил навестить Геннадия Гусарова - поглазеть, как устроился в медпункте мой теперь уже бывший сосед по столу в кают-компании на "Визе". Для этого следовало перейти через ручей либо по "мосту Ватерлоо", либо по льду. Разумеется, я пошел по льду, ибо до моста нужно было тащиться не меньше тридцати метров. На середине ручья послышался омерзительный хруст, и я по пояс провалился в воду. Кое-кто из свидетелей счел это зрелище забавным, но лично я не припомню, когда бы мне так мало хотелось смеяться. Видимо, человек, провалившись в ледяную воду, на некоторое время теряет чувство юмора. Заполнив прорубь проклятьями, я выбрался на берег и помчался на электростанцию, где мигом догола разделся и с неописуемым наслаждением погрузился в потоки теплого воздуха, идущего от дизелей. Ради такого сказочного блаженства стоило принять ледяную ванну. Молоденький сердобольный механик-дизелист Саша Зингер раздобыл валенки, набросил на меня шубу со своего плеча и напоил полулитровой кружкой кофе, что быстро вернуло мне хорошее настроение. Его не испортило даже замечание знакомого с моими сегодняшними приключениями старожила, который проворчал: "Кому суждено быть повешенным, тот не утонет".


Антарктида - единственный в своем роде континент: здесь нет границ в собственности на землю. Правда, иные государства время от времени объявляют о своем праве на вечное владение миллионами квадратных километров материка, но никто не воспринимает это всерьез. Практически дело обстоит так: каждая страна, которая испытывает симпатию к шестому материку, может облюбовать себе любой участок и построить станцию - места хватает, на каждого жителя сегодняшней Антарктиды в среднем приходится чуть ли не по целой Бельгии.


В 1968 году к острову Ватерлоо пришла "Обь", и Алексей Федорович Трешников объявил станцию Беллинсгаузена открытой. А уже на следующий год в трехстах метрах от нашей станции чилийцы соорудили свою. Так у наших полярников появились соседи - черноглазые и черноусые молодые латиноамериканцы. Хорошо это или плохо?


- Здорово получилось! - говорят наши ребята.


- Повезло! - вторят им чилийцы.


Впрочем, а разве могло быть иначе? В Антарктиде бывает одиноко не только человеку, но и коллективу: уж слишком далеко от мира забросила его судьба. Поэтому гость на полярной станции - это событие, о котором будут вспоминать до конца зимовки. И буквально с первого же дня, с первых минут люди, говорящие на разных языках, ринулись друг к другу. И отныне все праздники проводят вместе, кинофильмы смотрят вместе, на авралы выходят вместе, русские изучают испанский язык, чилийцы - русский.


Нужей трактор, вездеход? Пожалуйста! В гости? Идем всей станцией! Заболел радист? Врач придет через три минуты!


Ну разве не здорово? Разве не повезло?


Найдя себе напарника, инженера-механика Юрия Ищука, я отправился в гости к чилийцам. Честно говоря, нас никто не приглашал, и это вызывало у Юрия сомнения в успехе нашего визита. Но я резонно полагал, что корреспондент, который ждет персонального приглашения, добудет не материал для очерка, а строгий выговор от редактора.


Итак, мы постучали в дверь, вошли - и застыли в изумлении: по дому непринужденно разгуливала, бойко болтала на немыслимом жаргоне, играла в пинг-понг и настольный футбол едва ли не половина нашей экспедиции. Мы сразу же почувствовали себя увереннее. К нам подскочил высокий и стройный красавец брюнет, настоящий матадор без шпаги, щелкнул каблуками, представился: "Алексис Заморано!" - и повел к столу пить пиво. Мы выпили. Алексис предложил нам бутерброды - мы съели. Не снижая темпа, матадор потащил нас к почтмейстеру, который вручил нам чилийские открытки со штемпелем станции, и потом - на камбуз, где рассыпающийся в уверениях повар чуть ли не насильно вбил в наши рты булки с сосисками ("хет догс" - горячие собаки), намазанные красноватым соусом. Мы без сопротивления проглотили "собак" и застыли, выпучив глаза. Алексис засмеялся и сунул нам по бутылке лимонада, которым удалось погасить пылавший внутри нас огонь. Мы сердечно поблагодарили за адское угощение и отправились обозревать станцию.


Чилийцы нам понравились: и вежливый, предупредительный начальник базы - команданте Хорхе Вилья, и наш гид - радиооператор Алексис Заморано, и его веселые товарищи. К сожалению, за полчаса, которые были в нашем распоряжении, нам удалось лишь галопом пройти по комнатам, обменяться сувенирами и сотней восторженных междометий. Мы тепло распрощались - я думал, навсегда, но четыре месяца спустя мне удалось не только продолжить наше знакомство, но и стать свидетелем международного футбольного матча Чили - СССР.


Ну а теперь пора на "Визе". Разгрузка закончена, и нам нужно спешить догонять "Обь", идущую к Мирному и без помощи которой нам не пробиться сквозь льды.


С берега новая смена салютует нам ракетами, мы отвечаем дружными залпами.


До свиданья, остров Ватерлоо!


Операция "Возьмем айсберг за вымя!"


Нет ничего более грандиозного в антарктических водах, чем айсберги. Это воистину зрелище для богов - если те рискнут покинуть рай и хорошенько померзнуть в не обжитой богами части света. Плывет тебе навстречу гора льда, по сравнению с которой большой океанский корабль кажется забавной детской игрушкой, - и каким напыщенно-хвастливым представляется гордое убеждение человека в том, что он владыка природы. Какой там владыка! Случайный бродяга, пущенный переночевать сердобольной старушкой, имеет куда больше оснований считать себя хозяином дома.


Как свободные флибустьеры, бороздят айсберги воды морей, и встреча с ними, как и с пиратами, иной раз не сулит ничего хорошего. "Титаник", краса и гордость мирового пассажирского флота, столкнувшись с айсбергом, лопнул как мыльный пузырь. Кто знает, сколько кораблей, безвестно исчезнувших в океанской пучине, разделили судьбу "Титаника"?


Об этом могут рассказать


Лишь бог или морская гладь...


Ибо радио появилось совсем недавно, а корабли не возвращались домой и тысячи лет назад.


Место рождения гигантских айсбергов - главным образом Гренландия и особенно Антарктида. Наверное, после извержения вулкана нет в природе явления более впечатляющего, чем падение в море чудовищной глыбы льда. Мне рассказывали, что одна американская киноэкспедиция четыре месяца караулила ледник и зафиксировала на пленку рождение айсберга. Не знаю, так ли было дело. В Антарктиде, во всяком случае, никто этих кадров не видел.


Айсберги бывают двух видов: пирамидальные и столовые. Первые поменьше, они откалываются от спускающихся в море ледников либо от края ледяного барьера. Столовые айсберги - дети ледников шельфовых, которые годами лежат на море и могут быть восприняты путешественниками как заснеженная суша. Шельфы наносят на карту, думая, что это неотъемлемая часть континента, а через несколько лет, возвращаясь, не верят своим глазам: тысячи квадратных километров суши как не бывало! Над капитаном посмеиваются: "Перебрал, наверное, старик! - и зря обижают ни в чем не повинного морского волка. Ибо нужен глаз ученого и усердие исследователя, чтобы найти границу между шельфовым ледником и континентом.


Отколовшиеся от шельфа столовые айсберги, названные так из-за своей ровной, как обеденный стол, поверхности, бывают трудновообразимых размеров. Лет пятнадцать назад один американский ледокол встретил айсберг длиной примерно триста тридцать пять километров и шириной девяносто пять километров. По морю шлялся беспризорный ледяной остров размером с Гаити! Наши самолеты тоже летали над такими айсбергами, что летчики протирали глаза и обеспокоенно смотрели на приборы: может, они вышли из строя? На карте море, наяву - остров, над которым летишь больше часа, а он все не кончается.


Сегодня, когда люди узнали размеры айсбергов-гигантов, появилась любопытная гипотеза об одной неразрешимой географической загадке. Путешественники, в честности которых нельзя усомниться, утверждали, что своими глазами видели в Северном Ледовитом океане острова. названные ими Землей Санникова. Самая добросовестная проверка показала, что таких островов нет. Выдумка? Мираж? Вряд ли. Не исключено, что то были огромные блуждающие айсберги, данным давно продрейфовавшие в другие районы и растаявшие в более теплых водах.


Когда-то моряки, вообще склонные к суевериям, наделяли айсберги сверхъестественными свойствами. В самом деле, попробуйте объяснить такое явление: айсберг движется против ураганного ветра! Не иначе как дьявол сидит наверху и машет руками, смеясь своим мефистофельским смехом. Теперь ученые установили, что в данном случае дьявол ни при чем, айсберг движут подводные течения, но сто лет назад с вопросами обращались не к науке, а к богу, который считал ниже своего достоинства отвечать на то, о чем он не имел ни малейшего представления.


Над водой возвышается одна седьмая часть айсберга. Это обстоятельство, выявленное при помощи закона Архимеда, вооружило нынешних журналистов эффектным сравнением. Например: "Политика похожа на айсберг: на виду одна седьмая...", или: "Монополии, подобно айсбергу, оставили для обложения налогами одну седьмую часть сверхприбыли" - и тому подобное. Так что никому, казалось бы, не нужные айсберги стали, как видите, приносить практическую пользу.


В отличие от журналистов, обожающих подводную часть айсберга, моряки ее терпеть не могут. Находясь на больших глубинах, она непрерывно разрушается теплой водой; в конце концов центр тяжести перемещается, и айсберг перевертывается. Легко себе представить, что творится на море, когда многие миллионы тонн льда обрушиваются в воду. Капитаны, с которыми я разговаривал, молят провидение об одном: быть подальше от айсберга с таким неуравновешенным характером, ибо огромная кипящая воронка может затянуть в себя судно, если даже оно находится на почтительном от нее удалении.


Беспутными бродягами айсберги назвать нельзя: блуждают они не по собственной прихоти, а по воле течений, которые иногда выбрасывают их из антарктических и северных морей. Но после катастрофы с "Титаником" организована Международная служба охраны, и за передвижениями айсбергов в судоходных районах отныне следят не менее тщательно, чем няньки в детском саду за своими воспитанниками: о каждом подозрительном шаге айсберга оповещаются все заинтересованные суда.


Живут айсберги года четыре, но гиганты могут плавать десятилетиями. И это навело изобретательные умы на оригинальную идею. В самом деле, мир начинает страдатъ от недостатка пресной воды, а эта самая вода в виде ледяных гор болтается по морю без дела и пропадает впустую. И создаются проекты их буксировки в порты назначения, причем излагаются такие смелые идеи отнюдь не в юмористических журналах. Ведь иной айсберг может на годы обеспечить водой город с миллионным населением! Сегодня осуществление таких проектов вряд ли возможно, а завтра - посмотрим.


Ну а теперь вернемся к месту действия.


Через несколько дней после расставания с островом Ватерлоо, когда "Визе" шел по морю Уэдделла, я забрел в рулевую рубку и стал у окна, любуясь айсбергами. Их вокруг были десятки - больших и средних, красивых и безобразных, но особенно мне понравился один из них - горделивый великан с покатой крышей. Меня удивило, что именно ему "Визе" уделяет столько внимания: уменьшил ход, подходит с одной стороны, затем с другой - словно покупатель, оценивающий лошадь. Каково же было мое волнение, когда я узнал, что к этому айсбергу пойдет шлюпка!


Оказалось, что научные работники морского отряда: гидрохимик Арадовский, радиофизик Давыдов и другие выклянчили у капитана разрешение поговорить с айсбергом на "ты". Им требовалось ни больше ни меньше чем одолжить у айсберга килограммов тридцать-сорок льда - разумеется, в интересах науки. Подвергнув лед анализу, они рассчитывали извлечь микроскопические частицы водорослей, изучить происхождение айсберга, его возраст и прочее, о чем я не имею ни малейшего понятия и посему не стану морочить голову доброжелательному читателю. Научные работники чуть ли не ползали на коленях, умоляя во имя святой науки на один только часик остановить "Визе". Когда эту просьбу поддержали начальник экспедиции Гербович и начальник морского отряда Зыков, капитан сдался и велел старпому готовить шлюпку.


Любой корреспондент потерял бы к себе всякое уважение, если бы упустил такой случай. Но я оказался в скверной ситуации. Утром на диспетчерском совещании главный инженер экспедиции Петр Федорович Большаков в пух и в прах разносил одного растяпу, который, пренебрегая правилами техники безопасности, сначала чуть не провалился в озеро, а потом ухнул в ручей. "На станции Беллинсгаузена провалишься - только промокнешь, а в Мирном будешь сухой, но не живой!" - сурово закончил Большаков свой разнос. Растяпа тогда клятвенно пообещал наизусть вызубрить правила техники безопасности, но доверие к нему сильно пошатнулось. Поэтому к просьбе пустить меня в шлюпку начальство отнеслось столь прохладно, что пришлось воззвать к его лучшим чувствам. Я клялся и божился, что не сделаю ни одного движения, хоть на йоту противоречащего инструкциям, что буду сидеть как истукан. Я льстиво улыбался, прижимал руки к сердцу, демагогически ссылался на лучшие традиции советской печати, на ужасающий позор, который ждет меня в редакции, где наверняка узнают, что упущен такой материал, на жену и сына, которые вечно будут стыдиться такого незадачливого мужа и отца. Начальство - это люди, а у людей есть в сердце уголок, хранящий жалость и великодушие к падшим. Порывшись в этом уголке, начальство со вздохом дало разрешение, и я весело побежал надевать свой спасательный жилет.


Походом к айсбергу руководил старпом. По его указанию мы, двенадцать счастливчиков, сели в шлюпку. Заскрипели блоки, шлюпка закачалась на волнах, и старпом, запустив мотор, побыстрее увел ее от стального борта "Визе".


Под приветственные клики друзей, яростное щелканье фотоаппаратов и напутствие первого помощника: "Счастливой зимовки, не скучайте, заберем вас на обратном пути!" - мы помчались к айсбергу. Издали он каэался безобидным и симпатичным, но, когда мы преодолели разделявшую нас милю, все притихли. Перед нами была громада длиной с четверть километра и высотой с двадцатипятиэтажный дом. Значит, подводная часть равнялась примерно Останкинской телебашне (хотите - верьте, хотите - проверьте). С ближней к нам стороны айсберг кончался пологой площадкой, на которой принимали солнечные ванны сотни три пингвинов Адели. Они встретили нас радостным карканьем и стали наперебой приглашать в гости - глупые, жизнерадостные бродяги, не подозревающие, что им уже не суждено вернуться в родную Антарктиду. Какой конец их ожидает, когда айсберг растает в сотнях, а то и тысячах километрах от материка?


Однако нужно было подумать и о себе. Легкое волнение моря, которое нисколько не беспокоило нас во время перехода, здесь, у отвесной ледяной стены, оказалось куда более грозным: волны бились об айсберг, словно твердо решили его опрокинуть. Старпом посмотрел на научных работников и хмыкнул в бороду: они, еще пять минут назад с исключительной бодростью заверявшие друг друга, что без мешка льда не уйдут, выглядели весьма озабоченными.


- Может, полюбуемся и пойдем обратно? - закинул удочку старпом.


- Не-е, - закачал головой Арадовский.


- Ни в коем случае, - неуверенно поддержал его Давыдов.


- Раз уж мы пришли... - тихим голосом сказал Арадовский.


- Шлюпку спустили, горючее затратили... - еще тише сказал Давыдов.


- Ну раз такой энтузиазм, приступим к делу, - согласился старпом и, сделав знак вооруженному ледорубом матросу Сереже Мариненкову, с силой бросил шлюпку на стену. Сережа так рубанул по айсбергу, что мог, казалось, разрубить его пополам, но топор отскочил, а шлюпку отбросило. Пошли искать другое место. Нашли. Рубить здесь удобнее, но сверху свисал карниз весом с добрую тысячу тонн.


- Упадет - может набить синяк, - озабоченно заметил старпом. Следите за карнизом, попробуем.


Пожалуй, за все двадцать пять послевоенных лет и не испытывал столь острых ощущений. Шлюпка яростно налетала на айсберг и, подбрасываемая волной, влезала на него метра на полтора. В распоряжении Сережи была секунда, за которую он успевал нанести два удара. Пока трое из нас отталкивались от айсберга опорными крюками, остальные ловили осколки льда. К сожалению, большинство из них падало в воду, теряя, таким образом, всякий интерес для науки, и заветный мешок заполнялся удручающе медленно. К тому же сильно действовал на нервы нависающий над нами дамоклов карниз - черт его знает, насколько прочно он держался. Вспоминалась пресловутая последняя соломинка, которая переломила спину верблюда. Может, и этот гнусный карниз ждет последнего удара?


Старпом решил перебазироваться. Если бы нас страховала вторая шлюпка, можно было бы попытаться верхом на волне проскочить на площадку к пингвинам и там нарубить без помех миллион тонн льда, но выполнять такой цирковой трюк в одиночестве было рискованно. Пришлось вновь уходить назад и вновь бросаться на стену. Один раз некстати подвернувшейся волной шлюпку так швырнуло к айсбергу, что раздался треск. Мы легко догадались, что трещал не айсберг. Отошли, проверили шлюпку - швы в порядке.


- Думаю, хватит! - с деланной бодростью возвестил один научный работник, кивая на скромную кучку добытого льда.


- А вот х так не думаю! - с веселой мстительностью возразил старпом. - Вы же сами говорили, что без полного мешка не уйдете!


Хрустела шлюпка, разлетался во все стороны лед. Осколком поранило палец Сереже, и ледоруб подхватил Евгений Давыдов. Мешок был уже полон, но вошедший в азарт Евгений с остервенением лупил по айсбергу до тех пор, пока другой осколок не рассек кожу на его подбородке. Здесь уже было решено ставить точку - не стоит искушать судьбу.


Операция "Возьмем айсберг за вымя!", как потом ее окрестили, продолжалась часа полтора. Мы возвращались обратно с победой. Мне был доверен штурвал, и я второй раз в жизни - первый имел место в Индийском океане, когда я плавал на рыболовном траулере, - вел но морю шлюпку. Пишу эти строки и смотрю на фотокарточку: растерянно качается на волнах избитый чуть ли не до потери сознания айсберг, а от него уходит шлюпка с людьми, на лицах которых светится торжество победителей. За штурвалом, гордо расправив плечи, стоит человек в спасательном жилете и в темных солнечных очках. Весь его вид свидетельствует о том, что человек этот держит штурвал уверенно и ни за что не выпустит его из рук до самой швартовки, когда старпом, не обращая внимания на униженные просьбы, даст рулевому отставку, чтобы самолично подвести шлюпку к борту "Визе".


Так закончилась операция, в ходе которой мне довелось внести свой пока еще недостаточно оцененный вклад в науку. Быть может, - кто знает? подобранные мною осколки льда откроют перед человечеством новые горизонты в смысле познания окружающего нас мира. Допускаю, что тогда, возбужденные сенсационными газетными заголовками, все бросятся искать наш айсберг; его легко отличить от остальных: если на площадке, где загорают пингвины, вы найдете брошенную мною пустую пачку изпод сигарет "Ява" - знайте, что айсберг тот самый. Желаю успеха!


Законы, по которым живут полярники


Двадцатилетний математик входит в науку как сложившийся ученый. Пушкин и Лермонтов в юном возрасте создали лучшие произведения русской поэзии. Моцарт мальчишкой писал гениальную музыку, а Таль завоевал звание чемпиона мира по шахматам.


Но я не знаю ни одного полярника, который стал бы знаменитым в юном возрасте: для того чтобы победить белое безмолвие, одного лишь вдохновения и гениального озарения мало. Прибавьте к этому силу воли, мужество, стойкость - все равно мало. Нужен еще опыт, приходящий только с годами. Гениями рождаются, опытными и мудрыми становятся. Пилоту нужно налетать много часов, чтобы стать настоящим летчиком; хирургу - сделать сотню операций, чтобы обрести уверенность; полярнику нужно десять раз побывать на краю гибели, десять раз мысленно проститься с родными и близкими - и лишь тогда про него скажут: "Этот ничего, кое-чему научился".


Полярнику мало знать правила: каждую минуту, каждую секунду он должен готовить себя к случайностям. Ибо закономерность его полярной жизни непрерывная цепь случайностей,


Золотое правило полярника: выходя из лагеря в ясную погоду, помни, что через минуту налетит пурга; что трехметровый лед бывает хрупок, как оконное стекло; что снег под тобою - это призрачный мост над пропастью, у которой нет конца.


Ни на мгновение не забывай о мелочах! Именно они - главная причина твоей возможной гибели. Недосушил обувь - обморозишь ноги. Не проверил рацию - товарищи не будут знать, где тебя искать. Плохо пришил пуговицу схватишь воспаление легких.


Вспомни, из-за чего ты чуть было не погиб в прошлую экспедицию, - и проверь. Вспомни, из-за чего погибли твои предшественники, вспомни, из-за чего они могли погибнуть, - и проверь, сто раз проверь.


В те дни, когда "Визе" шел от острова Ватерлоо к Мирному, я наслышался много таких историй. Мы собирались в каютах, пили кофе, курили и беседовали о всякой всячине. Меня поразило, что, рассказывая о самых тяжелых днях своей жизни, полярники не теряли чувства юмора; признаюсь, это мне казалось даже кощунственным, но потом я осознал, что иначе нельзя, ибо юмористическое отношение к самому себе не только признак самокритичности - это и показатель душевного здоровья. Поразило меня и другое: люди, которые делали ошибки и оставались в живых вопреки логике, нисколько не считали зазорным рассказывать об этих ошибках, наоборот - "учтите, ребята, и не повторите".


Вот две такие истории.


"МЫ БЫЛИ АБСОЛЮТНО УВЕРЕНЫ..."


- Это случилось в Восьмую антарктическую экспедицию, - начал Сидоров. - Предыдущая экспедиция обходилась без станции Восток - ее законсервировали, но ненадолго: уж слишком важные, уникальные данные можно было там раздобыть. Вновь открыть станцию поручили мне. Первым рейсом я взял с собой четырех Николаев: механиков Боровского, Лебедева, Феоктистова и повара Докукина. Перед отлетом из Мирного договорился с руководством экспедиции, что выйду на связь через три дня. Почему? Мы были абсолютно уверены, что на станции все в порядке и что расконсервировать ее будет проще, чем вскрыть банку сардин. А чего опасаться? Ближайший человек - в полутора тысячах километрах, медведи остались в Арктике, об ураганах на Востоке мы не слыхивали. Мы были абсолютно уверены - и лишили себя связи.


- Вот что ты, Василий Семеныч, забыл взять с собой жену, я поверю, вставил один из слушателей. - Но по своей воле оказаться на три дня без связи...


- У французов есть такое выражение: "Остроумие на лестнице", - весело парировал Сидоров. - Над тобой посмеялись, вышвырнули из квартиры, а ты сообразил, как надо ответить, когда считал ступеньки. Задним умом каждый крепок! Едва самолет с Востока проводили, поняли, что влипли, оба рабочих дизеля и батареи отопления оказались размороженными. Очевидно, в системе охлаждения дизелей и центрального водяного отопления осталась жидкость.


В наступившей тишине кто-то присвистнул.


- Итак, дизеля вышли из строя, - продолжил Сидоров. - Температура воздуха на улице и дома одинаковая - минус сорок пять градусов. И мы без связи! Бей себя кулаками в грудь, рви на себе волосы, кричи во все горло никто тебя не увидит и не услышит: радисты Мирного выйдут на связь ровно в 12.00 через трое суток. Можно было, конечно, лечь в спальные мешки и заснуть, чтобы увидеть во сне Садовое кольцо и регулировщика, который содрал с меня рубль штрафа, но через трое суток в этих мешках нашли бы пять штук эскимо. Значит, единственный выход был такой: попытаться из трех разорванных дизелей сделать один на что-то годный. С одной стороны, в первые дни пребывания на станции Восток категорически запрещаются резкие движения и подъем тяжестей, с другой стороны, не нарушишь инструкцию - эти первые дни станут последними. И мы нарушали - работали без сна и отдыха двадцать восемь часов подряд.


Вспоминаю - и сам себе не верю, - Сидоров улыбнулся. - Бывало, прилетишь на Восток, дотащишь до комнаты свой чемодан - и сердце из груди выскакивает, отдышаться никак не можешь. А тут и тяжести поднимали, и ртом дышали, и на сердце, которое вот-вот лопнет, и на "шарики кровавые в глазах" внимания не обращали. Знали: запустим дизель - наверное будем жить, не запустим - неминуемо погибнем. Собрали дизель за 18 часов. Порубили на дрова ящики, разожгли огонь и натаяли для дизеля литров сорок пятьдесят воды. Скажете, можно дизель запускать? Правильно, получайте пятерку за отличные знания в области техники. Ну а что делать, если аккумуляторы для стартерного запуска вышли из строя?


- Сменить их на новые, - послышалась реплика.


- Все он знает! - восхитился Сидоров. - Будь моя власть, присвоил бы тебе звание кандидата наук без защиты диссертации за одну смекалку. А вот мы не догадались, не взяли с собой новых аккумуляторов, в мыслях не было, что они понадобятся. Что в этом случае делать, товарищ Архимед?


- Как что? Мобилизовать внутренние возможности организма!


- Так и поступили - запускали вручную. Ну а на Востоке эта работа потруднее, чем из болота тащить бегемота. Вы, Маркович, видели Колю Боровского на дрейфующей станции и писали, что он самый сильный человек в Арктике. Я еще добавлю, что и в Антарктиде ему не было конкурентов. Если бы Коля в молодости занялся боксом или штангой, его портреты в газетах узнавали бы без подписи. Редкостно сильный человек и редкого мужества, а знаем его только мы с вами, потому что корреспонденты ищут сенсаций, а сенсаций за Колей не числится. Так вот, Боровский при всей его силе мог провернуть маховик только десять-двенадцать раз. Я - дватри раза, остальные не больше, задыхались и падали. Приходила очередь - вставали и снова качали. Запустили дизель. Сидим смотрим на него - и даже счастья не испытываем: так устали. А тут один из механиков, не стану его называть, из самых хороших побуждений бросил в талую воду большой кирпич снега. Тот быстро впитал воду в себя, циркуляция прекратилась, и дизель пришлось остановить. Ерунда, а никогда не забуду: уж очень трудно было вновь таять воду и вновь запускать дизель. Уже не шарики кровавые, а целые аэрологические зонды в глазах мелькали... Ладно, запустили. Но ведь это полдела! Теперь срочно была нужна емкость для охлаждения дизеля. Взяли пустые бочки из-под горючего и зубилами стали вырубать днища. Сейчас бы я один такую работу сделал за тридцать-сорок минут, а тогда впятером рубили десять часов. Один раз поднимешь руку - она полтонны весит, второй раз - целую тонну. Можно было бы сказать, что эта работа забрала остатки сил, если бы эти остатки давно уже не были истрачены... Наладив электрообогрев и пустив все тепло в радиорубку, попытались - чем черт не шутит - установить связь с Мирным. Но чуда не произошло, радисты - народ педантичный, назначено время - сиди и жди, пока оно не подойдет. Тогда я выключил рацию и установил порядок дежурства: сменять друг друга каждые два часа. Иначе нельзя: люди измотаны дальше последнего предела, и если дежурному станет плохо, скажем не выдержит сердце, обморок, то дизель может остановиться и все погибнут. Коля Боровский вызвался дежурить первым, и в одно мгновение мы уснули. Помню, что спал и видел каким-то участком мозга кошмарный сон: будто вот-вот меня поднимут дежурить, очередь моя была вторая. Только этого не случилось... Много я всякого повидал. Бывало, люди нарушали приказ и погибали. Или получали строгие взыскания, увольнялись без права работы на полярных станциях. А Боровский нарушил приказ - и за это мы, четверо, будем ему благодарны всю жизнь. Потому что разбудил он нас через восемь часов! Он, работавший больше всех остальных, не давший себе и минуты отдыха, имел законное право (какое там право - обязанность!) через два часа поднять очередного дежурного и лечь спать. И не сделал этого, преодолел искушение. Мало того: он сварил обед, прибрал в дизельной, навел блеск и лишь тогда поднял нас. И шутил: "Самая трудная работа за эти полтора суток - растормошить таких соней!"


Ну что бы вы ему сказали на моем месте? Я ругал его последними словами - а он стоял, слушал и счастливо улыбался! И ребята подключились: "Семеныч, победителей не судят, смени гнев на милость!" Пришлось сменить. Встали мы со свежими силами, увидели чистоту вокруг, накрытый стол - и недовольство ослушником перешло во внутреннюю благодарность, которую можно выразить только глазами. Мигнул я Докукину, тот достал бутылку коньяку, и мы выпили за победу, за нашу дружбу и за Николая Боровского. И тут же уложили его спать - 36 часов не смыкал Коля глаз.


Теперь уже никто не сомневался: выжили. А вскоре удалось и установить связь. Я начал шарить по эфиру, и меня услышали на китобойной базе "Советская Украина".


"Кто вы? С какой станции?"


"Сидоров, со станции Восток".


"Уж не ты ли, тезка? Привет! Богомолов у аппарата!"


Взаимная радость и объятия в эфире - это был Василий Ильич Богомолов, мой приятель по Третьей антарктической экспедиции. Имея мощный передатчик, он вызвал Мирный и сообщил, что я жду связи. И вскоре я уже беседовал с начальником экспедиции Николаем Ивановичем Тябиным. Рассказал все, как было, выработали мы план обеспечения станции, и пошли на Восток самолеты с новым оборудованием.


Вот и вся эпопея, - закончил Сидоров свой рассказ.


ТРЕТИЙ ПОХОД


Когда я побывал через несколько месяцев на Новолазаревской, то понял, почему с этой, пожалуй, самой уютной в Антарктиде станцией, основанной в 1961 году Владиславом Иосифовичем Гербовичем, связано столько драматических историй. Наиболее волнующую из них, настоящую "закольцованную новеллу", я услышал от Гербовича и расскажу ее в свое время. А ту, которая будет приведена ниже, мне поведал Владимир Александрович Самушкин, бывалый полярник, кандидат географических наук. Всего пять месяцев назад он вернулся из Антарктиды, где в составе Тринадцатой экспедиции руководил Новолазаревской; обстоятельства сложились так, что он вновь, едва переведя дух, возвращался на свою станцию, которую очень любил и о которой охотно рассказывал.


Как принято говорить в радиопередачах, слово ее начальнику.


- Новолазаревская находится в глубине материка, километрах в восьмидесяти от моря. Оазис Ширмахера, изумительная красота, относительно мягкий климат - все это превосходно, но доставка грузов... Если пойдете обратно на "Оби", сами увидите, что это такое - дорога на Новолазаревскую. Сплошные ледниковые трещины, промоины, образованные талыми водами, тяжелый для гусениц скользкий лед... Грешников в ад гнать по такой дороге! "Обь" обычно разгружается либо на припайном льду, либо, если удастся пришвартоваться, на ледяном барьере. Грузы переваливаются на санно-гусеничный поезд - и домой, на станцию, А вот что произошло с нами.


В Тринадцатую экспедицию "Обь" попала в тяжелую ледовую обстановку и смогла разгрузиться лишь в ста шестидесяти километрах от станции, у мыса Ураганного. На редкость подходящее название: в разгар работ налетел ураган, сорок метров в секунду, и припай начало взламывать - хуже ничего и придумать невозможно! Один тягач утонул, водителю, к счастью, удалось выскочить. Провалился в трещину и наш гляциолог Николай Косенко, но задержался на руках, спасли.


С грехом пополам разгрузили "Обь", отсалютовали ей ракетами: "Ждем через год в шесть часов вечера, не опаздывайте!" - и начали перевозить груз. Первые два похода прошли удачно: ну раза три-четыре проваливались, однако без всяких трагедий. И четвертый поход закончился благополучно, хотя всю дорогу вспоминали "Плату за страх". Помпите кинокартину о водителях машин, перевозивших взрывчатку? Мы тоже везли взрывчатку - по нашей-то дороге! А что делать прикажете? Безусловно, асфальтированная автострада лучше, но, повидимому, в ближайшую тысячу лет ее в Антарктиде не будет. Технология перевозки была такая: перед каждой трещиной мы покидали трактор и давали ему возможность двигаться самостоятельно. Потом, убедившись, что он прогромыхал через трещину и не взлетел на воздух, догоняли и вновь с комфортом ехали до следующей трещины.


Но все это, - продолжал Самушкин, - хотя и не вполне безопасная, но веселая детская игра по сравнению с третьим походом. Долго потом еще мы вздрагивали по ночам и, просыпаясь, блаженно улыбались - какое счастье, что он позади, этот третий поход! Хлебнули мы Антарктиды по горло, и все из-за того, что "в кузнице не было гвоздя" - помните такую балладу?


Ладно, все по порядку. 4 октября 1968 года мы покинули станцию на тягаче и "Харьковчанке". Тягач мы прозвали "Бетти", и ничем он особенно не знаменит, а вот нашу "Харьковчанку-22" знает весь мир: она прошла по Антарктиде десятки тысяч километров, побывала на Полюсе недоступности и украсила своим изображением почтовую марку... Да-да, именно эту, спрячьте ее поаккуратнее и не забудьте потом напомнить, поставлю штамп - на зависть филателистам. А нашу "Харьковчанку" вы, наверное, увидите: она будет погружена на "Обь" и пойдет на Родину залечивать старые раны... Нас было шестеро: водители Планин и Ярошенко, врач Грищенко, гляциолог Косенко, метеоролог Викторов и я. Антарктическая весна в разгаре, но не в нашем понимании - когда расцветают яблони и груши, медовый аромат струится в воздухе и птички поют... Нет пурги - и за то спасибо, благодарим и в ножки кланяемся. Правда, лед был очень скользкий, шли со скоростью пять километров в час. Ни разу не провалились в трещину, не ухнули в проталину - тоже спасибо провидению. И всетаки меня не покидало какое-то нехорошее предчувствие: уж слишком благополучно проходит третий поход подряд - так в Антарктиде не бывает.


И вот на сто восемнадцатом километре, в сутках пути до мыса Ураганный, произошла та самая история с гвоздем: на "Харьковчанке" вышла из строя шлицевая муфта коленчатого вала. А запасной муфты мы с собой не взяли: надеялись, обойдемся. Все. "Харьковчанка" остановилась, садись закуривай, поход срывается... Пришлось разделиться. Мы - Планин, Грищенко и я остались на "Харьковчанке", а остальные на "Бетти" отправились на станцию за муфтой. Три дня туда, три дня обратно - пропала неделя. Ругали мы себя нещадно, но утешались тем, что и Седов вынужден был прервать свое путешествие к полюсу на собаках, потому что забыл в лагере иголку для примуса: великие примеры как-то успокаивают...


Поначалу все шло нормально: "Бетти" добралась до станции, ребята взяли злополучную муфту и отправились к нам. На шестьдесят восьмом километре несчастье - загорелся балок *. Почему это произошло? К тому времени задул сильный ветер, а из выхлопной трубы летели искры - другого объяснения мы не нашли. Ребята, сидевшие в кабине тягача, увидели пламя, когда оно уже вовсю полыхало. Попытались было сбить его огнетушителями, но - сильный ветер! балок вновь загорелся. А в нем два баллона газа, готовые в любую севунду взорваться! Но нельзя же оставаться в ледяной пустыне без радиостанции и продовольствия - пришлось сознательно идти на крайний риск. Рацию вытащить не удалось - она была слишком крепко прикручена, а огонь уже добрался до баллонов. Успели выкинуть два попавшихся под руку спальных мешка, выбежали - и тут же взрыв. Балок и все, что было в нем, разметало на пятьдесят-сто метров, никакого продовольствия и одежды спасти не удалось. Оставив на месте катастрофы поврежденную, беспомощную "Бетти", Ярошенко, Викторов и Косенко двинулись к "Харьковчанке": до нас было все-таки пятьдесят километров, а до станции - шестьдесят восемь да еще встречный ветер.


Погода стояла сносная. Подгоняемые попутным ветром, ребята шли по проложенной "Харьковчанкой" колее, Кое-где колею замело, но через каждые два километра дорога была размечена бочками. И хотя марафонская дистанция в Антарктиде - это, поверьте, очень много, ребята, наверное, добрались бы благополучно, если бы не второе несчастье: у Ярошенко судорогой свело ноги. Косенко и Викторов бросили спальные мешки - непродуманное решение! - и понесли товарища на руках. И еще одна ошибка: увидев вдали закрепленный на высоком древке красный флаг "Харьковчанки", они срезали угол и сошли с дороги, чтобы выиграть несколько километров. Понадеялись на то, что погода останется хорошей, и нарушили закон: никогда, ни при каких обстоятельствах не бросай дорогу!


И тут началась метель. К счастью, ребята успели вернуться обратно на дорогу, но потеряли драгоценные часы. Еды у них не было, кроме единственной бутылки соку для Ярошенко, на плечах - кожаные куртки: каэшки ** сгорели в балке. Поначалу они еще видели


* Балок - жилой домик, в санно гусеничных походах он закрепляется на санях или в кузове тягача.


** КАЭ - костюм антарктической экспедиции теплая климатическая одежда, получившая в обиходе название "каэшка"


наши ракеты, но, когда метель разбушевалась по-настоящему, видимость исчезла совершенно. А мы-то ракеты пускали на всякий случай, потому что после прекращения связи могли лишь гадать о судьбе "Бетти". Но когда началась метель, встревожились не на шутку. Решили выходить навстречу. И только-только собрались, как в "Харьковчанку" ввалился Викторов! Мы напоили его горячим кофе, привели в себя, и он рассказал, что пришел за помощью: ребята находятся километрах в двенадцати. Косенко, чтобы не замерзнуть, понемногу тащит на себе Ярошенко, но нужно поспешить с одеждой, иначе беды не миновать. Оставив изнемогающего от усталости Викторова держать связь, мы без промедления отправились в путь. Ни зги не видно, даже ракеты не освещали дорогу, шли ощупью. Выбрали такой метод: я ощупывал левый след гусеницы, Планин - правый, а сзади, подстраховывая нас, шел Грищенко. След потерян стоп, назад; ибо собьешься с дороги - спасать будет некому. Прошли мы два, пять, семь километров - нет ребят. Прошли двенадцать - с тем же успехом. Значит, либо Викторов ошибся, либо они сбились с дороги и ушли в сторону. Плохо дело. У Планина к тому же на восьмом километре свело ногу. Он плелся, опираясь на палку и тяжело переживая, что стал обузой... И все же для страховки решили мы пройти еще немного вперед. Добрались до следующих бочек, нацарапали на них наши фамилии, время и отправились назад. Так устали, что начались галлюцинации: в каждом темном пятне на дороге видели тела погибших друзей. А метель так разошлась, что даже часть бочек укатило ветром.. Не доходя километров шесть до "Харьковчанки" - о радость! - увидели на снегу два следа. Значит, ребята были здесь! Стали шарить вокруг - следы исчезли неподалеку от зоны тре шин. Совершенно удрученные, поплелись обратно. Очень тяжелый был момент, не хотелось бы вновь когда-нибудь такое пережить. Пока надеялись - силы брались неизвестно откуда, а пропала надежда - еле переставляли ноги. Каких ребят потеряли из-за муфты, куска железа! Подошли к "Харьковчанке" - и остолбенели: навстречу вышел Косенко! И откуда только силы взялись - бегом бросились его обнимать.


"Где Ярошенко?!"


"Живой, в мешке спит".


Ну, расцеловались, потискали Ярошенко, который был очень плох, выяснили, что разошлись буквально в нескольких шагах друг от друга. Косенко рассказал, как тащил на себе товарища и даже чуть не заплакал от счастья, когда увидел "Харьковчанку". А дальше... впрочем, главное уже рассказано. Ярошенко через три дня встал на ноги. Вскоре со станции пришла помощь, и вернулись мы живы-здоровы. Так и закончился наш третий и самый бесполезный поход, продолжавшийся около месяца. Хотя, - Самушкин улыбнулся, - почему бесполезный? Во-первых, мы все время вели метеорологические наблюдения, а во вторых, великолепно усвоили одну истину: отправляясь в путь, не забывай о запасных частях! *


Много таких эпопей в Антарктиде.


Такое не каждый выдержит, но в Антарктиду и не попадает каждый.


Такие люди, как Сидоров, Боровский, Самушкин, Косенко и их товарищи, прошли через жесткое сито естественного отбора, размышления о котором не оставляли меня все мои антарктические месяцы.


Эта люди не любят позы и не терпят рекламы. О них почти ничего не написано, и они нисколько не опечалены этим. Хотя они почти ежедневно рискуют жизнью, их редко награждают - поразивший меня парадокс.


Вернемся, однако, на "Визе".


Калейдоскоп последних дней


Я лечу на Восток первым рейсом!


Многие нам, "первачкам", завидуют: все хотят лететь первым рейсом. А то засвистит пурга - и сиди в переполненном Мирном, жди у моря погоды. Поэтому на совещании возникла веселая склока: "неудачники" доказывали Сидорову, что его несправедливое решение наносит непоправимый ущерб науке.


- Мы с Миклишанским и Тереховым летим четвер


* Начальник экспедиции В. И. Гербович ознакомился с этими страницами еще в рукописи. Отдав должное мужеству участников похода, Владислав Иосифович заметил: "Если бы это произошло в моей экспедиции, Самушкин вряд ли избежал бы строгого выговора!"


тым рейсом? - негодующе взывал Арнаутов. - Может быть, вы ошиблись, Василий Семенович, - двадцатым рейсом? Тогда прошу разъяснить: кто заготовит за нас снежные монолиты весом двадцать-тридцать килограммов каждый? Монолиты, жизненно необходимые советским геохимикам?


- Вы, - невозмутимо ответил Сидоров. - Как только прилетите на Восток... четвертым рейсом.


Пока Арнаутов, Миклишансский и Терехов, трагически глядя друг на друга, осмысливали свою неудачу, атака на начальника станции продолжалась.


- В списке летящих первым рейсом допущен случайный пропуск, - с явно преувеличенной уверенностью заметил Рустам Ташпулатов. - Может быть, у меня со слухом что-нибудь не в порядке?


- В порядке, в порядке, - успокоил Сидоров. - Вы полетите несколько позже. Последним рейсом.


- Да, наверное, что-то со слухом, - решил Рустам и, приложив ладонь к уху, переспросил: - Простите, каким рейсом?


- Последним, - с железным хладнокровием повторил Сидоров. - Я назначаю вас полномочным представителем Востока в Мирном. Будете следить за погрузкой оборудования и продуктов в самолеты и на месте устранять возможные недоразумения.


- Отличная шутка! Давно я так не смеялся! - губы Рустама сложились в исключительно жалкую улыбку. - Я, который с первого дня должен изучать микрофлору, брать анализы венозной крови, выполнять обширные исследования, результаты которых имеют первостепенное значение для выяснения некоторых аспектов, которые, в свою очередь...


- Значит, решено, - кивнул Сидоров, - последним рейсом. Я на вас надеюсь как на самого себя. Рустам Юлчиевич. Уверен, что вы наверстаете упущенное. Больше вопросов нет, товарищи?


- Когда вы зачитывали про первый рейс, - без всякой надежды пробормотал Майсурадзе, - Виноградов чихнул у меня под ухом и я не расслышал, было ли там что-нибудь про меня.


- Не было ни звука, - подтвердил Сидоров догадку печального Майсурадзе. - Полетите через месяц, ближе к приходу на Восток санно-гусеничного поезда. Все, дискуссия закончена. Переходим к самому главному. Нам запланировано всего сорок шесть рейсов, а грузов по вашим заявкам - на все шестьдесят. Придется брать только то, что абсолютно необходимо для научной работы и жизнедеятельности станции, остальное оставим на складе в Мирном. "Урезать так урезать" - как советовал Аркадий Райкин. Прошу всех товарищей отнестись к этому вопросу серьезно, без местнических настроений.


Призыв начальника, однако, повис в воздухе, "урезать" никому не хотелось. Каждый научный сотрудник считал свой груз важнейшим. Буровики, отстаивая каждый килограмм собственного оборудования, готовы были пожертвовать половиной груза геохимиков, те доказывала, что из двухтонного багажа группы Майсурадзе следует оставить для перевозки чемодан с личными вещами, а разгневанный Майсурадзе призывал к жесткой экономии за счет Ташпулатова. Неожиданно для всех Рустам оказался на высоте положения: он легко согласился оставить в Мирном целую четверть тонны.


- Молодец, - похвалил Сидоров. - Я рад, что именно вы, Рустам Юлчиевич, первым проявили понимание обстановки. Что вы решили оставить?


- Бочку спирта, - под возмущенные протесты присутствующих ответил невозмутимый Рустам.


Наше последнее на "Визе" совещание проходило весело и бурно. В конце концов страсти утихли, и беседа перешла на "мирные рельсы". Заговорили о будущей жизни на Востоке - кому всего труднее придется на станции.


- Труднее будет всем, - заверил спорщиков Борис Сергеев, - потому что от заготовки снега для воды никто не освобождается.


Ташпулатов, который в Двенадцатую экспедицию зимовал на Новолазаревской, не без грусти вспомнил, что там проблемы воды не существовало: рядом со станцией - пресноводное озеро, пополняющееся талыми ледниковыми водами.


- Вношу предложение, - прогудел инженер-электрик Слава Виноградов. Выроем глубокий колодец и установим в нем термоэлемент. Снег будет туда наноситься ветрами и там же растапливаться без всяких затрат живого труда.


- Вместе со снегом в колодец будут сдуваться микробы, - возразил Ташпулатов. - Как исполняющий обязанности санитарного врача, накладываю вето.


- Но ты же сам говорил, что Антарктида безмикробный континент, отпарировал Виноградов.


- Правильно, в Антарктиде микробов практически нет, - согласился Рустам. - А вот ты начинен ими, как подсолнух семечками. Ты - ходячий склад микробов, грандиозное микробохранилище! От тебя они и будут попадать в колодец.


- А от тебя? - огрызнулся Слава.


- От меня тоже, хотя и в меньшей степени. Ничего, попилишь снег, это полезно для мускулатуры.


- Валерий, как прошел медосмотр? - поинтересовался Сидоров.


Три дня подряд врачи исследовали восточников по программе космонавтов: обвешивали нас датчиками, испытывали на кислородное голодание, снимали всевозможные кардиограммы, заставляли многократно приседать и прыгать. Ельсиновский доложил, что все его пациенты обладают могучим, воистину железным здоровьем. Правда, настораживает упадок сил у Тимура Григорашвили: пятнадцатый раз двухпудовую гирю он выжал не без труда. Так что Тимура необходимо перевести на усиленное питание в отличие от Ивана Лугового, сверхнормативная упитанность которого наводит на мысль о разгрузочной диете.


- Ну, лишний вес сбросят все, это я вам гарантирую, - пообещал начальник станции. - Подводим черту, следующий раз будем совещаться на Востоке. Понемногу собирайте вещи, готовьтесь к высадке и прощай тесь с друзьями, а то подойдем к Мирному - не найдете времени даже руку пожать.


В последние дни увлечение фотографией приняло характер стихийного бедствия. Очередь в фотолабораторию во много раз превышала ее пропускную способность: каждый стремился отпечатать и отправить домой свои изображения на фоне пингвинов и айсбергов. Поэтому самым авторитетным человеком на судне стал хозяин лаборатории Николай Тяпкин. Его имя произносилось с благоговением: "Так сказал сам Коля!" При появлении Коли фотолюбители мгновенно превращались в отпетых подхалимов и сладкоголосых льстецов.


- Ты совершенно не следишь за своим здоровьем, у тебя слишком утомленный вид, - с отцовской заботой внушал один. - Иди отдохни, а я тебе принесу в каюту кофе... Кстати, ключи можешь смело доверить мне.


- Почему тебе? - горячился другой.


- А кому? (С нескрываемым пренебрежением.) Уж не тебе ли, который вчера засветил пачку чужой бумаги?


- Не слушай этого брехуна, Коля! Пусть он лучше скажет, кто погасил в проявителе окурок!


- И скажу!


- Ну, кто?


- Ты!


- Идите, ребята, лаяться на верхнюю палубу, - вмешивался третий. На твоем месте, Коля, я бы такую публику близко не подпускал к лаборатории. Так мне можно приступать, да, Коля?


- Можно, - включался четвертый, - мыть посуду на камбузе. Когда Коля, я должен вернуть тебе ключи?


Сеюдняшней ночью, опутав Колю сетью интриг, достойных пера Дюма-отца, лабораторией овладели Лев Черепов, Геннадий Васев и Валерий Смирнов, аэролог из Мирного. Когда утром я пришел к ним в каюту, друзья, утомленные, но бесконечно счастливые, по-братски делили добрую сотню свежеотпечатанных фотокарточек.


- Посмотрят жены на эти бесконечно дорогие лица, - ораторствовал Валерий, - прослезятся и воскликнут; "Ах, зачем я отпустила его на край света! Ах, какой он мужественный и прекрасный! Как я была к нему несправедлива, когда он приходил домой и шастал по квартире в грязных ботинках!"


- А твоему начальнику, Валерий, не до смеха, - сообщил Черепов.Шантажируют.


Все прыснули. Дело в том, что в Монтевидео Геннадия Ивановича Бардина сфотографировали в тот момент, когда он, галантно улыбаясь, помогал красивой сеньоре с ребенком войти в автобус. Теперь шантажист требовал в обмен на негатив три катушки дефицитнейшей цветной пленки, а в случае отказа грозился послать жене Бардина огнеопасную фотографию с трогательной надписью.


Однако, вспомнив о женах, все украдкой вздохнули. Жен мы не увидим долго. Антарктида - единственный на земном шаре континент, твердо решивший обойтись без представительниц нежного пола. Был, правда, случай на одной американской станции, когда начальник и его заместитель, большие и старые друзья, взяли с собой на зимовку жен, тоже верных подруг - водой не разольешь. Две королевы на одном троне, две примы-балерины на одной сцене, наверное, с большим успехом разделили бы сферы влияния. Для начала жены вдребезги переругались, потом превратили в смертельных врагов своих мужей и в завершение, расколов пополам коллектив, натравили образовавшиеся половины одна на другую. Станция быстро превратилась в бедлам, и возмутительниц спокойствия пришлось срочно вывозить специальным рейсом. И - любопытнейший психологический момент, ждущий от науки своего объяснения - едва самолет с верными подругами оторвался от полосы, как их мужья едва ли не задушили друг друга в объятиях, а враждующие половины без промедления последовали примеру своего начальства.


После этого случая женщины, по никем не писанному закону, на антарктических станциях присутствуют только на фотографиях и на журнальных страницах. И конечно, в мечтах.


- Однажды, когда я дрейфовал нд СП-17, - вспоминал Валерий Смирнов, - произошла такая история. Сплю я в своем мешке и вдруг слышу сквозь сон... женский смех! Считаю в уме до десяти, умножаю тринадцать на девятнадцать, дергаю себя за уши, все равно - женский смех. Ну, думаю, рехнулся. Высовываюсь из мешка, чтобы попросить ребят сбегать за доктором, и вижу стоит в их окружении девушка, отбивается от комплиментов и хохочет. Протер глаза, открыл снова - та же девушка! Оказалось, что она, диспетчер аэропорта из Т., элементарно обманула командира корабля сказала, что ей велено сопровождать на станцию груз. Диспетчер - лицо официальное, командир поверил, ему и в голову не пришло, что девчонка просто-напросто решила осуществить свою голубую мечту и побывать на СП. Она предполагала полчасика побродить по льдине, сфотографироваться у торосов и улететь обратно, но, по закону падающего бутерброда, началась пурга. Естественно, в Т. хватились: исчез диспетчер! Обыскали все окрестности, перенервничали, извелись, думали - медведь скушал красавицу, а та ни жива ни мертва трое суток сидела на льдине и трепетала при мысли о последствиях своего вояжа. И не зря. Когда разъяренное начальство заполучило диспетчера обратно, оно немедленно... Что сделало, кто угадает? Бесполезно, можете вывихнуть мозги: взвесило девчонку на точных весах в одежде и в валенках и заставило ее заплатить за перевозку каждого килограмма веса по установленной для СП таксе!


Выслушав эту поучительную историю, мы с минуту молча мечтали о том, чтобы в Антарктиду полетел самолет и чтобы на него подобным же обманным путем забрались наши жены. Мы приходим в Мирный, а они встречают нас на берегу. Какой взлет фантазии!


Заговорили о женах. Чтобы они не зазнались, не стану приводить хвалебных од, продекламированных в их честь. Каждый лез вон из кожи, расхваливая свою супругу.


- У всех вас, друзья, превосходнейшие жены, - изрек один иа нас, по в одном отношении они все же уступают моей.


- В каком же это отношении? - послышался ревнивый ропот.


- Моя жена - болельщица, причем высокого класса. Если вы честные люди, то признаете, что не каждый из вас может похвастаться такой удачей. Ибо мы вместе смотрим по телевизору футбол и хоккей, вместе ходим на стадион, а по утрам вырываем друг у друга из рук "Советский спорт". Ну, каково?


Все честно признались, что рассказчик достоин зависти.


- То-то же, черти. Но это еще не все, я добью вас такой историей. За несколько часов до отхода "Визе" из Ленинграда я обнаружил, что моя электробритва схватила что-то вроде гриппа: она то кашляла, то хрипела, то чихала целыми сериями. Короче, вышла из строя. В мастерской ее брались отремонтировать, но через две недели. Я собирался было уйти, как вдруг жена навострила уши: мастера горячо обсуждали предстоявший вечером хоккейный матч СКА - "Спартак". "Не понимаю, что это вы так боитесь спартаковцев? удивилась она. - Щурков и Глазов запросто нейтрализуют Старшинова и Зимина, а Григорьев и Андреев шутя перебегают Кузьмина и Меринова. Ваши края быстрее, поэтому отдайте спартаковцам центр и действуйте на контратаках через фланги. И почаще из любых положений бросайте по воротам, потомучто Зингер может взять мертвую шайбу, но и такую ворону пропустить между ушей, что диву даешься..." Потрясенные мастера тут же в присутствии заказчицы произвели ремонт и даже проводили ее до выхода - наверняка наивысшая честь, которую они кому-либо окаэывали. Кстати, в тот вечер ленинградцы выиграли у "Спартака" со счетом 4 : 0. Причем самое поразительное то, что они играли точно по тактическому плану, вдохновенно разработанному моей женой!


Наши разглагольствования с грустной улыбкой слушал зашедший "на огонек" Игорь Петрович Семенов. Он тоже успел отпечатать для своей Людмилы Николаевны килограмм фотокарточек, которым она, безусловно, будет рада. Но, кроме того, Игорь Петрович приготовил жене сюрприз, который, столь же безусловно, не приведет ее в восторг. Как и все участники экспедиции сезонного состава, Игорь Петрович должен в мае будущего года вернуться домой на "Оби". Так вот, этого не произойдет: уступив после долгих раздумий настоятельным просьбам Гербовича, Игорь Петрович решил остаться в Антарктиде на год. Людмила Николаевна об этом еще не знает, как не знает она и об угрызениях совести, терзающих ее мужа - ведь он, старый полярный бродяга, твердо обещал, что никогда больше не будет так надолго с ней расставаться...


Впрочем, подобный сюрприз готов преподнести своей семье и я. И мы с Игорем Петровичем обмениваемся понимающе-сочувственными взглядами.


ПОСЛЕДНЕЕ ИСКУШЕНИЕ


- Товарищи участники экспедиции и члены экипажа! - разнеслось по судовой трансляции. - Прямо по курсу в двух милях виден дизель-электроход "Обь". Любителям рекомендуется зарядить свои аппараты и стремглав бежать на верхнюю палубу!


Долгожданная минута! Такой дружный топот сотен ног мне доводилось слышать только в театре, когда зрители, сшибая друг друга, неслись в гардероб.


- Где, где она? - потрясая фотоаппаратом, суетился любитель.


- О, дайте, дайте мне бинокль! - стонал другой. - Три компота за бинокль!


- Предложи капитану, - советовали ему. - Он наверняка согласится.


- Вот она!


- Где, где?


- Видишь остроконечный айсберг?


- Ну, вижу.


- А две мачты слева?


- Вижу!


"Обь" нетерпеливо поджидала вас у кромки ледяного поля - совсем как у памятника Пушкину под часами. В ее приветственных гудках слышался упрек: "Сколько времени здесь торчу, могли бы поторопиться!" По сравнению с изящным, одетым во все белое красавцем "Визе" она выглядела замарашкой в своем видавшем виды комбинезоне: обшарпанная, битая льдами, нагруженная сверх всякой меры работяга "Обь". Огромная и могучая, она снисходительно поглядывала на "Визе", как смотрел бы уверенный в себе силач на разодетого в пух и в прах тонконогого франта. Еще бы! Без "Оби" во льдах мы и шагу не сделаем, "Обь" - ледокол, и ведет его знаменитый полярный капитан Эдуард Иосифович Купри.


Гудки, ракетные залпы, радостный рев двух экипажей и обеих частей экспедиции! А тут еще послышался гул, и овации вспыхнули с новой силой: это из Мирного прилетел самолет, ледовый разведчик. Он сделал над нами несколько кругов, сбросил вымпел, помахал крыльями и, запечатлевшись на нескольких километрах фото- и кинопленки, скрылся из виду. Один лишь я перевел два десятка кадров, из которых годным для печати, увы, оказался только один, на нем с великолепной резкостью отобразился чей-то скальп.


До Мирного осталось несколько десятков миль пути. "Обь" шла от нас в двух-трех кабельтовых *, вернее, не шла, а вползала на лед, продавливая в нем канал - чтото вроде посыпанной песочком пешеходной дорожки для идущего сзади франта с его лакированными штиблетами. С момента встречи вся Пятнадцатая экспедиция оказалась в сборе. На борту "Оби" находились и несколько наших восточников: механик-водитель Федор Львов, радист Герман Флоридов, повар Павел Смирнов и научный сотрудник по ионосфере... Василий Сидоров. Вы вправе мне не поверить, но произошло уникальное совпадение: на станции Восток будут жить два Василия, обладатели редчайщей фамилии Сидоров. Поэтому давайте отныне условим


* Разумеется, мне ничего не стоило бы написать, что "Обь" шла от нас в трехстах-четырехстах метрах, но я сознательно употребляю слово "кабельтов", чтобы читатель, во-первых, проникся морской романтикой, а во-вторых уважением к познаниям автора. К сожалению, не помню точно, сколько в этом кабельтове метров (Один кабельтов равен 185,2 метра. - Прим. ред.)


ся: специалиста по ионосфере будем именовать Василий Сидоров-второй.


Между тем на "Визе" начался ажиотаж, все спешно сворачивали свои дела. У душевых кабин выстроились очереди: на материке воду придется экономить, там такого удовольствия не испытаешь. Парикмахеры-самоучки работали, как автоматы, подстригая клиентов по последней антарктической моде: "под нулевку". Пышные, годами лелеемые шевелюры летели на пол. Внутренне содрогаясь и проклиная себя за опрометчивое решение, оболваненные жертвы моды мрачно смотрелись в зеркало. А за обедом в кают-компании стоял сплошной стон. Один из сидящих за нашим столом (кажется, это был я) взглянул на дынеобразную, с какими-то причудливыми уступами наголо остриженную голову доктора Д. - и подавился сливовой косточкой из компота. Интеллигентный и обаятельный доктор, который стараниями механика-водителя Леши Поспелова приобрел внешность беглого каторжника, с мужеством философа игнорировал соболезнования и стоически, хотя и не без некоторого уныния, нес свой крест.


Веселила кают-компанию и ставшая традиционной дружеская перебранка между Григорием Мелентьевичем Силиным и старпомом. Заместитель начальника экспедиции по хозяйственной части, большой мастер розыгрыша, уже давно заронил в душу старпома смутное беспокойство, ибо не упускал случая обронить замечание такого рода: "Хорошая на "Визе" посуда, неплохо бы захватить кое-что с собой" или: "А почему бы нам не взять в Мирный судовые столярные инструменты?" Ежедневно повторяемые, эти реплики убедили старпома, что Силин готов растащить "Визе" по частям.


- Владислав Иосифович, - вкрадчивым голосом говорил Силин, - я дал ребятам указание подготовить к выгрузке запасной судовой винт. Хороший металл, пригодится слесарям для поделок.


- Эммануил Николаевич, - тут же обращался к капитану старпом, - я приказал боцману установить круглосуточную вахту по охране материальных ценностей.


- Не поможет, - посмеивался Силин, - все равно, когда экспедиция высадится на берег, от "Визе" останется голый корпус!


Кстати говоря, боцман Василий Павлович Алексеев в этот день поразил меня своим воистину волшебным даром телепата. После встречи с "Обью" я побежал и радиорубку и столкнулся на лестнице с боцманом. Увидев в моей руке исписанный листок, он ухмыльнулся и сказал:


- "Пробиваемся вслед за "Обью" к Мирному в тяжелой ледовой обстановке"?


- Почти слово в слово! - изумился я. - Расскажите, как угадали? Вы же не видели, как я писал!


- Секрет фирмы, - продолжал ухмыляться боцман. - Обыкновенное чтение мыслей на расстоянии!


- Нет, в самом деле?


- Ну а если в самом деле, то я знаю вашего брата корреспондента, все одно и то же пишут. Как в "Золотом теленке": "Из трубы паровоза валит дым!"


И ушел, снисходительно похлопав по плечу озадаченного корреспондента.


Радиограмму я, конечно, выбросил в урну и побежал сочинять другую, по возможности без ярко выраженного штампа.


На следующее утро "Обь" пробила нам дорогу к припаю. До Мирного осталось не больше пятнадцати миль. Морское путешествие закончилось, между судами и берегом - сплошной припайный лед. Впрочем, это еще неизвестно, сплошной ли он, чаще всего под невинным снежным покровом скрываются трещины. В одну из них в Первой антарктической экспедиции провалился вместе с трактором Иван Хмара. В другой трещине в начале этого года погиб при транспортировке грузов с "Оби" Василий Рыскалин...


С борта "Оби" на припай спустились два научных сотрудника, их задача проверить надежность льда. Столпившись у фальшборта, мы следили за их работой, следили с замиранием сердца - что ни говори, а скоро и нам спускаться на этот лед. Но нашему настроению не суждено было долго оставаться торжественным. Протирая по пути очки, подошел один товарищ, сощурил близорукие глава и с абсолютно неожиданным энтузиазмом заорал во все горло:


- Ребята, смотрите! Какие большие пингвины!


Под всеобщий хохот "очкарик" бежал с палубы. А вскоре действительно появились пингвины Адели, или адельки, как их фамильярно здесь называют. Они мчались к нам со всех ног, ужасно боясь опоздать, спотыкались и падали, проползали десяток метров на животе и снова поднимались. Отдышавшись, адельки застывали как статуэтки - позировали.


Но любоваться пингвинами было некогда. С "Оби" уже сгружали самолеты, и восточникам, летящим первыми рейсами, было велено готовиться к выходу на лед.


Я помчался в каюту за вещами. Помню, что в эту минуту мне вдруг пришла в голову парадоксальная мысль:


"Я единственный участник экспедиции, который не связан никакими обязанностями, кроме дежурства на камбузе. Я могу остаться на "Визе", десяток дней побродить по Мирному и еще через месяц вернуться домой. Поездка сюда, Мирный, поездка обратно - будет собран неплохой материал, и никто меня не осудит. Подумай, пока не поздно! В середине февраля ты можешь обнять своих родных!"


"Если ты это сделаешь, - отвечал другой голос, - я буду презирать тебя до конца жизни. Соскучился? А ребята, которые вернутся домой через четырнадцать-семнадцать месяцев, не соскучились? Глупец! Ты будешь встречать Новый год не в Центральном Доме литераторов, а на станции Восток! Ты побываешь на всех советских антарктических станциях! Дави в зародыше это жалкое искушение - и в самолет бегом марш!"


Последние рукопожатия, поцелуи, объятия - и в 17.00 самолет поднимается в воздух.


Дорога на Восток


Внизу под нами Антарктида.


Дух захватывает, когда представляешь себе свои координаты на глобусе. С каждой минутой полета мы на четыре километра приближаемся к центральной части ледового континента. Там, на верхней макушке Земли, все было просто и естественно, а здесь - летишь, сидишь, ходишь вверх ногами. Какая-то географическая акробатика.


На Восток идут одновременно два самолета ИЛ-14 с интервалом в пятнадцать минут. Иначе здесь нельзя: если у одною самолета откажут двигатели и он совершит вынужденную посадку, спасти экипаж может только второй. Поэтому радисты самолетов поддерживают друг с другом непрерывную связь.


Итак, внизу под нами ледяная шапка Антарктиды, ее купол, массив льда в несколько километров толщиной. Из-за такой чудовищной тяжести под континентом прогнулась земная кора - нигде в другом месте она не подвергается такому насилию. К счастью, природа в нашем лучшем из миров устроена так гармонично, что купол не тает, а лишь сбрасывает в море свои излишки в виде айсбергов. Если жо он вздумает растаять, то нам с вами, уважаемые читатели, срочно придется подыскивать себе для жилья другую планету, ибо уровень Мирового океана поднимется примерно на шестьдесят метров. Будем, однако, надеяться, что в ближайшие сто миллионов лет этого не произойдет.


Антарктида покрыла свой ледяной купол многометровым слоем снега. Не только ради косметики: лед не выносит тепла, а снег отражает солнечные лучи. Под ослепительныч солнцем он искрится, на него трудно смотреть, но мы смотрим, потому что боимся прозевать санно-гусеничный поезд, "поезд Зимина", как называли его в диспетчерских сводках. Его колея под нами, минут через двадцать мы его увидим.


Несмотря на бессонную ночь, я на редкость хорошо себя чувствую. А между тем старожилы предупреждали, что все свойственные Востоку прелести начнут проявляться именно в самолете. Когда я, например, спросил командира корабля Владимира Ермакова, можно ли курить, он ответил "Пожалуйста, только ведь будет плохо, сами не захотите". А я курю, расхаживаю по салону и беспричинно улыбаюсь - какая удача! Неужели я принадлежу к тем редким счастливчикам, которые без всяких драм и трагедий акклиматизируются на Востоке? Валерий Ульев, Саша Дергунов и Тимур Григорашвили уже сидят бледные, с посиневшими губами, у ребят - одышка, а я дышу свободно, полной грудью.


Пролетели Пионерскую - первую советскую внутриконтинентальную станцию. Она уже давным-давно законсервирована, занесена снегом, но свою роль в освоении Антарктиды сыграла честно и посему навеки осталась на ее карте. Километров через шестьсот будем пролетать еще и над станцией Комсомольской, тоже не действующей, а оттуда рукой подать до Востока - часа два полета.


Первая неудача - я прозевал поезд! Загляделся на штурмана, по сигналу которого бортмеханик сбросил в открытую дверь почту, и, спохватившись, увидел лишь два тягача... Исключительная досада! Три часа я не спускал глаз с колеи, держа наготове свой "Зенит", а сфотографировал поезд Нарцисс Иринархович Барков.


- Не переживайте, - утешает меня Барков, чрезвычайно довольный бесценным кадром, - дело поправимое. Мало ли еще поездов вы увидите в своей жизни! Подумаешь, санно-гусеничвый поезд. Вернемся домой, экспресс сфотографируете, "Красную стрелу".


Мы летим три часа. Санно-гусеничный поезд прошел этот путь за три недели. Еще три часа - и мы будем на Востоке. Санно-гусеничный поезд придет туда через три недели. Нет в Антарктиде ничего более трудного, чем этот поход.


И во мне зреет решение: обязательно дождусь на станции Восток прихода поезда. Приглашали меня, правда, на недельку-полторы - если, разумеется, я выдержу и не попрошусь обратно на следующий день. Ну, такого позора я, конечно, не допущу, на карачках буду ползать, а минимум неделю проживу. Если же акклиматизация пройдет успешно - а теперь, сидя в самолете, я в этом не сомневался, - то попрошу Сидорова дать мне возможность встретить поезд. Да, только так. И фунт соли съем с восточниками, и "Харьковчанку" увижу, и Евгения Александровича Зимина с его "адскими водителями", как они, по рассказам, сами себя называют.


Приняв это решение, я закуриваю и с удивлением обнаруживаю, что не получаю от курения обычного удовольствия. Поразмыслив, прихожу к выводу, что "удовольствие" в данном случае вообще не то слово. "Отвращение" - это, пожалуй, точнее. Сделав для проверки последнюю затяжку и подтвердив свою догадку, я гашу сигарету и начинаю чутко прислушиваться к своему организму.


"Кто ищет, тот всегда найдет!" - так утверждала популярная в прошлом песня. Минут через десять я нахожу у себя все усиливающуюся головную боль, сухость во рту, одышку и другие столь же превосходные ощущения. Достаю зеркальце, смотрю на посиневшую физиономию, которая с успехом могла бы принадлежать утопленнику, и тихо проклинаю себя за бахвальство в начале полета.


- Это еще ничего, потом будет хуже! - весело успокаивает проходящий ыимо Ермаков. - Хотите чайку? Помогает.


Мы пьем крепкий чай и беседуем. Ермаков в Антарктиде второй раз, надеется в этот сезон отпраздновать сотый вылет на Восток. Условия для полетов здесь несравненно сложнее, чем на Крайнем Севере: если, к примеру, на обратном пути с Востока в Мирном испортится погода, а Восток, как это уже бывало, тоже покроется дымкой, то ближайшая посадочная полоса на станции Молодежная, в двух тысячах двухстах километрах. Ермакову уже приходилось садиться без горючего в двухстах километрах от Мирного, выручил второй самолет. Вот и приходится ограничивать полезную нагрузку до шестисот пятидесяти килограммов: брать больше горючего жизнь заставляет.


Командир корабля еще что-то рассказывает, но мой очугуневший мозг уже не способен переварить поток информации. Ермаков сочувственно кивает и уходит - огромный и веселый, не поддающийся никакой горной болезни человек.


Завидуя товарищам, которые ухитрились заснуть, я долго и тупо смотрю больными глазами на белеющую внизу пустыню, равнодушно внимаю возгласу штурмана: "Под нами - Комсомольская!" - и ловлю себя на том, что благороднейшие эмоции, которые должен испытывать любой корреспондент на моем месте, вытесняются одной довольно-таки пошлой мечтой: "Вот завалиться бы сейчас в постель и всхрапнуть на сутки-другие!"


Наконец самолет начинает делать круги и скользит по полосе. Нужно срочно принять все меры, чтобы с достоинством спуститься по трапу. Спускаюсь, с кем-то обнимаюсь, жму чьи-то руки и, переступая деревянными ногами, ковыляю к дому. Рядом такими же лунатиками бредут мои товарищи.


Положа руку на сердце, честно признаюсь: больше месяца я морально готовился к Востоку, долгими часами слушал рассказы о нем, вызубрил наизусть симптомы всех неприятностей, которые обрушиваются на головы новичков, но никак не предполагал, что буду чувствовать себя столь отвратительно.


"Гипоксированные элементы"


Итак, я вошел в помещение, рухнул на стул, со свистом вдохнул в себя какой-то жидкий, разбавленный воздух* и бессмысленно уставился на приветливо кивнувшего мне человека. Где я его видел? Мысль в свинцовой голове шевелилась с проворством карпа, застрявшего в груде ила.


- Ты что, знаком с этим гипоксированным элементом? ** - спросил кто-то у кивнувшего.


- Дрейфовали вместе на СП-15.


Ба, Володя Агафонов, аэролог! Я бросился к нему в объятия - мысленно, потому что не было в мире силы, которая заставила бы меня подняться со стула. Володя нагнулся и помог мне себя обнять. Вот это встреча! В конце апреля 1967 года я провожал Агафонова, улетающего с одной макушки, а два с половиной года спустя встречаю его на другой - ничего себе карусель! Володя всегда был мне симпатичен, и поэтому встречу с ним я воспринял как залог удачи. Неизменно доброжелательный, с на редкость ровным характером, он мог бы служить моделью для скульптора, ваяющего аллегорическую фигуру: "Олицетворенное спокойствие и присутствие духа".


Володя рассказал, что половина старого состава только что улетела в Мирный, а оставшиеся восемь человек будут сдавать дела новой смене и ухаживать за "гипоксированными элементами".


- Ни в коем случае не поднимайте тяжести и не делайте резких движений, - предупредил он. - Через несколько дней привыкнете.


- Спасибо, - поблагодарил я несмазанным голосом. - Хотя, честно говоря, мне меньше всего на свете хочется сейчас толкать штангу и пускаться вприсядку. Как, впрочем, и Коле Фищеву, который ползет к вам с распростертыми объятиями,


- Я стал твоим штатным сменщиком, - заметил Коля, раздвигая в улыбке чернильно-синие губы. - На СП тебя менял, на Востоке меняю...


- Когда же ты сменишь свою рубашку? - засмеялся Агафонов, глядя на знаменитую Колину ковбойку, совершенно выцветшую и с лопнувшими рукавами. Фищев чрезвычайно ею дорожил и берег как талисман, а когда его донимали просьбами: "Скажи, где шил? Дай поно


* В блокноте у меня записано: "сравнить с газированной водой, в которую негодяй продавец влил четверть порции сиропа."


** Так на Востоке называют новичков, страдающих от недостатка оксигениума, или, по-нашему, кислорода.


сить!" - отшучивался: "Моя рубашка как волосы Самсона!"


Напившись крепкого чая со сгущенкой и подняв свой жизненный тонус, мы прошлись по дому. В центре располагалась кают-компания, меблированная, скажем прямо, без особого шика: большой обеденный стол, откидная скамья и шеренга стульев, два ряда книжных полок и доска объявлений. Вокруг кают-компании в крохотных каморках разместились научные лаборатории, радиостанция, медпункт (они же одновременно жилые комнаты с двухэтажными нарами), оборудованный электроплитой камбуз размером с кухоньку малогабаритной квартиры, такой же площади баня и холл с двумя умывальниками, он же курилка и комната отдыха. Сбоку прилепились лаборатория магнитолога, дизельная электростанция и холодный склад. Таких скромных жилищных условий я не видел, пожалуй, ни на одной полярной станции.


- С трудом представляю, где мы здесь будем принимать ансамбль Игоря Моисеева, - высказался Фищев. - Придется, видимо, отменить гастроли.


В последующие недели я не раз слышал, как ребята подшучивали над своими "комфортабельными люксами", отличающимися от купе вагона тем, что жить в них нужно было не день в не два, а целый год; посмеивались над кают-компанией, в проходе которой трудно было разойтись двоим, над холлом, в котором могли одновременно находиться пять-шесть человек. Но в шутках этих была гордость за свою миниатюрную, крепко сбитую станцию, с ее рациональнейшей теснотой, станцию, построенную с таким расчетом, чтобы не пропала ни одна калория тепла. Кажется, Амундсен говорил, что единственное, к чему нельзя привыкнуть, это холод, а на Востоке холод космический и, чтобы не пустить его в дом, нужно поддерживать самое дорогостоящее в мире тепло: каждый килограмм груза, доставленный на Восток, обходится в десять рублей!


- Одевайтесь, товарищи экскурсанты, - предложил Агафонов. Продолжим осмотр на свежем воздухе.


Стояло знойное восточное лето - минус тридцать пять градусов в тени. Под солнцем, катившимся по безоблачному небу, сверкал непорочно белый снег. От этой нескончаемой белизны слезились глаза, даже солнцезащитные очки не спасали от обилия света. Белый снег и темные пятна жилья - можно было запросто обойтись без цветной фотопленки. Разве что на людях оранжевые каэшки - чтобы легче различать на белом фоне, если придется искать пропавшего товарища.


Поразителен на Востоке воздух! В него словно вотканы солнечные лучи, таким бы воздухом дышать и дышать, впитывая в себя его целительную свежесть. Но это сплошной обман. Воздух абсолютно сух, он дерет носоглотку как наждак, мехами работают легкие, наполняясь чем-то бесплотным: досыта надышаться здесь так же невозможно, как насытиться манной небесной. Я прошел десять шагов и задохнулся, словно бегун на десятом километре. С той лишь разницей, что бегун может делать глубокие вдохи открытым ртом - естественные действия, совершенно противопоказанные на Востоке. На нас надеты шерстяные подшлемника - "намордники", как их изящно называют. Они закрывают большую часть лица, оставляя открытыми глаза. При выдохе теплый воздух охлаждается и содержащаяся в нем влага конденсируемся, отчего поминутно потеют очки, а на бровях и ресницах образуются сосульки. Нужно снимать рукавицы и протирать стекла; сосульки растают самостоятельно, когда мы вернемся домой.


Отдыхая через каждые десять-двадцать шагов, мы начали обход станции. Ее центром были кают-компания и пристроенные к ней помещения - все из щитовых домиков. Со времени основания Востока "главный корпус" не раз расширялся путем присоединения к нему очередного домика.


- Антарктический модерн, - определил Коля Фищев, - характеризуется отсутствием колонн, портиков, балконов и шпиля. Впрочем, в роли шпиля успешно выступает антенна. В связи с нехваткой декоративного мрамора фасад здания облицован редкими сортами дерева - крышками ящиков из-под макарон.


- Рядом, - подхватил Агафонов, - возвышается величественное здание аэрологического павильона, сооруженное из досок. Здесь Сергеев и Фищев будут добывать водород для запуска зондов - великолепная физзарядка, особенно при температуре минус восемьдесят пять градусов. Когда зонд улетит, Боря Сергеев поднимется по ступенькам в это помещение к своему локатору, чтобы принимать с неба приветственные радиограммы.


И еще два домика на Востоке. В одном из них хозяйство ионосферистов, здесь будет работать Василий Сидоров-второй. Другой домик построен американцами для своих ученых, уже не раз зимовавших на станции в порядке научного обмена. Как раз в эти минуты молодой американский физик Майкл Мейш передает эстафету своему столь же молодому коллеге из Ленинграда Валерию Ульеву. Майкл - первый восточник, который обратил на себя наше внимание. Когда мы выползали из самолета, к полосе бежал высокий парень в каэшке, тревожно выкрикивая: "Где есть Ульев? Ульев! Дайте мне Ульев!" Валерий, которого шатало, как на палубе во время шторма, прохрипел: "Я здесь...", и Майкл, издав ликующий вопль, чуть ли не на себе потащил сменщика в домик. Как рассказал Агафонов, Майкл - веселый и забавный парень, он чрезвычайно доволен тем, что ему посчастливилось провести год на Востоке. "Только три человека в Америке мерзли так, как я - радовался он.


У своего домика американцы установили две сорокаметровые ажурные стальные антенны - одно из главных украшений станции. Они находятся в нескольких десятках метров от полосы, и в ясную погоду летчики ими любуются, а в плохую проклинают: того и гляди, зацепишь крылом.


Таковы все строения на поверхности Востока. Почему на поверхности? Потому что глубоко под толщей снега вырыт магнитный павильон, одно из главных научных сооружений станции. В свое время мы там побываем. Да, на поверхности есть еще свалка - старые сани, пустые бочки из-под горючего, ящики и прочее.


Вот и все. Так выглядела легендарная станция Восток - одинокий и не блещущий красотой хутор, заброшенный в глубины Центральной Антарктиды,


Старая смена и Новый год


Елку мы привезли с собой. Обвешанная всякой мишурой, она стоит в кают-компании на том месте, которое обычно занимает бак с компотом, и каждый, проходя мимо нее, нагибается и вдыхает сказочно прекрасный аромат родного леса.


Старая смена простила нам чудовищную оплошность: надеясь на хорошую погоду и следующие рейсы, мы не взяли с собой дежурный набор праздничных деликатесов. Но не было бы нам прощения, если бы мы забыли елку. Не потому, что полярники сентиментальны, совсем наоборот - в массе своей они чужды такой немужской слабости. Дело в другом.


Каким бы суровым и мужественным ни был полярник, с какой бы стойкостью он ни переносил тяготы зимовки, в глубине души он мечтатель. Чаще всего эта мечты вполне определенны: увидеть, обнять родных и друзей, посидеть у телевизора в своей квартире, лениво посасывая пиво. Это мечты весомые, грубые, зримые, они обычны для всех, ими никого не удивишь.


Но чем дольше полярник оторван от дома, тем сильнее он ощущает, что в понятие "родина" исключительно важными составляющими входят и такие вещи, о которых и не задумывался вроде, давно перестал их замечать. Клумба у дома, качели во дворе, пустырь, на котором гонял когда-то дышащий на ладан мяч, речка с диким пляжем и лес - все это начинает волновать, как музыка, иной раз переворачивающая душу неведомо какими средствами, как сон, отлетевший и оставивший после себя какое-то смутное беспокойство. Особенно лес. Знаете, о чем чаще всего мечтают полярники под конец зимовки? Провести отпуск в лесу. Может быть, потому, что лес и все с ним связанное - антитеза льду и снегу? Или потому, что лес - это наши первые волшебные сказки, первая прогулка с любимой и сорванный украдкой первый поцелуй на забытой тропинке? Или потому, что в лесу мы забываем обо всем, целиком отдаваясь его очарованию?


И аромат леса становится главным ароматом Родины. Вот почему полярники больше всех других людей любят елку.


Мы сидим за столом. Минут через двадцать Новый год, однако настоящим новогодним настроением никто похвастаться не может: старая смена потому, что вот уже четвертый день нелетная погода, и коллектив, за год зимовки ставший живым организмом, расколот на две половины; ну а что касается новой смены мы еще не пришли в себя.


- Хороши! - осматривая нас, с дружеской насмешкой говорит Сидоров. Глаз не отвести - такие красавцы. Художника бы сюда - святых мучеников с вас писать!


Вид у нас действительно нефотогеничный. Если бы заснять наши физиономии на цветную пленку, эти фотокарточки не стали бы украшением семейного архива.


- Всю ночь ворочался, как будто в матрасе камни, - жалуется не синий, а какой-то уже зелено-фиолетовый Тимур Григорашвили. - А почему? А потому, что воздуха нет! Дышу так, что грудь чуть до потолка не достает, вот так (Тимур красочно показывает, как энергично он дышит). Засыпаю, никого не трогаю, и вдруг какая-то сволочь хватает за горло, вот так (Тимур средствами пантомимы разыгрывает страшную сцену). Кричу "караул!", просыпаюсь - нет никакой сволочи.


- И как это из Грузии вас потянуло в Антарктиду? - улыбается начальник старой смены Артемьев.


- А что? С юга на юг! Приятели спрашивали: "Куда чемодан собираешь, Тимур?" - "А, - говорю, - пустяки. Недалеко тут. В Антарктиду". Глаза на лоб лезли, никто не верил. "Ой, держите меня, - кричали, - Григорашвили едет в Антарктиду! Да ведь ты дрожишь от холода, когда пятнадцать градусов тепла!" А я говорю: "Чем я хуже других? Все люди из одного мяса сделаны". А они говорят: "Не из всякого мяса шашлык приготовишь". А я говорю... Да, а кто скажет, почему я не хочу кушать? Доктор, в твоих книгах не написано, куда спрятался мой аппетит?


Ребята посмеиваются, наполняют свои тарелки закусками, а я с интересом смотрю на Артемьева. Ему лет сорок, он высок, немного сутуловат и, видимо, силен физически. Своей манерой держаться он чем-то напоминает мне Льва Булатова, начальника СП-15: такой же скромный, сдержанный, тактичный. И улыбка у него столь же мягкая, слегка застенчивая; людям с такой улыбкой бывает очень трудно обидеть человека. Но приходит момент, и обнаруживается, что у них твердый характер и сильная воля. Удивительную характеристику Артемьеву дал Володя Агафонов:


- Он скромный, спокойный, но лапа у него железная. Красиво провел зимовку.


Вспоминаю комедию Бернарда Шоу "Смуглая леди сонетов", герой которой, Вильям Шекспир, записывал подслушанные интересные фразы, чтобы вставить их потом в свои пьесы. Записал бы он эти: "...лапа у него железная... Красиво провел зимовку".


Александр Никитич Артемьев на Востоке начальником второй раз. Большинство ребят из его смены были с ним и в Одиннадцатой экспедиции и готовы вновь пойти в следующую - нет лучшей похвалы для начальника. Жаль, все эти дни прошли у него в хлопотах по передаче станции, я так и не успел с ним как следует познакомиться. Зато какой великолепный штрих к его характеристике добавил мне через полтора месяца Гербович! Артемьев - из тех людей, к которым с первого взгляда испытываешь доверие. Еще перед вылетом на станцию Сидоров сказал: "Если Никитич акты подписал - можно не проверять: такую рекомендацию я получил от начальника экспедиции. Владислав Иосифович сказал, что даже не может и представить себе такого - чтобы Никитич подвел". Так оно и получилось: Артемьев сдал станцию в превосходном состоянии.


Это и есть высшая степень доверия: когда человеку веришь больше, чем бумаге. Помните Отченаша из "Педагогической поэмы", с его наивно-трогательным удивлением: "Да зачем тебе документ, когда я сам здесь налицо, видишь это, как живой, перед тобой стою?" Не сознавал отсталый старик роль бумаги, повезло ему, что жизнь свела его с Макаренко, а не с кем-нибудь другим.


Несколько лет назад на одной антарктической станции произошел трагикомический случай. Трактор провалился сквозь лед, но механик-водитель успел выскочить - правда, без кожаной куртки, она осталась в кабине. Бухгалтерия на материке легко списала трактор, так как было очевидно, что водитель при всей своей хитрости не сможет засунуть его в чемодан и привезти дочой. А вот списать куртку - дудки! Пришлось возместить ее стоимость из зарплаты. Ибо у водителя не было бумаги, удостоверяющей, что материальная ценность в лице кожаной куртки вместе с трактором покоится на дне Южного Ледовитого океана. Бухгалтерии было стыдно, она верила водителю и доброму десятку свидетелей, но инструкция предписывала верить бумаге.


И мне доставил большое удовольствие такой разговор:


- Пошли, Семеныч, на склад, на месте проверим.


- А ты был?


- Был.


- Проверял?


- Проверял.


- Так чего же, Никитич, канителиться? Подписываем!


Без десяти двенадцать прибежал взволнованный радист Гера Флоридов.


- Есть погода! В Мирном на два часа ночи готовят самолет!


Лучшего подарка для артемьевских ребят и придумать было невозможно. Ибо даже самые уравновешенные восточники испытывают некий комплекс пассажирской неполноценности - из-за полной зависимости от самолета. В одну из прошлых экспедиций почти весь январь стояла нелетная погода, и старую смену удалось переправить в Мирный уже тогда, когда капитан корабля потерял всякое терпение. И хотя с того случая поколения восточников уверены, что без них корабль на Родину не уйдет, но береженого бог бережет...


Все повеселели.


- Хорошо бы на прощание снегу напилить, а, Майкл? - смеется доктор Коляденко.


- О, ноу, нет! - с притворным ужасом всплескивает руками Майкл.


Я впервые встречаю живого американца, он мне интересен. Высокий голубоглазый юноша с русой челкой, сползающей на лоб, худой и стройный, он кажется моложе своих двадцати шести лет. У него милая улыбка и красивое, но чуть капризное лицо единственного сына в семье.


- Вас не обижали, как самого молодого? - как-то спросил я.


- О, я есть старый антарктический волк! - похвастался Майкл (привожу в благопристойный вид дикую смесь английского и русского языков). - Я целый год зимовал на Мак-Мердо и знаю все полярные штучки!


Отношение к Майклу Мейшу дружеское. Сын богатых родителей - его отец занимает солидный пост, кажется, в корпорации "Дженерал моторс", он полностью разделяет воззрения своего класса, но по молчаливому соглашению сторон политические дискуссии на станции не доводились до обострения. Вначале Майкл держался настороженно - видимо, ожидал, что его примутся обрабатывать и обращать в коммунистическую веру, но быстро убедился, что никто об этом не помышляет, и легко вошел в коллектив: согласно графику дежурил по камбузу, накрывал на стол, мыл посуду, пилил снег и азартно играл в "чечево" - изобретенную полярниками забавную разновидность "козла".


- Но если я очень доволен своей научной работой на Востоке, признавался Майкл, - то совершенно обескуражен результатами турнира "чечево". Я занял последнее место! Я залезал под стол чаще, чем другие игроки! Позор!


Станцию он покидает не без грусти.


- Можете записать, что я прожил здесь хороший год, - говорит он. - Я понял, что мы, американцы, можем и должны дружить с русскими. Ну что нам с вами делить? Мы самые сильные и самые богатые народы в мире. Всего нам хватает - и людей, и земли, и полезных ископаемых. Нам надо дружить, не позволять втягивать себя в конфликты. Ладно, не будем о политике. Мне здесь было хорошо. Я учился русскому языку и преподавал английский. Наверное, в своем штате Колорадо я был бы уволен как бездарный учитель, но на Востоке этого не сделали - ведь я оказался монополистом! Лучше плохой учитель, чем никакого. Мой самый прилежный ученик - доктор Толя. Все праздники мы проводили вместе. Когда я вернусь, то расскажу, как 4 июля русские вместе со мной отмечали День независимости. Было восемьдесят градусов ниже нуля. У своего павильона я разжег костер и по традиции поджаривал "горячие собаки". Принято вытаскивать "собак" из костра медленно, но приходилось торопиться, так как они мгновенно превращались в камень. Я мужественно съедал их, доктор Толя обещал быстро вылечить меня от несварения желудка. Потом мои товарищи сервировали стол, преподнесли мне торт, подарки - разве я могу такое забыть? И еще я горжусь тем, что рядом с вашим советским флагом над станцией и наш, американский. Захвачу его с собой, - смеется Майкл, - подарю владельцу бара, своему знакомому. Ого, какая реклама! Он будет всю жизнь меня бесплатно кормить!


Помимо Майкла Мейша, на Востоке зимовал и немец из ГДР Манфред Шнайдер, но познакомиться с ним я не успел. Кроме того, на санно-гусеничном поезде год назад на станцию прибыли и французские ученые. Они прожили на Востоке несколько дней, и их не без сожаления проводили обратно в Мирный. Они были бесшабашно веселы, экспансивны и умели с особым шиком восклицать за столом: "Пей до дна!", столь увлеченно отдаваясь этой процедуре, что нанесли серьезный ущерб запасам своего превосходного французского вина


Рядом со мной сидит Анатолий Коляденко. Он опытный хирург, и сейчас, часов за восемь до отлета, откровенно радуется тому, что ему ни разу не довелось продемонстрировать свое мастерство: раны на Востоке залечиваются медленно, воспалительные процессы обостряются. Анатолий меня утешает:


- В первые дни многие из нас вообще не спали, а у одного двое суток была почти непрерывная рвота. Привыкли! Обязательно гуляйте, дышите свежим воздухом. Я прогуливался ежедневно.


- Даже при восьмидесяти градусах? - ухмыльнулся я.


- При восьмидесяти пяти, - поправил Анатолий. - При таких морозах ветра не бывает, нужно лишь равномерно дышать через подшлемник и стараться не смыкать глаза, так как ресницы моментально слипаются. Пройдешься - и отлично себя чувствуешь, спишь как убитый! Верно, Володя?


- Выйдешь на полосу, - кивнул Агафонов, - отойдешь от станции километра два, - и словно оказываешься в космосе: полярная ночь, лютый холод, звезды прижаты небом к земле... Удивительное ощущение!


- Всем приготовиться!


Стол у нас не слишком обильный. У старой смены запасы деликатесов исчерпаны, новых мы не привезли. Артемьев приносит откуда-то бутылку шампанского и разливает его по бокалам.


- Ай да Никитич! И как это ему удалось сохранить такое чудо? изумляются "старики".


- Скрыл от коллектива!


- Никитичу - ура!


И пошли тосты за Новый год, за Родину, за тех, кто ждет, за главного строителя Востока Василия Сидорова, по символическому глотку - за всех нас по очереди.


Шампанского не осталось, на спирт было противно смотреть, и началась очередная осада инженера-механика Ивана Тимофеевича Зырянова.


Тимофеич - один из удивительнейших людей, которых я встретил в Антарктиде. Уверен, что ни один восточник не предъявит мне претензий за такое утверждение: никого на станции так не любили, ни к кому не тянулись с такой сыновней и братской нежностью, как к Тимофеичу. Он остается с нами на сезон и будет одним из главных персонажей дальнейшего повествования. А сейчас я хочу только рассказать, почему на него велась атака.


Тем, кто остается с вами на сезон - магнитологу Валюшкину, механику-водителю Марцинюку и Зырянову, мы привезли посылки от родных, остальные ребята получат их на "Визе". И вот следопыты из старой смены пронюхали, что Тимофеич оказался владельцем нескольких бутылок коньяка, по которому все успели соскучиться. И по ночам у постели, на которой возлежал коньячный Крез, проходили эстрадные представления.


- Так что тебе спеть, Тимофеич? - льстиво спрашивали следопыты, бряцая гитарами.


- Черти, мошенники, брысь отсюда! - негодовал Зырянов.


- Частушки или серенаду? - настаивали "мошенники". - Может, стихи почитать? Чечетку отбить?


Сознавая безвыходность своего положения, Тимофеич сдавался и заказывал музыку: "На купол брошены", "Топ-топ" в честь любимого внука и что-нибудь душещипательное. Понаслаждавшись, он вытаскивал бутылку, и "черти", радостно подвывая, удалялись к себе. При помощи такой хитроумной тактики они за три ночи выманили у Тимофеича три бутылки, но, по их сведениям, гдето в недрах зыряновского чемодана хранилась четвертая. И дело кончилось тем, что Тимофеич, выслушав очередную серенаду и обозвав ее исполнителей "гнусными вымогателями", ушел за последней бутылкой.


За столом стоит сплошной стон. Это начались воспоминания.


- Лет десять назад на одной из полярных станций Новосибирских островов, - рассказывает ионосферист Юра Корнеев, - проводили инвентаризацию имущества. Составили, как полагается, ведомость и передали по радио в Севморпуть. Перечислили все предметы, даже "коня спортивного", на котором занимались гимнастикой несколько энтузиастов. Проходит неделя, и над станцией появляется самолет, сбрасывает какие-то тюки. Распаковываем - и не знаем, плакать или смеяться: сено! Стоим обалдевшие, а к нам бежит радист, ревет белугой, захлебывается: "Читайте, ребята! Воды! Умираю в страшных судорогах!" Читаем: "Категорически приказываю спортивных лошадей отныне на станцию не завозить без особого разрешения"!


- В Пятую антарктическую экспедицию я зимовал в Мирном, - вспоминает Нарцисс Иринархович Барков. - Как-то для проведения гляциологических и других научных работ мы, несколько сотрудников, полетели на остров Победы сидящий на мели айсберг огромных размеров площадью в тысячи две квадратных километров. Там, кстати, нас прихватила самая сильная на моей памяти пурга - 55 метров в секунду, и вообще пришлось поволноваться: продукты кончились, погода нелетная, а до Мирного - сто пятьдесят километров... Но не об этом речь.


Для того чтобы подвести итог своей работы, мы вывезли с острова образцы снега и сложили в холодном погребе. Передохнули денек, приходим в погреб нет снега. Волосы дыбом! Проводим расследование, следы ведут к повару. Оказалось, ему нужно было срочно остудить компот, зашел, увидел какой-то снег, проверил - чистый, и бах его в котел!


Рассказ Баркова вызывает озабоченность у ребят из старой смены: по просьбе французских ученых они взяли с определенных глубин пробы снега и запаковали его в мешки. На "Визе" мешки будут лежать в холодильнике, а в Гавре их сдадут французам. Мы смеемся: уникальная транспортная операция! Я еще не знал, что через некоторое время сам буду помогать перевозить снег за двадцать тысяч километров и трястись от ужаса, что он может растаять.


- Миша, айс-крим!


- Где? - взвивается над столом Майкл и вприпрыжку бежит к бачку, потрясая чашкой.


- Попробуйте, - искушает меня Сергеев, - а то потом будете жалеть. Почему? А потому, что не сможете написать: "Я в присутствии свидетелей наслаждался, зажмурив глаза, мороженым на Полюсе холода!"


И последнее воспоминание об этом вечере.


Торжественно и со всей ответственностью заявляю: никогда и нигде не получал я такого новогоднего подарка, как в эту памятную ночь.


Его предыстория такова. Вечером мы распределили обязанности: старая смена готовит новогодний стол и берет на себя обслуживание, а новая - моет наутро посуду и прибирает помещение. Первый пункт соглашения был выполнен безупречно. А когда пришло время и нам платить по счету, Александр Никитич Артемьев взглянул на нас, жалких гипоксированных элементов, похудевших и синих, как недоразвитые цыплята, и сказал своим ребятам:


- Разгоняйте этих великомучеников по постелям, приберем сами.


Мы пытались было протестовать, но нас силой выдворили из кают-компании и уложили на койки.


"Возьмем мы швабры новые..."


Мы остались одни. И снова непогода: едва самолеты со старой сменой приземлились в Мирном, как замела пурга.


Никак не хочет Антарктида позволить Востоку начать нормальную жизнь. Половина наших товарищей все еще волнуется в переполненном Мирном и у моря Дейвиса проклинает погоду.


Мы одни, и многие из нас слабы, как мухи. Особенно тяжело Саше Дергунову. Он единственный на станции метеоролог, и ему замены нет. Четыре раза в сутки Саша должен хоть ползком, но добраться до метеоплощадки, снять с приборов показания, обработать их и передать радисту. Но у Саши оказался твердый характер, и он самолюбив: ни одной жалобы от него не услышишь. Валерий по нескольку раз в день заставляет его дышать кислородом и сам понемногу вникает в метеорологию: на Востоке всякое может случиться, а дублера взять будет неоткуда.


Дышат кислородом тоже незаменимые Гера Флоридов и повар Павел Смирнов. И даже Иван Луговой: поработал на свежем воздухе без подшлемника... Остальные держатся, хотя спим мы плохо и не проявляем присущей полярникам активности за обеденным столом. И лишь на двоих из нашей смены приятно смотреть.


Ни минуты не сидит без дела Борис Сергеев, добывает водород, вместе с Фищевым запускает аэрозонды, следит за их полетом по локатору, помогает механикам, монтирует радиопеленгатор и, когда нужно, перевоплощается в грузчика.


- Побереги свое красноречие, док, - ухмыляется Борис, когда Валерий обвиняет его в возмутительном нарушении режима. - Я же говорил, что на мне с первого дня можно будет возить воду. Как и на тебе, Валера. Чем мы с тобой не пара гнедых?


В самом деле, на этой парочке отдыхает глаз: молодые, крепкие, полные жизни ребята. Борис высок и аскетически худ, в нем нет ни единого грамма лишнего жира. "На мыло не гожусь", - пошучивает он. Такие люди часто бывают на редкость выносливыми, и к Борису это относится в полной мере: своей самоотверженной работоспособностью он поражал даже видавших виды полярников.


Валерий Ельсиновский ниже ростом, но широк в плечах и превосходно сложен физически. В прошлом альпинист-разрядник, он легче других справился с горной болезнью и, как всякий врач на полярной станции, вечно "на подхвате" - главным образом в роли грузчика. Валерий очень красивый брюнет, и бородка а-ля Ришелье, которую он начинает отращивать, очень ему идет. Веселый и общительный "док" обладает стихийной центробежной силой, к нему вечно тянутся, и медпункт, в котором мы с ним живем, неизменно заполнен посетителями, отнюдь не только пациентами. К последним, кстати, Валерий относится своеобразно. Его медицинское кредо - заставить пациента ухмыляться по поводу собственного недомогания.


По себе знаю, что это помогает куда лучше, чем сочувствие, которое может до слез растрогать больного и преисполнить его жалостью к своему прохудившемуся организму. Помню, что, когда жена, напевая что-то про себя, выслушивала мои жалобы и равнодушно роняла: "Сделай хорошую зарядку пройдет", я выздоравливал от ярости.


Наши недомогания, вызванные акклиматизацией, Валерия не смущали, их само собой вылечит время. И лишь к одному больному он отнесся со всей профессиональной серьезностью.


Серьезно простудился Василий Семенович Сидоров. Переполненный энергией и планами расширения станции начальник никак не хотел примириться со своей болезнью. Оп подолгу и тяжело кашлял, трудно дышал, но согласился лечь в постель лишь тогда, когда консилиум в составе Ельсиновского и Коляденко без колебаний поставил диагноз: воспаление легких.


Этот диагноз мог ошеломить кого угодно. На станции, где малейшая простуда излечивалась мучительно долго, он неумолимо требовал немедленной, пока есть такая возможность, эвакуации в Мирный.


Нужно знать Сидорова, четырежды начальника Востока, чтобы понять, как подействовала на него такая перспектива.


- По инструкции я должен поставить об этом в известность начальника экспедиции и главного врача, - сказал Валерий.


- Что ж, поставь, - согласился Сидоров.


- Боюсь, что они потребуют эвакуации, - тихо добавил Валерий.


- Наверное, потребуют, - вновь согласился Сидоров. - Но я этого не боюсь. И знаешь почему?


- Почему же? - спросил Валерий.


- А потому, - весело сказал Сидоров, - что воспаление легких на Востоке не излечивается по теории. А на практике - это мы еще посмотрим! Ты ж специалист по грудной хирургии, неужели упустишь такой случай?


- Не хотелось бы упускать, - улыбнулся Валерий.


- Тогда, черт возьми, коли меня на полную катушку, хоть в решето превращай!


- Начнем, пожалуй, - заполняя шприц, кивнул Валерий.


Василий Семенович оказался трудным пациентом. Прикованный к постели в самое напряженное для станции время, он мучительно переживал свою беспомощность, как это вообще свойственно энергичным и сильным людям. Мирный настойчиво требовал его эвакуации, но - не было счастья, да несчастье помогло - до пятого января непогода держала самолеты на приколе. А когда полеты начались, болезнь миновала кризисную точку, и Сидоров, выдышав два баллона кислорода, начал медленно, но верно вставать на ноги. Уверенный, что могучий организм Семеныча одолевает болезнь, Валерий с чистым сердцем саботировал приказы высокого начальства: то под предлогом "нетранспортабельности" больного, то успокаивающими сводками о его состоянии. Так Сидоров и остался на станции благодаря смелости и самоотверженной заботе своего хирурга.


Но я забежал далеко вперед а возвращаюсь к началу этой главы.


Утром, после разгрузки самолетов и проводов старой смены, я вернулся домой, рухнул на койку и пришел к выводу, что являю собой самого жалкого неудачника, который когда-либо добывал пером хлеб насущный.


Востока я не выдержал. Нужно признавать свое поражение и улетать в Мирный.


Груз был тяжелый - детали щитовых домиков, доски, ящики с арматурой, и после очередного "раз, два - взяли!" я впервые в жизни почувствовал ужас удушья. С бешеной скоростью отбивало чечетку сердце, глаза застилал розовый туман, и я, забыв про все предупреждения, сорвал подшлемник и стал жадно глотать воздух. К счастью, шел легкий, увлажняющий снежок, и все обошлось благополучно, но бдительный Валерий тут же выпроводил меня в помещение. И я ушел в самом угнетенном настроении, сознавая, что такую работу пока выполнять не в силах. Но ведь при моей специальности разнорабочего другой-то на станции не было!


Василий Семенович и все ребята хором уверяли, что отлично обойдутся без моей помощи, что моя миссия иная. Наверное, они говорили это искренне. Но каждый хорошо знает, какое впечатление на работающих людей производят праздношатающиеся бездельники. Тем более на Востоке, где каждая пара рабочих рук была буквально на вес золота.


Итак, я лежал и думал. Не помню, было ли мне когда-нибудь так скверно - и морально, и физически. Болтаться без дела я не смогу, значит, нужно улетать. Видимо, про станцию Восток и ее людей суждено рассказать другому корреспонденту. Жаль, конечно, что никто из восточников, так радушно принявших меня и свою семью, не вспомнит обо мне добрым словом. Так, скажут что-нибудь вроде: "Прилетал один турист, да кишка оказалась тонка..." Думать об этом было невыносимо.


В кают-компании послышался топот ног: это с полосы вернулись ребята. Подгоняемый шутками, дежурный быстро накрывал на стол. С какими глазами я выйду сейчас к ребятам и заявлю, что хочу улетать? Чем объясню свое решение? Кровь идет, рвота, головокружение? А у кого этого нет?


И вдруг меня осенила блестящая, воистину гениальная идея. Да, гениальная, потому что она спасала дело.


Вы знаете, какая работа на полярных станциях считается самой неприятной? Дежурство по камбузу и каюткомпании. Эта работа - единственная, для выполнения которой установлен график. Подходит твоя очередь безропотно выполняешь, кончается день - вздыхаешь с облегчением. Многие полярники готовы на любые трудности, лишь бы не быть прикованным к мытью посуды и швабре.


И, вместо того чтобы выйти к ребятам и заявить, что я улетаю, я вышел и заявил следующее:


- Прошу слова для важного сообщения. Грузчик из меня получился никудышный. Но есть работа, в которой я берусь перещеголять любого из вас. Я неустанно совершенствовался в ней дома и достиг весьма высокой квалификации. Поэтому предлагаю с сегодняшнего дня назначить меня постоянным дежурным по камбузу.


Я бил наверняка и знал, что успех мне обеспечен, но такого взрыва оваций не ожидал. Даже самому избалованному эстрадным успехом поэту такое не могло и присниться. Сказать, что мое заявление было единодушно одобрено это значит обеднить и принизить происшедшую сцену всенародного ликования. Оно было встречено с восторгом и восхищением, все просто светились от счастья при мысли, что вместо них буду дежурить я.


И вдруг среди общего энтузиазма послышался чей-то скептический голос:


- Погодите радоваться, наверное, он нас разыгрывает!


Все притихли, и я вынужден был поклясться на вахтенном журнале, что говорю правду и только правду. Под новый взрыв оваций меня потащили к постели Сидорова. Узнав, в чем дело, Василии Семенович крепко пожал мне руку и сказал:


- Одобряю. Гарантирую, что теперь все восточники будут искренне сожалеть о вашем грядущем отлете, потому что... на следующий день им придется дежурить самим.


- Погодите, я установлю такие порядки в кают-компании, что они рады будут втолкнуть меня в самолет!


Будучи человеком менее восторженным, чем его подчиненные, Сидоров установил для меня пятидневную рабочую неделю - видимо, предчувствовал, что рано или поздно дежурный по камбузу взбунтуется.


Так был найден приемлемый для всех выход из положения. С этого дня за столом можно было услышать такого рода шуточки.


- У каждого свое призвание. Одного тянет к интелтектуальному труду, другого - к швабре, - говорил один.


- "Возьмем мы швабры новые, на них флажки...", - якобы не зная, что я стою рядом, напевал другой.


Погодите, черти, скоро вы у меня запоете!


За чашкой чаю


Наверное, кое-кому иэ читателей мой новый пост покажется простой синекурой. Они глубоко заблуждаются. Мои коллеги в столовых и закусочных официантки, судомойки и уборщицы - хорошо понимают, что это такое, накрыть на стол, вымыть гору посуды, пройтись шваброй по комнатам и наорать на посетителей, швыряющих на пол окурки. А ведь для меня все это удовольствие повторялось четыре раза в день! Теперь-то я знаю, почему у моих уважаемых коллег иногда бывает визгливый голос: когда какой-нибудь грубый мужлан вваливается в помещение в грязной обуви, да еще во время обеда расшвыривает повсюду обглоданные кости - ну как не разоблачить его сущность? И я разоблачал. Делал внушения, призывал к порядку, заставлял уважать свои нелегкий женский труд. И, вспомнив про традиции станции СП-15, беспощадно штрафовал за каждое оскорбляющее слух выражение.


Однако это еще не все. Я считался не просто дежурным, а дежурным по станции. Значит, у меня в руках оказалась хотя и маленькая, но власть. Обычный дежурный редко ею пользуется, так как завтра он оказывается уже простым смертным и его вчерашняя жертва может ему отомстить. Но ведь я-то был дежурным постоянным! Малейшая обмолвка за столом - и получай наряд вне очереди: вот какая сила оказалась в моих руках. Ни в армии, ни после нее я никогда не был начальником - и вдруг стал по меньшей мере ефрейтором. А ефрейторов, как знает по опыту всякий рядовой, боятся куда больше, чем генерала. Даже повар, этот всесильный человек, и тот замечания мне делал максимально тактично:


- Я, конечно, Владимир Маркович, не собираюсь вам указывать, но чашки нужно мыть так, чтобы их не противно было взять в руки...


Или:


- Я, конечно, не навязываю вам, но помойные ведра следует выносить до того, как из них польется на пол...


Или:


- Не поймите меня, упаси бог, что я недоволен вашей работой, но если эти тарелки, покрытые толстым слоем жира, вы считаете чистыми, то какие же грязные?


Приходилось перемывать и выносить. Хлебнул я горя из-за этого чистюли!


Как дежурный по станции я строго следил за тем, чтобы люди работали на свежем воздухе не больше сорока-пятидесяти минут, а потом обязательно отдыхали в помещении. Нарушителя согласно приказу я тащил к Сидорову, который делал ему строгое внушение. Но эти случаи были редки. В первые дни всякая работа на свежем воздухе давалась с таким трудом, что мои гипоксированные товарищи без напоминаний вваливались в кают-компанию погреться за любимой чашкой чаю.


Не забуду наших чаепитий! Это священный обряд на Востоке, где чай не просто приятен, а необходим с медицинской точки зрения. Если в обычных условиях наши организмы всасывают часть потребной влаги из атмосферы, то на Востоке с его абсолютно сухим воздухом, этого не происходит. Человеческий организм здесь быстро обезвоживается и, идя навстречу его требованиям, восточники в огромных количествах поглощают чай, компот, морс - на выбор. Пьют утром, днем, вечером и даже ночью, так как плоть жаждет влаги вне зависимости от времени суток. А те, кто не желает ночью вставать, вешают возле койки мокрую простыню или набрасывают на лицо влажное полотенце: все-таки воздух становится помягче, не так дерет носоглотку.


Чаепития обычно проходили в холле, за круглым столом - главной арене сражений в "чечево". Здесь рассаживалось человек пять-шесть, дежурный доставлял из камбуза чайник, заварку, сахар, сгущенку - и начиналось священнодействие. Особенно преданно и беззаветно любил эту процедуру Иван Тимофеевич Зырянов. Он пил чай истово, со вкусом, самозабвенно опустошая чашку за чашкой и жмуря от наслаждения глаза. Иногда, устав лежать в опостылевшей постели, выходил на огонек и Василий Семенович. Он заметно похудел и ослаб, но дышал уже не так тяжело, как в первые дни болезни. В наброшенной на плечи каэшке и в унтах на босу ногу, начальник присаживался к столу, прихлебывал чай и рассказывал одну из своих бесконечных и, как правило, поучительных историй,


- Эх, дежурный, дежурный, - с упреком говорил он, - не умеете вы рационально использовать рабочую силу... В бытность свою начальником станции СП-13 я поступал таким образом: собиралась вот такая веселая компания почесать язык или на диспетчерское совещание - ставил два мешка картошки. Чтобы совместить приятное с полезным. Научными авторитетами доказано, что именно за чисткой картошки в голову приходят самые умные мысли!


- Лично мне, - как всегда, без тени улыбки возражал Коля Фищев, самые светлые мысли приходят тогда, когда картошку чистят другие.


- В Мирном снова пурга, - приносил свежую новость Гера Флоридов. Наши ребята мечут икру.


Новость плохая. Еще два дня непогоды - и придется из-за нехватки строительных материалов сворачивать работы. Золотое летнее время пропадает. Помимо всего прочего, у нас кончается курево. Под Новый год Сидоров послал Ташпулатову радиограмму с просьбой первым же бортом прислать "Стюардессу" наши любимые сигареты, но некурящий Рустам воспринял радиограмму слишком прямолинейно и своим ответом на несколько дней развеселил станцию: "Намек насчет стюардессы понял, рад был бы помочь, но увы..."


- Ничего, прорвутся, - успокаивал Сидоров, не столько нас, сколько себя. - Ермаков и Русаков летчики опытные и не из робких и трассу хорошо чувствуют. А знаете, чем закончился первый полет иа Восток? Это было во Вторую экспедицию. Летчики - и какие летчики! - просто не нашли станцию. Повертелись над предполагаемым районом, израсходовали горючее и вернулись в Мирный несолоно хлебавши. Иголка в стоге сена! Вот закончат Борис и Гера монтаж пеленгатора - будем самолеты к себе притягивать, как на ниточке. До конца февраля времени еще много, в марте, когда стукнут настоящие морозы, к нам никто не полетит. То есть полетели бы, да инструкция не позволяет, с нарушителями Марк Иванович Шевелев расправляется как повар с картошкой.


К летчикам восточники относятся с большой симпатией, уважают их за смелость и постоянную готовность к риску. Сесть на нашу полосу не хитрость - взлететь тяжело. Воздух настолько разрежен, что два мощных мотора с натугой поднимают разгруженный ИЛ-14.


Я припомнил случай, рассказанный Павлам Андреевичем Цветковым. Это произошло в Шестую экспедицию. Последний самолет, пилотируемый Борисом Миньковым, прилетел на станцию в середине марта, когда морозы достигали шестидесяти пяти градусов. Самолет разгрузили в считанные минуты, но и спешка не помогла: моторы заглохли. Началась отчаянная борьба с морозом. Самолет обложили брезентом и начали прогревать моторы авиационными лампами АПЛ. За несколько часов отогрели, выбросили из самолета все лишнее, максимально его облегчили, но тщетно: совершенно пустой ИЛ сделал четыре захода, но не мог оторваться от полосы. Когда люди совсем обессилели, Миньков сказал радисту: "Все, строчи радиограмму: привет, ребята, остаемся зимовать..." На пятый раз взлетели...


- Молодец Миньков, - включился Борис. - Такие, как он, скорее своей жизнью рискнут, но не подведут товарищей. А в Одиннадцатую экспедицию произошел такой эпизод. Оставался последний рейс на Восток, а мороз - за пятьдесят. По инструкции все правильно, можно не лететь. Но ведь тогда физик Геннадий Давыдов останется без приборов! Мы умоляли: прилетайте, не надо садиться, сбросьте на парашютах! Отказались. Так и остался Геннадий на год без приборов. Экипаж тот ушел на "Оби" домой, а мы, помню, сели за стол и сочинили радиограмму: "Плавать у вас лучше получается. Счастливого пути. Благодарные восточники". Рассказывали, что командир экипажа после такой благодарности весь рейс людям на глаза старался не показываться. Понял, наверное, что такое не прощается.


Одни чаевники уходят, другие приходят им на смену.


- А работать будем, водохлебы?


И Тимофеич уходит к своим дизелям, Коля Фищев - собирать из деталей домик, он сегодня прораб, Сергеев и Флоридов - монтировать пеленгатор, а Василий Семенович - в постель болеть.


Я спохватываюсь: пора сервировать стол, скоро обед. Выгружаю из шкафа посуду, ножи, ложки и вилки, разливаю в чашки компот. Нас пока еще всего тринадцать человек, за столом размещаемся легко. А после обеда будет отдых, потом - полдник, вечером ужин, кинофильм, и во всех промежутках - чай, чай, чай и любимые всеми нами беседы за круглым столом.


"Какой я, к черту, сэр!.."


- Дежурный, на выход с вещами!


- Полундра!


- Спасите наши души!


Смех, топот ног! Я разбудил крепко спящего на верхней койке Валерия и в одном белье выскочил в каюткомпанию. Здесь в окружении полуодетых товарищей стоял Гера Флоридов и размахивал радиограммой.


- Сенсация века! Только в нашей газете! Спешите купить нашу газету!


Новость действительно умопомрачительная: часа через два к нам в гости прилетят американцы. И не простые, так называемые средние американцы, а конгрессмены Соединенных Штатов Америки! Ну, положим, сенатора Фулбрайта среди них нет, равно как Тэда Кеннеди и Губерта Хемфри, а есть не столь широко известные их коллеги: Джеймс 0'Хара, демократ от Мичигана, Джон Уолд, республиканец от Вайоминга, Вильям Мак-Калоч, республиканец от Огайо, Джерри Петтис от Калифорнии и Д. Уолли от Пенсильвании. Вместе с ними прилетают начальник американской антарктической экспедиции адмирал Уэлч, шеф программы антарктических исследований Томас О. Тоунс и журналист Джеральд Дьюпи.


Мы схватились за головы и бросились одеваться.


- Человек, мой смокинг!


- Личному составу выгладить каэшки и надраить до блеска унты!


- Дежурный! Срочно заказать по телефому корзину цветов.


Дима Марцинюк, парикмахер-самоучка, открыл в холле салон и начал запись клиентов. Обернувшись в простыню, в кресло плюхнулся Коля Валюшкин.


- Оболванивай скоростным методом!


- Родная мать не узнает! - обнадежил Дима и, скорчив страшную мину, запустил в буйную шевелюру клиента свой электрический агрегат.


- Ульев, как будет по-английски: "Сэр, вы играете в "чечево"?


- Ребята, забыл в Мирном лакированные штиблеты, бегу за такси!


Василий Семенович призвал свой легкомысленный коллектив к порядку и объявил аврал по уборке помещений. Заниматься с утра черной работой никому не хотелось.


- Не красна изба углами, а красна пирогами!


- Кто сказал?


- Фольклор!


- Рядовому Фольклору наряд вне очереди!


Шутки шутками, а прибрать пришлось по-настоящему: ведь прилетают, как задумчиво сказал Ельсиновский, гости не из тех, кого можно запросто хлопнуть по плечу и спросить: "Проголодался небось как собака?" И ответственный за санитарное состояние станции "док" отправился злодействовать по комнатам. Только и слышалось:


- Начистить пол, чтобы я в него смотрелся как в зеркало! Убрать со стола окурок и сменить наволочку! Снять ковбойку с лампочки!


- Это теперь модно, у них в Капитолии люстры такие, из ковбоек!


Едва успели прибраться, как послышался гул моторов. Успевшие одеться высыпали из дома встречать. На полосу садился огромный реактивный самолет типа "Геркулес" с опознавательными знаками Соединенных Штатов Америки. Из открытой двери выглянул веселый негр, подмигнул нам и закрепил трап, по которому один за другим начали спускаться высокие гости. Опережая всех, к нам быстро шел моложавый конгрессмен, приветственно помахивая рукой.


- Гуд морнинг, сэр! - вежливо рявкнул один из нас на чистом английском языке.


- Какой я, к черту, сэр! - завопил конгрессмен, и чуть ли не прослезился: - Здорово, братцы! Умоляю, скажите что-нибудь по-русски, хоть выругайтесь! Сил нет, как соскучился!


И бросился в наши объятия. Это был Сергей Мягков, гляциолог из Москвы, зимующий на Мак-Мердо в порядке научного обмена (на Майкла Мейша, четыре дня назад улетевшего в Мирный). Сергей бил нас по спинам, целовал в подшлемники и прямо-таки светился от счастья. Но даже в такую волнующую минуту он успел шепнуть нам предупреждение:


- Готовьтесь к тому, что они будут выпрашивать у вас шапки, унты и каэшки!


В самом деле, американцы были одеты явно не по сезону: какие-то куртки на "рыбьем меху", высокие ботинки, спортивные кепи. Да, в таком обмундировании по Антарктиде не погуляешь. Дрожа от холода и задыхаясь воздух-то у нас выдавался по восточной норме! - гости ускорили шаг и устремились в кают-компанию. Здесь их встречали представители общественности, учтиво шаркая унтами и произнося заранее вызубренное слово "велкам", что в переводе означает "добро пожаловать!", и "хау ду ю ду?", чего можно было и не спрашивать, так как ответ был написан на уже заметно посиневших лицах наших гостей. Особенной изысканностью манер блеснул Тимур Григорашвили, который в рукопожатия вкладывал столько радушия и экспрессии, что пострадавшие долго еще дули потом на свои онемевшие ладони.


Выяснилось, что конгрессмены прибыли в Антарктиду для знакомства с жизнью американских полярных станций. Ну а пролетая из Мак-Мердо на Южный полюс, где расположена станция Амундсена - Скотта, они не могли устоять против такого искушения - засвидетельствовать печатями и автографами свое посещение полюса холода и геомагнитного полюса Земли. У нашего почтмейстера Геры Флоридова распухла рука - с такой пулеметной скоростью ему пришлось хлопать печатью. Впрочем, досталось и всем нам: за три часа мы раздали столько автографов, сколько Софи Лорен и Элизабет Тейлор наверняка не разбрасывали за целый сезон. Что ж, конгрессмены тоже люди, со свойственными людям слабостями. Разве не приятно, прогуливаясь в кулуарах Капитолия, обронить между прочим, с этакой небрежностью: "Когда я был на станции Восток, где, кстати говоря, зарегистрирован абсолютный мировой рекорд холода..."


Набрав запас печатей и автографов, гости успокоились и уселись за стол. По предложению Сидорова был приглашен и экипаж "Геркулеса", наполовину состоявший из белозубых и веселых негров, которые сразу же повели себя так непринужденно, словно всю жизнь только и делали, что сидели за одним столом с конгрессменами: хохотали, хлопали нас и друг друга по плечам и притихли только после того, как командир корабля пригвоздил их к месту грозным взглядом. По антарктической традиции высокие встречающиеся стороны политических вопросов не поднимали, но, когда один из присутствующих провозгласил тост: "Чтобы отношения между нашими странами были такими же сердечными, как между советскими и американскими полярниками!" аплодировали и выпили все, даже непьющие.


А потом, как и предсказывал Сергей Мягков, началась отчаянная атака на наше обмундирование. Общеизвестно, что русские в Антарктиде одеты лучше всех других, мех у нас натуральный, добротный, без обмана. Чилийцы, американцы и японцы (с которыми я встретился впоследствии) почему-то предпочитают синтетику. Она, конечно, легче и изящнее, но греет чуть лучше, чем наброшенная на обнаженные плечи красавицы газовая косынка. Поэтому многие иностранные полярники в Антарктиде вечно простужены и при встречах не скрывают своего желания заполучить наше обмундирование. Особенно шапки потому, наверное, что уши полярников, как и всех прочих людей, обмораживаются в первую очередь.


- О, вери, вери найс! - восторгались американцы, примеряя у зеркала наши шапки. - Очен карошо!


У меня сохранилась фотография: на фоне кают-компании, над которой развеваются советский и американский флаги, веселая (после застолья!) толпа людей. Рядом со мной стоит конгрессмен. На нем чья-то каэшка второго срока службы и классический российский треух, в котором, как поклялся его счастливый владелец, он появится на первом же заседании конгресса.


С другой стороны стоит Джеральд Дьюпи, мой коллега, молодой журналист из Сан-Франциско. В задуманной им книге об Антарктиде главе о Востоке предназначается роль "пикэнт" - изюминки. С помощью своего скромного запаса английских слов и разрываемого на части Валерия Ульева я, как мог, удовлетворил любознательность коллеги, и мы пообещали прислать друг другу будущие книжки. Обещания были скреплены скромными подарками. К величайшему сожалению, я вынужден был игнорировать пламенные взгляды, которые Джеральд бросал на мою шапку, - свои уши как-то ближе к телу, роднее...


Не смогли мы удовлетворить и некоторых других запросов наших гостей. Так, в качестве сувениров американцы пытались выпросить термометры с метеоплощадки, фиксировавшие космически низкие температуры. Но в этом Сидоров тактично отказал. Пришлось присматривать и за Тимуром, который в пылу кавказского гостеприимства готов был раздарить всю свою одежду и остаться в одном белье.


Расставались мы, довольные друг другом. Адмирал Уэлч, не раз бывавший на Востоке, подарил нам огромный двадцатикилограммовый арбуз, съеденный с неслыханным энтузиазмом, и ящик персиков. Но главный сюрприз был впереди. Можете представить себе мою радость, когда перед посадкой в самолет адмирал пригласил Василия Семеновича и меня нанести ответный визит на станцию Мак-Мердо и... Южный полюс! Вместо того чтобы сдержанно поблагодарить адмирала (подумаешь, Южный полюс, не видали мы полюсов!), я с такой прытью заорал: "Большое спасибо!", что всем стало ясно: дипломата из этого человека не получится. Сэр Уэлч улыбнулся уголками губ и откланялся.


Подброшенный мощными ракетными ускорителями, "Геркулес" почти без разбега взмыл в воздух, унося с собой адмирала, гипоксированпых конгрессменов и Сергея Мягкова, облегчившего свою исстрадавшую душу трехчасовым общением с земляками.


Хороший день, Тимофеич и "Сугроб Санина"


На следующее утро произошло событие, которое на Большой земле вряд ли взволновало бы общественность. Но на станции Восток оно вызвало именно такие эмоции. Философ сказал бы, что произошел некий катаклизм, скачок, переход количества в качество; экономист тут же прикинул бы возможный эффект и дал прогноз повышения производительности труда на планируемый отрезок времени; Джеральд Дьюпи, не улети он вчера, отправил бы в свою газету "молнию" в пятьсот слов под сенсационным заголовком "Новый мировой рекорд на полюсе холода!".


Но Сидоров подошел к событию более прозаически. Посмотрев на очередь, которая выстроилась у принесенной Борисом Сергеевым двухпудовой гири, Василий Семенович без тени улыбки изрек:


- Дежурный, обеспечьте этим героям разгрузку самолета вне очереди.


- Хоть десяти самолетов подряд! - согласился Борис, орудуя гирей. Три... четыре... пять...


Гирю подхватил Ельсиновский, за ним Флоридов, Тимур, Сидоров-второй.


- Черти! - с так называемой хорошей завистью проговорил Василий Семенович. - Доктор, а два жима не заменят один укол?


Да, на десятый день можно было смело констатировать: почти все ребята пришли в норму настолько, что в торжественной обстановке были начаты тренировки по настольному теннису. И хотя после первой же партии Саша Дергунов полчаса дышал кислородом, всем стало ясно: акклиматизация проходит успешно. Даже наименее выносливый из нас - и тот взял в руки ракетку. Правда, через минуту он вынужден был выбросить белый флаг, но Флоридов недолго упивался легкой победой: три дня спустя я взял убедительный реванш.


"В здоровом теле - здоровый дух" - кривая нашего настроения неуклонно шла вверх. Если в первые дни большинство из нас спало по три-четыре часа в сутки, да и этот сон был изнурительно тяжелым, то теперь отдельные богатыри без дружеской помощи дежурного не просыпались (я сдирал с них одеяло).


Но особое удовлетворение приносило нам быстрое выздоровление Сидорова. Уже не могло быть и речи о его эвакуации в Мирный: Валерий твердо заверил начальство, что через неделю Сидоров перейдет на общий режим. А пока доктор в оба глаза следил за своим больным, который с каждым днем становился все менее послушным. Получив агентурные сведения о том, что "док" работает вне дома, Василий Семенович немедленно выползал на волю. Валерий, зная об этих проделках, старался появляться неожиданно, чтобы пристыдить начальника и с выговором загнать его в постель. Но с сегодняшнего дня Сидоров выторговал себе право завтракать, обедать и ужинать "не в своем логове, как одинокий волк", а в кают-компании, в изысканном обществе своего коллектива.


Завтрак был роскошный: котлеты, яичница, манная каша и - гвоздь программы - кофе с пышными, румяными и теплыми булочками. И мы уплетали их за обе щеки, воздавая хвалу повару Смирнову.


- Пусть опоздавший плачет, судьбу свою кляня! - приговаривал Коля Фищев, поедая одну булочку за другой.


И тут появился опоздавший Тимур. Взглянув на опустевшее блюдо, он издал нечленораздельный и горестный вопль.


- И этот человек вчера беседовал с конгрессменами! - под общий смех заметил Коля.


У меня из головы не выходило адмиральское приглашение и я, подогревая зависть окружающих, принялся вслух мечтать.


- Сначала мы с Василием Семеновичам побываем на Мак-Мердо, поглазеем на вулкан Эребус и посетим домик Скотта. Там, говорят, сохранился ящик галет, оставшийся от его экспедиции. Одну галету я, конечно, стащу как сувенир. Потом мы полетим на Южный полюс, где американцы устроили аттракцион: катают гостей на тракторе вокруг земной оси и выдают свидетельство о кругосветном путешествии. Не расстраивайтесь, ребята, мы каждому из вас дадим потрогать этот документ. Только уговор: вымыть руки и не толкаться!


- Может, американцы за вами и не прилетят... - уныло, но с такой затаенной надеждой проговорил кто-то, что все расхохотались. Кроме меня.


- Не хватайтесь за сердце, Маркович, прилетят, - успокоил Сидоров. Откровенно говоря, и мне хочется пополнить второй осью свою коллекцию. Первая в ней оказалась три года назад, когда СП-13 прошла в сорока километрах от полюса. Такого случая, конечно, мы упустить не могли, хоть пешком, а добрались бы до верхней точки. Но пешком не было нужды - с нами дрейфовал вертолет. Прилетели на полюс, определились, воткнули в земную ось флаг и вылили на нее бочку отработанного масла: смазали, чтобы не скрипела...


Ребята разошлись на работы, а я принялся меланхоштчсски мыть посуду и прибирать кают-компанию. Настроение было какое-то смутное, не покидала туманная мысль, что я делаю что-то не то. Товарищи созидают, строят "разумное, доброе, вечное", а я смываю жир с тарелок и призываю уважать труд уборщиц. После каждой трапезы ребята льстиво заверяют, что я приношу неслыханную пользу, а Василий Семенович не упускает случая выдать мне комплимент:


- Восточники запомнят вас как образцового дежурного. Вы даже не представляете, как нас выручаете!


Хитрец!


А в другой раз он забросил такую удочку:


- Почему бы вам не остаться с нами на год? Дадим вам отдельную комнатку, сочиняйте в свое удовольствие. А в свободное время будете... это самое... дежурить. Ну, соглашайтесь. Вот ребята обрадуются!


- Тому, что не они, а я буду мыть посуду?


- Ну конечно!.. То есть, не только этому, но и тому...


- ...что я буду подметать полы и чистить умывальник?


Сидоров не выдержал и рассмеялся. Но впоследствии он не раз возвращался к своему предложению, заставляя меня мучительно колебаться.


Так вот, я почувствовал в себе силы выйти наконец из сферы обслуживания в сферу производства. С другой стороны, там я вряд ли сразу стану полноценным работником. Поэтому напрашивался такой вывод: оставаясь штатным дежурным, взять еще и полставки разнорабочего.


Едва я успел построить эту логическую конструкцию, как Флоридов выловил из эфира великолепную весточку: из Мирного вылетели два борта, и через шесть часов мы обнимем шестерых наших товарищей. Блокада Востока прорвана! Иван Тимофеевич отправился готовить тягач к расчистке взлетно-посадочной полосы. Вот он, удобный случай! Я попросил Тимофеича взять меня с собой, получил его согласие и побежал одеваться.


Тяжелый тягач самая надежная и любимая транспортная машина советских полярников. Мощный и маневренный, как танк, тягач способен тащить за собой десятки тонн груза. Неприхотливая, воистину незаменимая машина! Трактор не достает ей и до плеча, на ее фоне он выглядит словно молодая лошаденка рядом с могучим тяжеловесом. К сожалению, трясется и грохочет тягач тоже как танк. Мы ползали по полосе, расчищая и укатывая ее специальным устройством, и по-дружески беседовали, точнее - орали во все горло.


Мы гоняли тягач по полосе. Читатель может саркастически сказать: "Мы пахали..." - и ошибется, потому что за рычагами большую часть времени сидел я. Во имя истины замечу, что свое место Тимофеич уступил весьма неохотно: интуиция, видимо, ему подсказывала, что из этого не выйдет ничего путного. Поначалу так оно и было: в тягач, до сих пор спокойный и вежливый, как пони в зоопарке, словно вселился дьявол. Едва я сел за рычаги, как он начал содрогаться от ярости и шарахаться из стороны в сторону, норовя разбить нашими телами стенки кабины. Тимофеич только за голову хватался, глядя, как я превращаю гладкую полосу в проселочную дорогу с выбоинами и ухабами. А когда тягач, дико взревев, рванулся с полосы на снежную целину, инструктор тактично, но твердо предложил ученику пересесть на пассажирское место. Слегка обескураженный, я дал возможность инструктору успокоиться и вновь возобновил свои притязания. И что бы вы подумали? Вторая попытка завершилась столь успешно, что Тимофеич только ахал и цокал языком: с таким изяществом и лихостью я вел тягач. И лишь огрехн на виражах в конце полосы свидетельствовали о том, что за рычагами сидит механик-водитель пока еще не экстракласса. Огрехи Тимофеич ликвидировал самолично, а в остальное время сидел и курил, расхваливая меня на все лады.


И когда часа через два к нам подсел Валерий Ельсиновский, он стал свидетелем моего триумфа.


- Профессионал! - явно гордясь своим способным учеником, говорил Тимофеич. - Уже километров пятнадцать орудует рычагами - и не угробил тягач!


Ревнивый Валерий тут же загорелся желанием испробовать свои силы, и теперь уже за головы хватались оба его инструктора. Я терпеливо делился с доктором передовым опытом и добился заметного повышения его мастерства. В дальнейшем мы не раз конкурировали, добиваясь права сесть за рычаги; наверное, за год зимовки доктор набил руку и сравнялся со мной классом, но будет нелишним скромно напомнить, что первым его, Валерия, учителем был все-таки я.


Здесь, на полосе, мне удалось чуточку "разговорить" Тимофеича: до сегодняшнего дня он рассказывал о чем угодно, только не о себе, всячески увертываясь от моих наводящих вопросов. Я знал, что Тимофеич много лет работал начальником участка на Кировском заводе в Ленинграде, три года провел в Антарктиде, из них два - на Востоке; знал, что все начальники, с которыми он зимовал, не жалели усилий, чтобы вновь его заполучить; видел, как, прощаясь с Тимофеичем перед отлетом, ребята из старой смены довели летчиков до исступления, ибо объятиям не было конца.


- Эх, жалость какая - улетит через полтора месяца Зырянов... Чего бы только не отдал, чтобы он с нами на год остался! - сокрушался Сидоров.


А начальник старой смены Артемьев в одной из наших коротких бесед говорил:


- Один только Зырянов - это целая книга. Нам повезло, что он был с нами - стержень коллектива! Присмотритесь к нему. Из всех полярников, которых я знаю, он выделяется своими человеческими качествами. То, что он в совершенстве знает дизеля и транспортную технику, вызывает разве что уважение. Но прибавьте к этому особую человечность и трудолюбие - и вы поймете, почему Тимофеича любят. Причем поймете быстро, через несколько дней.


И в самом деле, старая смена улетела, а Тимофеич как был, так и остался стержнем коллектива. Удивительный человек! Без всяких усилий со своей стороны он какимито невидимыми нитями привязывал к себе товарищей. Впрочем, что я говорю - без всяких усилий! Наоборот! Словно не было позади года труднейшей зимовки - Тимофеич продолжал работать за двоих, за троих. Он вечно трепетал, что новички, еще не втянувшиеся в дело, сработают что-нибудь не так. Сергееву и Флоридову он помогал монтировать пеленгатор, Фищеву собирать домик, дежурил вместо заболевшего Лугового на дизельной электростанции, в ожидании прихода санно-гусеничного поезда готовил емкости для горючего, укатывал полосу, ремонтировал тягач, по первой же просьбе и без просьб помогал всем и во всем - ему некогда было спать.


А когда Тимофеич приходил на перерыв, ему тут же освобождали место за столом и не давали самому идти за чаем - приносили. И за обедом старались угодить, и тост поднимали за его здоровье, и выключали магнитофон, когда Тимофеич ложился на часок отдохнуть.


Он, пожалуй, выглядел старше своих сорока пяти лет. У него морщинистое, утомленное лицо много поработавшего человека, сильно пробитые сединой и плохо поддающиеся расческе волосы, крепкие натруженные руки. А глаза у Тимофеича как у сказочника: светлые, добрые и ласковые. И смех его заразительный и добрый, такой смех не обижает: ни разу не видел, чтобы на Зырянова кто-нибудь обиделся.


Потому что не только своим обликом, но и всем своим существом Тимофеич излучает и з с е б я д о б р о ж ел а т е л ь н о с т ь. Она буквально расходится от него волнами, захлестывает и смягчает душу.


- Что приуныли, мошенники? - подмигивал Тимофеич, похлопывая по плечам нас, тогда еще фиолетовых новичков. - По своим королевам соскучились? Ничего, ничего. Сейчас попьем чайку, покурим, забьем партию "чечево", кой-кого под стол загоним - и еще поработаем, до следующего чая.


Ничего вроде не сказано, а становится легче, и хочется улыбнуться ему в ответ.


- Ты, Тимофеич, какой-то святой! - удивлялся прилетевший несколькими рейсами позже Валерий Фисенко. - При тебе даже выругаться всласть бывает стыдно. Надень хоть шапку, чтобы нимба не было видно!


Ну на святого, положим, Тимофеич не тянул (он курил одну сигарету за другой, не отказывался от рюмочки за столом и мечтал поскорее увидеть свою "королеву"), да и на классического "положительного героя" - тоже, ибо последний не прощает ошибок и заставляет равняться на себя, а Тимофеич, наоборот, готов был простить любую невольную ошибку и никогда не призывал следовать своему примеру.


Не прощал только равнодушия к делу. Не то чтобы критиковал на общих собраниях и устраивал разносы, а просто был с таким человеком менее общителен, не улыбался ему и не называл его "мошенником" - такой чести удостаивались только симпатичные Тимофеичу люди. И лишь мог сказать ему, оставшись наедине, без чужих ушей: "Парень, парень, зачем ты пошел в Антарктиду?"


А сейчас на минутку возвращаю читателя на полосу, чтобы сделать его свидетелем одного из заметных географических открытий века.


В конце полосы мы обычно устраивали пятиминутный перекур, выходили из кабины и разминались. И когда в порядке разминки я отошел на несколько шагов в сторону, оставляя следы унтов на девственном снегу, то вдруг подумал: "А ведь эти следы наверняка здесь первые!"


Отвечая на мой запрос, Тимофеич подтвердил:


- Гуляли мы только по полосе, кому охота вспахивать ногами снег?


- Значит, никто сюда не заходил? - переспросил я.


- У нас на станции ребята были психически нормальные, - уклончиво ответил Тимофеич.


- Сфотографируйте меня, пожалуйста, у этого сугробика, - не без трепета попросил я.


Тимофеич ухмыльнулся и несколько раз щелкнул затвором.


Так было дело. За обедом товарищи в один голос признали, что сугроб, у которого я сфотографировался, является тем местом, на которое доселе еще никогда не ступала нога человека. По предложению Василия Семеновича Сидорова этому месту было присвоено наименование "Сугроб Санина". Так что мой приоритет безусловен и подтвержден всем коллективом станции Восток. Нет никаких сомнений в том, что рано или поздно на карте ледового континента появится сугроб моего имени.


Мой вклад в строительство домика


На прилетевших товарищей мы, ветераны, смотрели снисходительно. Между нами - десять дней акклиматизации, а на Востоке десять дней - это целая историческая эпоха: мы уже передвигаемся на ногах, они на четвереньках.


- Терпенье, ребятки, восточники рождаются в муках!


По старой традиции вновь прибывшие в течение трех дней не имели права работать: сердце, легкие, селезенка и прочая требуха, коей начинен человек, должны спокойно перестроиться. Постель, еда за общим столом, легкая прогулка - таков санаторный резким, установленный для "выздоравливающих", как называли гипоксированных новичков. Большинство из них честно мучились три дня и больше, а вот Генрих Арнаутов и Альберт Миклишанский уже на вторые сутки "обвели Восток вокруг пальца"; поймали второе дыхание. Обзаведясь к своим тридцати годам несколькими первыми разрядами по разным видам спорта, друзья геохимики теперь стригли купоны с юношеских увлечений. Великая штука - спорт! Каждый человек - сам себе скульптор: один лепит тело, другой тушу...


К слову говоря, Гена и Алик перед отлетом из Мирного остригли еще и волосы, так как кто-то пустил слух, что на Востоке шевелюра редеет, как пшеница, выбитая градом. И когда они сняли шапки, раздался дружный и долго не смолкающий хохот - такими жалкими и не вызывающими доверия бродягами с большой дороги выглядели эти отменные в недавнем прошлом красавцы. Человеку со стороны нелегко было бы внушить, что перед ним стоят молодые и перспективные ученые, кандидаты наук. Но если Алик в ответ на насмешки невозмутимо улыбался, то Гена, заглянув в зеркало, ужаснулся и несколько дней не снимал с головы кепчонку, что дало мощный толчок фольклорному творчеству и в конце концов породило афоризм:


- Даже короной не закроешь лысину!


Третий иа группы геохимиков, Иван Васильевич Терехов, был много старше своих молодых коллег: он воевал уже тогда, когда они не начали ходить в школу. Бывший моряк-подводник давно забыл, что такое зарядка, отрастил небольшой, но упитанный живот и три льготных дня пластом пролежал в постели, не в силах поднять голову. А потом - морская косточка все-таки! переломил себя и мог дать фору кому угодно.


Магнитолог Владимир Николаевич Баранов, высокий и тощий, как Дон-Кихот, был самым старшим из нас. Ветеран-восточник, он с достоинством отстрадал положенное время и без дальнейших проволочек принял у Коли Валюшкина свое знакомое до последнего винтика хозяйство.


Георгий Соловьев, молодой инженер и коллега Тимофеича по Кировскому заводу, тоже не вышел из нормы. Отдышавшись, он стал одним из главных действующих лиц сначала на строительных площадках, а потом у буровой вышки.


А дело на станции затевалось большое. Сидоров, с именем которого связывалось не только создание Востока, но и его последующая реконструкция, решил построить новую дизельную электростанцию, буровую вышку и несколько балков. Колоссальный объем работ для небольшого коллектива! Строительство могло вестись лишь в летний период, до марта и его морозов: при температуре минус семьдесят градусов и ниже гвоздь не входит в доску, как положено уважающему себя гвоздю, а раскалывает ее, словно она стеклянная. Значит, у строителей имеются в запасе всего два рабочих месяца, а еще точнее - дней сорок, так как часть января уже пропала из-за акклиматизации, а в начале третьей декады февраля улетят последние сезонники (часть которых еще в Мирном из-за нелетной погоды).


На Востоке наверняка были начальники, не уступающие Василию Семеновичу по человеческим качествам. Были и всеобщие любимцы - такие, как Александр Никитич Артемьев. Но по своей неиссякаемой энергии и железной организаторской хватке равных себе Сидоров не имел - таково общее мнение бывалых полярников. Наверное, поэтому и происходили такие совпадения: строился Восток тогда, когда начальником был Сидоров.


Я уже говорвл, что Василий Семенович тяжело переживал свой временный выход из строя. Но даже в самые кризисные дни, когда только баллон с кислородом и каждые два часа заполняемый шприц поддерживали его силы, начальник станции не выпускал из рук бразды правления. Осуществлять принцип "От каждого по способностям" Семеныч, сам беззаветный работяга, был великий мастер!


На Востоке солнышко, летняя жара - хоть раздевайся и загорай: минус двадцать пять, а на трассе - непогода. Сегодня самолетов не будет, и зря мы с Тимофеичем снова гоняли с утра тягач в оба конца.


- Летчики разузнали, кто укатывал полосу, и теперь боятся лететь! подшучивали ребята.


- Полосу хоть в музей под стекло! - защищал своего ученика Тимофеич.


Но у меня и без того хорошее настроение - вырвался все-таки на свежий воздух. И вообще сегодня удачный день. Во время завтрака Ельсиновский и Арнаутов затеяли веселую перебранку, совершенно забыв о том, что каждое слово тщательно взвешивается и оценивается дежурным. Они наговорили столько, что по справедливости должны были бы мыть посуду до конца жизни, но я по доброте душевной ограничился лишь минимальным взысканием - утренней приборкой: акт милосердия, восхитивший всех свидетелей. Итак, после завтрака за меня мыли посуду Валерий и Гена, а я укатывал полосу.


За обедом удача продолжала стучаться в мою дверь. Гера Флоридов, черпая из кастрюли горячий борщ, опорожнил половник частично в свою тарелку, частично на штаны Коли Валюшкина. Восклицание, которое при этом издал Коля, дорого ему обошлось. Таким образом, после обеда за меня мыл посуду Валюшкин, а я работал на стройплощадке.


Строчка в блокноте: "9 января - монтаж домика. Внес решающий вклад". Попробую расшифровать эту короткую, но емкую запись.


Домик монтируется на санных полозьях и потом перетаскивается тягачом в намеченное место. Благодаря такой маневренности можно из нескольких домиков сооружать разные архитектурные ансамбли: располагать строения полукругом, ромбом - как взбредет в голову. Возможности, которые и не снились столичным архитекторам! Внешне домик - компактная дача, внутри - одна комнатушка площадью чуть более десяти квадратных метров, без прихожей, ванной, встроенной мебели и телевизора, с прочими удобствами во дворе. Отапливается комнатушка аккуратной печуркой, освещается электричеством. Тепло, светло и мухи не кусают - насчет мух это совершенно точно, на Востоке их нет.


Монтаж домика - дело на редкость нехитрое. Обитые с торцов войлочными прокладками панели подгоняют друг к другу, скрепляют их металлическими стяжками - и стены готовы. Три панели сверху - вот вам и крыша. Раз, два, три - прибиты оконные рамы; четыре, пять - дверные ручки. Теперь бы разбить об угол на счастье бутылку шампанского, но жалко - лучше выпить самим.


Если, однако, обратиться к практике, к "вечнозеленому дереву жизни", то вместо "раз, два, три" получается (девятьсот девяносто восемь, девять, тысяча". "Дубинушку" во время работы здесь не запоешь. Перетащил на несколько шагов панель - отдохни, крутанул ключом гайку - уйми сердцебиение. Если на Луне предметы весят в шесть раз легче, то на Востоке наоборот. Словно ты не гвоздь молотком забиваешь, а сваю - кувалдой.


Теперь, когда вы уже представляете себе, что такое монтаж домика, перехожу к своему решающему вкладу.


Начав с ответственной, но не требующей высшей квалификации работы подносчика материалов, я добился повышения: прораб Фищев перебросил меня на оконные рамы. Глядя, как ловко я прокручиваю дрелью дырки в панелях и сажаю рамы, Коля не жалел похвал, от которых у кого угодно закружилась бы голова. Однако я принимал их со смутным беспокойством. Меня сильно смущало одно обстоятельство, вроде бы и несущественное, я бы оказал - пустяковое, но, с другой стороны, и не совсем безразличное для будущих жильцов: между рамами и панелями оставались здоровые щели, в которые влезал палец. Общеизвестно, что среди новоселов обязательно находится хоть один скандалист, который морочит нашему брату строителю голову и поднимает крик из-за любой ерунды: то у него, аристократа, вода из крана не течет, то паркет вздыбился морскими волнами. Но обошлось без такого правдоискателя и сейчас: принимая мою работу, Терехов обнаружил щели и поднял шум. Пришлось отдирать рамы и вставлять забытые прокладки.


Но и уронил бы себя в собственном мнении, если бы из-за такого пустяка оставил строительство на произвол судьбы. Сознание того, что мои опыт и смекалка нужны людям, вновь заставило меня предложить свои услуги.


- Чем помочь? - великодушно спросил я у Терехова, под руководством которого Арнаутов и Миклишанский занимались внутренней отделкой домика.


- Вообще-то мы сами... - застеснялся Иван Васильевич.


- Не церемоньтесь, - поощрил я. - До полдника можете меня использовать.


- Ну если уж у вас есть время...


- Есть, есть!


- ...тогда попробуйте прибить дверную ручку.


Дверь оказалась пустотелая, и пришлось немало повозиться: провертеть дрелью дырки, вбить в них деревянные пробки и лишь потом закрепить ручку шурупами.


- Принимай работу, хозяин, - не без гордости сказал я.


- Ах, какой мастер, какой виртуоз! - проникновенно запел Арнаутов. Вам скрипки нужно делать! Чеканить по серебру!


- Выглядит красиво, - подтвердил Терехов, берясь за ручку. - Сейчас проверим...


Когда, проверив, геохимики успокоились и вытерли платочками слезы, я решил прибить ручку другим, более прогрессивным методом. Раз ее не удерживают короткие шурупы, попробуем длинные гвозди. Придумано - сделано. Гвозди пробили дверь насквозь, и я загнул их с обратной стороны. Не так изящно, как было раньше, но зато надежно.


- Страхуйте меня! - потребовал Терехов, вновь дергая за ручку.


Предусмотрительно поступил, ничего не скажешь!


В пятый раз я прибивал эту проклятую ручку уже без прежнего энтузиазма. Разве этим людям угодишь? К тому же стало ясно, что держаться она все равно не будет, так как вся дверь была в дырах. Новоселы смотрели на нее с таким безнадежным отчаянием, что мне искренне захотелось сделать им что-нибудь приятное, дать им понять, что, пока я жив, они смело могут рассчитывать на меня. Выяснилось, что в одном деле моя помощь может стать воистину неоценимой. Доску, которую пилил Терехов, нечем было зажать, и я уселся на нее в качестве противовеса.


И когда государственная комиссия в лице Василия Семеновича Сидорова приняла нашу работу, несколько лавровых листочков досталось и мне: Арнаутов за вечерним столом в яркой речи отдал должное всем отличившимся. К моему удовольствию, основное внимание Гена уделил все-таки не моей скромной особе, а Тимуру, ибо во время монтажа крыши на его голову свалилась часть потолка, довольно тяжелая панель.


- Вы спрашиваете, товарищи, за что мы пьем это превосходное вино, декламировал Гена. - Я удовлетворю ваше законное любопытство. Конечно, мы пьем за домик, в котором, как вы знаете из газет, Василий Семеныч решил разместить всемирно известный (в недалеком будущем) геохимический центр. Но не только за домик! Прошу всеобщего и напряженного, ваимания! Вы помните, что строительство было омрачено одним кошмарным случаем. Мы работали, наслаждаясь своим творческим трудом, и вдруг услышали ужасный грохот: наш дорогой товарищ Тимур Григорашвили распластался ниц под тяжестью рухнувшей на него панели. Трагедия, ЧП! Доктор, поторопись, где твой рентген? Спасибо, доктор, ты вовремя пришел и снял бремя с наших обеспокоенных душ! Вздохните с облегчением и вы, друзья мои: благодаря тому, что вышеуказанная голова Тимура была в шапке, все кончилось благополучно. Шапка амортизировала опасный удар, и рентгеновское обследование показало, что панель с честью вышла из тяжелого испытания. Да, на панели не оказалось ни одной трещины! Так выпьем же, товарищи, за нашу промышленность, обеспечившую полярников продукцией только отличного качества!


Калейдоскоп одного дня


На станцию медленно, но верно надвигался жилищный кризис. Шестнадцать человек - личный состав старой смены - с грехом пополам размещались в своих четырех комнатках; на сегодняшний день на той же площади нас живет уже двадцать два, а через неделю, когда придет санно-гусеничный поезд, будет около сорока.


- Может, повесим табличку: "Местов нет. Ближайшая гостиница в Мирном"? - шутил Борис Сергеев, - Придется, Семеныч, расти вверх, приваривать второй ярус.


Утром, проснувшись, Валерий привычно вздохнул: наш медпункт выглядел безобразно. На нижних нарах спал я, диван доктор сдал новому коечнику, Алику Миклишанскому. Повсюду разбросаны чемоданы, вещевые мешки, каэшки, унты...


- Санинспекцию бы сюда... - с мечтательным ужасом проговорил Валерий. - Кощунство! А что, если мы сегодня...


- ...объявим аврал? - хмыкнул Алик. - Вымоем пол?


- Ну конечно!.. Нет, сегодня не выйдет. Давайте завтра, а?


Мы охотно согласились. Завтра так завтра. Мыть полы всегда лучше завтра.


- Потому что сегодня до обеда, - разъяснил Валерий, - Семеныч разрешил мне - ей-богу, не вру! - заняться медициной.


Сказано с легкой иронией. Когда мы прилетели на Восток, Сидоров категорически запретил Валерию принимать участие в тяжелых работах: доктор всегда должен быть наготове. Но жизнь опровергла эту правильную, но нереальную теоретическую установку.


- Валера, ты свободен? - слышалось по десять раз на день.


И с утра до ночи доктор был занят именно на тех работах, которые ему категорически запрещались. Прилетали самолеты - "Ельсиновский, на выход!"; нужно притащить продукты, поставить на крышу антенну - "Док, будь другом!"; идет монтаж домика - "Валера, без тебя ничего не получается!". А что прикажете - сидеть в медпункте и ждать, пока кто-нибудь не чихнет? И Валерий, стараясь не думать о своей обширной научной программе, превратился на время в разнорабочего - и какого! Бригадиры погрузочно-разгрузочных бригад готовы были отдать свою бессмертную душу, лишь бы заполучить доктора, мощного и безотказного, как хороший трактор.


- Потерпи, Валера, - утешал его Сидоров, - вобьем последний гвоздь, отправим в Мирный сезонников, останемся одни - и тогда издам по станции приказ: "С сего дня каждый восточник отдается в распоряжение доктора В. И. Ельсиновского в качестве подопытного кролика". Можешь простукивать нас, резать, вскрывать, жарить на медленном огне - никто пе пикнет. Годится? Считай, что первый научный материал я тебе уже подкинул, из моей истории болезни можешь в два счета монографию соорудить!


Сегодня, однако, Семеныч подарил доктору несколько часов свободного времени и обязал указанных в графике товарищей явиться на обследование. Ради такого праздника Валерий велел нам рассовать по углам вещички и с гордостью облачился в белый халат. Медпункт, до сих пор напоминавший ночлежку из "На дне", сразу преобразился, словно к нам, погрязшим во грехе и беспорядке, снизошел ангел в белых одеждах. Брезгливо отбрасывая ногой унты и прочие случайно попавшие в рай предметы, Валерий расчистил место, установил электрокардиограф и нежно погладил его, как гладят обиженную недостатком внимания любимую собаку.


- Начнем с вас, Маркович. Раздевайтесь, ложитесь и замрите!


Результаты исследования моего организма вызвали у доктора некоторую озабоченность. Если судить по перной кардиограмме, я был совершенно здоров, по второй - уже умер.


Вопросительно взглянув на меня, Валерий решил отбросить вторую версию - видимо, потому что ни разу не видел покойника, который ухмыляется и подмигивает. Пришлось начать все сначала. Третья кардиограмма, однако, констатировала у меня предсмертные судороги, и Валерий, вздохнув, отправился на поклон к Тимуру - мастеру на все руки.


- Это я мигом, - через минуту приговаривал Тимур, разбирая аппарат, - тебе повезло, док, что ты обратился ко мне!


Рядом с кают-компанией, в крохотной проходной комнатушке, сплошь заставленной приборами, склонились над столами Саша Дергунов и Коля Фищев. Как и все метеорологи на полярных станциях, Саша задыхался от недостатка времени и на мои вопросы отвечал невпопад. Зато Коля, который обрабатывал полученные от радиозонда сведения, при моем появлении оживился и вытащил шахматную доску.


- Прибыл ответ? - спросил я.


- Пешка на а4, - кивнул Коля. - На наш следующий ход конь ф6 они готовы пойти слоном на е2.


Мы погрузились в раздумье. Московские художники уже на пятом ходу уклонились от теоретического варианта. А это значит, что они либо такие же пижоны, как мы, либо, наоборот, хотят нас запутать.


- Говорили с Семенычем? - спросил Коля.


- Не соглашается...


Несколько дней подряд я пытался вырвать у начальника разрешение на одну авантюру. Дело в том, что я хорошо знаком с Михаилом Талем (о чем гроссмейстер, возможно, и не подозревает): лет десять назад я брал у него интервью для радиопередачи "С добрым утром!". Миша - а тогда это юное шахматное чудо позволяло себя так называть - обладал отличным юмором, и я не сомневался, что он охотно примет участие в невинном розыгрыше. Идея была такая. Мы посылаем Талю радиограмму, в которой раскрываем все карты и предлагаем ему играть за Восток, против художников. Те, разумеется, будут разгромлены, поднимется шум, наша вечнозеленая партия прогремит на весь мир, а мы, вдоволь посмеявшись, раскроем мистификацию. К сожалению, Василий Семеныч счел идею сомнительной и зарубил ее на корню.


- Какой розыгрыш пропадает! - огорчился Коля и неожиданно ухмыльнулся. - В почте таится масса неиспользованных возможностей. Когда я учился в ЛАУ *, мы славно разыграли одного курсанта. У него, в общем-то неплохого парня, был один недостаток: он очень любил хвастаться своими победами: "Я, мол, такой и сякой, для ихней сестры неотразимый!" Ладно. Написали мы ему письмо якобы от девчонки, которую он еле знал: "Умираю от любви, жду вечером в субботу по такому-то адресу, буду одна. Навеки твоя" и прочее. Смотрим - клюнул. Весь день гладился, отмывался, душился и с упоением читал желающим письмо. Хорошо. К вечеру укатил по указанному адресу - черт знает куда, километров за сорок от Ленинграда в какую-то деревню. Мы ждем, не спим - кому охота терять такое удовольствие? Вернулся он ночью, промокший до нитки, грязный, в разорванных штанах - противно смотреть. До утра спать ему не давали - расскажи! Признался,


* ЛАУ - Ленинградское арктическое училище.


что заблудился, стучал в несколько домов и какой-то псих на него собаку натравил. И что вы думаете? Перевоспитали!


Колю я всегда слушал с наслаждением. Рассказывая веселые истории, запас которых был у него неисчерпаем, он сам не смеялся, и лишь в его голубых и мягких, огромных, как у девушки, глазах дрожал смех. Коля являлся одним из членов-учредителей нашего филиала "Клуба 12 стульев" и активнейшим участником чаепитий, частенько превращавшихся в "вечера устного рассказа".


- Ребята, а уж не рекорд ли сегодня? - Саша Дергунов оторвался от стола. - Минус 21,5 градуса! Кажется, так тепло на Востоке еще никогда не было.


- Рекорд не засчитывается, - возразил Коля. - Семеныч говорил, что в одну экспедицию было 20,9 градуса. А вот нам с Борей до рекорда действительно рукой подать - сегодня зонд махнул на сорок километров. Еще немного - и Семенычу придется выставлять бутылку коньяку согласно неосторожно данному обещанию!


- Эй, служба погоды! - из соседней комнаты высунулась голова Валерия Фисенко. - В порядке расширения кругозора - какой самый точный метеорологический прибор?


- Большой палец!


- Каменный век! Берите полотенце и вывесьте его на форточку. Если мокрое - дождь, если колышется - ветер, если нет - украли...


- Эрудит! - с восхищением сказал Коля. - Кулибин!


- Люблю, когда меня уважают, - растрогался Фисенко. - Как с Борисом выставишь Семеныча на коньяк - смело зови, приду.


В соседней комнате летали искры и пахло жареным железом. Юрий Зеленцов наваривал на кровати "второй этаж". Ему помогали Игорь Сирота и Валерий Фисенко. Вся эта троица, молодые горные инженеры, прибыли на станцию позавчера; год они отзимовали в Мирном и теперь на месяц с небольшим стали восточниками. Именно им предстояло "потрогать Антарктиду за вымя" смонтировать буровую установку в углубиться в недра ледового материка. Старший группы - Фисенко, известный всей экспедиции балагур и великолепный работяга; будучи одним из создателей буровой установки, он последние три года почти непрерывно разъезжал по разным полярным областям, усовершенствуя свое техническое дитя и очень скучая по другому, тоже трехлетнему ребенку, которого в честь деда назвали Филипок и которого за всю его жизнь папа видел лишь несколько месяцев. В Мирном установка работала безотказно, и теперь Валерий горел желанием испытать ее на Востоке. С понятным чувством ждали этого Нарцисс Иринархович Барков, руководитель темы, и его отряд - инженеры Никита Бобин, Геннадий Степанов и Георгий Соловьев; по плану они должны были за год углубиться в лед на полкилометра и привезти в Ленинград добытый керн. Времени для монтажа установки оставалось в обрез, и Барков был вне себя от нетерпения: всячески ухаживал за буровиками, оберегал их сон и намекал, что пора приниматься за дело.


- Какое дело? - удивлялся Фисенко, облизывая синие пересохшие губы. - Что я сюда, товарищи дорогие, работать приехал?


Вот и сейчас Нарцисс Иринархович с немым упреком смотрел на буровиков, которые по просьбе Семеныча отказались от положенного гипоксированным элементам трехдневного инкубационного периода и занялись сварочными операциями.


- Но ведь это стрельба из пушек по воробьям! - негодовал Барков. Разве можно уникальным специалистам тратить время на такую чепуху?


- Это все Сирота, с его аристократическими замашками, - пояснял Фисенко. - Спать на полу, видите ли, ему не нравится. Кровать требует с пружинным матрасом и шишечками.


Дав буровикам несколько бесценных советов по повышению качества сварочных работ, я зашел в радиорубку покормить рыбок. Они мирно плавали в аквариуме, не имея представления о том, что являются самыми южными гуппиями в мире. В старой смене за рыбками ухаживал, кажется, Дима Марцинюк, теперь заботиться о них будет Гера Флоридов. Зашел я, как оказалось, не зря - Гера с ухмылкой вручил мне радиограмму, в которой сын сообщал о том, что получил паспорт, и заканчивал угрожающим намеком: "Приезжай скорее, а то женюсь". Это на меня продолжалась атака, начатая женой: узнав, что я решил не возвращаться на "Визе", она прислала радиограмму, выдержанную в духе лозунгов гражданской воины: "Даешь шестимесячную программу за три!" Бесполезно, мои дорогие шантажисты, "Визе" уже ушел! Ничего нам с вами не остается, как поскучать друг по другу до конца мая.


Написав на розовом бланке оптимистический ответ, я решил подышать свежим воздухом и пошел в медпункт одеваться.


Здесь происходили драматические события. С искаженным от ужаса лицом доктор взирал на груду деталей, которые еще час назад были электрокардиографом, а слегка озадаченный Тимур с ненужным в данной ситуации энтузиазмом цокал языком и восклицал:


- Ай, ай, ай, какая беда, подумаешь! И не такие машины чинил. Будет тебе аппарат как новенький.


- Когда будет? - сверкая черными глазами, грозно уточнял Валера. Когда?


- Когда, когда... - ворчал Тимур, порываясь уйти. - Есть другие, более важные дела.


- Нет уж, голубчик, пока не соберешь - не выпущу!


- Как так "не выпущу"? Что я, нанялся тебе чинить эту рухлядь?


Я потихоньку оделся и выскользнул из медпункта. Над домиком геохимиков вился уютный деревенский дымок. Казалось, вот-вот замычит корова, откроется дверь и выйдет женщина с эмалированным ведром в руке. Даже сердце екнуло от такой домашней мысли. Увы, молоко нам долго еще суждено видеть в состоянии сгущенки, а женщин - только на киноэкране. ...Ба, дверная ручка! Бутафория? Нет, держится. Ну и ну, как они ухитрились ее прибить, ведь на двери живого места не осталось.


- Спасибо, нам помогать не надо, мы уже все сделали! - испуганно взвился Терехов, едва я переступил порог.


- Как все? - возразил я, делая вид, что беру молоток. - А полку кто приколотит?


- Я сам!!


- Тогда, может, плинтуса прибить? Десять лет будут держаться!


- Ну чего корчитесь? - прикрикнул Терехов на Гену и Алика. - Он же нам домик развалит! Не дам! Положите молоток на место!


- Хотите чаю? - в изнеможении пролепетал Алик. - Князь, кружку для гостя!


"Князь", он же Гена Арнаутов, налил в кружку крепчайшего чая, и я присел к столу. Спрятав молоток, Иван Васильевич успокоился и присел тоже. Вот уже несколько дней друзья любовно отделывали лабораторию: соорудили стеллажи и полки, разместили на них аппаратуру и украсили стены произведениями искусства, вырезанными из иллюстрированных журналов.


- Здесь будет жить и работать Альберт Миклишанский! - торжественно возвестил Гена. - Кстати, Ваня, не забыть бы нам до отъезда вырезать из фанеры мемориальную доску. Все поколения восточников должны знать, кто в суровую полярную зиму мыслил в этом домике. Да, не боюсь этого слова именно мыслил! Ибо...


- Побереги энергию, Князь, - заметил Алик. - Завтра тебе копать траншею.


- Почему "Князь"? - поинтересовался я.


- Из почтения к древнему роду, - пояснил Гена. - Когда ереванский архивариус узнал, что перед ним стоит представитель редчайшей фамилии Арнаутовых, он разволновался и созвал всех сотрудников. Выяснилось, что меня можно за деньги показывать - такой я древний! Есть версия, что, когда Ной пришвартовал свой ковчег к горе Арарат, первым взял у капитана интервью знатный горец по фамилии Арнаутов. Бедняга умер в преклонном возрасте от свинки, и я до сих пор чту его память. А по другой версии...


В этой компании я отдыхал душой. Гена извлекал драгоценные крупицы юмора из самых, казалось бы, бросовых рудных пород, и отныне за столом у нас частенько гремело "гип-гип-ура!" и звучали неподражаемо оригинальные кавказские тосты. К превеликому общему сожалению. Арнаутов - сезонник, его и Терехова задача - оборудовать лабораторию и помочь остающемуся на год Алику приступить к выполнению геохимической исследовательской программы.


На Востоке, где сходятся магнитные силовые линии Земли, образуется своеобразная "магнитная ловушка". Предполагается, что здесь особенно успешно будут улавливаться "космические пришельцы" - ничтожно малые частицы, выпадающие в виде метеоритного дождя. Восток потому и привлек геохимиков, что снег вокруг станции чище, чем где бы то ни было на планете, он практически лишен всякого рода примесей. Значит, извлеченные из снега частицы, эти визитные карточки далеких миров, попадут на стол ученого в девственнопервозданном виде. Представляете? Тайны мироздания на ладони!


- Гм, гм... - вымолвит ученый, рассматривая в лупу частицу. Кажись, эта с туманности Андромеды. А может, и нет. На Сириусе такие тоже валяются, и с Персея одна намедни свалилась с отпечатком лапы. Але! Есть там кто-нибудь на складе? Будь добр, притащи частицу с Персея, которая с лапой.


Не знаю, как вам, а мне завидно. Очень хотелось бы приобщиться, да образование не позволяет.


Пожелав геохимикам "больше частиц, хороших и разных", я отправился с визитом к "отшельнику из Колорадо" - американские ученые на Востоке волею случая оказывались жителями этого штата, и их прозвище унаследовал Валерий Ульев.


Даже среди восточников, которых трудно было удивить преданностью работе, Ульев выделялся своим фанатизмом. Жил он в американском павильоне, отдельно от всех, и сколько часов продолжался его рабочий день - одному богу было известно. В кают-компании Валерий появлялся только во время завтрака, обеда и ужина. Откушав, тут же исчезал. Сначала ребята недоумевали и даже чуточку обижались, а потом привыкли и махнули рукой.


- Да ты одержимый какой-то! Неужели тебе не хочется передохнуть, посмотреть кино?


- Некогда, - виновато отвечал Ульев. - Времени не хватает.


- Что, снова нет Ульева? - сердился Василий Семенович. - Придется приказать ему ночевать здесь, пусть хотя бы ночью живет среди коллектива!


Валерию тридцать лет, но он еще не женат.


- И не будет! - весело уверяли ребята. И пародировали "отшельника": - Извини, дорогая, времени не хватает. Вот закончу исследование, выйду на пенсию - и мы поженимся.


Смеялись и невольно уважали "отшельника" за целеустремленность и страстную влюбленность и работу.


Когда я к нему пришел, Валерий тяжело вздохнул и с такой тоской взглянул на свои приборы, что другой человек на моем месте легко бы догадался, что ему от всей души желают провалиться сквозь землю.


- Сказать, что вас мучает? - развались на стуле, тоном ясновидца спросил я. - Неопределенность. Ибо вы не знаете, сколько времени я намерен здесь проторчать. Так вот, ровно через час я должен накрывать к обеду стол и честно вас предупреждаю, что не уйду ни одной минутой раньше. Признайтесь, теперь вам легче?


- Действительно, сразу стало легче, - согласился Валерий. - Только интервью буду брать я. Давайте поговорим о литературе. Вы, как я слышал, пишете в юмористическом жанре. Скажу прямо, что предпочитаю серьезные книги. Юмор, мне кажется, уводит от действительности, упрощает и примиряет, а жизнь - сложная штука, от ее проблем шутками не отделаешься.


Мы поспорили на эту отвлеченную тему и в конце концов пришли к выводу, что юмор иногда все-таки бывает полезен - если он не самоцель. Конечно, "Война и мир" - это гениально, но и "Янки при дворе короля Артура" тоже не пылятся на библиотечных полках.


- Юмор хорош как зарядка, - подвел итог Валерий. - Не как спорт, которому человек отдает все свое время и силы, создавая никому не нужные рекорды, а именно как зарядка.


Его кредо: главное в жизни - это работа и непрерывное самоусовершенствование. Наука слишком быстро развивается, и поспеть за ней можно лишь ценой отказа от многих привычных удовольствий. Например, от кино - тем более что в прокат идет очень много плохих фильмов, которые дают лишь информацию, а не анализ жизни. Хорошие фильмы, конечно, полезно смотреть, но их мало. Что же касается других удовольствий, то пусть ребята на него не обижаются: он не собирается отрываться от коллектива, но в домино играть не будет, это пустая трата времени.


- А мне нужно очень многое сделать. Я по специальности радиоинженер, но увлекся геофизикой и хочу совершенствоваться в этой области. Здесь продолжу советско-американскую программу по изучению ионосферы и магнитного поля Земли. Смонтированная в павильоне высокочувствительная аппаратура записывает космические шумы определенной частоты на определенном участке неба. За год у меня накопится огромное количество материала; после его обработки можно будет составить представление о состоянии ионосферы, сравнить полученные данные с предыдущими периодами и сделать выводы. Майкл Мейш молодец, он оставил аппаратуру в отличном состоянии. Но для того чтобы ее как следует освоить, не хватает суток: ведь, помимо текущей работы, непрерывных наблюдений, нужно еще переводить с английского языка на русский множество инструкций. Прибавьте к этому еще и тома научных трудов по геофизике, которые я должен проштудировать для новышения квалификации, да еще разгрузку самолетов, строительные работы - и вы не станете осуждать меня за то, что я так берегу свое время...


И Валерий виновато улыбнулся. У него волевое лицо, крепкие скулы и твердо сжатые губы. Лицо сильного, уверенного в себе человека. Улыбается он редко, а жаль - улыбка смягчает и красит его.


На этот раз я принял намек к сведению и великодушно урезал свой визит на двадцать минут.


- А вечером все-таки приходите, будут "Девушки с площади Испании". Италия, неореализм и не только информация, но и анализ жизни.


- Полтора часа времени... Действительно стоящая вещь?


Я подтвердил, и Валерий тяжело вздохнул - как вздыхал, наверное, святой Антоний, когда сатана вводил его во искушение сладостными видениями смертного греха.


В сфере материального производства


На Востоке - чрезвычайное происшествие: постоянный дежурный взбунтовался и вручил начальнику заявление об отставке. Тщетно Василий Семенович взывал: "Разве найдем мы вам равноценную замену? Разве будет кто-нибудь мыть посуду с такой любовью?" Бунтовщик был непреклонен.


- Хочу на стройку, - упрямо твердил я, - разгружать самолеты желаю!


- Но разве мы найдем...


- Найдете. Воспитаете достойную смену в своем коллективе.


- Но разве будет кто-нибудь...


- Будет.


- Кто, кто?


- По алфавиту: Арнаутов, Барков, Баранов, Бобин...


- Но ведь они...


- Великолепно справятся. Что это за научный работник, который не умеет держать в руках швабру?


Сидоров созвал экстренное совещание. Выяснилось, что Фищев, Флоридов и Ульев, фамилии которых находились в конце списка, не возражают против моей отставки, зато решительно против нее те, кому назавтра дежурить. Но случилось неожиданное. Наиболее, казалось бы, заинтересованный человек Арнаутов, находясь под бременем приятельских отношений, склоннл чашу весов в мою сторону.


- Справимся! - храбро заявил он. - Кандидаты наук, за мной!


Так я, отдежурив пятнадцать раз (между прочим, годовая норма на Востоке - сам поражаюсь!), перешел в сферу материального производства. А Гена, приняв у меня по акту швабру, веник, мочалку и таз для мытья посуды, рьяно взялся за дело. На доске повисло объявление:


ТОВАРИЩ!


ТЕБЯ ОБСЛУЖИВАЕТ КУХОННЫЙ БРАТ - ЖЕМЧУЖИНА


КАВКАЗА!


ВОСТОРЖЕННЫЕ ИЗЪЯВЛЕНИЯ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ МО


ЖЕШЬ ПЕРЕДАТЬ ЕМУ УСТНО, А ТАКЖЕ В ПИСЬМЕННОМ


ВИДЕ.


"КИНА" СЕГОДНЯ НЕ БУДЕТ, А БУДЕТ СБЛИЖАЮЩАЯ


КУЛУАРНАЯ БЕСЕДА НА ТЕМУ: "БЕРЕГИ ТРУД УБОРЩИЦЫ


И НЕ РАЗБРАСЫВАЙ МУСОР".


ЦЕЛУЮ. ТВОЙ КНЯЗЬ


Самоотверженный Князь и не подозревал, как плохо отблагодарил я его за оказанную мне неоценимую услугу. В эти дни у нас проходил турнир по пинг-понгу, и Валерий Ельсиновский выигрывал партию за партией. И в своей радиограмме в редакцию "С добрым утром!" я досрочно произвел Валеру в чемпионы - факт, который потом яростно оспаривал Арнаутов.


- Ну какой ты чемпион, если я прибил тебя в трех партиях? - бушевал он. - Ты самозванец, Лжедимитрий!


- А радио слышал? - с наслаждением спрашивал Валера. - Пройди отборочный турнир, докажи, что ты достоин права сразиться с чемпионом, и тогда я выкрою время для этой малоинтересной игры со слабым противником.


Я стал членом разгрузочно-погрузочной бригады э 2, возглавляемой Борисом Сергеевым. Самолеты обычно прилетали ночью, и Борис ходил по комнатам - сдирать одеяла со своих "докеров". Мы вставали, пили чай со сгущенкой, проталкивали в себя бутерброды с ветчиной и отправлялись на полосу.


Много дней подряд на Восток шли почти исключительно строительные материалы, в нарушение инструкции, по которой в первую очередь станцию нужно обеспечить продуктами питания. Но Василий Семенович, который большую часть своих морщин приобрел именно на Востоке, хорошо знал правила игры.


- Нам запланировано сорок шесть рейсов, - говорил он. - Теперь уже ясно, что цифра эта занижена. И если мы сначала перевезем продукты, то скажут: "Стройка подождет, следующая экспедиция завершит!" Поэтому пусть Ташпулатов с ребятами переправляют стройматериалы, без продуктов нас не оставят!


Так и получилось. Начальство ругало Сидорова за его хитрость, но дополнительные рейсы вынуждено было разрешить - не оставлять же станцию на голодном пайке!


А теперь я расскажу вам, как на Востоке разгружают самолеты. Это совсем не то же самое, что на Крайнем Севере, и даже не то, что на дрейфующей станции. Конечно, везде есть свои трудности. На льдину, к примеру, бывает трудно сесть - торосы, трещины, да и сама полоса такая рахитичная, что гляди в оба. Но если уж самолет благополучно опустился - разгрузка его не сложнее, чем в любом другом месте. С учетом того, конечно, что главный разгрузочный механизм - рабочие руки.


На Востоке все по-иному. И режущий в лицо ветер здесь редкий гость, и трещин нет, и торосы в полутора тысячах километров, а на каждую разгрузку ребята шли, точно зная: домой они вернутся выжатыми до капли.


Потому что на Востоке широкоплечий, кровь с молоком, здоровяк-мужчина по своим физическим кондициям не превосходит щупловатого подростка. Но ведь для того, чтобы перегрузить с самолета на тягач двухсоткилограммовую бочку соляра, подросток не годится, необходим мужчина! На материке такую бочку два-три парня обработают покуривая, а здесь еле-еле вшестером, задыхаясь и синея на глазах.


Не хватает воздуха, этого кислородного горючего, которое поддерживает огонь в крови. Машина без бензина не сдвинется с места, а восточник должен, иначе ему на Востоке делать нечего. Ноги не стоят - стой на четвереньках, руки не держат - подставляй плечи, ищи в себе силы где хочешь, а работай: то, что должен сделать ты, не сделает никто.


Впрочем, бочки с соляром, щиты и бревна, баллоны с кислородом и ящики с оборудованием - это еще терпимо. Ну, синели, задыхались, хватали воздух открытыми ртами - но перетаскивали. А вот дизель для новой электростанции - это да! Я забуду - тело вспомнит.


Каждой бригаде досталось по дизелю. Нам не повезло: наш дизель в Мирном погрузили таким образом, что его надо было примерно на метр подтащить к двери руками. А весила эта махина, кажется, килограммов шестьсот-семьсот. В эту ночь было холодно, минус сорок два градуса, а с нас лил пот. Сбросить бы с себя каэшку, окунуться в снег, и тогда бы силы удвоились - как раз бы хватило на этот чертов дизель! "На скоротечную чахотку", - уточнил доктор, когда один из нас высказал такое желание. Уж чего мы только не делали! И "раз, два - взяли!" хрипели, и рычаги всякого рода изобретали, и заклинали, молили и проклинали, а дизель стоял как вековой дуб, вростий корнями в землю.


Выход нашел Валерий Ульев. Он предложил поставить на тягач бочки и покрыть их досками с таким расчетом, чтобы этот настил оказался на одном уровне с низом двери самолета, а к станине дизеля подвести рельсы из досок. Тогда можно будет попытаться талями со стрелы подтянуть дизель к двери и перетащить его на тягач.


Так и сделали. Поехали на свалку, уложили на тягач двадцать бочек, настлали доски, подвели к станине рельсы и перетащили дизель. И ушли, или уползли - как вам будет угодно - домой спать. Унты я кое-как снял, воспитание не позволяло рухнуть в постель обутым, а каэшку и не пытался. Заснул мгновенно, давно уже со мной такого не случалось. А через минуту дежурный тряс меня за плечо.


- Завтрак проспите, подъем!


- Какой завтрак в пять утра? - простонал я.


- Де-евять!


Я доковылял до стола, упал на стул и попытался налить из чайника кофе.


Что за чертовщина, не могу чайник нагнуть, рука трясется!


- Как отдохнули? - не скрывая улыбки, спросил Сидоров.


- Великолепно!


- Тогда после завтрака в распоряжение Ельсиновского, второй домик ставить. Или (вкрадчиво), может, снова подежурите?


- Никак нет! Желаю повысить свою квалификацию строителя!


И, стараясь не замечать отобразившегося на лице Семеныча искреннего сожаления, пошел одеваться.


Филиал "Клуба 12 стульев"


В распоряжении экспедиции было около тысячи кинофильмов, из них полсотни хороших и десяток отличных. Беспристрастная комиссия распределила их по станциям. Дележ сопровождался бурными сценами. На глазах гибли репутации многих титулованных деятелей кино - их побитые молью и обветшалые картины не выдержали проверки временем. Когда списки были утверждены, продолжались закулисные сделки: "Мертвый сезон", "Берегись автомобиля! " и "Девять дней одного года" шли по курсу один к двадцати, популярный "Фитиль" меняли на десяток других безликих картин, а полнометражный шедевр о борьбе за повышение поголовья верблюдов отпихивали от себя руками и ногами берите даром.


Умудренный опытом Владислав Иосифович Гербович дал начальникам станций добрый совет: в период зимовки просматривать фильмы в алфавитном порядке. Что ни говорите, а какая-то перспектива. Сегодня проглотишь жидкую похлебку, завтра набьешь оскомину засахаренным вареньем, зато послезавтра насладишься превосходным бифштексом.


- Согласны крутить фильмы по алфавиту? - спросил Сидоров, когда мы прилетели на Восток.


- Согласны!


- Тогда сегодня смотрим... - Сидоров взглянул на список и содрогнулся, - ...кто хочет, пусть смотрит, а лично я почитаю книжку.


Подавляющим большинством голосов с разумным и даже мудрым планом тут же покончили, и киномеханиксамоучка Тимур Григорашвили пошел на склад снимать сливки. Как и следовало ожидать, лучшие фильмы были проглочены за две недели.


- Кто вас предупреждал? - поругивал Сидоров обескураженных ребят. Теперь подряд смотрите это!..


И ребята вздыхали: смотреть это... никто не хотел.


Выручил Гербович, распорядившись дать восточникам взаймы на время полетов несколько лучших фильмов из Мирного. Пусть временное, но все-таки облегчение.


И сегодня у нас аншлаг: экипаж Ермакова привез "Мертвый сезон". Кают-компания и холл были забиты до отказа, даже Ульев пришел, не в силах преодолеть искушение.


Знаете жестокую детскую забаву: собака глотает привязанный на ниточке кусочек мяса, и его тут же вытаскивают обратно? Примерно так, как эта собака, чувствовали себя через полчаса взбешенные зрители.


Говорят, что вещи не имеют души. Ерунда! Бьюсь об заклад, что у нашего киноаппарата душа была. По-ослиному своенравный и упрямый, он постоянно выбрасывал такие коленца: идет журнал о ремонте животноводческой фермы или фильм с подобного рода интригующим сюжетом - аппарат фиксирует каждую деталь; начинается кинокомедия или детектив - аппарат фыркает, чихает, брюзжит и поминутно рвет ленту. Пытаясь его укротить, Тимур шел на хитрость: снова пускал журнал. Хитрость удавалась. Тогда Тимур осторожно вытаскивал журнал и вставлял фильм. Взрыв проклятий! Вместо лиц - расплывчатые пятна. Прояснялись лица - отключался звук. Возникал звук - лучше бы его и не было: дикий, хриплый рев.


Высказав в адрес механика массу теплых и нежных слов, обозленные зрители собирались было разойтись по комнатам, как Юре Зеленцову явилась спасающая вечер идея.


- Три дня прошло, уже можно, - шепнул он мне.


- Конечно, - спохватился я, вытаскивая из кармана листок, - Игорь, тебе радиограмма!


Игорь Сирота с интересом взял радиограмму, а ребята на цыпочках возвратились в холл.


Три дня назад, во время чаепития за круглым столом, заговорили о предстоящем первенстве мира по футболу. Мы обменивались мнениями, гадали о составе сборной - словом, вели шумную, бесплодную и вечно любимую болельщиками дискуссию. И вдруг Игорь Сирота спросил:


- А где будет проходить чемпионат?


Все на мгновение оцепенели - настолько чудовищно безграмотным был вопрос. Этот человек не знал, что центром мирового футбола на сей раз становилась Мексика!


- Как где? В Ленинграде, конечно, - с непостижимым хладнокровием ответил Юра Зеленцов.


- Да ну? - оживился Игорь. - Вот здорово! А когда?


Не было бы нам прощения, если бы мы упустили такую возможность!


- Ты что, с Луны свалился? - с удивлением спросил один из вас. Тридцать первого мая.


- Значит, успеем? - обрадовался Игорь. - Ребята, а как попасть на стадион? Я еще ни разу не был.


- Действительно, с Луны, - удрученно сказал другой из нас. - Все уже послали заявки, а он только спохватился! Для полярников Антарктиды выделено сто абонементов, каждый имеет право на один. Радируй, пока не поздно.


- Но мне одного мало, - огорчился Игорь, - я с женой хочу пойти. Может, кто уступит, а, ребята?


Остальное было делом техники. За три бутылки коньяку (по возвращении в Ленинград) Юра уступил свое право на абонемент, и по срочно составленной в соседней комнате форме Игорь отправил радиограмму на имя директора стадиона. Посвященный в розыгрыш Гера Флоридов принял ее, оформил и "передал" в эфир.


Три дня, стараясь не переборщить, мы подогревали в Игоре радость по поводу его неслыханной удачи, посмеивались над Юрой, который "продал первородство за чечевичную похлебку", и ждали своего часа.


Итак, Игорь взял радиограмму, уютно уселся в кресло и углубился в чтение. Двадцать пар глаз с огромным вниманием следили за каждым его движением. Прочитав, Игорь повертел радиограмму в руках, потряс головой и снова уставился в листок. Потом, усвоив суровую истину, взглянул на наши напряженные лица, вздрогнул от сдавленного рыдания за своей спиной, ухмыльнулся и пробормотал:


- Негодяи же вы, братцы...


И - грянул гром!


Знаменитую радиограмму я выпросил у Игоря на память. Вот она:


АНТАРКТИДА ВОСТОК СИРОТЕ ИГОРЮ СВЯЗИ ПЕРЕНОСОМ ПЕРВЕНСТВА МИРА ФУТБОЛУ МЕКСИКУ ВАМ ПОРЯДКЕ ЗАМЕНЫ ВЫДЕЛЕНО ДВА АБОНЕМЕНТА СТОИМОСТЬЮ 16 РУБЛЕЙ КАЖДЫЙ ЧЕМПИОНАТ СТРАНЫ СТОКЛЕТОЧНЫМ ШАШКАМ тчк СОГЛАСНО ВАШЕМУ ЗАЯВЛЕНИЮ ДЕНЬГМ ИЗЪЯТЫ РАСЧЕТНОГО СЧЕТА СБЕРКАССЕ тчк ФИЗКУЛЬТ тире УРА ГЕРОИЧЕСКИМ ПОЛЯРНИКАМ ВОСТОКА воскл ГЛАВБУХ СТАДИОНА КЛпЦКИН


Конечно, после такой инъекции смеха никому не хотелось уходить к себе и в себя. Началось очередное и стихийное заседание филиала "Клуба 12 стульев", как всегда, за чашкой чаю. Речь шла о розыгрышах.


- У нас в ЛАУ, - прихлебывая из чашки, говорил Коля Фищев, - день без розыгрыша считался потерянным. А что? Тысяча здоровых ребят в казармах - нужно ведь куда-то девать избыток энергии. Вот коллектив и воздействовал на отдельные недостатки отдельных товарищей. У одного курсанта была привычка: по пробудке спросонья совал ноги в ботинки и бегом в туалет, чтобы успеть без очереди. Эгоизм? Безусловно. Прибили ботинки гвоздями к полу. Подъем! Сунул ноги в ботинки. рванулся - и увы. Пять минут отдирал гвозди, опоздал и получил заслуженное взыскание. А в другой раз перевоспитали одного начальника, который страстно любил в наши свободные часы объявлять учебные тревоги. У нас существовала пожарная команда, комплектовавшаяся дежурными из разных рот. Но пожаров давно не случалось, и дежурные привыкли заниматься своими делами. Этого Н. вынести не мог: как так, группа есть, а дела нет! И вот однажды он тихонько поджег в парке сухостой и объявил тревогу. Никого! Десять минут бегал по училищу - никого! А сухостой-то горит, безобразие получается. Пришлось самому часа два тушить пожар...


Большинство восточников - ребята совсем молодые, и курсантские проделки свежи в их памяти. Розыгрыши эти, как правило, бесшабашно-веселые и не всегда на грани дозволенного. Ничего по поделаешь, слишком велика у молодежи потребность, как говорится, в здоровом смехе. И он, не умолкая, гремел в нашем филиале.


- Перед ответственной командировкой Володя проходил медкомиссию, излагал очередной оратор. - Вошел к невропатологу, сидят женщина-врач и сестра. Назвал себя и стал ждать указаний.


- Чего стоишь? - как-то грубо спросила врач. - Садись... Расселся, как у тещи в гостях! Встань! Да почеловечески, а не как статуй Бельведерский! Раздвинь пальцы. Не тычь в глаза, дуб ты этакий! Раскрой рот. Смотри, Зина, какое глупое выражение лица. Не пациент, а осел какой-то! Сколько классов закончил, два или три?


Володя человек тихий, но от такого хамства начал выпускать пары.


- Прошу потактичнее! Я аспирант и не привык, чтобы со мной...


- Привыкнешь! - рявкнула врач. - Подумаешь, аспирант! Таких тупиц из аспирантуры метлой гнать взашей! Ну, чего смотришь рыбьими глазами?


- Сама тупица! - заорал Володя. - Будь на вашем месте мужчина, я бы ему так врезал, что он...


- Все в порядке, товарищ, можете идти, - спокойно сказала врач. Зина, пишите: реакция на оскорбление нормальная.


И так почти каждый вечер: сидели, вспоминали, смеялись. Надолго останутся в воспоминаниях восточников заседания нашего филиала "Клуба 12 стульев"!


Папа Зимин и его ребята


В Четырнадцатую антарктическую экспедицию в


санно-гусеничном поезде из Мирного на Восток шло


несколько французских ученых. С их легкой руки на


чальника поезда Евгения Александровича Зимина ста


ли называть "папа Зимин".


- Знаете, что такое "счастье трудных дорог"? Это когда они остаются позади.


Так сказал папа Зимин, и я с ним согласен. Уж когокого, а человека, не видевшего других дорог, кроме трудных, литературной красивостью не растрогаешь. Чего мы только не сочиняем, где только не заставляем своих персонажей находить счастье! Один автор дописался до того, что его герой обрел счастье в бою. Не после боя, когда осмыслил все происшедшее, а именно в бою. Быть может, в кино такое и бывает, но любой фронтовик сразу скажет, что это липа. А другой герой задыхался от счастья, когда до вершины горы остались последние и, между прочим, самые трудные метры. Да ведь он задыхался от усталости, это и ребенку ясно!


Подлинное, без всяких скидок счастье - в победе. В победе над врагом, над трудной дорогой, над самим собой. Счастье - столь исключительное в жизни человека эмоциональное состояние, что слово это нужно беречь.


Полярники - люди, меньше всего на свете склонные к восторгам. И все же беру на себя смелость сказать: в тот момент, когда папа Зимин и его ребята пришли на Восток, они были счастливы.


Самолетами на станцию Восток можно доставить лишь часть грузов; важнейшие из них - горючее для дизельной электростанции, громоздкое оборудование перебросить по воздуху возможности пока нет. Поэтому один раз в год из Мирного на Восток отправляется санно-гусеничный поезд. Это полторы тысячи километров в один конец, полтора месяца дороги без дороги, по снежной целине и застругам, мимо бездонных трещин. Большая часть пути идет по ледяному куполу Антарктиды на высоте три с половиной тысячи метров над уровнем моря, когда ко всем прелестям похода прибавляется кислородное голодание.


Медленно ползут по Антарктиде тягачи, волоча за собой многотонные сани. В первой части пути они по узкому коридору преодолевают зону трещин, глубина которых "до конца географии". Затем начинается зона остроконечных застругов, напоминающих с высоты полета" застывшие морские волны. Эта зона - бич божий, кромешный ад. Обдутые сильными стоковыми ветрами, двухметровые заструги приобретают твердость гранита, и тягач идет по ним, как по противотанковым надолбам: переваливается, со страшным грохотом падает вниз и сотрясается, как в десятибалльный шторм на море. Водителей швыряет из стороны в сторону, они разбиваются до крови, изо всех сил держатся за рычаги. И так двести пятьдесят километров!


Кончаются заструги - начинается рыхлый и сыпучий, как песок, снег. Тягачи проваливаются, садятся на днище, водители выходят из кабин, крепят буксирные тросы, отцепляют сани и вытаскивают беспомощные машины. А через полчаса все повторяется сначала... На этом участке пути хорошо, если пройдешь за сутки десять-пятнадцать километров, часто бывает и меньше.


В пургу движение останавливается, идти вперед невозможно - нет видимости. Собьешься с колеи - попадешь в глубокий снег и застрянешь, как муха в липучке. Бывает, что пурга продолжается много дней, и все эти дни тягачи стоят, занесенные снегом. А непрерывные ежедневные ремонты? Вы знаете, что это такое - вколотить кувалдой в гусеницы выпавшие пальцы в антарктический мороз, на высоте трех с половиной километров, когда легкие никак не могут насытиться жидким, разбавленным воздухом?


Полтора месяца идет поезд к Востоку. На его пути нет ничего, кроме снежной пустыни и двух безлюдных законсервированных станций. Полтора месяца работы до седьмого, семидесятого пота, без бани, без отдыха в каюткомпании с ее скромными развлечениями. Полтора месяца самого тяжелого труда, выпадающего на долю человека в Антарктиде, - вот что такое санно-гусеничный поезд.


Это в один конец, к Востоку. Обратно идти легче: без груза и все-таки домой, в Мирный. Хотя год назад обратный путь с Востока едва не закончился трагически. Участников этого похода, многих из которых мы через несколько минут будем обнимать, спасли лишь воистину непостижимое мужество механиков-водителей, несгибаемая воля Зимина и щедрый подарок Ивана Тимофеевича Зырянова. Об этом походе, который навсегда пойдет в историю освоения Антарктиды, речь еще впереди.


Поезд приближался, мы уже явственно слышали рев тягачей. Весь коллектив Востока вышел на окраину станции.


Я пишу эти строки - и по телу бегут мурашки: вспоминаю, каким непривычно-лихорадочным волнением все мы были охвачены. Среди нас не было сентиментальных людей, полярники - народ ироничный, но даже Василий Семенович Сидоров и тот не мог в эти минуты произнести ни единого слова. Ведь то, что сделали эти люди, то, что они перенесли за время похода, даже в глазах самых бывалых полярников - подлинный героизм. Не сенсационный, единственный в своем роде героизм одиночки, а обыкновенный, который не отражает телевидение, которому далеко не всегда уделяют две-три строчки газеты и за который не награждают - почти никто из походников не имеет ордена. Только несколько десятков, ну сто, двести человек знают, кто они такие - папа Зимин и его ребята.


Мы палили из ракет, видели, как из люков высовываются и неистово машут руками водители, а когда тягачи остановились и восточники бросились обнимать своих дорогих гостей, нервы у многих не выдержали. Василий Сидоров вручил Зимину хлеб-соль, и оба не стыдились своих слез. Мокрыми были лица у водителей, у встречающих, мокрыми от настоящих мужских слез - слез гордости и счастья.


Заросшие, в разорванных и замасленных куртках, донельзя худые, безмерно уставшие и безмерно счастливые походники! Помните встречу на Востоке 17 января 1970 года? Полтора месяца вы шли по Антарктиде. Вы знали, что вся экспедиция следит за каждым вашим шагом. "Поезд Зимина находится..." - с этой сводки начальник экспедиции Владислав Иосифович Гербович начинал ежедневное диспетчерское совещание. "Поезд Зимина в пятистах... в двухстах... в сорока километрах от Востока..." Вы были не одиноки, рядом с вами, связанные невидимой эфирной нитью, находились все полярники Антарктиды - от станции Беллинсгаузена до Мирного.


И вот вы пришли, чтобы дать Востоку тепло и жизнь еще на один год. Вы отдали походу все силы, но мгновения встречи искупили долгие недели дороги, труднее которой на сегоднялший день на нашей планете нет.


Разорванный на куски и посыпанный солью хлеб был тут же съеден, дорогих гостей повели в кают-компанию, и, как вы думаете, что происходило потом? Долгие разговоры, торжественный обед? И мыслей таких ни у кого не было. Баня, только баня! Уже через считанные минуты после встречи радист Петр Иванович Матюхов и механик-водитель Андрей Селезнев, успевшие раздеться первыми, ворвались в нашу крохотную баньку.


- Сдирайте кожу в темпе! - с нетерпением взывали остальные, предвкушая сказочное удовольствие.


Дима Марцинюк открыл салон "Стрижка скоростным методом".


- Парле ву франсе? - вежливо спрашивал сидящий и одном белье клиент. - А-ля Жерар Филип!


- Парлеву, парлеву... - ворчал Дима, с пугающей быстротой орудуя машинкой. - Будешь а-ля троглодит!


По намеченному Сидоровым плану походники должны были отдохнуть, а потом принять участие в банкете, даваемом в их честь коллективом станции. Однако среди хозяев и гостей оказалось много старых друзей, пошли воспоминания, обмен тысячью новостей - какой там может быть отдых!


В центре внимания походников оказался Тимофеич, к которому походники относились с особенной любовью - сознавали, что во многом обязаны ему жизнью. В самых общих словах я слышал об этой истории и, когда в ожидании обеда мы уселись за стол, попросил Евгения Александровича Зимина рассказать о ней подробнее.


- А что? История поучительная, - согласился Зимин. - Здесь находятся несколько участников того похода, если что-нибудь забуду - добавят. Расскажем, ребятки?


- Начинай, папа, - кивнул механик-водитель Виктор Сахаров. Выручим!


- Как вы знаете, - начал Зимин, - уходить в поход на Восток нужно в первых числах декабря, чтобы возвратиться в Мирный до мартовских морозов. Хочешь жить - уважай Антарктиду, путешествуй по ней полярным летом. Мои ребятки любят жизнь не меньше всех других и законы антарктические уважают, но обстоятельства сложились так, что год назад мы вышли из Мирного лишь 19 января. Понимали, что на обратном пути хлебнем горя по уши, но разве кто-нибудь отказывался от похода, праздновал труса?


- Никто не отказывался, папа, - подтвердил механик-водитель Александр Ненахов. - Никто не праздновал.


- До Востока дошли нормально, к концу февраля, - продолжил Зимин. Отдохнули немножко, оставили на станции французских гляциологов и отправились домой, в Мирный. И как раз началась такая тропическая жара, что хоть рубашку снимай и загорай: шестьдесят градусов ниже нуля... Тимофеич, приступим к обеду - первый тост за тебя! Выручил ты нас, подарил десять бочек отличного топлива, от своих дизелей оторвал, щедрая душа. Наше топливо оказалось никудышным - слишком быстро густело, не годилось оно для работы в мартовские морозы. Да, поздновато двинулись мы в обратный путь...


И вот что происходило на обратном пути.


Через несколько суток морозы достигли минус семьдесят два градуса. Такая температура для Востока вообще нормальная, вроде 36,6 для человека. Но в эти дни инструкцией запрещено работать на свежем воздухе более пятнадцати-двадцати минут подряд.


Походники же работали, не считая часов, почти круглые сутки! И не в теплых кабинах, а именно на свежем воздухе: только на разогрев моторов иной раз уходило по двенадцать часов. Я так и не смог подобрать сравнение к этой работе. Убежден, что это не преувеличение: никогда и нигде природа так не испытывала человека на прочность.


Шли ночью, - вспоминал Зимин, - а днем, когда температура градусов на пять-шесть выше, останавливались чтобы немного передохнуть и "в тепле" запустить моторы. Если бы не твои бочки, Тимофеич, не сдвинулись бы с места: наше топливо мотор не брал... На сто восемьдесят пятом километре Антарктида подкинула нам еще один подарочек: засвистел ветер. Выйдешь из кабины режет, как бритвой, а выйти пришлось всем: стихийное бедствие! Выхлопная труба одного тягача перегрелась, порывом ветра подхватило искры и сыпануло на балок. Тот вспыхнул, а внутри - баллоны с газом. Ребята рвались спасать имущество, но я не разрешил: в любое мгновение балок мог взлететь в воздух. Лишились мы радиостанции и почти всех запасных частей, сгорели и личные вещи. К счастью, успели сбросить с крыши балка ящики и мешки с продовольствием, да и тягач отвели в сторону.


- Зато каким фейерверком полюбовались! - улыбнулся механик-водитель Юрий Копылов.


- Взорвался ящик с ракетами и бак с соляркой, - разъяснил Виктор Сахаров. - Зрелище как в День Победы! А горящий соляр разлетался, словно пущенный из огнемета.


- Жаль, кинокамера в балке сгорела, - вздохнул Ненахов. - Какие бесценные кадры пропали для мирового киноискусства - салют в Антарктиде в честь Восьмого марта!


- Ну, положим, тогда это зрелище вызывало другие эмоции, - заметил Зимин. - Однако через восемнадцать дней добрались до Комсомольской - как раз твоего горючего, Тимофеич, хватило. Здесь у нас было запасено еще двадцать девять бочек. Поползли дальше. Люди, те держались, а вот техника начала сдавать. Тягачи у нас отличные, все иностранные полярники завидуют, но морозто лютый! Не вам, восточникам, рассказывать, что при таком космическом холоде металл становится хрупким, как стекло. Стальные водила не выдерживали груза пустых саней - лопались, с гусениц летели пальцы, разрывались маслопроводы, выходили из строя фрикционы. А каково при минус семидесяти лежать на снегу под мотором? Все поморозились - руки, лица потрескались, покрылись корками. В рукавицах с металлом не очень-то поработаешь, а голые ладони отрывали от стали без кожи... Ребятки, не забудете про наши ремонты в том походе?


- Не забудем, папа, - заверил Виктор Сахаров. - Особенно как главные фрикционы перебирали. Попробуй просунь под тягач тяжеловеса Саньку Ненахова! Лез всегда наш Илья Муромец в миниатюре - Васек Соболев.


- Васек раздевался до кожаной куртки, - припомнил штурман поезда Николай Морозов, - и перебирал фрикцион. "Хватит, Васек, погрейся!" кричат ему, а он: "Разогреешься - потом быстрее замерзнешь!" И часами работал, пока не заканчивал ремонт. В одной куртке работал, в то время как мы вообще одежду не снимали, даже на камбузе!


- Мы называли свой камбуз "Ресторан "Сосулька", - улыбнулся Ненахов. - Интересно, что бы сказал санитарный врач, если бы увидел Колю Дыняка не в белом халате, а в шубе и меховых рукавицах? Бывало, сунешь ложку в рот - и стараешься отодрать без крови.


Да, металл стал хрупким, как стекло. Но люди - твердыми, как железо. Они подшучивали над своими трудностями, им и в голову не приходило, что перенесенного ими в этом походе не испытал ни один человек на Земле. Потом мне рассказывали, что на этих чуть не вдвое похудевших ребятах живого места не осталось - так она были изранены чудовищными холодами, при которых доселе человек не работал. И никто из них не сдался, ни разу не пожаловался на смертельную усталость не только потому, что это было бессмысленно, но и потому, что пятидесятилетний Зимин, уставая больше всех, всем своим существом излучал непреклонную волю. И походники готовы были на любые муки, лишь бы не уронить себя в глазах папы Зимина! Они знали, что на фронте он много раз под огнем фашистов вытаскивал с поля боя подбитые танки - так неужели не доведет до Мирного искалеченные Антарктидой тягачи? Доведет!


- С грехом пополам дотянули до станции Восток-1, - продолжил Зимин. - Это уже, считайте, половина пути до Мирного, Но облегчения не почувствовали. Во-первых, вновь задул ветер до пятнадцати метров в секунду, а вовторых, запасенное в районе станции топливо оказалось прескверным - как мед засахаренный. Что делать? Бросать часть машин и на остальных рвануть в Мирный? Можно. Никто бы вас за это не осудил - кроме вас, восточников. Не будет в Мирном достаточного числа тягачей - сорвется следующий поход на Восток. Значит, пришлось бы закрывать станцию. Поэтому решили: до последней возможности тянуть машины к Мирному. Технологию разработали такую. Палками и лопатами черпали из бочек топливо, которое превратилось в киселеобразную массу, накладывали в ведра и доводили на кострах до жидкого состояния; потом насосами закачивали в бак и бежали заводить мотор, пока топливо не замерзло. И так - каждый день...


- А за двести пятьдесят километров до Мирного - пурга за пургой. Даже "Харьковчанка" и та скрылась под снегом. Простояли дней десять, не высовывая носа, для многих эти дни были чуть ли не самыми тяжелыми. Только вышли снова замело. Последние сто километров шли вслепую, в сплошную пургу, пережидать уже не было ни сил, ни терпения. Машины теряли колею, приходилось выходить из кабин, ощупью искать след и выручать товарищей. Только у зоны трещин простояли до появления видимости - ведь в глубине одной из них навеки покоится со своим трактором Анатолии Щеглов, наш товарищ, светлая ему память. Вот и все. Через два месяца, к Первому мая, доплелись на честном слове до Мирного - прокопченные, обмороженные, грязные до невозможности. По сравнению с тогдашним нашим видом согодня мы как джентльмены, лорды перед королевским приемом!.. Отдохнули, подлечились и стали готовиться к новому походу...


На Востоке спиртное идет плохо - из-за кислородного голодания. Даже первосортный коньяк, от которого на Большой земле никто бы не отказался, в нашей каюткомпапии не пользовался столь заслуженным вниманием. Но сегодня выпили все, в том числе самые убежденные трезвенники. Понемножку, но все. Пили за походников, железных людей, никогда не покидающих друга в беде, за Тимофеича, за нерушимую полярную дружбу. А в заключение прозвучал такой тост:


- Есть два Евгения Зимина. Они не родственники и даже не знакомые просто тезки и однофамильцы. Один - симпатичный юноша, знаменитый на всю страну. Он превосходно играет в хоккей и о нем чуть ли не каждый день можно прочесть в газетах. Другой Евгений Зимин, бывший майор-танкист, закончивший войну с пятью боевыми орденами, прошел двадцать тысяч километров по Антарктиде - больше, чем любой другой полярник мира. Шесть раз он пересекал ледовый континент, ведя за своей флагманской "Харьковчанкой" санно-гусеничные поезда. Этого Евгения Зимина, героя без Золотой Звезды на груди, знают лишь полярники и специалисты. Таь выпьем же за папу Зимина и за то, чтобы слава распределялась по праву!


И мы выпили. А потом долго сидели, до глубокой ночи, и "бойцы вспоминали минувшие дни".


Вот фамилии одиннадцати участников ставшего легендарным в Антарктиде санно-гусеничного похода в марте - апреле 1969 года: Зимин Евгений Александрович - начальник поезда, Копылов Юрий - инженер-механик, Ненахов Александр - механик-водитель, Сахаров Виктор - механик-водитель, Соболев Василий - механикводитель, Семенов Виктор - механик-водитель, Пальчиков Юрий - механик-водитель, Морозов Николай - штурман, Жомов Борис - радист, Дыняк Николай - повар, Борисов Анатолий - врач-хирург.


Впечатления последних дней


Нет такой книги, автор которой упустил бы случай сообщить читателю, что время летит быстро. Даже классики мировой литературы и те не отказывали себе в удовольствии констатировать эту суровую истину. Поэтому не стану оригинальничать и лишать свое повествование столь привычных для читателя слов: "Не успел я оглянуться..."


Итак, не успел я оглянуться, как закончился январь. Время жить на Востоке кончилось, пришло время улетать. Так требовала программа: месяц на Востоке, месяц в Мирном и на "Оби" вдоль Антарктиды, с высадкой на всех остальных советских полярных станциях. Американцы за нами так и не прилетели: видимо, забыли в сутолоке будней о своем обещании, и на Южный полюс я не попал, и свидетельства о поездке на тракторе вокруг земной оси не получил "Полюсом больше, полюсом меньше..." - утешал меня Валерий Ельсиновский. И был по-своему прав, этот философ с мушкетерской бородкой: всего на свете не увидишь, а если увидишь, то не опишешь, а если опишешь, все равно тебе не поверят.


Впрочем, за последнюю неделю на меня обрушилось столько впечатлений, что о Южном полюсе и вспомнить было некогда.


В одно прекрасное утро Василий Семенович пригласил меня на монтаж домика. На своем полярном веку Сидоров соорудил на обоих полушариях десятки разных строений, и под его руководством работа шла быстро, без всяких задержек. Я уже рассказывал, как монтируют домик, и вряд ли стал бы вновь тащить читателя на стройплощадку, если бы не два обстоятельства


Первое из них связано с тем, что ночью из Мирного прилетел начальник экспедиции Гербович - знакомиться с положением на Востоке и состоянием техники у походников. Приезд высокого начальства, как известно, всегда создает напряжение, и восточники постарались не ударить в грязь лицом: прибрали помещения и рабочие места, чисто выбрились, переоделись во все свежее и вообще выглядели орлами. В этот день из-за перестановок в графике я вновь оказался дежурным по станции, и это привело к трагикомическому происшествию.


Возвращаюсь на стройплощадку. Начав работу с нуля, мы к полудню уже установили фундамент, собрали соединительные стяжки и только приготовились монтировать панели, как рядом с нами выросла монументальная фигура начальника экспедиции. Без видимых усилий подняв тяжелую панель, Владислав Иосифович поставил ее на место и пошел за следующей.


- Вот это мощь! - завистливо проговорил один из нас. - Подъемный кран!


Я всегда с большим уважением относился к Гербовичу и знал, что он не принадлежит к числу тех руководителей, которые любят смотреть, как работают другие, но в тот момент сообразил, что на моих глазах происходит вопиющее нарушение правил внутреннего распорядка.


- Владислав Иосифович, - обратился я к начальнику экспедиции, - как дежурный до станции вынужден отстранить вас от работы!


Свидетели этой сцены замерли, а я, выдержав эффектную паузу, пояснил казенным голосом:


- Согласно инструкции, каждый человек, прилетающий на Восток, в течение трех дней не должен поднимать тяжести и делать резкие движения. Вы сорветесь, а кто за вас отвечать будет? Дежурный. С кого стружку будут снимать? С нашего брата дежурного!


- Ничего не поделаешь, Владислав Иосифович, - сокрушенно проговорил Сидоров. - Санин у нас типичный бюрократ!


Полярная демократия восторжествовала: начальник экспедиции беспрекословно подчинился справедливому требованию дежурного.


Еще большее удовлетворение доставило мне второе обстоятельство. Вымыв после обеда посуду и прибрав кают-компанию, я собирался было мирно посидеть в обществе походников за чашкой чаю, как вдруг Василий Семенович спросил:


- А почему вы не одеваетесь? Разве я еще не сказал, что назначил вас прорабом?


Мой язык присох к гортани - так ошеломила меня неслыханная честь.


- Да, вы прораб, - подтвердил Сидоров. - Сколачивайте себе бригаду и завершайте монтаж.


И я сколотил и закончил. А за ужином Сидоров наградил мою бригаду (в которой, кстати говоря, оказался и Владислав Иосифович, добившийся допуска к работе без права подъема тяжестей) пачкой великолепных сигарет. Более того, Семеныч был так потрясен тем, что смонтированный под моим руководством домик не разваливается от первого прикосновения, что поручил мне начать строительство дизельной - решение, иэ-за которого долго потом себя проклинал, ибо я так лихо собрал стены, что между двумя из них осталась десятисантиметровая щель. Панели пришлось разбирать, а прораба разжаловали и бросили на низовку. По наивности я думал, что мой провал останется неизвестным широкой публике, но не тут-то было. Через три недели, когда в кают-компании Мирного на вечере художествонной самодеятельности ребята исполняли частушки, у меня от удивления отвисла челюсть:


Некто в должности прораба


На Востоке строил ДЭС


И у него на целу залу


Не хватило материалу!


В этот момент на обычно непроницаемом лице Владислава Иосифовича слегка дрогнул один мускул, и я понял, кто подарил критиканам с баяном сюжет для частушки.


В кают-компании шел разговор.


- С тягачами и не такое бывает, - рассказывал один из исходников. Семеныч был тогда начальником Востока, подтвердит. В тот день механик-водитель расчищал полосу, доработал до полудня и поехал обедать. Коробка скоростей включалась плохо, и, чтобы с ней потом не возиться, он выжал палкой сцепления и кое-как ее закрепил. И вот, пока он уплетал борщ, палка под воздействием вибрации от работы мотора выскочила, и тягач пошел! А механик спокойно отобедал, перекурил, вышел из кают-компании - батюшки! Машина уже в трех километрах!


- Семеныч, тягач удрал!


- Кто, кто удрал?


- Тягач!


- Доктор, - говорит Семеныч, - переутомился товарищ, выпиши ему полстакана валерьянки.


Короче, пока заводили трактор, бродяга тягач ушел километров на пятнадцать. К счастью, уперся в заструг и заглох - а то попробуй догони его на тракторе!


- Ничего не выдумал, было такое, - с удовольствием подтвердил Сидоров.


Заканчивался прощальный обед, скоро санно-гусеничный поезд отправится в обратный путь.


- Будь человеком, Вася, отдай Тимофеича, - в десятый раз, но уже с безнадежностью в голосе просил Зимин.


- Бери... - кивнул Сидоров, - ...ящик коньяка, икру, запасные каэшки, унты... Что хочешь - поезду ничего не жалко.


- А Тимофеич?..


- Останется на Востоке, пока не закончу дизельную. В тот день, когда смонтирует систему - отпущу, и ни минутой раньше.


- Отдай, будь другом! - взывал Зимин.


- Дружба дружбой, а Тимофеич врозь, - отшутился Сидоров. - Каких ребят тебе даю! Дима Марцинюк, Коля Валюшкин - мало?


- Добавь Тимофеича - твой портрет над кроватью повешу!


- Можешь самого меня повесить - не отдам.


На другом конце стола хохот. Это Валерий Фисенко изображал в лицах будущее своих соседей через пятьдесят лет.


- Пивной ларек, очередь. Подходит Коля и хрипит собравшимся: "Плесните, братки, про Восток расскажу!"


Ребята шутят, смеются, а на душе скребут кошки: нелегко придется походникам! Им еще хотя бы с недельку отдохнуть, набрать по нескольку килограммов веса, но нельзя: нужно успеть вернуться в Мирный до прихода "Оби", времени в обрез.


- Может, на самолете обратно полетишь? - с улыбкой спросил Сидоров у Зимина.


- Нет уж, - поежился Зимин и подмигнул Луговому. - На тягаче надежнее. Правда, Ваня?


- Тягач, он свой, как лошадь, - прогудел Луговой. - Ну их к бису, самолеты, вертайся на гусеницах!


Мы уже знали, чем объяснялась такая "самолетофобия". Как-то Зимину и Луговому довелось лететь в Мирный на ЛИ-2. Погода была хорошая, ничто не предвещало неожиданностей. За несколько минут до посадки пилот выпустил лыжи: одна вышла, а вторая ни в какую! А горючее кончается! Пришлось садиться на одну лыжу. Как рассказывал Луговой, обнялись они с Зиминым покрепче и мысленно послали родным и близким приветственные радиограммы. Но все обошлось, самолет сел, лишь погнув крыло. Правда, Луговой ухитрился разбить нос о свое же колено, но это уже "косметика", как говорил сам пострадавший.


Походники уходили в хорошем настроении. Щедрый Сидоров из своих запасов обул и одел обносившихся в походе ребят, поделился лучшими продуктами. Из Мирного на смену заболевшему Александру Ненахову прилетел Лев Черепов, неиссякаемый оптимизм которого наверняка пригодится в трудном пути. К тому же с поездом идет веселая компания магнитологов - Майсурадзе, Блинов и Валюшкин, которые будут устанавливать по дороге автоматические станции с атомными источниками энергии - первые автоматы по изучению магнитных явлений в Антарктиде. Объятия, поцелуи - и по приказу Зимина его ребята разошлись по машинам. Но Тимофеич решил продлить проводы. Заведя свой тягач, он рванул вперед на два километра и остановился, тем самым дав нам возможность прокатиться на поезде.


Я выбрал "Харьковчанку" - одну из трех знаменитых машин, изготовленных специально для антарктических полярников рабочими Харьковского тракторного завода. Выбрал с умыслом: я был уверен, что водитель Виктор Сахаров не откажет мне в удовольствии посидеть за рычагами. И Виктор не обманул моих ожиданий: уступил свое место, и я по проложенной Тимофеичем колее гнал "Харьковчанку" один километр четыреста метров. Цифры эти привожу не случайно. Дело в том, что после меня выпросил у Сахарова рычаги Валерий Ельсиновский. Он вел машину каких-то жалких шестьсот метров, но, едва остановившись, начал доказывать, что протянул ее по Антарктиде больше меня. К счастью, нашлись честные люди, восстановившие историческую правду: Сахаров и штурман Морозов заверили подлинность приведенных мною цифр. И вы думаете, что доктор успокоился? Как бы не так! Он тут же сочинил небылицу, что якобы один водитель на остановке разводил руками и удивлялся: "В жизни не видел такую хромающую на обе ноги "Харьковчанку"! Уж не Санин ли ее случайно вел?" Разумеется, свидетели подтвердили, что я орудовал рычагами как подлинный мастер.


Последние объятия, ракетные залпы - и поезд ушел в свой далекий и трудный путь. Мы следили за ним, пока хватало глаз, а потом, молчаливые и торжественные, отправились на станцию.


- Золотые ребята, железные люди! - запуская тягач, растроганно говорил Тимофеич и вытирал мокрое лицо. - Хотите верьте, хотите нет, но, когда я прощался этими мошенниками и стилягами, из глаз посыпались вот такие слезы, как орех...


И ещо из впечатлений последних дней.


Зная любовь корреспондентов ко всякого рода рекордам, мне за одно утро преподнесли их целых три.


Перечень открыли Борис Сергеев и Коля Фищев, запустив зонд на сорок три километра - рекорд Востока за все годы! Верный своему слову Сидоров "выставился" на бутылку коньяку, и аэрологов немедленно окружила веселая толпа: каждый доказывал свою причастность к успеху.


- Я вас такой яишницей накормил, что за пятьдесят могли запустить! подчеркивал свои заслуги Павел Смирнов.


- Пересолил ты свою яишницу! - "топил" конкурента Валерий Фисенко. И тебя, Сашок, мы близко к коньяку не подпустим. Мы знаем, кто нам помогал!


- "Нам"? - поражался такой наглостью Саша Дергунов. - Я хоть погоду предсказал, а ты?


- Я?! - Валера плутовски пучил свои глаза и вздымал руки, призывая в свидетели всевышнего. - А кто сегодня утром дал Борису прикурить? Кто, я тебя спрашиваю?


Второй рекорд зафиксировал Саша Дергунов: поднялась пурга, какой летом на Востоке еще не бывало. Но за это достижение коньяка не полагалось; более того, Фисенко не наскреб лишь двух голосов, чтобы наградить "рекордсмена" нарядом вне очереди.


И третий, самый главный рекорд: впервые в такую пургу, при почти полном отсутствии видимости, на Востоке сели самолеты благодаря вводу в действие радиопеленгатора. Помню, что разгружали мы в тот день продукты: ящики с консервами, мясными полуфабрикатами, яйцами, вареньем и прочее. Из-за пурги открыли не подветренный транспортный люк, а противоположный - пассажирский, и мы, столпившись внизу, по очереди принимали сверху ящики. Когда подходила моя очередь, а шел тяжелый ящик, меня как бы случайно выталкивали в сторону, а когда спускалась какая-нибудь двухкилограммовая коробка, раздавался дружный рев: "Где Санин?" Судя по тому, что веселее всех при этом скалил зубы Ельсиновский, легко было догадаться, что обструкцию устроил он. К сожалению, у меня так и не хватило времени отомстить ему как следует.


Арнаутов и Миклишанский хватались за головы: получили радиограмму от своего шефа-академика с требованием добыть и привезти снежные монолиты с глубины шести метров! Это на Востоке, где один метр выпилишь - семь потов прольешь... Лишь Терехов воспринял прикаа как философ.


- Шесть метров - не шестьдесят, - рассудил он. - За мной, кандидаты!


Для карьера геохимики выбрали снежную целину метрах в трехстах от станции и категорически запретили механикам-водителям приближаться на машинах к заповедному месту - науку устраивает лишь стерильно чистый снег. В первый же день работы Гена растянул руку, сильно страдал от боли, но остался верен себе: притащил якобы с карьера старую, разорванную дамскую перчатку и шумно демонстрировал свою "находку".


- Найдено на глубине двух метров! - вещал он. - Если учесть, что на Востоке выпадает в год лишь несколько сантиметров осадков, то ясно, что перчатка потеряна лет сто назад! Гера, почему молчит твоя рация? Беги, возвести миру: "Загадка станции Восток! Перчатка неизвестной дамы девятнадцатого века!"


Но зато у своего карьера геохимики теряли чувство юмора. Стоило невдалеке прогромыхать тягачу, как они выскакивали наверх и дружно грозили нарушителю кулаками. А что творилось, если посетитель осмеливался закурить или, страшно сказать, бросить окурок в районе карьера! Такой человек обзывался Геростратом, Савонаролой, лжеученым, гусем лапчатым и позорным пятном, а в заключение выталкивался в шею подальше от священного научного объекта. А на ослепительно белые двухпудовые снежные монолиты геохимики старались не дышать. Они упаковывали драгоценный снег сначала в полиэтиленовые, а затем в бумажные мешки и надписывали: взят с такой-то глубины, там-то и тогда-то. Один мешок надписал я, внеся тем самым некоторый вклад в развитие геохимии. А что? Быть может, именно в моем мешке оказались космические частицы, которые позволят ученым еще более успешно карабкаться по каменистым тропам науки.


В эти дни произошло событие, вызвавшее на станции всеобщий энтузиазм: Арнаутов решил остаться на год! В последнее время он мучительно колебался, вспоминая своего трехлетнего Вовочку и красавицу жену Олечку, день рождения которой мы отмечали всем коллективом, но капля долбит камень, и Гену уговорили. Сидоров срочно связался по радио с Гербовичем, получил "добро", и Гена вместе с добровольными помощниками сел писать заявление на имя своего академика. У меня сохранился первый вариант этого документа, отразивший легкомысленное настроение помощников:


"В связи с тем, что коллектив Востока не может обойтись без моих дежурств по камбузу, а также учитывая необходимость обыграть Ельсиновского в настольный теннис, считаю целесообразным оставить меня на зимовку. Кроме того, прошу установить в актовом зале института мой мраморный бюст. Целую. Арнаутов".


Гена разогнал помощников, написал заявление, отправил его и стал с волнением ждать ответа.


Увы, отказал академик, к общему сожалению восточников. Каких-то фондов, что ли, не хватило...


В последний день я нанес еще два визита. Утром магнитолог Владимир Николаевич Баранов, выполняя свое обещание, повел меня в святая святых станции - магнитный павильон. Мы спустились в глубь Антарктиды по шестнадцати ступеням и оказались в тоннеле длиной в несколько десятков метров. Передвигаться по нему можно было лишь в полусогнутом состоянии, а длиннющий Баранов - тот вообще выполнял цирковой номер, изгибая до мыслимых пределов позвоночник.


- Не до удобств, - говорил магнитолог, - можете себе представить, сколько труда и так поглотил этот храм. Пилили снег вручную и вытаскивали его бадьями!


По обеим сторонам тоннеля четыре крохотные каморки с установленными там приборами. В этом царстве вечного холода нет ни одного железного предмета, только медь и латунь.


- Вот здесь и выдает свои тайны геомагнитный полюс Земли. Не путать с магнитным полюсом! Тот находится в районе французской станции Дюмон-Дюрвиля и... дрейфует со скоростью около одного километра в год. Нам же повезло наш полюс теоретический и посему остается на месте.


Я полюбовался хитроумными приборами, пошарил глазами в поисках магнитных линий, которые где-то здесь должны перекрещиваться, но не обнаружил их, а спросить постеснялся: чего доброго, еще за невежду примут.


Научное значение магнитного павильона на Востоке огромное. Получаемые здесь данные о магнитном поле Земли уникальны, они в значительной степени облегчили и советским и зарубежным ученым понимание ряда процессов. Каких именно - не имею ни малейшего представления. Ведущие специалисты антарктической экспедиции не раз пытались втолковать мне сущность магнитного поля, но почему-то приходили в ярость, когда после их получасовой лекции я спрашивал, за какие команды они болеют. Вообще я заметил, что некоторые весьма даже уважаемые научные деятели развиты как-то односторонне. Фарадей, Эйнштейн, Планк, Курчатов - этих они знают назубок, а спросите их, кто такие Лев Яшин или Всеволод Бобров, изобразят из себя вопросительный знак.


В радиорубку я зашел в тот момент, когда радист, он же по совместительству почтмейстер Востока Гера Флоридов, вываливал из мешка на стол груду писем.


- Родные? Поклонницы? Деловая почта? - поинтересовался я.


- Филателисты... - горестно вздохнул Гера. - На неделю обеспечили работой...


Сотни писем со всех континентов! Часа два я просидел над ними, умилялся, возмущался, смеялся и плакал. Ну и корреспонденция! На что только не шли филателисты, чтобы заполучить в свои коллекции штемпель станции Восток! Как засвидетельствовал Гера, письма делятся на четыре группы.


Умоляющие: "Я очень надеюсь, очень, очень, что вы не откажете мне, при всей вашей колоссальной занятости, поставить свою печать на мой конверт. Я так буду вам благодарна! Дженни Харрйс, Бирмингем, Великобритания" Удовлетворено.


Чрезмерно требовательные: "По получении сего прошу выслать два конверта антарктической экспедиции со штемпелем станции Восток. Штемпели надлежит ставить..." (дается указание, как и в каком углу конверта синьор А. Родригес из Каракаса желает видеть печать). Отклонено - фирменные конверты весьма дефицитны.


Трогательно-наивные: "К Вам, продолжателям дела Беллинсгаузена и Лазарева, выдающимся героям Антарктиды, обитателям полюса холода, обращаются юные филателисты города Куйбышева! Просим не отказать в нашей просьбе и поставить печати на прилагаемые марки. Миша, Таня, Капа, Витя". Удовлетворено.


Уважительные: "Милостивый государь, так как я коллекция Антарктида почтовый штемпель я спрашивать Вы послать меня почтовый штемпель базис Восток. Благодарить вы преданный Вам успех ваш экспедиция. Баккер, Голландия". Удовлетворено.


Удивительное это племя - филателисты!


Монолог Василия Сидорова


Больше месяца прожил я на Востоке, но такого исключительно теплого, дружеского вечера не припомню. И сама обстановка была праздничная - мы отмечали 150-летие открытия Антарктиды русскими моряками. И дела на станции шли хорошо, и - это, наверное, самое главное - ребята притерлись друг к другу: группа еще недавно малознакомых людей превратилась в коллектив. В этот вечер все словно оттаяли. Произошел тот долгожданный переход из количества в качество, когда оказавшиеся под одной крышей самые разные люди стали друзьями.


До двух часов ночи мы не расходились - настолько велика оказалась потребность в дружеском общении. Сейчас мне уже трудно воссоздать картину всего вечера, но помню, что толчок заключительной и самой интересной части разговора был дан размышлениями об акклиматизации. Еще конкретнее - речь зашла о моем срыве.


Хотя за прошедший месяц я, как и большинство ребят, сбросил пять-шесть килограммов, но на самочувствие не жаловался - организм перестроился. Дыхание по-прежнему было затруднено, донимала и сухость воздуха, но сон наладился, появилась работоспособность - словом, грех жаловаться. И вот, забыв про наставления бывалых восточников и потеряв бдительность, я слишком энергично (для себя) поработал пилой на заготовке снега, и все началось сначала. Сорвался.


- Ну, в этом-то эпизоде ничего загадочного нет, а вообще законы акклиматизации пока еще непостижимы, - размышлял Сидоров. - В Восьмую экспедицию произошел такой случай. Прилетел ионосферист, опытный полярник, уже дважды зимовавший на Востоке. Все шло нормально, и вдруг начал синеть и таять на глазах, а через несколько дней слег. Страшно переживал, но делать нечего: пришлось отправить в Мирный. Прибыл ему на смену дублер, высокий крепкий парень, кровь с молоком - и через неделю свалился. Врач настоял на немедленной эвакуации, и в качестве ионосфериста из Мирного прилетел начальник геофизического отряда. На двенадцатый день он так исхудал, что мы просто были в панике - как бы не произошел трагический исход. Пришлось и этого дублера эвакуировать...


- Фактически получалось так: сколько живешь на Востоке, столько и акклиматизируешься, - подтвердил Зырянов. - Зато уедешь и никогда не забудешь ни трудностей этой жизни, ни друзей, которых здесь приобрел.


- Говорят, что Антарктида - безмикробный континент, - улыбнулся Борис Сергеев. - А "вирус Востока"? Запиши, доктор, в свой отчет, что восточники поголовно заражены "вирусом дружбы". Наш Восток "трижды полюс" если учесть еще и полюс дружбы!


И в этот момент произошло удивительное явление. Слова вроде были произнесены высокие и торжественные, приличествующие скорее собранию, чем обычному разговору, но никому от этого не стало неловко. Наверное, задели они какие-то струны в душе каждого, и так задели, что ребята с неожиданной для них самих откровенностью заговорили вдруг о самом сокровенном: как трепетали от страха при мысли, что не выдержат предъявляемых Востоком требований, о том, как они присматривались друг к другу и теперь счастливы, что стали членами одной семьи, о своей жизни, женах, невестах, детях... Это был разговор, в котором раскрывались души, по-хорошему интимный и чистый в самом высоком значении этого слова.


А завершился он монологом Сидорова, который приведу почти дословно так он врезался в мою память.


- Василий Семенович, - припомнил я, - как-то еще на "Визе" вы подсчитали, что из восемнадцати лет, прошедших со дня свадьбы, провели в кругу семьи лишь три года, остальные пятнадцать мерзли на разных полушариях. Я рассказал об этом факте Игорю Петровичу Семенову и выразил свое отношение таким восклицанием: "Вот мужественный человек!" И знаете, что ответил Игорь Петрович?


- Что же? - улыбнулся Сидоров.


- "Мужественная жена"! - возразил он.


- Что ж, Семенов во многом прав, - Василий Семенович кивнул и задумался. - Но не во всем...


Так начался тот самый монолог.


- Вот доктор раздавал всем нам анкеты социологического обследования. Там был вопрос: "По каким причинам вы стали полярником?" Не стану скрывать своего ответа: "Это была цель моей жизни с юных лет". Так наверняка ответили и многие мои товарищи. Капитан Скотт и Нансен, поход "Челюскина", папанинцы... Мы, тогдашние мальчишки, бредили Севером наяву. А дальше?.. Север, Антарктида - это как море, ими заболеваешь на всю жизнь. Человек, хоть раз побывавший в высоких широтах, тянется туда снова и снова. Почему?.. Да, нам часто приходится трудно. Но сколько радостей мы находим в этой трудной жизни! Где, где еще можно вдохнуть такой необычайный аромат мужской дружбы, где еще можно так проверить самого себя? Ты один на один с природой, каждый день тебе нужно бороться со стихией, драться за жизнь. Но этого мало. Здесь, в долгие полярные дни и ночи, ты лучше познаешь самого себя, проанализируешь свою жизнь и решишь, правильно ли жил и какие ошибки совершил. И ты очищаешься. Раньше люди очищались от грехов в церкви, а мы на зимовке, исповедуясь друг другу и самому себе. А чувство глубокой удовлетворенности тем, что ты выполняешь свой долг перед Родиной, тем, что она ценит и не забывает тебя? А замечательный, ни с чем не сравнимый момент возвращения? Возвращаешься - по-другому воспринимаешь мир, испытываешь чувство обновления. Если случилось на зимовке что-либо плохое - забываешь, вспоминаешь только хорошее, лучше и проще относишься к людям, потому что научился прощать случайное и ценить главное в человеке. Утончаются все чувства: то, чего раньше не замечал в суетливой жизни, видишь, как будто заново прозрел. Смотришь на березки - так это уже не просто лес, а другой мир, смотришь и делаешь для себя открытия... Возвращение! Ради одного только этого незабываемого ощущения стоит быть полярником. У нас, полярников, семьи крепче. Бытовые мелочи, ссоры из-за пустяков - это нам чуждо, это суета смешная. Всю долгую зимовку в тебе крепнет любовь к жене и детям, и ты рвешься к ним всем своим существом, всей душой. Если чувство твое настоящее - разлука его укрепляет. Подходит корабль к Ленинграду - рвем друг у друга бинокли, потому что самые боевые жены даже на Толбухин маяк прорываются, чтобы пораньше нас увидеть. И смотришь, все глаза проглядываешь: может, и моя здесь? А ребята посмеиваются: "Здесь твоя, провинилась, наверное, вот и примчалась!" А парень рубашку на себе рвет: "Моя - провинилась? Выходи!" И вот причал, и навстречу тебе бежит жена, обнимаешь ее с трепетом, как будто в юности... И каждое свое возвращение переживаешь юношескую любовь!.. Отпуск у нас большой, до пяти месяцев, - успеваешь вдоволь наговориться, груду книг, журналов прочитать, весь театральный репертуар пересмотреть, и в лесу, на море с семьей отдохнуть... А потом... Зовут к себе высокие широты! Бывало, льдина треснет, перебираешься на другую, спасаешься от вала торосов, и сидят ребята мокрые в палатках, проклиная ту минуту, когда решились променять Большую землю на дрейфующую ледяную корку. А через полгода те же ребята виновато подходят и спрашивают: "Может, возьмешь к себе, Семеныч?" "А зарекаться больше не будешь?" Вздыхают, разводят руками: "Наверное, буду..."


Да, будет, но пойдет снова и снова! Такова наша полярная судьба, трудная и завидная, которую ни на какую другую настоящий полярник не променяет...


А через несколько часов прилетел самолет, и я покинул станцию Восток.


* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *


Возвращение на Землю


Первую часть этой книги я закончил расставанием со станцией Восток. Мне не повезло. После десяти дней довольно мучительной акклиматизации на Востоке я пришел в себя, но через две недели потерял бдительность: сорвался на заготовке снега и вновь стал испытывать острый недостаток кислорода. В таком состоянии я простился с восточниками, сел в самолет и улетел в Мирный. И в конце полета, когда ледяной купол Антарктиды начал резко понижаться к побережью, я испытал удивительное ощущение: в мой организм хлынул кислород. Я не вдыхал, а буквально пил воздух, пил, словно воду, "длинными, как лассо, глотками" (см. "Дети капитана Гранта" - так удовлетворял жажду патагонец Талькав). Я насыщался кислородом и заполнял им все свои поры, с каждым мгновением утверждаясь в мысли, что не вода и не хлеб, а именно воздух главная потребность живого организма.


Это и было первое впечатление от Мирного - обилие кислорода. Дыши сколько влезет, опьяняйся на здоровье.


Второе впечатление - возвращение на землю. Станция Восток с ее вечным холодом, кислородным голоданием и отсутствием органической жизни словно находится в другом мире; наверно, нигде на нашей с вами планете человек так мало не уверен в том, что он хозяин природы. Чем уж тут гордиться, когда вокруг миллионы квадратных километров самой суровой в мире пустыни!


А в Мирном можно увидеть землю: из-под снега выступают обнаженные скальные породы. В Мирном - два десятка домиков, целый поселок. Повсюду расхаживают люди, иногда даже без каэшек, в одних куртках, потому что в полярное лето здесь бывает плюсовая температура. Летают поморники, бродят пингвины. В Мирном лают собаки! Сказочное удовольствие для человека услышать благородный собачий лай. Другой мир!


Через месяц наступит антарктическая осень, потом зима, начнутся морозы и едва ли не сильнейшие на континенте пурги. Скроется на полгода солнце, уйдет на Родину последний корабль, разгонятся до пятидесяти метров в секунду ветры, и миряне от домика к домику будут передвигаться ползком либо на полусогнутых - не отпуская от себя закрепленные на столбах леера. Но это произойдет потом, а пока Мирный в глазах отставного восточника - земля, цивилизация и, главное, пункт, с которого начинается возвращение домой.


Но расскажу о своей первой встрече в Мирном. Итак, втягивая в себя чудовищные порции воздуха, я вышел из самолета на посадочную полосу. Навстречу шагал бородатый грузчик в одной ковбойке. Бородач сбросил с плеч ящик и пригласил меня в свои объятия. Растроганный, я принял приглашение, думая про себя, какой хороший у туземцев Мирного обычай - радушно встречать незнакомого гостя. Туземец потерся о мое лицо бородой, которую я почтительно чмокнул, и прогремел над моим ухом: "Привет, Володя!" Это был Рустам Ташпулатов, микробиолог, кандидат наук и ныне один из лучших грузчиков Мирного. На широкие плечи Рустама Сидоров возложил ответственность за доставку грузов на Восток. С глубоким сочувствием выслушал я монолог, в котором бедный микробиолог излил свою душу.


- В то время как на Востоке все занимаются своей научной программой, - воздев руки к солнцу и взяв его таким образом в свидетели, взывал Рустам, - я каждый день таскаю мешки, ящики и доски... Федя, укрой картошку!.. Вместо того чтобы изучать микрофлору в уникальных условиях Востока, я уже целый месяц ругаюсь с летчиками из-за каждого килограмма. Когда это кончится?.. Федя, в этом ящике яйца, а не гаечные ключи!.. Сердце кровью обливается. Кстати, я должен был уже взять у каждого восточника на анализ венозную кровь. Ведь в период акклиматизации это бесценный научный материал!.. Федя, макароны в последнюю очередь!


Федя Львов, механик-водитель и ветеран Востока, - главный помощник Рустама, Федя - кандидат в члены созданного в период Двенадцатой экспедиции Клуба "100", в который принимались полярники весом от центнера и более. При своей огромной массе Федя, однако, достаточно подвижен, ловок и, что очень важно для грузчика, умеет находить общий язык с летчиками.


Поругавшись с Федей, Рустам возвратился ко мне. Я заверил его, что на Востоке сейчас строительная лихорадка и он, Рустам, занимался бы там не столько микрофлорой, сколько плотницкими работами. Строят домики, дизельную, новую кают-компанию, и главное требование, которое Сидоров предъявляет научным работникам, - поточнее забивать гвозди. И забить их нужно до наступления мартовских морозов. К тому времени Рустам как раз успеет выполнить свою миссию грузчика и прилетит на Восток, где ребята только и ждут, как бы отдать на анализ венозную кровь и все прочее, необходимое для успешного развития микробиологической науки.


Успокоенный Рустам побежал загружать самолет, а я вместе с летчиками сел в вездеход и отправился в Мирный. Несколько минут езды - и меня вместе с вещами выгрузили у входа в какое-то подземелье. Я спустился по лестнице вниз и столкнулся лицом к лицу с выходящим из своего кабинета Владиславом Иосифовичем Гербовичем. Он испытующе посмотрел на захмелевшего от кислорода гостя и, видимо, понял, что общаться тот может только с подушкой. Поэтому, не обращая внимания на мои довольно-таки неуверенные протесты, начальник ввел меня в крохотную комнатушку и велел отдыхать. Бормоча про себя: "Зачем отдыхать, вот еще - отдыхать, что я, в санаторий приехал?" - я кое-как сорвал с ног унты, сбросил каэшку, рухнул на постель и проспал двадцать часов подряд.


Остров пингвинов


О Мирном много писали. Читатель, знакомый с превосходными книгами Трешникова, Смуула и Пескова, знает, что расположился Мирный на берегу моря Дейвиса между двумя сопками, Комсомольской и Радио. С Мирного началось освоение Антарктиды советскими полярниками. В феврале 1956 года на этот, тогда еще пустынный, берег пришли люди и, к превеликому удивлению нескольких тысяч пингвинов, развили бурную деятельность. Со времени первых зимовок Мирный неузнаваем. В наше время, когда города и поселки растут вверх, он ушел вниз - жилые дома, образующие улицу Ленина, давно занесены многометровым слоем снега. Так что ныне обсерватория Мирный - поселок подземный, вернее, подснежный, наверху торчат лишь макушки тамбуров размером с небольшой курятник, что сдают в окрестностях Москвы дачникам в разгар сезона. Правда, несколько домов не засыпаны и гордо возвышаются на поверхности - необъяснимая аэродинамическая загадка.


С разных сторон Мирный окаймляют зоны ледниковых трещин. Прогуливаться в этих зонах - занятие бесперспективное, ибо глубина трещин, как говорят в Антарктиде, - "до конца географии". Через поселок проходит Южный полярный круг, о чем свидетельствует столб, врытый в снег специально для фото- и кинолюбителей. По количеству израсходованной на него пленки этот столб занимает второе место в мире (после Эйфелевой башни).


Берег обрывается отвесным ледяным барьером, прикрытым снежной шапкой. Здесь рекомендуется вести себя сдержанно и по возможности не зевать, ибо падение с барьера на припайный лед - а такие случаи, увы, бывали - сулит до чрезвычайности мало хорошего. Лишь в одном месте, на мысе Мабус, барьер пониже, и на припай спускаются отсюда.


На Комсомольской сопке стоит огромная цистерна, верх которой образует смотровую площадку. Лучшего обзора для любознательного зеваки и придумать невозможно. Впереди, насколько хватает глаз, льды и впаянные в них айсберги: столообразные и пирамидальные, карликовые и гигантские, строго геометрических очертаний и бесформенные. На них можно смотреть долгими часами (если больше нечего делать). Ощущаешь гордость (вот куда забрался!) и радость (слава богу, не навсегда, а на сезон).


Кроме айсбергов, составной частью пейзажа являются и несколько островков. Об одном из них сейчас и пойдет речь.


Утром тридцатого января, очнувшись от своего богатырского сна, я установил, что сделал это исключительно своевременно. Проваляйся я в постели еще час-другой - и потом мог бы всю жизнь рвать на себе волосы. Но я встал, пошел умываться, и меня окликнул начальник экспедиции.


- Припай трещит, - сообщил он, снаряжая кинокамеру. - Сегодня, пожалуй, последняя возможность увидеть пингвинов в их резиденции. Завтра припай вскроется и выход на лед будет запрещен. Если хотите, можете пойти с нами.


Горячо поблагодарив Владислава Иосифовича за приглашение, я помчался в кают-компанию завтракать. За столом сидели Григорий Мелентьевич Силин, заместитель Гербовича, и начальник отряда геофизиков Рюрик Максимович Галкин. Они чинно ели манную кашу.


- Идете к пингвинам? - удивился Силин. - Ну, ну... Я бы на вашем месте трижды подумал.


- Сегодня ничего не стоит провалиться, - уточнил Галкин. - Сверху снежок, а под ним вода.


- Знал я одного, - припомнил Силин. - Тоже хотел посмотреть на пингвинов...


- Да-а... - вздохнул Галкин. - Ну до свидания... Может, еще и увидимся...


- Неужели так опасно? - с искательной улыбкой спросил я.


- Ну как вам сказать... - задумчиво произнес Силин. - В случае удачи... Вы ведь не один пойдете? Вытащат как-нибудь.


Манная каша застряла у меня во рту. Галкин прыснул, а Силин осуждающе на него посмотрел...


С барьера мы спустились по лестнице. Припай дышал: лед поднимался и опускался, всхрапывая и тяжело втягивая в себя воздух. Паутинками разбегались трещинки, к которым я еще на дрейфующей станции привык относиться с большим уважением. По такому льду мне еще гулять не приходилось, и, честно говоря, я был слегка озадачен. Скажи Гербович: "Пожалуй, нужно возвращаться", - и вряд ли он нашел бы подчиненного, который с большим энтузиазмом выполнил бы это указание. Но Владислав Иосифович невозмутимо шествовал впереди, а мы гуськом шли за ним, не обгоняя: не столько потому, что обгонять начальника экспедиции неприлично, сколько потому, что весил он значительно больше каждого из нас, и было ясно, что там, где пройдет начальник, пройдут и остальные.


На льду валялись тюлени. Разодетые в пух и в прах в модные нерповые шкуры, они дремали на солнышке - занятие, доставлявшее им явное удовольствие. При нашем появлении они сонно поднимали головы, тупо соображая, как отнестись к новым знакомым, а сообразив, плюхались в ближайшую полынью и высовывали оттуда обиженные морды, бормоча про себя: "Грелись спокойно, никому не мешали - и на тебе, навязались на наши головы". Лишь один изысканно одетый франт оказался философом - так хорошо было ему валяться на теплой льдине. Он сонно поглядывал на нас восточными черными глазами и со снисходительным презрением позировал - понимал, бродяга, что ему все равно ни одной карточки не пришлют.


Когда мы оказались на ближних подступах к острову Фулмара, пингвины выслали навстречу парламентеров. Десятка полтора чопорных джентльменов, облаченных в черно-белые фраки, приблизились к нам, внимательно осмотрели и, не поздоровавшись, повернули обратно. Видимо, таков у них обычай, и не будем судить их строго: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Биолог Виктор Каменев, наш гид, изучающий пингвинов уже вторую экспедицию, сообщил в утешение, что даже с ним, казалось бы, своим человеком, пингвины далеко не всегда раскланиваются. Так, буркнут себе под нос что-то вроде: "Ходят тут всякие..." - и показывают спину.


Остров Фулмара, это нагромождение отшлифованных ледниками скал и валунов, был сплошь усеян пингвинами Адели. Вам не доводилось бывать на восточном базаре, где тысяча продавцов разрывает на части сотню покупателей, выстреливая при этом миллион слов в минуту? Представьте себе еще, что в различных углах базара в этот момент ловят дюжину воришек. Так вот, по сравнению с островом Фулмара на том базаре стоит больничная тишина. На своем веку я немало прожил в коммунальных квартирах, всякого насмотрелся, но таких склочников, как адельки, еще не видел. Просто диву даешься! Выйдя из дому на прогулку в небольшой компании, пингвин подтянут и неразговорчив, он ведет себя со сдержанным достоинством, ни на йоту не отступая от правил хорошего тона. И тот же самый пингвин, которого и по плечу не решишься похлопать, опасаясь презрительного "Не забывайтесь, милейший!", сразу же превращается в развязного скандалиста, стоит ему вернуться домой. И таких "фруктов" на острове многие тысячи!


А дети? Яблоко от яблони недалеко падает: одетые в коричневый пух сорванцы, дурно воспитанные уличный мальчишки переворачивают остров вверх дном. Они толкаются, дерутся, орут благим матом, натравливают друг на друга родителей и непрерывно наскакивают на них, требуя пищи. Дай им еще рогатки - и порядочному человеку пройти по острову было бы невозможно.


Вечно голодное, ненасытное подрастающее поколение то и дело гоняет родителей за хлебом насущным. Взрослые пингвины спускаются на припай, ныряют в воду и охотятся за рыбой, ни на мгновенье при этом не забывая, что и сами они - лакомое блюдо для морских леопардов и касаток. Как только поблизости появляется враг, пингвины включают сигнализацию и выскакивают из воды, словно подброшенные катапультой. А съеденная рыба превращается в их организмах в калорийную диетическую пищу, которую они отрыгивают в пасти детенышам.


По отношению к нам пингвины соблюдали более или менее доброжелательный нейтралитет, не допуская, однако, излишней фамильярности. Стоило подойти к самому, казалось бы, положительному пингвину и погладить его по головке, как он щетинился и с негодованием отходил в сторону. А один праздношатающийся и наверняка подвыпивший субъект вообще допустил хулиганскую выходку: без всякого повода бросился на начальника экспедиции и пытался пробить клювом его сапог. Но силы оказались неравными, и забияка бежал, преследуемый ироническими выкриками своих сородичей.


От большой неприятности избавил меня Виктор Каменев. Когда я хотел взять на руки и приласкать одного очаровательного малыша, Виктор посоветовал этого не делать. Он припомнил, как один неопытный полярник тоже решил посюсюкать над пингвинчиком и прижал его к своему сердцу, а потом неделю отмывался и жил изолированно от коллектива - даже самые близкие друзья были не в силах более двух-трех минут наслаждаться его обществом...


Антарктида - заповедник, всякая охота здесь запрещается. Зная об этом, пингвины чувствовали бы себя в полной безопасности (на суше, но крайней мере), если бы не поморники. Эти огромные, размером со среднего орла, птицы с отвратительным клекотом летают над островом, высматривая, где что у пингвинов плохо лежит. К счастью, поморники - орлы с сердцем курицы, на взрослых аделек они нападать боятся, но расшалившийся детеныш, выбежавший на улицу без присмотра, рискует так и не дожить до седых волос. Поэтому служба оповещения у пингвинов работает круглосуточно. Это только непосвященным кажется, что адельки каркают без всякого смысла, на самом деле они непрерывно вещают: "Дети, поморник не дремлет! Слушайтесь папу и маму, - и мерзавец останется без обеда!"


Третья разновидность живности на острове - серебристые буревестники, небольшие, размером с наших голубей, птицы. Одни из них высиживают яйца, другие согревают своим телом крохотных нежно-белых птенцов, на которых с вожделением поглядывают поморники. К нам буревестники отнеслись с симпатией: позволяли себя фотографировать, а Каменеву - даже окольцовывать свои лапки. Буревестники охраняют птенцов по очереди, сменяя друг друга: один сторожит, а другой уходит на добычу,


Мы провели на острове несколько часов, не в силах расстаться с пингвиньим царством. Каких только картин здесь не увидишь! Вот два десятка аделек неожиданно выстроились в колонну по одному и двинулись вниз, на припай. Подойдя к разводью, они посовещались и послали на разведку в океан добровольца - нет ли поблизости касатки. Прошло несколько секунд, и доброволец, вертикально выпрыгнув из воды, шлепнулся на льдину. Его окружили пингвины.


- Еле успел унести ноги! - возбужденно прокаркал он.


- Касатка? - расстроились приятели. - Ты не ошибся?


- Поди проверь, - усмехнулся доброволец. - Уж кого-кого, а касатку, которая моего деда скушала, я за версту чую.


И охотники уныло поплелись домой.


На драку пингвины бегут смотреть толпами. Пока две адельки наскакивают друг на друга, зеваки деловито переговариваются и оценивают шансы. Насмешки, обидные реплики, очаг склоки перемещается, на шум прилетают поморники - и мелкие личные дрязги уходят на задний план: объединенными усилиями пингвины обращают своих врагов в бегство. Если отдельно взятый пингвин - дружеский шарж на человека, то колония пингвинов - остроумная пародия на коммунальную квартиру, этакую гигантскую "Воронью слободку".


Есть среди пингвинов и отдельные выдающиеся личности, которыми гордится все племя. Об одном из них, знаменитом ныне "землепроходце", рассказал Виктор Каменев, когда, напрыгавшись по скалам в поисках ракурсов и не сломав себе шеи, мы уселись на теплый валун и решили передохнуть. Вдали утопали в голубом свете фантастические айсберги, терпеливо ждущие своего Рокуэлла Кента, внизу адельки осыпали последними словами поморников, повсюду на припае мирно загорали тюлени.


Антарктическая одиссея, или Необыкновенное


путешествие пингвина Жоры


Это произошло в январе 1966 года, в Одиннадцатую антарктическую экспедицию. Прогуливаясь по острову Фулмара, Каменев обнаружил среди группы праздношатающихся аделек окольцованного пингвина. Заинтересовавшись, биолог взял у него интервью. Пингвин оказался важной птицей. Косясь на свое кольцо и пыжась от гордости, он буркнул, что временем, к сожалению, не располагает, но кое-какие сведения из его биографии хранятся в досье у американского биолога Ричарда Пенни.


- Вы с ним знакомы? - почтительно спросил Каменев.


- Да, довольно коротко, - кивнул пингвин, - я подкинул ему материальчик для диссертации.


- Не подскажете адрес?


- Пожалуйста. Ледник Росса, станция Мак-Мердо. У вас все?


- Извините, ваше вмя?


- Пенни назвал меня Джорджем. По-вашему, кажется, Жора?


- Если позволите, когда можно вас навестить?


- Я принимаю по средам после полдника. Честь имею!


Жора церемонно поклонился, дал подзатыльник некстати подвернувшемуся карапузу и торжественно прошествовал на припай, провожаемый уважительным перекаркиваньем собратьев.


Придя домой, Каменев радировал своему коллеге, что встретил пингвина с кольцом номер 509-71127, причем владелец кольца утверждал, что лично с ним, Ричардом Пенни, коротко знаком. Так ли это?


Оказалось, что Жора рассказал чистую правду. Пенни сообщил, что в конце 1964 года во время одного из своих визитов в Мирный американцы вывезли на Мак-Мердо штук сорок пингвинов, окольцевали их и выпустили на свежий воздух. К пингвиньим ластам были прикреплены небольшие баллончики с краской, которые отмечали путь. Цель эксперимента - выяснить, действительно ли пингвины обладают уникальными навигационными способностями. За продвижениями птиц некоторое время следили при помощи теодолита и убедились, что направление они выбрали правильно: курс был взят на Мирный. В заключение Пенни выражал живейшую радость по поводу того, что Джордж успешно завершил путешествие, и просил низко кланяться.


Таким образом, было установлено, что Джордж не мелкий лгунишка с непомерным самомнением, а воистину великий путешественник: за одиннадцать-двенадцать месяцев, делая в среднем по тринадцать километров в день, он преодолел четыре тысячи пятьсот километров труднейшей дороги! Как он ухитрился добраться до Мирного, не имея при себе ни компаса, ни рюкзака с продуктами? На попутных машинах? Но Пенни клялся, что у Джорджа не было с собой ни цента. Загадка, да и только! Короче говоря, в ближайшую среду после полдника Каменев нйнес Жоре официальный визит и пытался выведать у него тайну обратной дороги. Не тут-то было!


- Наверное, вы ориентировались по Солнцу? - забрасывал удочку Каменев.


Но Жора становился глух, как тетерев.


- Да, завтра четверг, - отвечал он.


- Может быть, вы владеете аппаратурой для ориентировки по магнитному полю Земли? - умоляюще допытывался Каменев.


- Хорошая сегодня погода, - невозмутимо констатировал Жора.


- Вы, извините, эгоист! - сердился Каменев. - Неужели вы не понимаете, что разгадка ваших навигационных способностей имеет колоссальное прикладное значение? Пингвин без высшего образования решает сложнейшие астрономические задачи! Как он это делает? Рассказывайте, включаю магнитофон.


- Какие галоши? - переспрашивал Жора.


Так и не раскололся, бродяга!


Но все-таки кое-что из Жоры удалось вытянуть.


- Ричард Пенни надел мне на ласт кольцо, признав тем самым, что я не простой пингвин. Честно скажу, многие, которые неокольцованные, мне завидовали, а от поклонниц не было отбоя. Скажи я хоть слово, мигни одним глазом - и любая красотка там, на леднике Росса, отдала бы мне ласт и сердце. Но душа моя оставалась на Фулмаре, и я, преодолев искушение, пошел домой...


- ...ориентируясь но... - вкрадчиво подсказал Каменев.


- ...быть может, по Солнцу, - ухмыльнулся Жора, - или по магнитному полю, или по чему-то третьему. Как вы уже знаете от Пенни, который присобачил ко мне баллончик с краской, шел я вдоль кромки припая. Так что рыбой был обеспечен. А наш брат пингвин, хорошенько подзаправившись, может хоть месяц обходиться без пищи. В этом наше большое преимущество перед вами, с вашим непременным трехразовым питанием мы бы имели слишком много шансов удовлетворить ненасытный аппетит касатки. Поэтому я держал ухо востро, во время рыбалки не отплывал и на два шага от кромки льда. Не могу забыть, Жора удовлетворенно хмыкнул, - одну касатку. Только я окунулся, как она уже была тут как тут: облизнулась, закрыла от предвкушаемого наслаждения глаза, разинула пасть, а я прыг - и на льдине. Две недели таскалась за мной, негодяйка! Осунулась, похудела, но следила за каждым моим шагом - очень уж ей не терпелось отведать, каков я на вкус. Две недели у меня во рту маковой росинки не было, но я выдержал!


И Жора гордо посмотрел на почтительно притихшего Каменева.


- Метели были неистовые, - продолжал Жора. - Плохо пингвину в пургу одному. Когда нас много, мы сбиваемся в толпу и своим теплом спасаем друг друга. А я вынужден был прятаться на айсбергах, заползал в торосы. Страшно даже подумать, что было бы, если бы меня засыпало снегом: попробуй выберись без посторонней помощи!.. И все-таки дошел. Как увидел родные острова, даже слеза прошибла. И вот я дома, в родной семье. Меня уважают, со мной советуются, я удовлетворен. Ваше время истекло. Если хотите, можете меня сфотографировать, но без магниевой вспышки. У меня и так, знаете ли, близорукость.


- Такова подлинная история пингвина Жоры, великого путешественника, закончил Каменев свой рассказ. - К великому сожалению, вернувшись в этом году в Антарктиду, я его не нашел. Исходил все острова, наводил справки Жоры и след простыл. То ли он возжаждал новой славы и отправился на поиски приключений, то ли его подстерегла та самая касатка... А я хотел сообщить Жоре, что у него появился серьезный соперник. Недавно в одном популярном журнале, который любит сообщать занимательные факты, появилась прелюбопытная заметка: полярники окольцевали на Северном полюсе пингвина Адели, выпустили его, и этот пингвин пришел в Мирный. Когда я запросил редакцию, откуда они получили столь удивительную информацию, мне честно ответили: "Из зарубежного журнала со ссылкой на французские источники". Видимо, этот пингвин долетел на самолете до Диксона, там сел на ледокол, добрался до Ленинграда и затем на "Оби" дошел до Мирного - другого объяснения я не нашел...


Мы еще долго сидели на валуне, греясь на солнышке и беседуя на пингвиньи темы. Я обратил внимание Каменева на растрепанного пингвина, который скандалил с двумя соплеменниками, и поинтересовался, по каким причинам эти приятели могут ссориться.


- Чаще всего любовь, - пояснил мой собеседник. - В прошлый сезон я окольцевал нескольких аделек и начал за ними следить. И что же? Через год оказалось, что один из них сменил подругу, взяв себе жену моложе и привлекательнее. Но через некоторое время законная супруга вспомнила про свои права и закатила разлучнице такой скандал, что та вынуждена была бежать, теряя на ходу предметы туалета. Не исключено, что драма, которую вы сейчас наблюдаете, - типичная семейная сцена, стороны треугольника выясняют отношения. А вообще адельки с их склочным характером набрасываются на каждого, кто подходит к их гнезду на расстояние вытянутой руки, клюют, бьют ластами пришельца и прогоняют его. Кто знает, с какими намерениями пришел этот субъект? Может быть, рассказать свежий анекдот, а может, камешек из гнезда стащить.


У пингвинов, - продолжал Каменев, - на мой взгляд, вообще нет иерархии. Старые и более опытные адельки, правда, занимают лучшие места для гнездования, но и у них без драк не обходится. Бывает, что все соседи вовлекаются в общую свалку, и тогда начинается такой гвалт, что хоть уши затыкай. Когда самка сидит на яйце, самец уходит на припай за добычей. Возвращаясь, он иногда ошибается и подходит к чужой жене, но та обычно хранит супружескую верность и клюет волокиту. А в это время законная повелительница, обеспокоенная происходящей сценой, криками напоминает о себе, и изобличенный изменник покорно идет к своему гнезду, чтобы поменяться с супругой местами...


В обществе пингвинов Каменев проводит большую часть своего времени. Каждый день он ходит к островкам по припаю, а когда припай вскроется, будет добираться на лодке. Полярным летом у Мирного живут только пингвины Адели, а в марте заявятся красавцы императоры. Бойкие, юркие и любящие поскандалить адельки ростом максимум полметра - лилипуты по сравнению с величавыми и уверенными в своих силах императорами, рост которых достигает метра, а вес сорока-пятидесяти килограммов. Каменев проводит серию экспериментов, пытаясь разгадать тайну навигационных способностей пингвинов. Он убежден, что пингвины - врожденные астрономы и ориентируются по Солнцу, но хочет доказать, что и магнитное поле Земли играет в этих таинственных способностях не последнюю роль. Пингвины - птицы, мозг у них крохотный, но где-то в этом мозгу есть клетки, деятельности которых может позавидовать изощренный мозг человека...


Подходило обеденное время, и Гербович дал сигнал к возвращению. Кое-где трещины на льду расширились, припай "дышал" все более глубоко, и обратная дорога изрядно пощекотала мою нервную систему. Но выбрались на барьер мы благополучно, а к ночи припай взломало.


Так закончился мой первый и единственный визит на остров пингвинов.


Что происходит на припае


Море освободилось ото льда, и сразу же произошло ЧП.


Гидролог Совершаев пошел на мыс Мабус проверить состояние барьера и вдруг услышал чей-то призыв о помощи. Туман, сильный ветер, а крик доносился со стороны моря. "Кого-то унесло", - подумал Совершаев и тут же опять услышал: "Веревку! Веревку!"


В десятке метров от барьера на льдинке, точнее глыбе снега размером в два квадратных метра, стоял и взывал о помощи К. из летного отряда.


- Держись, дружок, одну минутку! - прокричал Совершаев, помчался в расположенный неподалеку гараж, поднял на ноги механиков и вместе с ними понес к барьеру лестницу и веревку. К. бросили веревку, подтащили его вместе со снежным плотом к барьеру, и по спущенной лестнице потерпевший бедствие поднялся наверх.


Его спасло чудо. По приказу начальника экспедиций подходить к барьеру категорически запрещалось. Совершаев, на которого это запрещение не распространялось, оказался там случайно. Снежная глыба, вместе с которой К. свалился в море, уже пропиталась водой, вот-вот она должна была растаять. К тому же дул сильный ветер. Еще несколько минут - и К. унесло бы в открытое море. Никого не предупредив, один, он пошел на Мабус полюбоваться морем и чуть не расстался с жизнью.


Этот случай произвел на всех, особенно на новичков, большое впечатление. Нельзя нарушать закон, горе тому, кто нарушит его! Все помнили, как несколько месяцев назад, упав с барьера, разбился о припайный лед научный сотрудник из ГДР, зимовавший в Мирном. Катался на лыжах и не рассчитал скорость.


Море Дейвиса у Мирного... Свободное ото льда или покрытое льдом, оно одинаково грозно. Немало драм разыгралось здесь за пятнадцать лет.


Первым погиб на припайном льду Иван Хмара - не успел выскочить из кабины трактора, когда под ним разверзлась трещина.


За год до нашего прихода в Мирный здесь же, на этом льду, погиб механик-водитель Василий Рыскалин.


Антарктида начинается с припая. Когда в декабре к Мирному подходит корабль, море сковано льдом. Ширина ледяного поля километров двадцать-тридцать. Это и есть припай. Пришвартовавшись у его кромки, корабль разгружается, а тракторы и тягачи везут на берег многотонные сани.


Наряду с походом на станцию Восток перевозка грузов по припаю самая опасная и тяжелая работа в Антарктиде. Я не видел ее своими глазами, потому что улетел на Восток в тот день, когда мы пришли в Мирный. Но я слышал много рассказов о припае и некоторые из них хочу привести, иначе ваше представление об Антарктиде будет неполным.


Эту историю рассказал мне начальник транспортного отряда Четырнадцатой экспедиции Евгений Александрович Зимин, с которым читатель уже знаком.


- Наверное, не было за все экспедиции разгрузки тяжелее, чем в январе шестьдесят девятого года. Весь припай избороздили трещины, на каждом шагу глубокие снежницы: вверху снег, внизу вода. Уже пятнадцать дней "Обь" стояла на приколе, а мы искали и не находили трассу. Уходило золотое время, и водители нервничали: ведь после разгрузки "Оби" нам предстоял поход на Восток и возвращение с Востока в Мирный... Много дней и ночей мы вместе с гидродогом Вениамином Совершаепым поездили на вездеходе, пока не определили извилистую линию, проходящую вдоль подветренных сторон айсбергов. Немало трасс мне пришлось пройти в своей жизни, но эта была самая опасная: ее пересекало восемь трещин шириной до пяти метров. В ад идти по такой трассе! Но выхода не было, вариант, как говорят, выбран оптимальный. Перебросили через каждую трещину настилы из бревен, проинструктировали водителей, и тракторы пошли. Перед трещинами водители покидали кабины, тракторы сами преодолевали настил, и водители вновь занимали свои места.


- Адская трасса! То здесь, то там тракторы проваливались в снежницы, главная опасность которых была в том, что мы не знали толщину льда под ними. Вода и снежная каша - вот и барахтайся, пока товарищи не вытащат тебя на буксире. Бывало, и лед под настилом начинал обламываться. В этом случае каждый водитель обязан был выполнить мой приказ: немедленно покидать трактор.


Вот так и работали. В одну ночь пять тракторов дважды садились в снежницы, до самого льда, и мы совершенно измучились, их вытаскивая. А Вася Рыскалин не уберегся...


С ним был механик Саша Порвачевский. Когда тракюр провалился, Саше удалось выскочить. Вася не успел... Если бы трактор начал проваливаться передом, то была какая-то доля секунды, чтобы сориентироваться. Но трактор ушел в море задом, и этой самой доли секунды у Васи не оказалось. Он был опытным механиком-водителем, веселым, жизнерадостным и очень хорошим товарищем. В третий раз он пошел в Антарктиду и остался в ней навсегда.


Гибель Рыскалина, нашего общего друга, всех ошеломила. Был ли Вася виновен в своей гибели? И да и нет. Да - потому что он рискнул, срезал трассу и не подождал нашего подхода. Нет - потому что всего на такой трассе предусмотреть невозможно. Каждый из нас, водителей, мог оказаться на месте Рыскалина...


Мы, Васины друзья, долго стояли над трещиной, сняв шапки. Потом, сжав зубы, продолжали работать. Чуть не проскочил на своем тракторе мимо настила Васек Соболев. Совершаев ему кричит - Васек не слышит. Тогда Вениамин кинул в него снежок, и Васек обернулся. А еще одна-две секунды - и могла бы произойти вторая трагедия.


Да, чудовищно трудной была эта разгрузка. Под конец нам предстояла еще одна, самая, наверное, опасная операция: нужно перегнать на берег два тягача. Каждый тягач весит двадцать четыре тонны. Выдержат ли мосты? Вырвутся ли тягачи из снежниц?


Будь ситуация иной, я оставил бы эти машины на борту "Оби". Но они были не просто нужны, они были жизненно необходимы. Без них мы не могли уйти в поход на Восток. Значит, оставшуюся без топлива станцию пришлось бы законсервировать. Нас бы могли понять, но не простить. Поэтому тягачи нужно было перегнать в Мирный. Как на фронте: взять высоту любой ценой.


Но после гибели Рыскалина я не имел морального права требовать от ребят такого риска. И я обратился к Саше Ненахову, потому что он много раз был со мной в Антарктиде. "Трещин становится все больше, - сказал я ему. - Если мы сегодня не перегоним тягачи, завтра это будет невозможно".


И Саша согласился. Я сел на первый тягач, отошел метров на триста и разрешил Саше следовать за мной. Начали тихонько переезжать через трещипы. Лед трещал, обламывался, но мы успели благополучно проскочить через опасные зоны к Мирному, откуда на нас смотрели в бинокли. Меня потом ругали, обвиняли в излишнем риске, но не перегони мы эти два тягача, не знаю, сумели бы благополучно завершить поход на Восток. Пожалуй, даже знаю: нет, не сумели бы...


Когда мы подходили на "Визе" к Мирному, Владислав Иосифович Гербович сообщил на диспетчерском совещании, что на припае во время ледовой разведки утонул трактор. Люди, к счастью, остались живы. Их было трое: начальник транспортного отряда Пятнадцатой экспедиции Овечкин, начальник морского отряда с "Оби" Ескин и гидролог Совершаев.


Эту историю я привожу потому, что она по-своему характеризует припай. Разгрузка, о которой рассказал Зимин, проходила при отвратительной погоде на льду, находившемуся в ужасном состоянии. Ледовая разведка, проведенная Овечкиным и его товарищами, проходила при идеальной погоде на припае, который не внушал никаких мыслей о возможной опасности. И все же эта разведка едва ли не закончилась трагически. Потому что припай есть припай. Этим сказано все.


Гербович высоко ценил своего начальника транспорта, умного и широко мыслящего инженера. Превосходно развитый физически, смелый и решительный человек, Олег Самсонович Овечкин много лет работал на Севере, зимовал в Антарктиде, не раз участвовал в санно-гусеничных походах - короче, повидал и испытал почти все, чем славен ледовый континент. Но то, что случилось во время разведки, даже для него было абсолютно неожиданным.


- Мы должны были определить трассу для перевозки грузов с подходящих к Мирному кораблей, - рассказал Овечкин. - Выехали на припай на тракторе с волокушей, прихватили с собой бревна для преодоления трещин. Погода стояла превосходная, солнечная и безветренная, и мы надеялись, что произведем ледовую разведку без особых хлопот. Первые десять километров трассы Совершаев уже изучил, нам оставалось лишь бурить лед и ставить вехи. До двадцать пятого километра встретились всего лишь две узкие трещинки, даже мост не пришлось наводить - запросто проскочили. И когда до кромки льда, куда пойдут корабли, оставалось километров шесть-семь - началось... "Хлопцы, - говорю я, - свежая трещина. Подъедем?"


Подъехали. И тут на моих глазах начал трещать и уходить лед! Непонятно, в чем дело, погода-то тихая. А к нам подбирается вода, стоять и размышлять некогда. Повернули обратно. Дошли до двадцать пятого километра, и те трещинки, через которые мы полчаса назад шутя проскочили, уже разошлись до полуметра. Перекинули бревна, перебрались и натолкнулись на разводье метров до тридцати шириной! Откуда оно взялось? Голова кругом идет - ничего не поймем. Шарахнулись в сторону - снова разводье! Налево - опять разводье! Весь лед движется, обламывается на глазах - мы отрезаны!


Начали по бревнам и доскам перескакивать со льдины на льдину. Пришлось выполнять прямо-таки цирковые трюки: Совершаев и Ескин подставляли под гусеницы доски, а я вел трактор, держа одну ногу на весу, чтобы в любой момент успеть выскочить. В конце концов оказались в окружении сплошь битого льда, на обломке примерно тридцать на шестьдесят метров. "Хлопцы, говорю, дело плохо, на тракторе уже не выбраться". Заглушил мотор, простились с техникой, взяли с собой доски и пошли скакать с одной льдины на другую, пока не выбрались на твердый припай. Поверили, что остались живы, и начали размышлять: что же произошло?


В это время припай никогда не взламывается, такого случая в летописях экспедиций не отмечалось. Если бы заштормило, не пришлось бы ломать голову в поисках причины. Но чтобы припай встал на дыбы в середине декабря в ясную и безветренную погоду... Совершаеву удалось сфотографировать удивительное явление: лед между айсбергами вздыбился геометрически правильными волнами! Значит, здесь поорудовала неведомая нам и пожелавшая остаться неизвестной стихийная сила. Возможно, припай взломала сильная зыбь от старого циклона, либо - другая рабочая гипотеза - неподалеку в море опрокинулся гигантский айсберг, дав могучую волну. Других объяснений мы не нашли, тем более что подвижки льда быстро прекратились и трещины в основном зарубцевались. И когда подошли корабли, мы работали на этой самой трассе без особых происшествий, если не считать одного эпизода. До спх пор вздрагиваю, когда вспоминаю...


Заповедь пешехода: переходя через улицу, не забывай, что шофер может быть пьян.


Заповедь водителя в Антарктиде: преодолевая самую хорошую трассу, помни, что она проходит над бездной.


Погода в тот день стояла неважная, и Гербович возражал против работы на припае. Тем не менее от "Оби" по направлению к Мирному вышли два трактора из-за несогласованности, которая мешает делу в хозяйствах любого масштаба. На одном тракторе шли механик-водитель Виктор Медведев и гидролог Альберт Романов, оба молодые и неопытные, зато другой трактор вел опытнейший Борис Рябчиков.


Прошло два часа, тракторы должны были уже прийти в Мирный, а о них ни слуху ни духу. Обеспокоенные Гербович и Овечкин на вездеходе выехали им навстречу и на середине трассы, вернее в стороне от нее, увидели... сани без трактора. Остановили вездеход, подбежали - да, на самом краю разводья стоят сани, а в свинцовой воде плавает сиденье. Первая и страшная мысль: один трактор провалился. А люди? От разводья идут следы: один... два... третьего нет. Но ведь людей-то на тракторах было трое! Обуреваемые самыми тяжелыми предчувствиями, Гербович и Овечкин на максимально возможной скорости рванули в Мирный и... увидели живых и здоровых Медведева, Романова и Рябчикова.


А произошло вот что.


Рябчиков уже не раз проходил эту трассу и знал ее наизусть. Одно лишь его присутствие на ней должно было бы стать, казалось, гарантией удачного перехода. Но вместо того чтобы поставить ветерана впереди, его сделали ведомым. С опытнейшего водителя тем самым была снята и переложена на плечи Медведева и Романова ответственность за выбор направления. Если бы не метель, эта ошибка, возможно, не отомстила бы за себя: трасса была хорошо размечена. Но метель спутала все карты и усугубила ошибку. Идущие впереди Медведев и Романов сбились и новой трассы на старую, а Рябчиков хотя и удивился такому маневру, но пошел за ними, совершенно справедливо думая про себя: "Ведь там гидролог, ему виднее".


Итак, тракторы отклонились в сторону. В Антарктиде бывает, что в пасмурную погоду исчезают тени, пространство превращается в однообразную пустыню, и невозможно определить расстояние до предмета, небольшой камушек может показаться холмом. Наверное, кому-либо из ребят нужно было на всякий случай сойти на лед и проверить вехи; кажется, они так и собирались сделать, но не успели: трактор провалился. Очень удачно, если можно употребить это слово: передний бампер уперся в кромку льда, а сзади, где расположен центр тяжести трактора, его попридержали сани. Альберт Романов мгновенно соскочил на лед, а Медведев остался на месте.


- Наверное, снежница, - предположил он и начал газовать.


- Какая там снежница! - ахнул Романов. - Прыгай! Кругом вода!


Промедли Медведев последовать этому совету, и вряд ли что-либо спасло бы его от гибели. К счастью, он без лишних размышлений покинул трактор, который в ту же секунду стремительно ушел в море. Под давлением смерзшегося снега выдавило палец из прицепного устройства, сани отцепились, но остались на льду.


- Романов, - рассказал мне потом его коллега океанолог Дима Шахвердов, - в этот день был именинником. После того как мы поздравили его со вторым рождением, он поведал нам занятную историю. Оказывается, несколько месяцев назад он докладывал на секции свою диссертацию о проходимости судна в условиях Антарктиды. В этой работе он использовал материалы всех предыдущих походов "Оби", рассчитал массу формул и дал свои рекомендации. Его, как положено, засыпали вопросами, среди которых был такой: "А какова проходимость санно-гусеничных поездов по припайному льду?"


Диссертант ответил, что это не совсем его тема, но он надеется в конце года разобраться в ней непосредственно на месте.


Разобрался, да еще как!


На этом злоключения Романова не кончились. Он еще дважды проваливался под лед на припае, но не на тракторе, а собственной персоной.


- Богатый собрал материал! - смеялись товарищи. - На докторскую!


Все хорошо, что хорошо кончается.


Не только в Мирном - на Молодежной и на других станциях припайный лед не менее коварен, море и там безмолвный свидетель драм, происшедших во время разгрузки кораблей...


Волосан, медпункт и Южный полярный круг


Хорошо в Мирном! Повсюду тает снег, в домах сыро, ничего не стоит окунуться в лужу, но вспоминаешь про Восток - и тебя охватывает тихое блаженство. Мне даже дико слышать, что некоторые миряне поругивают свой земной рай, где можно дышать сколько влезет, греться на солнышке и при желании погладить собаку.


В первые дни я сильно скучал по Востоку. Понимаю, что сам себе противоречу, но разве вся прелесть жизни не в том, чтобы время от времени отбрасывать логику? На Востоке страдало тело, но ликовала и пела душа. Человек в Антарктиде - это звучит гордо, но человек на станции Восток это гордость, помноженная на сознание исключительности своего положения. На Востоке я оставил друзей, два смонтированных при моем участии домика, которые по последним сведениям еще не развалились, и новую дизельную электростанцию, две стены которой я соединил так лихо, что при их перестройке мое имя упоминалось чаще, чем мне того хотелось. Да, еще на Востоке я оставил свой фотоаппарат и захватил чужой - обстоятельство, сыгравшее злую шутку с инженером-механиком Геннадием Басовым. На острове Фулмара Гена сделал мне на редкость опрометчивое предложение: он будет снимать меня своим аппаратом, а я его - своим. В результате мир получил десяток отличных фотографий, на которых я общаюсь с пингвинами, и ни одной, на которой была бы запечатлена мужественная и атлетическая фигура шагающего по Фулмару Васева: я снимал его на уже отснятую пленку.


Восток, однако, это яркий, но безвозвратно отлетевший сон, на Востоке мне больше не бывать: летчики и так яростно спорят из-за каждого килограмма груза, и вряд ли Василий Сидоров пожертвует ради меня вторым мешком картошки...


Обуреваемый этими мыслями, я бесцельно шатался по Мирному. На пороге кают-компании спал Волосан, та самая собака, которую можно погладить. Я с наслаждением погрузил пальцы в его густую шерсть. Волосан - старый и мудрый пес, он многое повидал на своем веку, и плохое и хорошее, и теперь относится к жизни с философским спокойствием. Он пришел в Мирный молодой и полной сил собакой, энергия била из него ключом. Но годы шли, и Волосан одряхлел. Теперь он все чаще лежит с закрытыми глазами, вспоминая бурные эпизоды былого: войну не на жизнь, а на смерть со своим братом Механиком, тайную охоту на пингвинов, свои эстрадные выступления на вечерах в кают-компании... Но Механика уже давно увезли на Молодежную, за пингвинов пришлось расплачиваться, и жестоко, а сольные номера, среди которых наибольшим успехом пользовались такие шедевры, как "Докладчик на собрании" и "Подвыпивший полярник", известны теперь только по воспоминаниям очевидцев.


Волосан сладко потягивается во сне и улыбается: вспоминает, наверное, один из прекраснейших эпизодов своей жизни, когда в чудесное летнее утро он вышел обойти свои владения и... увидел подругу! Сказка! Этот сюрприз преподнесли ему летчики. Прилетев на станцию Моусон, они долго объясняли австралийцам, что Волосану нужна подруга, причем нужна до зарезу. Разговор шел главным образом при помощи пальцев, и австралийцы никак не могли понять смысла разыгрываемой русскими пантомимы. Наконец один летчик нашел нужные слова: "Вы нам леди гав-гав! Леди дог!" Как Волосан был счастлив в те незабываемые дни!


Но те же самые летчики заставили Волосана пережить самую, наверное, тяжелую неделю в его жизни. Эту историю я услышал от Василия Семеновича Сидорова. Както полярники в Мирном стали чуть ли не ежедневно находить убитых пингвинов. ЧП! Ведь Антарктида - заповедник! Стали следить за Волосаном. И что же? Браконьером оказался он. Пса посадили на цепь, но он сорвался и снова начал игру, в которой веселилась только одна сторона. За Волосаном, застигнутым на месте преступления, началась погоня, и пес, спасая свою преступную шкуру, примчался на полосу.


- А мы уже погрузились и должны были улететь на Восток, - вспоминал Сидоров. - Кричим: "Волосан, сюда!" Он стрелой по трапу и в самолет! Ласкается, смотрит преданными собачьими глазами - защиты просит. Начальник авиаотряда Герой Советского Союза Марченко говорит: "Ладно, берите, а то ему достанется, хулигану!" Так Волосан скрылся от правосудия на Восток. Пока летели - был донельзя доволен, лапу каждому подавал, все свои трюки показывал, то и дело благодарил: "Спасибо, друзья, выручили!" Как прилетели - поначалу вел себя резво, бегал, изучал станцию, а ведь бегать-то на Востоке нельзя! И начались муки акклиматизации: взгляд у нею потускнел, аппетит пропал, било мелкой дрожью. Пес таял на глазах. Засунули мы его в спальный мешок, и там он почти целыми днями лежал, один нос торчал. А на седьмой день окончательно слег, и пришлось беднягу отправлять обратно. Внесли его в мешке в самолет, сам он уже ноги не мог передвигать. В Мирном, рассказывали, вышел из самолета, шатаясь, ну не Волосан, а его тень. Вот когда Механик за все свои обиды отыгрался! Но через несколько дней Волосан отдышался, ожил, восстановил силы и задал Механику здоровую трепку. А пингвинов с тех пор не трогал ни разу. Начальник экспедиции Николай Иванович Тябин смеялся: "Мы твой метод, Василий Семенович, используем, распространим на всех нарушителей. Как кто будет вылезать из оглобель - сразу на Восток!"


Но все это для Волосана далекое прошлое. Нынче он находится на пенсии и воспитывает Ксюшу, свою ласковую дочурку, унаследовавшую от папы мощные лапы и атлетический торс. Кормят старика хорошо, любят его в Мирном по-прежнему и уважительно отмечают, что Волосан благодаря своему непрерывному антарктическому стажу имеет право на высшую полярную надбавку. Так что не будь он бессребреником, на его текущем счету накопилась бы изрядная сумма.


Приласкав Волосана, я пошел в медпункт навестить Рустама и приятелей-врачей. Ночью Рустам загружал самолеты и теперь пользовался своим законным правом "спать на всю катушку". Из тамбура вниз вела лестница, которая сама по себе могла бы успешно поставлять медпункту клиентов. "Лестница имени Склифосовского" - любовно называли в Мирном это сооружение. Спустившись, я услышал бодрый возглас: "Миша, клиент идет, точи скальпель!" Решив не принимать это на свой счет, я вошел в помещение.


Увидев меня, главный врач экспедиции Юлий Львович Дымшиц, или просто Юл, энергично потер руки.


- Миша, ну как, лечить его будем или пусть живет?


- Пусть потопчет землю, - великодушно согласился Миша Полосатов.


- Погоди, может, у него что-нибудь болит? - с надеждой спросил Юл, доставая скальпель.


На мое счастье, в медпункт явился всамделишный клиент, радиотехник Сева Сахаров. Невысокого роста, но невероятно широкий в плечах, с грудью штангиста и могучими руками. Сева не был похож на человека, нуждающегося во врачебной помощи. Свежий воздух, щедрое полярное питание и аппетит, который вызвал бы зависть у Гаргантюа, помогли Севе вылепить тело весом в один центнер - непременное условие членства в Клубе "100". Сева добродушный и веселый человек, разыграть ближнего для него - пара пустяков, но сегодня его широкое лицо было искажено гримасой: верный признак того, что стоматолог не останется без куска хлеба.


- Зуб? - жизнерадостно спросил Юл.


- А-а-а, - подтвердил Сева.


- Отлично! - весело воскликнул Юл, вытаскивая откуда-то из-под стола гаечный ключ. - С утра я очень люблю вырвать зуб-другой!


Приемную главного врача украшает каннибальское ожерелье - четыре насаженных на нитку зуба товарищей по экспедиции. Но прибавить новую драгоценную бусинку Юлу не удалось: Сева сначала получил гарантии, что зуб, который дорог ему "как память о скушанной пище", останется на месте, а потом приступил к уникальному в его положении занятию - начал ремонтировать для самого себя бормашину.


В медпункте людно, врачи проводят профилактическое обследование личного состава экспедиции, и по утвержденному графику сюда один за другим приходят миряне. Здесь их простукивают, взвешивают и измеряют толщину жировой прослойки при помощи прибора, прозванного "саломером". Каждый пришедший считает своим долгом дать добрый совет Сахарову.


- Зря, Сева, время тратишь, затолкай лучше в пасть электродрель.


- Сева, принести зубило? Не стесняйся, я сбегаю, мы люди свои.


Кто-то вспоминает, что несколько лет назад в этом самом медпункте произошло удивительное происшествие. Оба врача из-за чего-то повздорили и перестали друг с другом разговаривать. Случилось, что у одного из них в этот период свирепо разболелся зуб. Но не идти же на поклон к коллеге! И страдалец мужественно рванул из своей челюсти зуб - соседний, здоровый... Это не анекдот, а подлинный случай, и фамилию не в меру гордого эскулапа я не называю лишь потому, что он и так наказан.


Громовой хохот потряс медпункт: это Сева жалобно промычал, что бормашина отремонтирована. На шум из своей комнаты в одном белье высунулся заспанный Рустам.


- Трудовому народу спать не даете, бездельники!


И снова хохот: настолько экстравагантно выглядел наголо остриженный чернобородый Рустам.


- Как дела на каторге?


- Где твои кандалы? В постели забыл?


- Граждане, бежал из острога преступник по прозвищу "Бубновый валет"! Особые приметы: носит голубое шелковое белье и за обедом съедает три антрекота!


Кое-как отбившись, Рустам оделся и сел пить кофе. У него было превосходное настроение: ночью вместо положенных по инструкции шестисот килограммов он засунул в самолет все семьсот.


- Комар носа не подточит! - похвастался он. - Дима, второй пилот, на полминуты отошел, а мы раз, два - взяли! И стоим покуриваем: "Все? - Все - От винтов!"


Рустам страшно доволен, а я с трудом сдерживаю улыбку: посмотрели бы друзья-микробиологи на своего старшего научного сотрудника, молодого и перспективного ученого Ташпулатова, который весь светится от счастья, потому что ему удалось затолкать в самолет сверх нормы два ящика консервов!


Из зубного кабинета, умиротворенный, вышел Сева Сахаров, а за ним Юл.


- Отвертелся-таки, - ворчал Юл. - Ты, Сева, эгоист, не хочешь понять, как украсил бы твой зуб мое ожерелье.


- Юл, взгляни, рука болит, - пожаловался Рустам.- Потянул, наверно.


- Почему я должен смотреть на твою руку? - удивился Юл. - В жизни не испытывал ни к чему такого равнодушия, как к твоей руке. Кругом айсберги, льды и разные достопримечательности, которых я, кстати говоря, еще не снимал, а ты призываешь смотреть на твою здоровенную и, прошу заметить, волосатую клешню. Ладно, вылечим. Миша, где наша пила?


- Пойдем подальше от этих живодеров, пока они не успели ничего оттяпать, - предложил Рустам.


И мы отправились на окраину Мирного, к столбу с волнующей надписью: "Южный полярный круг". По дороге Юл предложил снимать фильм не дилетантски, а по сценарию, который тут же был разработан. Мы с Рустамом, изнемогающие от усталости путешественники, из последних сил ползли к столбу, а Юл запускал в нас очереди из своего киноаппарата. Добравшись до столба, мы встали, шатаясь, и со слабыми, но гордыми улыбками победителей торжествующе смотрели куда-то вдаль. Потом к столбу полз Юл, и мы снимали его. Потом Рустам уложил меня на волокушу и тащил, изображая смертельную усталость. Короче говоря, фильм получился очень даже впечатляющий, и он мог бы стать украшением телевизионного "Клуба кинопутешествий", если бы Юл не потерял отснятую пленку.


Возвращаясь домой, мы встретили Севу. Весело посвистывая, он шел в кают-компанию обедать.


- Где были? - поинтересовался Сева.


Мы рассказали.


- И туда, - Сева показал рукой на снежное поле за нашим столбом, тоже заходили?


- Ну да, - подтвердил Юл. - А что?


У Севы округлились глаза.


- А чистое белье перед прогулкой не надели?


- Какое белье? - встревожились мы.


- Давно таких везучих людей не видел, - вздохнул Сева. - Знаете, где вы дурака валяли? В зоне трещин.


- В какой зоне? - переспросили мы осипшими голдсами.


- Трещин, - повторил Сева. - Есть там, знаете ли, такие очаровательные отверстия, прикрытые снежными мостиками. Ступишь на мостик и летишь минуту-другую, насвистывая песни и марши.


- Н-да, - пробормотал Юл.


- Н-да, - эхом откликнулись мы с Рустамом.


- Чего я с вами разболтался? - спохватился Сева. - Сегодня на обед жареные куры. С приветом!


Месяца два спустя, уже на "Оби", я рассказал про этот случай гидрологу Вениамину Александровичу Совершаеву. С зоной, по которой мы прогуливались, он был хорошо знаком - специально обследовал ее по указанию начальника Четырнадцатой экспедиции Д. Максутова. Оказывается, нам здорово повезло, что в это лето в Мирном не было интенсивного таяния, а то снежные мостики могли бы не выдержать тяжести беззаботных гуляк. Ширина трещин в этой зоне четыре-пять метров, а глубина "до конца географии".


- И еще вам повезло в одном, - заключил Совершаев, - что о вашей прогулке не узнал Гербович. Навесил бы по хорошему выговору!


Я подумал про себя, что все же лучше жить со строгачом, чем умереть с незапятнанным личным делом, но промолчал.


В Антарктиде тоже заседают


Ежедневные диспетчерские совещания проходили в небольшом холле в доме начальника экспедиции. Холл был обвешан картами. На одну из них я долго не мог смотреть без содрогания: на ней были отмечены зоны трещин вокруг Мирного. Юл и Рустам, непременные участники совещании, тоже заметно менялись в лице, когда их взор падал на эту карту.


Украшением холла был огромный латунный ключ от Мирного, собственноручно изготовленный несколько лет назад моим соседом по дому - главным инженером Петром Федоровичем Большаковым, Покидая Антарктиду, каждая экспедиция оставляла в ключе свернутые в трубочку пожелания своим сменщикам. Четырнадцатая экспедиция, однако, в суматохе забыла про эту традицию, что обидело нынешних обитателей Мирного: полярники, как и моряки, свято чтут традиции и в их забвении усматривают скверное предзнаменование.


Совещание начинается с обсуждения сводки. Ее зачитывает Владислав Иосифович Гербович.


- "Обь"... Капитан Купри сообщает, что вместо Тасмании решили идти в Перт, на западное побережье Австралии... Поезд Зимина прошел за сутки сорок два километра. Черепов еще не выздоровел... На Востоке минус сорок четыре, монтируется буровая установка... На Молодежной запущена метеорологическая ракета, высота сто пять километров... Беллинсгаузен: как обычно, туман, мокрый снег, переходящий в дождь, все в порядке... Вопросы?


Леве Черепову не повезло - воспаление легких. Вечером, когда поезд остановился, в "Харьковчанке" было тепло, и Лева, раздевшись до трусов, улегся спать. А спальный мешок, в который надлежало залезть, Лева использовал в качестве матраса. Ну а под утро стальные борта машины промерзли насквозь, и в "Харьковчанке" свирепствовал лютый мороз...


Итак, нужно готовить на сброс медикаменты. Одновременно рождается предложение: угостить походников свежевыпеченным пирогом. Технически это выглядит так: когда самолет по пути на Восток полетит над санногусеничным поездом, штурман просигналит и борт-механик сбросит посылку в открытую дверь. Лучше бы, конечно, медикаменты передать из рук в руки, но ведь поезд идет по заснеженному ледяному куполу, посадочной полосы там нет, сесть сядешь, но вот поднимешься ли...


Все оживились: в жизни полярников рейсы на сброс играют важную роль. Григорий Мелентьевич припомнил, как в Третью экспедицию, когда он был начальником внутриконтинентальной станции Пионерская, ему несколько раз сбрасывали на парашюте продукты. Дул сильный ветер, и парашюты стремительно неслись, вдребезги расколачивая о метровые заструги ящики с продуктами. "О Антарктида, кто тебя усеял мерзлыми гусями?" - шутили полярники, подбирая рассыпанные тушки. Начальник дизельной электростанции Семочкин рассказал, как в подобной ситуации он несколько километров бежал за сброшенным поросенком, еле его догнал и оседлал, а начальник авиаотряда Шкарупин поведал историю о том, как в Арктике он сбрасывал на ледокол посылки с яблоками и баллон с ацетиленом. Яблоки рассыпались по льдинам, к превеликому удивлению сбежавшихся на зрелище медведей, а баллон, как торпеда, врезался в торос.


К этому времени начальник аэрометеоотряда Геннадий Иванович Бардин уже развесил на стене снимки, полученные от спутников Земли. "Бог погоды" Мирного всегда чрезвычайно тщательно готовился к своему докладу: знал, что желающих отточить на синоптиках остроумие хоть отбавляй. Прогнозы Бардина, как правило, отличались точностью, но дней десять назад внезапно налетевший циклон несколько подмочил репутацию бардинской канцелярии. Возвращаясь с Востока, самолет Русакова попал в неположенный по прогнозу туман и вынужден был сесть на купол в ста километрах от Мирного. А на борту находились начальник экспедиции Гербович и начальник транспортного отряда Овечкин. К счастью, удалось взлететь и все закончилось благополучно, однако Шкарупин с того дня то и дело подкалывал Бардина язвительными репликами, Геннадий Иванович даже осунулся, но не переставал мужественно отбиваться, вызывающе выставляя вперед иссиня-черную бороду.


- На Восток лететь можно, - заключает Бардин свой доклад. - Ночью будет стоковый ветер пять семь метров в секунду, по пути следования - ясно.


- Ты уверен? - придирчиво спрашивает Рустам.


- Абсолютно, - решительно подтверждает Бардин.


- На сто процентов?


- На двести.


Рустам вздыхает. Рустам - лицо заинтересованное. Уже не раз случалось, что он непосредственно перед вылетом загружал самолеты продуктами, но из-за погоды рейсы неожиданно отменялись, и продукты вновь приходилось увозить в теплый склад. Этот сизифов труд получил название "челночная операция имени Ташпулатова".


Отчитывается Петр Федорович Большаков. Он руководит сооружением большой деревянной эстакады, на которую укладываются кабели, и шефствует над ремонтномеханическои мастерской.


- Я подготовил для отряда Галкина петли, - под общий хохот сообщает Большаков. - Магнитные, - поясняет он.


- Спасибо за уточнение, - с деланным облегчением благодарит Рюрик Максимович Галкин, начальник отряда геофизиков.


- Как проходит расчистка территории? - интересуется Гербович.


- Работают два бульдозера, - информирует Овечкин. - Нашли в снегу пять бутылей глицерина.


- Это наш! - восклицает Галкин.


- Почему твой? - обижается Бардин.


- Одна бутыль разбилась, - продолжает Овечкин.


- Это твоя! - великодушно говорит Бардину Галкин.


- Хорошо, делим пополам, - идет на компромисс Бардин. - По рукам?


- По рукам, - соглашается Галкин.


- Разделили? - с усмешкой спрашивает Овечкин. - Ну и молодцы. Глицерин я забрал себе. Пойдет вместо антифриза.


- Это произвол! - вскакивают одновременно Галкин и Бардин.


- Ладно, разберемся, - сдерживая улыбку, говорит Гербович. - Что у вас, Юлий Львович?


- Предъявляю претензию Петру Федоровичу, - решительно заявляет Юл. Сахаров разгуливает по эстакаде как канатоходец. Ему, при его комплекции, лень, видите ли, спускаться вниз. А техника безопасности?


- Шкуру с него спущу, - обещает Большаков.


- Выражаю также надежду, - сурово продолжает Юл, - что "подрывные элементы" выберут для своих забав полигон на другом конце Антарктиды.


- Но ведь это случайно, - в десятый раз оправдывается Силин.


- Случайно или не случайно взлетают на воздух люди, медицину это не интересует, - парирует Юл. - Главное - что взлетают.


Григорий Мелентьевич Силин тяжело вздыхает - крыть нечем. Несколько дней назад он приказал очистить от мусора довольно-таки захламленную территорию Мирного, и сводная рота борцов за санитарию и гигиену воздвигла и затем подожгла целый Монблан разного хлама. А под снегом таился оставшийся в наследство от одной из предыдущих экспедиций баллон пропан-бутана. Баллон взорвался, украсив Мирный великолепным фейерверком. К счастью, никто не пострадал. Лишь инженерсейсмолог Сергей Просвирнов долго не мог прийти в себя: его датчики показали, что произошло крупнейшее в истории человечества землетрясение.


- Предупреждать надо, - хватаясь за голову, стонал Просвирнов.


- Обязательно, Сережа, обязательно, - успокаивал его Силин, исключительно довольный тем, что не пришлось прибегать к помощи медпункта.


Принимается решение: мусор сжигать только на окраинах Мирного.


- Здесь давно уже пора начать археологические раскопки, - говорит Гербович. - Трудно даже себе представить, сколько всякого добра скрывается под снегом. Идет выгрузка с корабля - и вдруг на несколько дней налетает пурга. Люди забывают, что где лежало, и пиши пропало.


- Есть даже знатоки, - добавляет Силин, - которые "точно знают", где что похоронено. Кладоискатели!


- А ты зря, Григорий Мелентьевич, насчет знатоков иронизируешь, возражает Большаков. - Берусь составить карту кладов, лежащих под снегом на Моренной сопке.


Над Большаковым посмеиваются, и напрасно: я сам был свидетелем того, как под его руководством на Моренной сопке, или просто на Морене, как ее называют, производились исключительно удачаые раскопки. Когда возникла нужда в давно списанном фрезерном станке, Большаков за несколько часов разыскал и откопал его на Морене. Нужен был дефицитный провод, металл - Большаков брал лопату и уезжал на Морену. Так что вскоре насмешки прекратились, чтобы смениться чуть ли не суеверными восторгами по поводу необыкновенных кладоискательских способностей главного инженера.


Совещание заканчивается. Все начальники отчитались, получили задания и расходятся по рабочим местам. Ухожу и я, чтобы записать своя впечатления, ничего не перепутать. Когда я прилетел в Мирный, Гербович тактично обратил мое внимание на лежащую под стеклом газетную вырезку: "... Вчера в Мирном был ветер 30 метров в секунду при температуре 60 градусов ниже нуля", невообразимая чушь, над которой смеются поколения полярников. Намек я понял и принял к сведению.


Не доверяй первому впечатлению, читатель!


Пришло время рассказать об одном участнике антарктической экспедиции, незаурядная личность которого произвела на меня наиболее сильное впечатление. Но к такой оценке я пришел далеко не сразу. Поэтому прошу принять эту порцию размышлений как закуску перед блюдом, которое по вине новара задержалось на кухне и подается со значительным опозданием.


Первое впечатление самое верное? Чушь! Убежден, что этот афоризм просто словесная красивость, порожденная поверхностным умом. Первое впечатление редко бывает верным. Это было бы даже обидно для человека - быть сразу понятым, словно ты не венец творения, вершина и гордость живой природы, а только что продравший глаза и с тупым изумлением взирающий на мир щенок.


Есть две возможности понять человека: либо пережить вместе с ним острую ситуацию, либо съесть пуд соли. Лучше, конечно, острая ситуация, но ведь не всегда под рукой окажется более или менее подходящий пожар или наводнение. Надежнее всего соль. Проживешь с человеком кусок жизни, увидишь, как он работает и как относятся к нему люди, над чем он смеется и что его печалит, и, может быть, поймешь его. Во мне всегда вызывает сочувствие работник отдела кадров, которому для понимания человека выделяется от силы десять-двадцать минут. Согласитесь, что нужно обладать проницательнейшим умом, чтобы за столь ограниченный отрезок времени определить, кго к тебе явился на прием - гений или прохвост.


Вот почему кадровик вынужден верить не человеку, а его документу человека в дело не подошьешь...


Итак, не доверяй первому впечатлению, читатель, и тебе не придется себя упрекать, как пришлось автору этих строк.


Вернусь немного назад, к периоду нашего перехода в Антарктиду. Начальника экспедиции я видел ежедневно на диспетчерских совещаниях, проходивших под его председательством. Руководство "Визе", начальники антарктических станций и отрядов собирались в конференц-зале, а к десяти часам из смежного с залом кабинета выходил Владислав Иосифович Гербович и садился в свое кресло во главе стола. Замечаний опоздавшим он не делал, не слушал их оправдательного лепета и лишь бросал на них мимолетный взгляд, который нарушители дисциплины с приплатой обменяли бы на самую жестокую выволочку.


С первого взгляда Гербович к себе не располагал - слишком суров и неприступен. Казалось, он делает максимум возможного, чтобы подчеркнуть грань, разделяющую простых участников экспедиции и ее полновластного начальника. Правда, знавшие его люди говорили, что Гербович ни шагу не ступит, чтобы снискать себе дешевую популярность, что раскроется он потом, в деле, но для меня это было слабым утешением - шло время, а о человеке, возглавляющем экспедицию, я почти ничего не знал.


Попробую нарисовать его портрет.


Очень высокий, как теперь говорят, баскетбольного роста сорокадвухлетний человек, стройный, как только что выпущенный из училища офицер. Широкие плечи, мощная грудь, мускулистые руки изобличают большую физическую силу, - пожалуй, начальник был самым сильным человеком в экспедиции. Иссеченное полярными ветрами неулыбчатое лицо, твердые скулы боксера, под прорезанным глубокими морщинами высоким лбом - холодные, со льдом светлые глаза. И неожиданно тихий, спокойный голос: когда начальник говорил, воцарялась полная тишина, иначе ничего не услышишь.


Раза два я вынужден был по делам обращаться к начальнику; оба раза он с пониманием отнесся к моей просьбе, но не дал ни единого шанса перевести разговор на внеслужебные темы. Теперь-то я понимаю, что не только я к начальнику, но и он ко мне присматривался, но тогда каждая встреча оставляла осадок неудовлетворенности и, признаюсь, детской обиды: неужели, черт возьми, он не находит во мне ничего интересного? Неужели он бесконечно далек от всего, не имеющего отношения к дрейфующим и антарктическим станциям? И есть ли вообще у него друзья?


Потом я узнал, что друзья у него есть и ноша их нелегка: с друзей Гербович спрашивал куда строже, чем с остальных подчиненных; узнал, что круг его интересов широк и разнообразен, что у него есть своя, выработанная годами точка зрения на взаимоотношения начальника с коллективом, начисто исключающая всякую фамильярность и превыше всего ставящая уважение и доверие, завоеванное в совместной работе; что сын сибирской крестьянки и потомка бунтарей-поляков, сосланных царем "во глубину сибирских руд", он унаследовал от родителей нетерпимость ко всему показному и несправедливому, превосходный ум и железную волю, которую закалил годами дрейфа на станциях "Северный полюс" и в трех антарктических экспедициях.


И по мере того как я это узнавал, моя симпатия росла, и наконец превратилась в глубочайшее уважение и личную привязанность.


А тогда, в период похода к берегам Антарктиды, наши отношения были абсолютно прохладными. Я приходил на диспетчерские совещания, слушал приказы и выступления начальника, улыбался его остроумным шуткам, молча внимал "разносам" по разным поводам и думал про себя, что первое впечатление, увы, меня не обмануло.


Видимость я принимал за сущность, а сущность распознал не скоро.


Фрагменты из жизни начальника экспедиции


Как-то вечером мы выкачивали из-под нашего домика воду. Несколько часов поработали, а потом поставили на электроплитку чайник, заварили крепчайшего чаю и впервые разговорились. В дальнейшем наши чаепития стали традиционными; Владислав Иосифович оказался блестящим рассказчиком, и единственное, о чем я жалею, так это о том, что не записывал его рассказы на магнитофон. И еще о том, что он мало говорил о себе. Но отдельные фрагменты из его биографии я узнал и записал две истории.


У людей, одержимых сильными страстями, не может быть гладкой и спокойной жизни.


Гербович родился в 1927 году и по праву рождения принадлежал к тому поколению советских мальчишек тридцатых годов, которые почти поголовно мечтали стать полярниками и летчиками, потому что главными героями этого поколения были челюскинцы и папанинцы, Чкалов и Громов.


Но мечтали о полюсе все, попали туда единицы.


Дорога на полюс была долгой и трудной. Сначала молодой Гербович приехал учиться в Ленинград, В первые и голодные послевоенные годы он жил на стипендию, большую часть которой отсылал матери. Питался хлебом, морковкой и, для украшения жизни, покупал сто граммов конфет в день. В свободные часы подрабатывал на очистке подвалов, разгрузках, рубил по шесть кубометров дров в день и еще ухитрялся заниматься самбо. Был истопником, электромонтером, грузчиком. Овладел специальностями водителя всех видов полярного транспорта, взрывника, водолаза-аквалангиста, ледового разведчика - последовательно готовил себя к работе в высоких широтах. Несколько лет службы на Северном флоте - и демобилизованный морской офицер Владислав Гербович подошел к порогу Института Арктики и Антарктики. Подошел, отчаянно волнуясь: ради этого мгновения он отказался от военной карьеры, поломал сложившийся уклад жизни и фактически начал ее с самого начала.


- Зимовать на три года на береговую станцию пойдете? - спросил начальник отдела кадров Журавлев, крестный отец многих ныне известных полярников.


Ничего не поделаешь, заветный дрейф на льдине откладывается.


- Да, пойду.


- Хорошо, идите в отдел, учитесь.


Через несколько недель:


- Решили вас направить на более трудную зимовку, на остров, но на два года. Пойдете?


- Пойду.


- Хорошо, идите в отдел, готовьтесь.


Прошло еще несколько недель.


- Решили направить вас на СП. Пойдете?


- Так ведь это моя мечта!


- Будто я этого не знал... - проворчал Журавлев.


На станции Северный полюс-4 Гербович прошел хорошую полярную школу. Двойная нагрузка - он был одновременно метеорологом и начальником аэрометеоотряда - потребовала такой отдачи, что спать удавалось лишь по два-три часа в сутки. Много тяжелых испытаний перенес он во время этого дрейфа, именно тогда он закалил свой характер полярника и окончательно убедился в том, что дорогу выбрал правильно.


От Василия Семеновича Сидорова, который дрейфовал на этой льдине вместе с Гербовичем, я услышал както одну удивительную историю. Я попросил Владислава Иосифовича рассказать ее подробнее.


На льдине жил пес по кличке Профессор. Видимо, в жизни ему не повезло, он сталкивался о людьми, которые сделали все возможное, чтобы собака перестала уважать человека. Профессор был очень сильным, но нелюдимым псом, гладить себя он не позволял: наверное, помнил, как ласкающая рука неожиданно больно его ударила. И лишь к метеорологу Гербовичу он привязался - быть может, впервые в своей не очень веселой жизни. Он ходил с ним на метеоплощадку, сопровождал во всех прогулках по лагерю, спал в тамбуре его домика и ревновал ко всем посягавшим на время и внимание хозяина.


Больше никого Профессор к себе не подпускал. Впрочем, никто и не пытался с ним сблизиться: все знали, что этот странный пес не только не принимает ласки, но и может укусить. Летчиков, которые бывали на станции, Гербович ставил об этом в известность и просил не обращать внимания на Профессора. Но один летчик пропустил предостережения мимо ушей. Он слишком настойчиво пытался добиться расположения строптивой собаки, и Профессор рванул его еа руку.


Тогда начальник станции приказал пристрелить собаку. Гербович ручался, что пес никого не тронет, если его оставят в покое, но начальник стоял на своем - он не любил отменять приказы.


- Да, я так сказал, - подтвердил мне Гербович, когда я спросил его, действительно ли им была произнесена такая фраза. - Сознаю, что не имел права этого говорить, но что было - то было. Я сказал: "Если кто пристрелит собаку - я пристрелю его".


Это уже было ЧП. Начальник станции мог сурово расправиться с Гербовичем и был бы по-своему прав. Но, к чести начальника, он понял, что есть в жизни такие случаи, когда лучше всего не идти напролом. И больше не настаивал на том, чтобы убить Профессора, но приказал его вывезти. Этого приказа Гербович ослушаться не мог. Он добился главного: Профессор остался жить. Пес убегал, никому не давался, и Гербович вынужден был сам погрузить его в самолет и отправить на станцию Нагурского, на Землю Франца-Иосифа.


Через несколько месяцев на СП-4 прилетели корреспонденты. Она рассказали, что на станции Нагурского появилась какая-то одичавшая собака. Людям она не дается, бродит вокруг лагеря и питается отбросами, даже на камбуз ее не заманишь. Все махнули на нее рукой, пусть живет одна, раз так хочет.


Гербович сразу понял, что это за собака, и с того дня мечтал об одном: найти Профессора и увезти его в Ленинград. И по окончании дрейфа Гербович попал на станцию Нагурского. Ему подтвердили: да, такая собака здесь есть, но лучше с ней не связываться, она совершенно дикая и может искусать. Гербович бросился искать пса, стал окликать его - и вдруг из-за сугроба к нему с неистовым визгом бросился на грудь до невозможности исхудалый и грязный Профессор.


Жители полярной станции глазам своим не верили: собака, которой они боялись едва ли не больше медведей, оказалась нежнее заласканного щенка. А Профессор совсем потерялся от счастья. Он ни на шаг не отходил от хозяина, которого так нелепо потерял и так неожиданво обрел вновь. Когда Гербович куда-либо заходил. Профессор бегал у дверей, изнывая от беспокойства. Спал он у самой кровати хозяина, положив на всякий случай лапы на унты. Весь свой неизрасходованный запас любви и нежности пес щедро расходовал на одного человека. Счастью Профессора не было предела, и не менее счастливый Гербович уже готов был отправиться с ним вместе в Ленинград, когда прилетевший на остров ученыйзоолог высказал Владиславу Иосифовичу одну горькую истину. Профессор - ездовая собака, рожденная на льдине, и цивилизация его убьет: таких впечатлений, как обилие людей и быстроходный транспорт, он не вынесет. В первые же дни он либо взбесится, либо погибнет под колесами грузовика... И если Гербович хочет, чтобы собака продолжала жить, чтобы она не подвергла опасности близких ему людей, Профессор должен остаться на Севере.


И сердце Гербовича второй раз обливалось кровью. Профессор что-то понял, он прижимался к ногам хозяина и жалобно скулил. Особенно забеспокоился он на взлетно-посадочной полосе. В дверь самолета он пытался прыгнуть вслед за хозяином, а когда самолет двинулся по полосе, пес долго мчался за ним, струя от винтов его отбрасывала, но он падал, вставал и вновь мчался, пока машина не взмыла в воздух...


Потом Гербович узнал, что Профессор все-таки примирился с жизнью. Человек, которому он позволил себя кормить, оказался тоже метеорологом, как и прежний хозяин, с которым Профессор расстался навсегда. Понемногу он привык к этому человеку, ходил с ним на метеоплощадку на сроки и стал отличным "медвежатником". Его фотография попала даже на страницы журнала "Советский Союз".


История с Профессором, пожалуй, единственная в своем роде, обычно между полярниками и собаками устанавливается полное взаимопонимание. Полярники очень любят своих собак, ласкают их и закармливают сверх всякой меры и никому не прощают плохого к ним отношения.


В одной из предыдущих экспедиций Волосана кто-то ударил в ухо, и с тех пор пес плохо слышит. На редкость везуч был этот человек: он остался неизвестным. плохо провел бы он зимовку, узнай товарищи его имя.


Рюрик Максимович Галкин рассказал мне такой случай. На станции СП-11 один полярник, назовем его М., застрелил собаку, которая его невзлюбила. М. долго отпирался, но улики были неопровержимы, и он сознался. И его подвергли самому жестокому наказанию, возможному на полярной станции: бойкоту. С ним не разговаривали, не отвечали на его вопросы и не садились за один стол. На всю жизнь запомнил М. этот урок.


За многие годы зимовок Гербович выработал, вернее, выстрадал свое кредо руководителя.


За исключением случаев, требующих мгновенного решения, не торопиться с выводами. Десять раз взвесить все "за" и "против", продумать все аргументы и, приняв решение, ни в коем случае от него не отступать.


Не давать категорических оценок подчиненным в начале зимовки. Их лучшие качества, как и худшие, проявятся потом, в полярную ночь. Полярник, как и боксер на ринге, славен "концовкой" - именно тогда станет окончательно ясно, что он за человек. Этот очень важный для себя тезис Гербович подкрепил рассказом, к изложению которого я скоро перейду.


Характеристики каждому полярнику дается коллективом отряда, открыто обсуждается и лишь затем подписывается начальником экспедиции. Характеристика, рожденная в келейной обстановке, может оказаться слишком субъективной. Макаренко доказал это в "Педагогической позме" - книге, чрезвычайно полезной начальнику любого ранга.


Пьянство - враг человека вообще, и смертельный враг полярника. Раз в неделю, в субботу, по стакану вина и только в кают-компании - таков закон Пятнадцатой экспедиции. Никому и ни под каким предлогом дополнительного спиртного не получить. Я был свидетелем такой сцены. К Гербовичу пришел полярник: завтра его жене исполняется пятьдесят лет, и он просит бутылку коньяку, чтобы отметить эту дату в кругу нескольких друзей.


- Через три дня, в субботу, - ответил Гербович


- Но у нее день рождения завтра! Завтра!


- Вашу жену мы поздравим всем коллективом. Через три дня.


Товарищ ушел, возмущенный черствостью и несправедливостью начальника. А через три дня, когда в каюткомпании прозвучал тост за здоровье его жены, он многое понял. Поняли и другие, больше никто за всю зимовку не ходил к начальнику за вином. Знали, что это бесполезно, что закон один для всех.


Ничто так не дискредитирует руководителя, как погоня за дешевой популярностью. Отношений к начальнику, который не завоевывает, а покупает дружбу подчиненных мелкими поблажками, ироническое, его приказы не будут иметь цены. Поэтому в отношениях с подчиненными Гербович не допускает фамильярности.


К людям, которым он перестает доверять, Гербович беспощаден. Из Ленинграда должен был идти на "Визе" повар Л. Его уже оформили в штат экспедиции, выдали документы и вместе с другими товарищами назначили на дежурство. Л. не явился - выпил с друзьями.


- Вы знали, что должны идти на дежурство? - спросил Гербович.


- Знал. Но так получилось... Приятели...


- Тогда так: в Антарктице вам делать нечего.


- Как нечего?!


- Да, так. Подавайте заявление об уходе.


Л. умолял, плакал, клялся и божился тщетно. Вместо него Гербович за два дня до ухода "Визе" оформил дублера Васю Кораблева и не ошибся. Станция Новолазаревская получила хорошего повара.


- Я знаю, что принадлежу к числу тех людей, которых поначалу недолюбливают, - сказал мне как-то Гербович. - Но своим принципам не изменяю. Знаю и то, что в ходе зимовки отношение ко мне меняется. Я люблю свой коллектив, предан ему, и в конце концов люди это понимают.


Я разговаривал со многими полярниками, которые не раз зимовали под началом Гербовича. И они подтвердили: да, дело обстоит именно так. Суровый и непреклонный, Гербович поначалу у многих вызывал антипатию. Но когда по окончании зимовки у этих людей спрашивали, с кем бы они хотели пойти в очередную экспедицию, все говорили одно и то же: "Конечно, с Гербовичем!"


Потому что знали: Гербович никогда и никого не оставит в беде. Знают, что, если предстоит опасное дело, первым пойдет начальник. Солдат высоко ценит генерала, который так поступает.


В декабре 1970 года из Мирного на Восток ушел санно-гусеничный поезд. На сто сороковом километре у механика-водителя Юрия Ищука начался острый приступ аппендицита. В условиях похода операцию делать невозможно. Возвращаться - значит поставить поход под угрозу срыва. И Гербович с двумя товарищами из Мирного на вездеходе отправился за Ищуком - на одном вездеходе по Антарктиде, через зону трещин. Случись авария, несчастный случай, от которого в Антарктиде никто не застрахован, - и жизнь экипажа вездехода оказалась бы под угрозой: выручить его было бы некому. Нужно большое мужество, чтобы так поступить. Дерзкая вылазка удалась, все закончилось благополучно. В то время я уже был дома и с большим удовлетворением прочитал описание этого эпизода в "Правде".


Таков начальник экспедиции, таково и его ближайшее окружение. Гербович осуждает руководителей, приближающих к себе посредственностей. Такие начальники черпают у штаба не новые идеи, а лишь безоговорочную поддержку своих распоряжений, даже если они явно нелепы. Гербович считает, что окружающие, наоборот, должны питать руководителя своими мыслями, будоражить его. Поэтому он полон уважения к своему постоянному оппоненту Большакову, вечно вступающему в споры Силину, много ему подсказывающему Овечкину - не только безупречным, но и мыслящим исполнителям.


И вокруг Гербовича постепенно складывается костяк людей, идущих за ним уже третью экспедицию, людей, оценивших по достоинству этого исключительно справедливого и честного человека с поистине железной волей. Из своей Двенадцатой экспедиции Гербович взял ядро - тридцать процентов коллектива. Из нынешнего состава в будущую экспедицию он намерен взять уже половину.


Еще по дороге в Антарктиду я слышал от товарищей об одной эпопее, связанной с именем Гербовича. Она показалась мне столь исключительной по своему драматизму, что я попросил Владислава Иосифовича рассказать о ней подробнее.


Но немного предыстории.


Место для антарктической станции Лазарев было выбрано не совсем удачное - ее построили на шельфовом леднике. Между тем в глубине материка, в восьмидесяти километрах от моря, находится оазис Ширмахера - один из интереснейших районов Антарктиды. Было решено новую станцию соорудить здесь, а Лазарев законсервировать. Обживать оазис в 1961 году довелось группе полярников во главе с Гербовичем. Они и основали Новолазаревскую - самую, пожалуй, уютную станцию на материке. Свободные ото льда и снега горы, озера с пресной водой, относительно мягкий микроклимат - чего еще, казалось бы, желать? И лишь один существенный недостаток портил картину: чрезвычайно тяжелая дорога к морю, идущая через многочисленные ледниковые трещины.


Смена коллектива полярников осуществлялась так. "Обь" подходила к району станции Лазарев, где ее уже поджидал пришедший с Новолазаревской санно-гусеничный поезд. Новая смена отправлялась на место зимовки и месяца два жила вместе со старой: входила в курс дела, принимала научную эстафету. За это время "Обь" совершала обход остальных станций и возвращалась обратно, а старая смена вновь подходила на санно-гусеничном поезде к станции Лазарев и салютовала кораблю, который должен был забрать полярников на Родину.


В этом до деталей разработанном плане было предусмотрено все, кроме стихии.


В начале апреля 1962 года двенадцать полярников, возглавляемых теперь уже бывшим начальником Новолазаревской Гербовичем, совершили переход к морю и прибыли на береговую станцию Лазарев. Позади почти полтора года нелегкой зимовки, впереди - долгожданное возвращение домой. Все разговоры - об этом, самом важном в жизни полярника событии. С часу на час к барьеру должна подойти "Обь"!


И тут произошло непредвиденное.


Обычно в начале апреля море в районе Лазарева бывало свободно ото льда. Но на этот раз стихия сыграла с полярниками злую шутку. К барьеру "Обь" не подошла: ей преградил путь мощный ледяной пояс шириной до ста тридцати километров. Капитан Свиридов по радиотелефону сообщил Гербовичу, что через десятибалльный лед "Оби" не пробиться. Есть один-единственный выход из положения, его предложили летчики, находящиеся на борту "Оби". На станции Молодежная стоит на приколе самолет ЛИ-2; дизель-электроход возвратится на Молодежную, летчики подготовят машину и прилетят на станцию Лазарев, чтобы эвакуировать полярников по воздуху.


И "Обь" ушла на Молодежную - это тысяча пятьсот километров в один конец. Наступило томительное ожидание. Над возвращением домой нависла совершенно реальная угроза. Мысль об атом невыносима для всех. И все же в коллективе наметились две группы, которые восприняли ситуацию по-разному.


Первая - шесть человек, костяк старой смены: Гербович, метеоролог Артемьев, радист Титовский, механик Семочкин, повар Евграфов и механик-водитель Зотов. Они мечтали о возвращении на Родину не меньше других, но, бывалые полярники, привыкли в своей жизни считаться с обстоятельствами. И эти люди держались в сложившейся ситуации с исключительным достоинством.


Вторая группа - тоже из шести человек. Среди них не было трусов трус в Антарктиду вообще не пойдет, но они чуть пали духом, их заметно ошеломила перспектива остаться на вторую зимовку.


И в этой обстановке Гербович принял одно из самых ответственных решений в своей жизни: просить руководство экспедицией н е п о с ы л а т ь н а Л а з а р е в с а м о л е т ЛИ-2. Слишком опасно в одиночку совершать такой перелет. Случись что-нибудь с машиной - кто спасет ее экипаж?


Трудно было полярникам отказаться от этой, как всем было ясно, последней надежды на возвращение домой, трудно было примириться с таким крутым поворотом судьбы. Но, к чести полярников, большинством голосов предложение начальника было принято.


И Гербович дал радиограмму: в связи с тем, что эвакуация со станции Лазарев связана с риском для жизни экипажа самолета, коллектив старой смены согласен остаться на вторую зимовку.


Гербович сознавал, какой она будет тяжелой, эта вторая зимовка. Двенадцать человек остаются со скудными запасами продовольствия, почти без курева, без книг и кинофильмов и, главное, без научного оборудования. Они обречены на бездействие - нет ничего более тягостного для энергичных людей. У одного больна мать, у другого выходит замуж дочь, у третьего срывается защита диссертации, у четвертого... Да что там говорить! У каждого что-то наболело, каждого терзала тоска по дому, по родной земле...


Однако руководство экспедиции, оценив по достоинству радиограмму Гербовича, сочло, что еще не все возможности исчерпаны. Да, ЛИ-2 посылать опасно, слишком велик риск. Однако на Молодежной были еще два разобранных самолета АН-2. "Аннушки" погрузили на борт "Оби" и вновь пошли к Лазареву, чтобы попытаться найти взлетно-посадочную полосу и перевезти людей на корабль.


С непередаваемой радостью встретили пленники Антарктиды эту весть. Поянился шанс, и всем хотелось в него верить. И люди на берегу замерли в ожидании.


Наконец "Обь" подошла к кромке ледяного поля, еще более мощного, чем две недели назад; теперь уже корабль отделяли от берега триста семьдесят километров льда. Но это не беда, лишь бы нашлось годное для полосы место. Несколько дней "Обь" ходила вдоль кромки ледяного поля, и эти дни люди на станции Лазарев почти не спали.


И вновь поиски полосы оказались безрезультатными. Более того, кончились запасы топлива, осталось лишь столько, сколько необходимо для перехода к ближайшему порту. Три недели потратили моряки на то, чтобы спасти из плена своих товарищей полярников. Все, что было и человеческих силах, моряки сделали.


И в последнем разговоре по рации Гербович поблагодарил их, пожелал счастливого плавания и просил поклониться родной земле.


"Обь" взяла курс на Родину.


Теперь уже двенадцать человек точно знали, что они остались на вторую зимовку. Это еще год в Антарктиде, еще одна полярная ночь - не всякий человек найдет в себе силы с достоинством выдержать такое испытание. И Гербович готовился к самой трудной зимовке в своей жизни. Прежде всего следует поднять жизненный тонус второй шестерки, во что бы то ни стало занять людей делом: создать курсы по изучению радио, дизелей, гляциологии, английского языка. По возможности вести наблюдения, научную работу. Не расслабляться ни на одну минуту!


Но буквально на следующий день после ухода "Оби" произошло событие, о котором долго будут вспоминать поколения полярников. Еще много лет они будут из уст и уста передавать историю о том, как всесильная Антарктида не сумела удержать в своих снегах двенадцать скованных по рукам и ногам пленников. "Обь" набрела на айсберг, словно созданный природой для устройства идеальной взлетно-посадочной полосы! Высота - вровень с бортом корабля, длина около двухсот метров, ровная, как скатерть, поверхность. Такие айсберги встречаются один на тысячу. Легче поймать в авоську падучую звезду, чем найти в Южном Ледовитом океане такой айсберг.


Каждый час приносил новости, одна лучше другой: "Аннушки" стрелами выгружены на айсберг... Летчики Завьялов и Ляхов ладят самолеты... Произведен пробный полет...


- Готовьтесь принимать самолеты! - радировал Гербовичу капитан Свиридов.


Но трудно отпускает от себя Антарктида... Если Завьялов прилетел на станцию благополучно, то Ляхов с огромным трудом дотянул до берега. Из-за обнаружившейся в полете неисправности самолет чудом держал высоту. А ведь путь частично шел над открытым морем, над которым одномоторным самолетам вообще летать запрещено.


Итак, два самолета, из которых один поврежден. Каждый из них может взять на борт шесть человек без вещей. Кому на каком самолете лететь?


Вопрос решился сам собой, ибо уже произошел естественный отбор.


Гербович и пятеро его товарищей, костяк коллектива старой смены, улетели на поврежденной машине Ляхова. Это был драматический полет, лыжи едва ли не шаркали по торосам. Но самое главное началось потом, когда Ляхов никак не мог сесть на айсберг - у "Аннушки" не хватало сил подняться на тридцать метров. Несколько раз Ляхов облетал айсберг, шел на посадку - и разворачивался обратно. Пятая попытка оказалась удачной, хотя и она, казалось, завершится бедой: "Аннушка" плюхнулась на айсберг недалеко от края, но бортмеханик Журавлев выскочил на ходу и завернул машину за хвост.


Итак, все закончилось благополучно и "Обь", героическая, легендарная "Обь" повезла многострадальную дюжину новолазаревцев на Родину.


Но не закончилось еще действие естественного отбора! Оно продолжалось и оказало свое влияние на будущее людей, прошедших через ее жестокое сито.


Вот как сложилась судьба первой шестерки через десять лет.


Гербович, бывший начальник станции, стал кандидатом географических наук и дважды начальником советских антарктических экспедиций.


Артемьев, бывший метеоролог, стал дважды начальником антарктической станции Восток.


Титовский, бывший радист, также стал дважды начальником антарктической станции Молодежная.


Семочкин, бывший механик, был дважды начальником дизельной электростанции в Мирном.


Повар Евграфов еще четырежды участвовал в антарктических экспедициях.


Лишь Зотов по состоянию здоровья вынужден был уйти на пенсию.


Со всеми людьми из этой славной шестерки, кроме Зотова, я встречался в Антарктиде и рад, что мне довелось с ними познакомиться. А те шестеро, образовавшие вторую группу? Почти все они ушли, решили не связывать больше своей судьбы с высокими широтами. Естественный отбор их отсеял.


Так "закольцевалась" эта антарктическая новелла.


"Бог погоды" и его "апостолы"


На очередном диспетчерском совещании всех до слез рассмешил Бардин. Вчера, давая прогноз погоды, он предсказал для "Оби" десяти-одиннадцатибалльный шторм. Шкарупин, вечный оппонент Бардина, весьма скептически на это заметил, что завтра капитан Купри сообщит: "Ясный, солнечный день. Экипаж загорает. Сердечный привет Бардину".


Легко себе представить, с каким нетерпением Геннадий Иванович ожидал начала диспетчерского совещания! Он буквально не находил себе места.


- Жалко, что мы еще не на "Оби", - посмеивался Шкарупин, - погрелись бы, отдохнули...


"Погоди, погоди!" - мстительно шептал про себя Геннадий Иванович.


Довольные таким развлечением, участники совещания подшучивали над Бардиным и ждали развязки. И вот начальник экспедиции сел на свое председательское место и взял в руки сводку.


- Купри сообщает... (напряженная тишина) "Обь" попала в одиннадцатибалльный шторм...


- Что я говорил! - ликуя и светясь всем лицом, воскликнул Бардин.


Это было не по-христиански - хохотать, когда родную и всеми любимую "Обь" швыряет в океане, как пробку, но удержаться было невозможно: так откровенно счастлив был посрамивший Шкарупина Геннадий Иванович.


"Аэрологов начальник и метеорологов командир", Геннадий Иванович занимал в экспедиции штатную должность "бога погоды". Невысокого роста, с черной лохматой бородой, неизменно корректный и деловитый, он был симпатичен не только своей внешностью и манерой поведения, но и страстной влюбленностью в профессию. Неточный прогноз означал для него бессонную ночь. И хотя, честно говоря, таких ночей у него было немного, каждая неудача лишала его аппетита. В таких случаях Бардин входил в кают-компанию с ненужной деловитостью, нервно садился на свое место и, подчеркнуто не обращая внимания на насмешников, молча слушал их разглагольствования. Особенно изощрялся геофизик Георгий Куделин.


- Лишние расходы, - пояснял он свою мысль чересчур громким голосом (чтобы слышал Бардин). - Шутка ли - целый штат синоптиков! Нужно было привезти в Мирный одну старушку с ревматизмом, печку ей поставить и подсунуть магнитофон, чтобы "охи" и "ахи" записывал.


И далее следовала дежурная шутка насчет Дня синоптика, который, разумеется, будет отмечаться первого апреля.


- Мы как врачи, - жаловался Геннадий Иванович, - у нас запоминают только ошибки.


Из разговора с ним я узнал, что только в 1948 году в шестнадцатилетнем возрасте Бардин впервые увидел поезд. Это в наше время, когда годовалая кроха уверенно поднимается по трапу самолета! Я потребовал объяснений. Оказалось, что Геннадий Иванович - представитель национальности ханты, одного из наших коренных северных народов.


Хантов в стране всего двадцать пять тысяч, и одного из них они послали в Антарктиду! В отдаленном прошлом предки современных венгров жили на Восточном Урале, а хантыйский язык близок к венгерскому по строю и словам домашнего обихода. Парадоксы великого переселения народов! Баски - выходцы с Кавказа, жители острова Пасхи - из Южной Америки... Впрочем, люди уже перестали удивляться подобным открытиям и воспринимают их хладнокровно; после того как Дарвин доказал, что король и последний бродяга с единственной парой штанов происходят по прямой линии от одной и той же гориллы, человечество трудно чем-либо ошеломить. И если упомянутый бродяга с воплем "Привет, братишка!" не бросается королю в объятия, то не потому, что не имеет на это права, а лишь потому, что опыт научил его не фамильярничать с богатыми родственниками: могут неправильно понять и накостылять по шее.


А поезд Бардин увидел, когда по окончании школы поехал в Ленинград, в Институт народов Севера. Потом он закончил Высшее мореходное училище и с 1955 года не расстается с высокими широтами. Очки с толстыми стеклами помешали Геннадию Ивановичу стать капитаном дальнего плавания, но кандидату географических наук они вполне к лицу.


В "небесной канцелярии", я бывал часто. Здесь из комнаты в комнату ходили вдумчивые бородатые люди с картами погоды и фотоснимками, полученными от спутника Земли.


- Ишь какой циклон идет, - говорил один. - Зацепит Мирный хвостом али пронесет?


- Готовь лопаты, братцы, - авторитетно гудел второй. Двадцать-двадцать пять метров в секунду.


- А на Моусоне все тридцать, - включался третий. - Надо их предупредить.


"Бог погоды" Мирного и его "апостолы" снабжают прогнозами всю Антарктиду. Наши сводки ежедневно получают австралийские станции Моусон и Кейси, французская - Дюмон-Дюрвилль, японская - Сева. Своих бюро прогнозов у этих станций нет, и посему они с благодарностью принимают наши предсказания.


На следующий день австралийцы передали Бардину свое полярное спасибо. Они собирались в санно-гусеничный поход на двести миль в горы, но, получив наш штормовой прогноз, от похода воздержались. Была пурга, да еще какая! Прибыла благодарность и со станции Кейси: радиограмма Бардина заставила капитана австралийского судна воздержаться от выхода в море, где его наверняка бы весьма основательно тряхнуло. В нескольких сотнях милях от Мирного промышляет китобойная флотилия "Советская Украина", которая тоже шагу не делает без бардинских прогнозов. Не говоря уже о летчиках: лететь или не лететь им на Восток, решают Бардин и его ребята.


Вечером в их доме торжество: отмечается день рождения аэролога Валерия Смирнова и метеоролога Юрия Зусмана. В субботу за здоровье именинников в кают-компании поднимет бокалы весь коллектив Мирного, а пока "в порядке репетиции" идут в ход скудные подпольные запасы, чудом сохранившиеся остатки былой роскоши.


Валерий Смирнов малость удручен: по его вине на столе нет бутылки коньяку.


- Схалтурил! - поругивают его ребята.


И Валерий виновато разводит руками: да, схалтурил, не сумел... побить рекорд.


Дело в том, что Борис Сергеев и Коля Фищев на Востоке запустили радиозонд на сорок пять километров. И Гербович во всеуслышание объявил: если и аэрологам Мирного удастся побить рекорд, они получат бутылку коньяку. Всю неделю аэрологи из кожи вон лезли, чтобы украсить праздничный стол заветной бутылкой, но не дотягивали одного-двух километров... Зато закуска была щедрой. Ее обеспечил инициативный Бардин. Он догадался записать на магнитофон радиопередачу из Москвы для полярников Мирного, где был один воистину бесценный кадр: выступление внучки повара Евграфова, которая лепетала "дедуленька" и тому подобные замечательные слова. И теперь владелец пленки, как демонискуситель, время от времени вкрадчиво говорит повару:


- Хочешь еще разок послушать внучку, Михайлыч? Приходи с закуской!


И Виктор Михайлович Евграфов, который любит свою внучку, "как сорок тысяч дедуленек любить не могут", ворчит, но - что поделаешь? - приходит. В Антарктиде, где жизнь редко балует полярников, каждая маленькая радость высоко ценится и запоминается надолго.


Самому Бардину на день рождения совершенно уж потрясающий сюрприз преподнесли радисты. "Бог погоды" сидел на троне в своей резиденции, раздумывая, какой силы циклон обрушить на континент, когда зазвонил телефон.


- Слушает Бардин.


- Здравствуй, папочка, Игорь говорит!


У Бардина язык прилип к гортани. Сын долго кричал: "Алло, алло!" пока папочка не пришел в себя.


Застольный разговор пошел о сюрпризах.


- На СП-17, - вспоминал Валерий Смирнов, - как раз ко дню рождения нашего метеоролога летчики привезли три ящика с посылками. Собрались мы в кают-компании, радостные и возбужденные, и начали распаковывать ящики. Читаем на первой посылке: "Николаю Б." (Валера назвал фамилию известного в кругу полярников механика). "Поздравляем Колю", читаем на следующей: "Николаю Б.". Еще раз его поздравляем и снова читаем: "Николаю Б.". Что за наваждение? Очередная посылка - Николаю Б. Еще одна - Николаю Б! Ребята взбесились - две трети всех посылок пришло Коле, который хлопал себя по бедрам и радостно хохотал во все горло. От приятельниц получил... Мы его тогда чуть не растерзали!


- Самый оригинальный подарок на день рождения, - включился другой рассказчик, - получил на Новолазаревской Павел Андреевич Цветков. Отобедав, пришел к себе отдохнуть. Что за чертовщина? На его постели лежала наковальня весом более ста килограммов. Несколько человек вынесли ее из дизельной, когда Семочкин отлучился. И тут же донесли Семочкину, что Павел Андреевич наковальню стащил для гимнастики вместо штанги. Семочкин бегом к Цветкову.


- Неси на место!


- Да на кой шут она мне нужна?


- А зачем брал? Неси на место!


Пришлось тащить. А другому приятелю механики на день рождения втащили в комнату списанную лебедку. Месяц разбирал ее по частям и выкидывал.


Застольная беседа сворачивается - именинникам пора на вахту. Жизнь у них нелегкая, особенно у Юры Зусмана. Метеорологи на полярных станциях вообще самые загруженные люди, а тут еще и напарник Юре попался неопытный. Спит Юра дробными отрезками, как вахтенный матрос, но больше четырех-пяти часов в сутки редко получается.


Валеру беспокоит другая проблема: начинает пуржить. Ветер может подхватить радиозонд и швырнуть его на скалы Комсомольской сопки, на айсберги, на линии электропередачи. А вновь добывать водород и заполнять оболочку - работа, которую можно сравнить разве что со вторичным мытьем вымытого пола, когда у начальства на белой перчатке оказалось темное пятнышко.


- В Восьмую экспедицию, - припомнил Бардин, - начальником аэрометеоотряда был Виталий Бабарыкин. Нам с ним скучать не приходилось. Однажды в сильную пургу аэролог Володя Баяревич заявил, что радиозонд запустить невозможно.


- Спорим на половину бороды? - предложил Бабарыкин.


- Идет! - согласился Володя.


Бабарыкин изрядно помучился, но зонд выпустил, и Володя месяц веселил весь Мирный своей ампутированной бородкой.


- Так если у тебя, Валера, есть сомнения, - тихим голосом заключил Бардин, - я готов.


И ласково погладил свою черную лохматую бороду.


Валера столь же ласково погладил свою, трогательно поблагодарил начальника за заботу и побежал в аэропавильон.


Поездка на Морену


Синоптик Геннадий Милашенко разложил передо мной принятые со спутника Земли фотографии.


- Узнаете?


- Австралия, - неуверенно сказал я.


- Правильно, - кивнул Геннадий. - Африка. А это?


- Австралия?


- Уже ближе, Антарктида, - похвалил Геннадий. - А это?


- Австралия! - упрямо буркнул я.


- Верно. Вот юго-западное побережье, а вот крохотная точка, которая должна вас заинтересовать. Видите, рядом с дымкой?


- Неужели "Обь"? - обрадовался я. Геннадий кивнул. - А что это за дымка?


- Не поняли? - удивился Геннадий. - Капитан Купри раскуривает трубку.


Через три недели в Мирный придет "Обь". Этого дня ждут с нетерпением и грустью. С нетерпением - те, кому пришло время возвращаться на "Оби" домой. С грустью - те, кто отсалютует "Оби", стоя на берегу. Разрядят ракетницы, разойдутся по рабочим местам и на несколько дней погрузятся в самих себя: нужно время, чтобы осмыслить этот факт - проводы на Родину последнего корабля.


А тридцать пять человек - сезонники и летный отряд - каждый день обмениваются свежими новостями. Иногда новости бывают отличными: "Обь" прошла за сутки двести тридцать миль!" Иногда - унылыми: "Тянитолкай, а не корабль... За сутки - движение назад..." - это "Обь" попала в шторм...


Через несколько дней "Обь" подойдет к западному побережью Австралии, погрузит в трюм овощи и фрукты, развернется и отправится в долгий путь по всем советским антрактическим станциям. И первый заход к нам, в Мирный. Долгожданный заход!


На сопку Моренная, в районе которой пришвартуется "Обь", мы отправились на вездеходе начальника экспедиции. Этот вездеход - одна из главных достопримечательностей Мирного; у персональной машины Гербовича любят фотографироваться, причем на цветную пленку, ибо в оформление вездехода наш лучший художник сварщик Иван Андроник вложил бездну изобретательности. Машина выкрашена в красный цвет. На правой дверце - белые шашечки такси, сзади - традиционный пингвин, указующий ластом на надпись: "Не уверен - не обгоняй!" На дверце водителя грозное предупреждение: "For chif only", что в переводе с английского означает: "Только для шефа!" На легкомысленно раскрашенный вездеход нельзя смотреть без улыбки - обстоятельство, нисколько не смущающее Владислава Иосифовича, который считает, что чем больше полярники будут улыбаться, тем лучше пойдут дела. На своей машине начальник, большой любитель этого дела, разъезжает по Мирному и его окрестностям, осуществляя "проверку исполнения" разных приказов и решений.


Вездеход обычно провожают улыбками, а сегодня даже смехом. Почему - мы поняли, когда приехали на Морену: неугомонный Андроник привязал к заднему бамперу длинный хвост из мочала.


Припай ушел, и море было свободно ото льда - если не считать многочисленных айсбергов, которые окаймляли Мирный, как сторожевые башни. "Обь" пришвартуется здесь, у ледяного барьера высотой метров в двадцать.


Швартовка будет сложной и далеко не безопасной. Барьер на всем своем протяжении покрыт броней снежных наносов, и время от времени огромные глыбы снега обваливаются. На наших глазах рухнул в океан настоящий маленький айсберг весом в добрую сотню тонн. Сказочно прекрасное зрелище - с точки зрения людей, стоящих на почтительном расстоянии. А когда в Первую экспедицию примерно такой же кусок барьера свалился на борт дизель-электрохода "Лена", личный состав экспедиции надел траур: вслед за погибшим на припае Иваном Хмарой в списке жертв появились новые имена.


Вот почему выбор места для швартовки - чрезвычайно ответственная операция, которую руководство экспедиции осуществляет коллегиально. Гербович, Силин, Большаков и Овечкин должны были определить, куда подойдет "0бь".


Гербович поставил свой вездеход параллельно барьеру - факт, которому я поначалу не придал значения. Но когда вслед за нами прибыл бульдозер и остановился перпендикулярно барьеру, Овечкин немедленно приказал водителю развернуться на девяносто градусов.


- А вдруг тормоза не в порядке? - пояснил он свое распоряжение. Вода в море холодная, не купальный сезон.


- Правильно, - одобрительно сказал Гербович. - На Новолазаревской был случай, когда Семочкину пришлось догонять тягач, который двинулся без водителя в море: догнал и остановил буквально в двух шагах от барьера. На той же станции, когда прилетел первый самолет, к нему подъехали на тягаче, выскочили, а тягач покатился к самолету - чуть не в метре остановили!


Гербович, Силин и Овечкин пошли осматривать вмерзший в снег трап, а Большаков сделал несколько шагов вперед и начал палкой разрыхлять твердый наст.


- Знаете, где мы стоим? - спросил меня Петр Федорович.


- На барьере.


- Смотрите.


Палка утонула в трещине, и я еле удержался от того, чтобы не отпрянуть наэад.


- Снежный нанос, - пояснил Большаков. - Весь вопрос в том, насколько крепко он держится. Придется проверить еще разок перед приходом "Оби".


Потом мы поехали к одному из святых мест Мирного - памятнику Анатолию Щеглову. Ему было двадцать четыре года, когда он погиб в ледниковой трещине. В тягаче с балком находилось трое: двоих спасательной экспедиции удалось вытащить, а Щеглову, механику-водителю, уже никто не мог помочь. Провалившийся тягач зацепился на глубине нескольких десятков метров за края трещины и повис над бездной, придавив Анатолия краем кабины. И он навеки остался в своей ледяной могиле.


Люди, приходящие к памятнику, снимают шапки. Отчаянно сопротивляется Антарктида человеку, не прощает ошибок. Оказавшись в опасной зоне, водители иногда ведут тракторы "на вожжах" - привязывают к рычагам веревки и идут за машиной. Так, кстати, и поступил Иван Луговой, когда спасательный отряд приблизился к месту гибели Щеглова. Так поступают и другие умудренные опытом водители. Они теряют время, но сохраняют жизнь. Известное противоречие молодость и опыт...


Дорогой ценой мы приобретаем свои познания в этом мире.


Кают-компания


Когда полярнику грустно, когда одолевают мысли о семье и далеком доме, когда кажутся постылыми вечные снега, айсберги, пингвины и невыносимо сознание того, что до прихода корабля нужно прожить бесконечную полярную ночь, - не оставайся наедине с самим собой, товарищ! Одевайся и иди в кают-компанию. Здесь такие же люди, как и ты, из такой же плоти и крови, столь же сильно тоскующие по Родине. Но когда вы окажетесь вместе, вам будет легче.


Будь благословенна, кают-компания полярной станции! Ты питаешь тела и врачуешь души, ты животворная влага, не дающая засохнуть вырванному с корнем дереву, ты философский камень, превращающий мрачного пессимиста в бесшабашного шутника.


Я где-то читал про полярную станцию будущего, обитатели которой нажимают кнопку и получают в свои комнаты обеды, завтраки и ужины. Одумайтесь, несчастные слепцы, ваши кнопки - от лукавого! Надевайте унты и каэшки и бегите сломя голову искать общество себе подобных, ибо полярник без коллектива противоестествен, как запертая в клетке птица.


Кают-компания - это не столовая и не клуб, этонечто большее и высшее. Это исповедальня, ритуальный храм, павильон для игр, арена всевозможных розыгрышей и биржа обмена новостями. Кают-компания - вечный источник бодрости, в который входишь усталым и размагниченным, а выходишь свежим и бурлящим, как прошедшая через сатуратор вода.


Если полярник за год не полюбил свою кают-компанию, если, вернувшись домой, он не поминает ее добрым словом и тайком по ней не вздыхает, значит, профессию он выбрал неправильно. Потому что нельзя просто любить высокие широты - прежде всего нужно любить людей, с которыми вместе мерзнешь и греешься, рискуешь жизнью и радуешься, тоскуешь по дому и переживаешь незабываемые мгновения возвращения.


Кают-компания Мирного погребена под сотнями тонн снега. Построенная четырнадцать лет назад на поверхности, она с каждым: годом погружалась вниз на полметра, и теперь уже нужно спуститься по двум лестничным пролетам, чтобы попасть в зал, украшенный частоколом подпорок. Здесь стоят обеденные столы, которые по субботам выстраиваются в банкетные линии, тут и кухня, на которой хозяйничает самый популярный в Антарктиде повар Виктор Михайлович Евграфов, участник шести экспедиций. По вечерам здесь играют в бильярд, забивают "козла" и смотрят кино. Карт в Мирном нет. Полярники говорят, что любой, даже самый крепкий, коллектив могут разрушить карты и женщины. Антарктида - мужской континент, а карты Гербович раз и навсегда лишил права гражданства. Но если без карт полярники не скучают, то жены занимают почетное место в их мыслях и разговорах.


- Ночью, - трогательно рассказывает отзывчивым друзьям их сосед по столу, - я услышал Наташин голос: "Коля!" Открыл глаза...


- ...а у постели, - подхватывает приятель, - стоит начальник отряда и нежно воркует: "Долго будешь дрыхнуть? Вставай, снег расчищать пора!"


Женская тема - любимая и бесконечная.


- И вот Пашка за два дня до ухода "Оби" познакомился, с ходу влюбился и сделал предложение. А по правилам не расписывают - выдержите, мол, месячный испытательный срок. Начальник экспедиции тогда написал ходатайство и по спецразрешению Пашку с той особой поженили. Всю последнюю ночь праздновали свадьбу, только под утро Пашка спохватился, что не успевает со своей молодой это... поговорить на личные темы. Утром "Обь" ушла, молодая помахала с причала платочком, и Пашка отправился на год покорять Антарктиду. Весь год изнывал от любви, чуть не половину суточных на радиограммы перевел, и вот наконец возвращается домой. Смотрит на причал - не узнает свою нежно любимую! Фотокарточку захватить забыл, помнит только, что беленькая, курносенькая и стриженная под овечку и что пальто с лисой! Но ведь уходил-то он поздней осенью, а вернулся весной! И она теперь другая, и у него портрет не тот - свежей бородой причал подметает. Выбрал одну, вроде похожа, и тактично опрашивает: "Как вас, тысячу раз извините, кличут по имени?" "Люба". - "Дорогая!" - завопил Паша и полез целоваться. Получил по портрету - не та Люба. Когда уже все разошлись - нашел...


Готовимся к походу


О женах в Антарктиде - только хорошее. Даже те полярники, которым супружеская жизнь принесла не одни радости, после долгих раздумий прощают женам их реальные и выдуманные недостатки. "Очищаемся и влюбляемся заново", - как говорил на Востоке Василий Семенович Сидоров.


На станции Новолазаревская однажды произошла такая история. На тумбочке у постели механика-водителя Б. стояла фотокарточка женщины. В комнату вошел один из сезонников, помогавших строить станцию, и, не потрудившись узнать, кто изображен на снимке, отозвался о женщине с грубым цинизмом. Не тратя времени на объяснения, механик-водитель избил хама. Тот побежал жаловаться начальнику станции Гербовичу. Драка - чрезвычайное происшествие на полярной станции! Владислав Иосифович разобрался в ситуации и сказал пострадавшему:


- Как начальник, я не одобряю поступка Б. Но на его месте я поступил бы точно так же.


- Я ведь не знал, что это его жена!


- Могли спросить. Но даже это вас не извиняет.


- Буду жаловаться!


- Пожалуйста. Можем хоть сейчас собрать коллектив. Не думаю, что это принесет вам большое удовлетворение.


Пострадавший подумал - и предпочел извиниться. Но все равно отношение к нему на станции было такое, что он рад был скорое ее покинуть.


Кают-компания гудит, за каждым столом - свое.


- А у нас на СП... - вспоминает один.


- Официант! Дюжину пива и воблу! - под общий смех требует другой.


Геофизик Володя Куксов шумно обсуждает с инженером-электриком Юрием Козельским условия шуточного матча-реванша на бильярде. В Двенадцатую экспедицию, под самый конец зимовки, в ходе партии они дошли до того, что Козельский играл в одном сапоге и в трусах, а Куксов вообще едва ли не остался "в чем мать родила". Однако он победил, и Козельский по условиям игры недолю ходил в разных сапогах, резиновом и кирзовом. Но он еще дешево отделался. Другая жертва Куксова должна была ежедневно щеголять в свежей сорочке и каждый раз с другим галстуком. Если Куксов замечал на сорочке пятнышко, он гнал жертву переодеваться.


За нашим столом одна из любимых тем - автомобильная. Полярники либо имеют машины (достойное зависти меньшинство), либо мечтают о них (вздыхающее большинство). Мои соседи - автомобилисты со стажем, и разговор они ведут солидный, не упуская, впрочем, случая поднять друг друга на смех. Особенно достается Павлову, начальнику центрального склада.


- Владимир Николаевич, что это с вашей "Победой" на Аничковом мосту произошло? - наивным голосом спрашивает Большаков. - Напомните, пожалуйста, я чтото запамятовал.


Павлов делает вид, что не слышит.


- Зря придираетесь, Петр Федорович, - вступается за Павлова Гербович. - Ничего особенного не произошло, небольшая техническая неисправность.


- Какая? - Большаков с наслаждением допивает кофе.


- Машина рассыпалась на части.


- Клевета! - Павлов, негодуя, взвивается за столом. - У меня просто отлетело два колеса.


Из камбуза, широко улыбаясь, выглядывает Евграфов. Его огромное тело облачено в белый халат, на голове поварской колпак.


- Едоки... - взглянув на наш стол, ворчит он. - Каши не едите, колбаса осталась...


- Присаживайтесь, Виктор Михайлыч, - приглашает Гербович. - Помните, как баловали нас на Новолазаревской?


- Было дело, - скромничает Евграфов, присаживаясь. - Двенадцать человек едоков накормить не хитрость. Вот уедут сезонники...


- Одному беляши, - вспоминает Владислав Иосифович, - другому пирожки с мясом, третьему с капустой. А Федорова помните?


- Как каплуна откармливал, - ухмыляется Евграфов.


- Федоров был очень худой, - поясняет Гербович. - Виктор Михайлович его критически осмотрел и сказал: "Я каким тебя у жены получил? Пятьдесят пять килограммов? Так сдам тебя на семьдесят. Ешь! Ешь, я тебе говорю!" И откормил.


- Зато сам каждый час по сто прыжков делал, чтобы из ста килограммов выйти, - вздыхает Евграфов. - Не помогло.


- Но приглашение в балет все-таки получил, - напоминает Силин.


- Какой балет? - интересуюсь я.


- Во Вторую экспедицию на Новый год мы вчетвером исполняли "Танец маленьких лебедей", - скромно отзывается Евграфов. - Общий вес лебедей достигал четырех центнеров, так что танец получился на славу. Потом к нам прибыла радиограмма от Галины Улановой, она приглашала нас выступить в Большом театре... Ну, бегу, а то без обеда останетесь!


- К сожалению, - говорит Гербович, - Евграфов не был со мною в Двенадцатой экспедиции и поэтому остался без членского билета Клуба "100". А дополнительный прием с тех пор не производился.


Мы попросили Владислава Иосифовича рассказать историю возникновения этого редкостного клуба.


Клуб "100" был основан Гербовичем в 1967 году, в самый разгар полярной ночи, когда миряне напрягали всю свою изобретательность, чтобы в кают-компании не смолкал смех.


В один прекрасный вечер, когда товарищи закончили ужин и перекуривали в ожидании кинофильма, Владислав Иосифович попросил минутку внимания и зачитал написанный им устав Клуба "100". Коротко изложу его содержание.


Клуб "100" является добровольной общественной организацией, ведущей пропаганду здоровья, бодрости и юмора среди полярников Антарктиды. Действительные члены (вес свыше одного центнера) и кандидаты в члены (вес от 96 до 100 килограммов) обязаны всем своим поведением подтверждать глубочайшую жизненную мудрость поговорки "В здоровом теле - здоровый дух", иметь хотя бы крупицу юмора и работать за четверых (поскольку едят члены клуба за двоих). В Антарктиде они имеют право на бесплатное питание, обмундирование и проезд на всех видах антарктического транспорта, исключая такси, право бесплатного входа в кинотеатры и концертные залы, а также право входить в трамваи и автобусы с передней площадки.


Идея клуба имела бурный успех. Извещение о его создании было послано на все советские и иностранные антарктические станции с предложением выдвигать кандидатуры.


Членский билет .э 1 получил сам начальник экспедиции, о чем свидетельствует протокольная запись: "В мае 1967 года при медицинском обследовании Гербович Владислав Иосифович на взвешивании в форме Адама показал 100,7 килограмма, что своими подписями и заверяем: ст. врач Двенадцатой САЭ Рябинин И. Ф., врачхирург Афанасьев Г. Ф."


Вторым действительным членом клуба стал механикводитель Андреев. Правда, его кандидатура не была столь безусловной, как предыдущая, ибо соискатель, даже съев два обеда, не дотянул полкилограмма до заветной цифры. Однако на официальной проверке Андреев перевалил за центнер и был принят в клуб, хотя злые языки утверждали, что за пять минут до взвешивания он выпил два литра компота. Предпринял попытку проникнуть в клуб и Володя Куксов, хотя вес его никогда не превышал шестидесяти пяти килограммов. Володю даже не хотели включать в число соискателей - столь безнадежно тощей выглядела его фигура. Но он настоял на своем законном праве взвеситься, и... у врачей глаза полезли на лоб: под тяжестью Куксова затрещали весы! Увы, билет э 3 ему получить не удалось: один бдительный член комиссии обнаружил, что хитроумный Куксов надел под трусы мастерски сделанные свинцовые плавки...


Билет за этим номером достался американскому ученому со станции Молодежная Макнамаре. Он прислал президенту клуба Гербовичу нижеследующее заявление: "Прошу считать эту радиограмму официальным обращением принять меня в члены Клуба "100", так как, что достоверно подтверждается медицинскими авторитетами здесь, имею сто килограммов веса с избытком в три или четыре килограмма. Это само по себе довольно забавно, потому что при отъезде из Соединенных Штатов я имел вес 90 килограммов, что при росте 1 метр 70 сантиметров считается основанием для лишения права антарктических обязанностей. То, что я ем за двоих, - это известный факт, но, по моему личному убеждению, я получаю научные данные в большем объеме, чем кто-либо из членов американской антарктической службы в Молодежной *. А для того чтобы посмеяться, вам нужно только послушать мои попытки в разговоре по-русски, что является


* Макнамара шутил - он был единственным американцем на Молодежной.


причиной и источником постоянных удивлений и удовольствия всех, кроме меня. Макнамара".


Получил Гербович радиограмму и со станции Моусон. Австралийские полярники благодарили за честь, но с сожалением констатировали, что "...у нас нет кандидатов в Клуб "100", так как все мы здесь имеем вид тощих и голодных людей, а такие люди опасны (см. В. Шекспир, "Юлий Цезарь", акт 1, сцена 2)". Не дотянули до центнера соискатели и с других станции.


Билет за номером 4 получил капитан "Оби" Эдуард Купри. На церемонии, проходившей в кают-компании Мирного, Гербович поздравил Эдуарда Иосифовича со званием почетного члена Клуба "100" и вручил ему для постоянного ношения брелок - двухпудовую гирю. Пока капитан под общий смех осмысливал, что делать с этим элегантным подарком, президент вручил ему настоящий брелок изящную гирьку на цепочке, изготовленную в механической мастерской. Обладателем билета э 5 стал Алексей Федорович Трешников, а шестым членом клуба оказался первый советский антарктический капитан Иван Александрович Ман. Таким образом, на сегодняшний день в Клубе "100" насчитывается шесть действительных членов, но можно не сомневаться, что антарктические повара приложат все усилия, чтобы умножить это число.


Но возвратимся в кают-компанию. По вечерам в ней играют во всевозможные игры, смотрят кинофильмы и просто общаются. "О муза пламенной сатиры!", хочется воскликнуть вслед за Пушкиным. Отхлестать бы коекого за кинофильмы ювеналовым бичом. Впрочем, кинопрокат столько раз били, что у него уже выработался иммунитет, и все равно полярники получают и будут получать фильмы, которые на Большой земле уже никто не смотрит. Вот вам список, хотите - берите, не хотите - будьте здоровы. И полярники везут в Антарктиду несколько тонн киноутиля. По недосмотру какого-то деятеля среди этих неликвидов оказалось и несколько хороших фильмов. Их берут на праздники, демонстрируют но заказам именинников. Пока еще на Восток летают самолеты, Гербович распорядился отвезти туда все лучшее на условиях возврата, конечно.


Несколько фильмов подарили экспедиции американские полярники: два-три "вестерна" и несколько мультипликаций.


Иногда открытым голосованием демонстрация фильма отменялась и кают-компания превращалась в дискуссионный клуб. Спорили о литературе и искусстве, о науке и космосе, о политике, спорте, медицине и о всем том, что будоражит умы в наш энергичный век.


А иногда просто разбивались на группы и беседовали о всякой всячине. Полярники - рассказчики квалифицированные, свое умение приковать внимание аудитории они годами шлифуют на зимовках, равно как и чувство юмора. В этом отношении полярники сродни летчикам, морякам и геологам, которые, как все представители великого племени бродяг, тоже умеют и любят поговорить. И в кают-компании за один вечер можно услышать столько интересных историй, сколько не найти в годовой подшивке журнала "Вокруг света".


К одиннадцати часам вечера все расходились по домам и Мирный погружался в сон.


Алло! С вами говорят из Антарктиды!


В понедельник мы проклинали солнечную активность, во вторник ионосферу, и среду полярное сияние, а в четверг магнитную бурю. Ибо при всей своей грандиозности эти явления в наших глазах были назойливыми и гнусными радиопомехами.


Но в пятницу по Мирному разносилось:


- Радисты обещают слышимость!


И взволнованные счастливцы, которых начальник радиоцентра Журко записал на сегодня в свою толстую тетрадь, заполняют переговорную.


- Здравствуйте, товарищи полярники!


Мы почтительно и даже с некоторым подобострастием здороваемся с радистом Виктором Карасевым, который на время от шестнадцати до восемнадцати самый могущественный человек в Мирном: именно Виктор будет по очереди вызывать нас к радиотелефону.


До начала переговоров еще десять минут. За пятнадцать тысяч километров от нас, на улице Разина в Москве в полярном радиоцентре, нервничают наши родные. Пятнадцать тысяч километров по окружности земного шара - такое расстояние должны преодолеть наши осипшие от волнения голоса. Сказка! Когда Ричард Львиное Сердце во всю свою луженую глотку орал на неверных, его слышали в лучшем случае метров за двеститриста.


- Подумаешь, пятнадцать тысяч!


Виктор рассказывает, что сегодня утром он говорил по телефону с радистом станции СП-16 Олегом Броком, моим старым знакомым. Льдину всю поломало - перебираются на новую... Кроме того, он, Виктор, установил сегодня связь с любителем-американцем из Сан-Франциско и японцем из Осаки. А общее число установленных им связей перевалило за девять тысяч.


- Победухину за тобой не угнаться! - восторженным голосом отпетого подхалима говорит один из нас.


Виктор без особой уверенности кивает. Георгий Победухин - главный его соперник, и борьба между ними за первенство проходит с переменным успехом.


- К сожалению, - без особого огорчения отмечает Виктор, - Победухин вчера охрип и на несколько дней вышел из строя! Это, конечно, очень, очень досадно.


Первым вызвали к телефону П. Мы нервно навострили уши: всех волнует слышимость.


- Мама, ты слышишь меня? Мама!


- Ол райт, май френд! - врывается в эфир веселый голос.


- Мама! Мама! - надрывается П. - Это я, мама!


- Довели человека! - сочувствует очередь. - Только зимовка началась, а уже маму зовет!


И очередники смеются так называемым нервным смехом, потому что знают, что никто из них не гарантирован от подобных же изъявлений сочувствия со стороны сердобольных товарищей.


Слышимость сегодня неважная. С трудом докричавшись до мамы, взмыленный П. отходит от аппарата.


- Н., на выход с вещами!


- Катюша, здравствуй! Очень по тебе скучаю, как дела, дорогая?


- Спасибо, зятек, - доносится сиплый баритон. - Катя в командировке. Рассказывай про жисть.


Н. упавшим голосом сообщает, что жизнь хороша и. даже удивительна, и мы догадываемся, что разговор с глубокочтимым тестем ни в коей мере не может заменить молодому супругу общения с дорогой и нежно любимой Катюшей. Отмахнувшись от насмешек, Н. садится в коридоре на скамью, закуривает и мстительно ждет: не может такого быть, чтобы у следующих абонентов все сошло гладко.


Так оно и случилось. Один за другим последовали два разговора, на несколько дней давшие пищу острякам Мирного *.


Сначала говорил со своей Ниночкой Беляев. Задыхаясь от волнения и нежности, он ее ласкал, сто раз обнимал и тысячу раз целовал. Неожиданно выяснилось, что он ласкает, обнимает и целует чужую жену. Она тоже Ниночка, но Силаева. Услышав, что у телефона его жена, Силаев сорвал с головы Беляева наушники и три минуты трогательно орал в трубку про свою любовь. Закончив по традиции разговор пылкими объятиями и поцелуями, Силаев обнаружил, что адресовал их Ниночке Беляевой, которая три минуты назад выхватила трубку из рук Ниночки Силаевой, которую закончил обнимать и целовать Беляев. К этому времени слышимость окончательно исчезла и законные Ниночки остались нецелованными до следующего сеанса.


Но иногда слышимость была бодее или менее сносной, и мы досыта, минут по пять, разговаривали с женами и детьми. Без путаницы, впрочем, не обходилось. Так, во время одного сеанса, меня предупредили, что из Москвы со мной будет говорить товарищ Шагина. Я что-то никак не мог припомнить, какое отношение ко мне имеет вышеупомянутый товарищ, и успокоился лишь тогда, когда услышал голос жены. Ребята по этому поводу острили:


- Возвратитесь домой, а за вашим письменным столом сидит товарищ Шагин.


Впечатление разговоры с домом оставляли огромное. Хладнокровные, с железной волей полярники на глазах превращались в растерянных мальчишек, буквально терялись от наплыва чувств. Потому что голос живой, а радиограмма, даже самая нежная, все-таки листок неодушевленной бумаги.


Но если слышимости не было, ребята, просидев часа два в радиоцентре, расходились совершенно удрученные, на чем свет стоит ругая ни в чем не повинных радистов. Угнетало и сознание того, что столь же расстроенными уходят из радиоцентра наши родные. Полярникам почему


* Будучи уверенными, что я опишу этот случай, пострадавшие просили изменить их фамилии.


то отказано вызывать родных по домашнему телефону (морякам, кстати, это разрешено). Радисты рассказывали, что в первых экспедициях полярники такой льготой пользовались. Поначалу, правда, в звонки из Антарктиды на Большой земле никто не верил. Пришла жена с работы, готовит обед и вдруг...


- Алло! Это ты, Галочка?


- Я. А кто говорит?


- Эдик говорит! Здравствуй, дорогая!


- Бросьте меня разыгрывать, гражданин. Мой Эдик в Мирном.


- Так это я, я! Твой Эдик! Я из Мирного говорю!


- Неудачная шутка, гражданин. Всего наилучшего.


И вешала трубку, не подозревая, что ее любимый Эдик в эту минуту в отчаяньи рвет на себе волосы.


Приходилось даже посылать женам радиограммы, чтобы они поверили во всемогущество технического прогресса и не вешали трубки, И когда родные привыкли, что звонок из Антарктиды не первоапрельская шутка, ктото распорядился отменить разговоры по домашним телефонам. Видимо, нужно пересмотреть это распоряжение, незачем напрасно травмировать полярников и членов их семей. Когда мы возвращались домой на "Оби", радистыморяки выходили через свой радиоцентр прямо на наши домашние телефоны. Не отвечают - ничего страшного, можно будет позвонить еще разок. Зато какой это был сногсшибательный сюрприз, когда на обычный телефонный звонок жена снимала трубку и слышала голос своего бродяги-мужа!


О разного рода сюрпризах антарктические радисты могут рассказывать часами. Забавный случай произошел в Четырнадцатую экспедицию во время санно-гусеничного похода на станцию Восток. Правда, штурману поезда случай этот не показался таким уж смешным, поскольку бедняга корчился от воспаления надкостницы. Радист поезда Олег Левандовский попытался запросить врачей Мирного, что делать со штурманским зубом в конкретных походных условиях, но бушевала магнитная буря, и Миртли на связь не вышел. Но зато призывы Олега услышал радист нашего танкера, бороздившего воды Антарктики.


- Вас понял, вас понял, - послышалось в эфире, - болит зуб у штурмана. Пусть он сообщит ваши координаты. Если вы недалеко - постараемся помочь.


Когда Олег сообщил координаты, судовой радист язвительно откликнулся:


- Вас понял. У вашего штурмана, видимо, болит не зуб, а голова после липшей рюмки. Судя по координатам, он завел ваше судно километров на пятьсот в глубь материка. Прием.


- А мы там и находимся. Мы - санно-тусеничный поезд. Прием.


Судовой радист пришел в восторг, как нумизмат, который раздобыл сестерций Веспасиана Флавия. Шутка ли - установить такую редкостную связь! Но штурману поезда Николаю Морозову легче от этого не стало.


Радио в Антарктиде - это еще и звуковые письма от родных. Папы и мамы, дедушки и бабушки, жены и дети приходят в студии, садятся к микрофону и рассказывают, обнимают и желают. Правда, есть своя ложка дегтя и в этой очень нужной передаче. То ли ее создатели не знают, что полярники ежедневно слушают последние известия, то ли того требует радионачальство, но значительная часть передачи состоит из обзора даже не текущих, а довольно-таки устаревших событий. Разумеется, эту часть никто не слушает, но драгоценное время она отнимает.


Но вот начинаются звуковые письма - и Антарктида замирает. Таня Гербович, беззаветно преданная идеалам рыбалки, рассказывает отцу об огромном окуне, который нахально сорвался с крючка, Ирочка Ельсиновская лепечет, что она очень хочет увидеть папу и пингвина ("но больше пингвина", - комментируют слушатели), а мама Н. требует от сына, чтобы он берег себя (здесь уже комментаторы расходятся вовсю).


Особый успех выпал однажды на долю X. Сначала выступала его жена: люблю, мол, скучаю, жду тебя, мой ненаглядный, приезжай скорее, сокол ясный. Все шло хорошо. А потом диктор провозгласил: "А теперь, дорогой товарищ X., передаем для вас по просьбе вашей жены ее любимую песню". И в эфире зазвучало: "В нашем доме появился замечательный сосед!.." Долго еще потом X. "метал икру" и делал вид, что не слышит невинных вопросов: "Так кто же появился в твоем доме после твоего отъезда?"


Любят радио в Антарктиде!


Главный врач и его товарищи


В Мирном пурга...


Тоскливо на полярной станции в пургу. Она, как минорная музыка, навевает грусть, угнетает своим неистовым воем, в котором слышится: "Понимаешь, куда ты попал? Теперь поздно, ты здесь надолго..." Тоскливо в пургу. Самое опасное - спрятаться в своем доме и уйти в себя: это может закончиться черной меланхолией. Больно, когда вырывают с корнем зуб, а когда с корнем вырывают человека из родной среды - разве это не больно? Одолевают мысли о доме, о семье; нет такого полярника, который не пережил бы такого состояния, когда душа переворачивается, как поднятый плугом пласт земли. Много усилий нужно приложить потом, чтобы обрести душевное равновесие.


Я знал свою слабость - на меня пурга действовала именно таким образом, и поэтому старался ни на минуту не оставаться один.


Сегодня ветер дует со скоростью метров двадцать в секунду. Для Мирного это еще не настоящая пурга. Так, репетиция перед грядущими настоящими пургами, когда человек забудет о том, что сто тысяч лет назад он встал на ноги, и поползет, как ползали когда-то его ископаемые предки. А сегодня можно запросто идти на полусогнутых, позволяя себе роскошь время от времени поднимать голову и посматривать, чтобы не сбиться с пути. В такую пургу пройти сто-двести метров ничего не стоит. Вот задует сорок-пятьдесят метров в секунду, тогда и сто метров - это путешествие в ад, борьба за жизнь.


Иду в медпункт, к Юлу и Рустаму. Несмотря на врытые в снег щиты и прочие аэродинамические уловки, дверь, конечно, засыпана, осталась маленькая щелка. В нее просовывается рука с лопатой. Слышу голос Миши Полосатова:


- Откопайте нас, пожалуйста!


Лихо разбрасываю лопатой снег и вхожу в тамбур.


Миша обкалывает лед на ступеньках лестницы.


- Только без халтуры! - высовываясь, предупреждает Мишу Юл. - Учти, потом проверю! - И, увидев меня, разъясняет: - Я поклялся сделать из Миши настоящего врача. Подметать пол он уже умеет, вчера впервые выстирал свою рубашку, а завтра того и гляди научится штопать носки. Входите, у нас весело.


У Юла всегда весело, медпункт - это вторая каюткомпания. За столом, потягивая из стаканов чай, сидят Рустам, Володя Куксов, Сева Сахаров и Виктор Каменев. Разговор идет о пингвинах.


- А как ты измеряешь у них температуру? - спрашивает Юл.


- Очень просто, - смеется Каменев. - Хватаю за ноги, переворачиваю головой вниз и загоняю термометр в то место... Туда, одним словом. Сначала негодует, а потом привыкает. Терпит во имя науки. Но это что! Пусть лучше Куксов расскажет, как ваши коллеги-врачи отличились в Двенадцатой экспедиции.


- Доктора Афанасьев и Рябинин, - с удовольствием вспоминает Куксов, - решили поставить выращивание пингвинов на научную основу. В самом деле, стоят на льду императоры, прячут в жировых складках яйца и мерзнут как собаки - не современно. Долг врача-гуманиста облегчить воспроизводство пингвиньего поголовья. Афанасьев и Рябинин взяли у императоров несколько яиц, положили в термостат и обеспечили нужную температуру, около сорока градусов тепла. Шуму было на всю обсерваторию - доктора пингвинов выводят! Переворот в науке! Кое-кто сначала посмеивался, а через несколько дней, когда в яйцах началось шевеление, возник ажиотаж. А доктора восхищенно прислушивались, чуть ли не на цыпочках ходили вокруг термостата и потирали руки - шутка ли, какой научный материал рождается! Только одного не учли: императоры, когда начинается шевеление, что-то с яйцами проделывают, кажется, дырочки сверлят, а в медицинском институте наши эскулапы этого не проходили. И в один прекрасный день несколько яиц дружно взорвались, облепив стены, потолки и все находившееся в комнате оборудование невообразимо вонючей массой. Хохоту было - до конца зимовки. А оба врача неделю скитались по другим домам, потому что в медпункте больше десяти минут подряд находиться было невозможно.


Входит Миша Полосатов и хватается за голову: на его машину Сахаров положил чемоданчик с инструментами. Сева извиняется, снимает чемоданчик, но Миша еще долго ворчит и с подозрением на нас поглядывает, не без оснований считая, что чемоданчик был положен нарочно.


Эта машина создана Мишей для изучения психики полярников, их работоспособности, сна и прочих явлений, связанных с высшей нервной деятельностью. Миша защищал свою диссертацию в Ленинградском институте экспериментальной хирургии, том самом, где возникла первая лаборатория Ивана Петровича Павлова и где была проведены первые опыты на собаках. Кстати говоря, именно на территории этого института воздвигнут один из немногих в мире памятник собаке.


- При помощи этой машины изучаются биотоки собачьего мозга, разъясняет Юл посетителям. - Но Миша Полосатов докажет, я в этом уверен, что наши с вами мозги работают не менее продуктивно!


На машине множество лампочек. Миша нажимает на ключ, лампочки по очереди загораются, и испытуемый должен как-то на это реагировать. Юл комментирует:


- Загорается одна лампочка - выделяется слюна. Загорается вторая нужно лаять!


Миша обижается и бурно протестует.


- Разве я смеюсь? - оправдывается Юл. - Наоборот, я сознаю, что это очень, очень нужно. Только ты скажи, можно ли при помощи твоих лампочек решить, когда кончать клиента?


Миша непрерывно экспериментирует, на высоком техническом уровне. Недавно он подложил под матрасы нескольких ребят резиновые трубки с какими-то хитрыми датчиками. Ребята ночью ворочаются, встревоженные сновидениями, а датчики реагируют и дают Мише бесценный научный материал: кто как спит в условиях зимовки в изолированном от женщин коллективе. Но еще большей популярностью в Мирном пользуется другой Мишин эксперимент: операция "Извилина". Биотоки мозга Миша изучает тоже при помощи датчиков. Выбрав себе жертву, он прилепляет датчики к ее голове какой-то замазкой. Несколько дней назад такой жертвой оказался Рюрик Максимович Галкин, человек лысеющий и, естественно небезразличный к остаткам своей прически. Но Миша так переусердствовал с замазкой, что она буквально прикипела к волосам Галкина, и теперь ее никак нельзя отодрать. И разъяренный Рюрик Максимович пообещал при первой же встрече стереть Полосатова с лица земли.


Улучив момент, Миша хитроумным маневром переключает общее внимание на Рустама. Кандидат медицинских наук, представитель советской школы микробиологов, Рустам Ташпулатов вот уже полтора месяца решает научную проблему ликвидации существенных различий между умственным и физическим трудом.


- Я забыл, как выглядит микроскоп! - яростно восклицает Рустам. Весь запас своих жизненных сил я трачу на погрузочно-разгрузочные работы и на борьбу со Шкарупиным!


Наголо остриженный, бородатый и обросший мускулами Рустам вызывает всеобщее сочувствие.


- Не переживай. Рустам, - успокаивает друга Юл. - Стране нужны не только ученые, но и грузчики. А если уж очень соскучишься по науке, можешь вымыть пол в медпункте.


Над несчастным Рустамом смеются, а он считает дни: наверное через неделю все продовольствие будет отгружено и он сможет вылететь на Восток. Рустам еще не знает, что и на Востоке до середины марта он будет заниматься не столько микробами, сколько досками и гвоздями.


Понимая состояние Ташпулатова, Владислав Иосифович Гербович попросил его прочесть полярникам лекцию по микробиологии. Нужно было посмотреть, как радостно засверкали черные глаза Рустама! И вечером в кают-компании он страстно ораторствовал:


- Человек без микробов существовать не может! Без книг, без стадионов и без мороженого - пожалуйста, но без микробов - ни единого дня! У каждого из нас, как отпечатки пальцев, имеется присущая только ему микрофлора. Мы рождаемся стерильными, но с первым же вздохом обретаем свои первые микробы. Однако Антарктида - безмикробный континент, здесь только мы с вами носители микробов! И вот мои организм должен привыкнуть к вашим микробам, а ваши организмы - к моим. В процессе зимовки часть микробов погибает, но со снижением их общего количества снижается и иммунитет. Порочный круг! Ведь снижение иммунитета создает благоприятные условия для развития эндогенных инфекций! Вот почему полярники по окончании зимовки, заходя в первый же порт, часто заболевают гриппами и ангинами. Моя тема: "Исследование микрофлоры и иммунитета человека в условиях Антарктиды". Я попытаюсь доказать, что мы за короткое время уже обменялись своими микробами. У нас есть методы, которыми мы определяем микробы каждого человека по определенным генетическим меткам, так что по микробу можно определить человека. Мы можем даже организовать бюро находок микробов!


Темпераментный доклад был награжден аплодисментами, и умиротворенный оратор благодушно отнесся к дружескому шаржу: "Рустам Ташпулатов с арканом гоняется по Антарктиде за микробом".


В медпункт на обследование вваливается очередная группа "снежных людей". Миша загоняет их в тамбур - чиститься. Чаепитие окончено, врачи приступают к работе. Чтобы не мешать, я уединяюсь в комнате Юла и читаю книгу. Но сосредоточиться не так-то просто. Из кабинета доносится:


- Голова болит? Вылечим. Завещание написал?


- Так точно, Юлий Львович, написал.


- Меня не забыл?


- Что вы, док, как можно. Завещал вам остаток моего долга за кооперативную квартиру.


- Миша, этот клиент должен жить вечно, не вздумай снимать с него скальп!


Я люблю Юла, и это не оригинально: Юла любят все. Так уж его скомпоновала природа, что одним своим видом он вызывает доверие и симпатию. Почему это так получается - один бог знает. Остроумный? Так остряками на полярных станциях хоть пруд пруди. Добрый, ласковый? Не добрее и не ласковее других. Честный? И остальные полярники не мошенники. Сильный, красивый? Не думаю, чтобы Юл успешно выжал двухпудовую гирю, а уж на конкурсе красоты, будь таковой проведен в Мирном, главный врач экспедиции мог бы и не занять первое место.


Наверное, дело в другом. Юл сотворен, выращен и пущен в жизнь человеком на редкость гармоничным. Гармоничный - этот термин в данном случае точнее, чем цельный. Я, честно говоря, уж очень цельных людей побаиваюсь. В исключительно цельном человеке нет недостатков; согласитесь, что это ужасно - быть совершенством, не иметь ни одного недостатка. Ведь такой человек и другим ничего прощать не будет!


Гармоничные люди мне как-то симпатичнее. Если бы королю Христофору из "Рубашки" Анатоля Франса знаменитый доктор Родриго прописал носить рубашку симпатичного человека, то именно Юл мог бы оказать ему эту маленькую услугу. Уверен, что даже служащий ломбарда, сделавший недоверие своей профессией, и тот дал бы Юлу крупную ссуду под залог простой улыбки.


Внешне Юл - типичный интеллигент, правда, без очков и традиционной лысины. Рост средний, высокий лоб, лицо удлиненное, глаза серые. Особые приметы: заразительный смех и пламенная любовь к вымирающему млекопитающему - лошади. Вот краткое жизнеописание современного типичного интеллигента: пастух башкирского коневодческого колхоза (отсюда любовь к лошадям), курсант аэроклуба (пятнадцать прыжков с парашютом), сельский врач (от одной деревни к другой - верхом на лошади), врач на подводной лодке (спал на узенькой коечке между трубами с ледяной и горячей водой), детский хирург (обожающий детей вообще и своего Андрюшку в частности).


Насмотревшись на своем поприще страданий и избавив от них множество детей и взрослых, Юл приобрел право на легкую ироничность в рассказах об отдельных "клиентах" - только взрослых, дети для него священны! Он может часами рассказывать о прелестных переломах и резекциях, о психотерапии, при помощи которой обретали несокрушимое здоровье страдавшие неизлечимой мнительностью, и о всем том, что скрыто от глаза простого смертного. Рассказчик Юл превосходный, что у полярников не редкость, и великолепный слушатель, что редкость везде.


Юл одинаково предупредителен со всеми, кто нуждается в его помощи. Правда, если оказывается, что помощь не нужна, мобилизуй свое чувство юмора и отбивайся от саркастических советов, которые Юл дает со свойственной ему щедростью.


- Счастливец! - вздыхал Валерий Ельсиновский, когда я покидал Восток. - Вы сегодня увидите Юла!


- Юл - это поэма! - пылко восклицал Арнаутов. - Правда, Алик?


- Никакие стихи, - возражал Миклишанский, - не могут заменить человеку Юла!


- При-вет Ю-лу! - скандировали восточники, когда я поднимался по трапу в самолет.


А Владислав Иосифович Гербович, немногословный и скупой на похвалы, как-то сказал:


- Ничего не скажешь, с главным врачом нам повезло. Надежный человек.


...Когда в Мирном начиналась пурга, я шел к Юлу.


Бывалые полярники


ГРИГОРИИ МЕЛЕНТЬЕВИЧ СИЛИН


Заместителю начальника экспедиции пятьдесят семь лет. В таком возрасте полярники обычно прощаются с высокими широтами; так подумывал и Григорий Мелентьевич. Но Гербович уговорил, а врачи разрешили, и Силин в третий раз пошел в Антарктиду.


И все в выигрыше. Доволен начальник экспедиции: заполучил в замы одного из опытнейших полярных асов! Довольны подчиненные: работать вместе с Григорием Мелентьевичем - значит многому научиться. Доволен и сам Силин: все-таки еще разок прозимовал в милой его сердцу Антарктиде.


Полярники зачастую выглядят моложе своих лет: свежий, да еще без микробов воздух, физический труд, хорошее питание, размеренная жизнь без повседневной нервотрепки большого города - таковы компоненты "полярной косметики". Но опасности, подстерегающие полярника на каждом шагу, огромное напряжение в критические минуты, полярные ночи с их психологической встряской - все это не может пройти бесследно.


И на лице Григория Мелентьевича - все его пятьдесят семь. Он еще крепок физически, плечи его не согнулись, но волосы поседели, а глаза попали в сеть морщин. Держится он ровно, говорит спокойно и уверенно, потому что в полярном деле знает все.


Тридцать пять лет назад Арктика встретила его, тогда еще зеленого метеоролога, не очень приветливо. Корабль, на котором Силин шел зимовать на остров Котельный, попал в ледовую переделку. Началось сжатие, льды полезли друг на друга, и стальные борта затрещали по швам. Люди вышли на палубу, заняли места повыше и, бессильные, смотрели, как у борта вырастают горы торосов. Помятый, со сломанным винтом, беспомощный корабль потащило в море Лаптевых. Там помогли летчики, сняли потерпевших крушение и вывезли в бухту Кожевникова.


Потом зимовки в устье Хатанги, на мысе Нордвик, на Диксоне и, наконец, на Земле Франца-Иосифа, в бухте Тихой - той самой, где снимался первый и лучший советский кинофильм о полярниках "Семеро смелых". Там Григория Мелентьевича и его товарищей застала война.


Небольшая группа полярников на четыре долгих года оказалась оторванной от Большой земли. Не прекращая вести научные наблюдения, полярники днем и ночью готовились к обороне: перенесли в скалы запасы продовольствия и боеприпасы, оборудовали три пулеметных гнезда. К счастью, немцы не заинтересовались бухтой, иначе полярникам пришлось бы плохо: шансов отбить нападение десанта с военного корабля у них было немного.


Через два года кончились продукты: за это время один лишь небольшой бот, ускользнув от немецких подводных лодок, доставил немного продовольствия. Кто-то вспомнил, что на острове Рудольфа, том самом, где похоронен Георгий Седов, Иван Дмитриевич Папанин перед дрейфом на станции Северный полюс-1 устроил запасной склад. Добравшись до острова, полярники действительно обнаружили шоколад и сгущенное молоко, изрядно подпорченное, но в войну и не такое ели.


Главной пищей была медвежатина.


- 28 февраля, - вспоминал Силин, - на Землю Франца-Иосифа проник первый луч солнца, мы всем коллективом вышли полюбоваться им. Кончилась еще одна полярная ночь, наступал долгожданный день. Я запомнил эту дату - 28 февраля 1944 года. Утром пошел смотреть припай, как положено по программе метеоролога. В последнее время медведи нас не посещали, и я проявил беспечность - взял с собой не винтовку, а наган. Взял так, на всякий случай, не думал, что пригодится. Отошел на три километра от поселка медведь! В жизни, кажется, никогда так себя не проклинал. Ситуация скверная: вместо того чтобы обеспечить пищей товарищей, как бы самому не накормить медведя. За мной широкая трещина, слева и справа торосы, отступать некуда. А медведь рычит и идет на меня, огромный, злой. Выстрелил в него три раза промахнулся. Бросил одну рукавицу, вторую, чтобы выиграть время, пока он будет их обнюхивать, - нет, не на такого напал! Тогда я быстро вскарабкался на торос, подождал, когда медведь начал подниматься, и дважды выстрелил в упор. Видимо, тяжело его ранил: он взревел, ушел за торос и притих. Несколько минут я стоял и ждал, на раненого зверя нападать опасно. И хорошо сделал, потому что медведь с ревом вышел из-за тороса и вновь полез на меня, оставляя за собой кровавый след. К счастью, мои выстрелы услышали в поселке, и вскоре прибежали товарищи с собаками. Одну собаку медведь убил, но и сам, потерял много крови, ослабел и провалился в трещину. Мы больше всего жалели об этом, охота в последнее время была никудышная... Второй случай со мной произошел трагикомический. Всю ночь свистела пурга, еле дверь открыл - так намело. Раннее утро, посветил фонариком - вокруг сплошные сугробы. Сделал два шага и почувствовал, что меня кто-то поднимает. Сначала подумал, что наступил на Битку, нашего здоровенного пса, который любил спать на снегу. Но уж очень он вырос за ночь, этот Битка! Я скатился с него, встал, включил фонарик - следы медведя! Закричал, выбежали ребята и в погоню. Видимо, берег того медведя его медвежий бог - ушел... А что делал он у нашего крыльца, спал или подкарауливал растяпу, мы так и не узнали. К вечеру, впрочем, добыли одного медведя, но не уверен, что того, которого я оседлал.


- В сорок пятом за нами пришел корабль, и мы возвратились на Большую землю. Стряхнул я с себя кошмары этих четырех лет, отдохнул, женился... И опять в Арктику...


Григорий Мелентьевич рассказал, что произошло однажды во время дрейфа на станции Северный полюс-4.


- Льдина лопалась, мы не раз бежали от вала торосов, спасая оборудование и самих себя, - всякое бывало, льдина есть льдина. В те годы к дрейфующим станциям пресса еще не привыкла, в памяти были свежи героические будни легендарного папанинского дрейфа, и к нам настойчиво рвались журналисты и киношники. И вот прилетел кинооператор Л., искренне убежденный, что мы дрейфуем исключительно для того, чтобы он заснял о нас фильм. Л. так замучил нас своими съемками, что мы решили ограничить его активность. Спускаюсь я как-то с обзорной вышки, подходит Л.


- Ну, какие новости?


- Скверные. Начались подвижки, вот-вот льдина лопнет.


- Как же быть? - забеспокоился Л.


- Ваше дело. Я уже неделю не раздеваюсь, сплю в унтах и одежде. Нет желания, знаете ли, выскакивать из домика на мороз в чем мать родила. Но вы не беспокойтесь, может быть, это случится и не сегодня ночью.


А тут начальник станции Евгений Иванович Толстиков решил ночью осмотреть домики. Заходит к метеорологу Овчинникову, у которого жил кинооператор, и видит неприглядную картину: Л. спит в шапке, верхней одежде и унтах. Удивленный Толстиков потряс его за плечо.


- Что случилось? - испугался Л. - Льдина лопнула?


- Льдина в порядке. Почему вы в одежде?


- Как почему? Все спят в одежде. Например, Силин.


Толстикол повел Л. на очную ставку. Я, разумеется, спал в одном белье, и Л. поклялся мне отомстить. Но я был начеку, и вместо меня досталось на орехи нашему повару Тихонову. Он почему-то постыдился признаться своему тестю, что идет в дрейф поваром, сочинил себе какую-то должность и жил спокойно. И вдруг от тестя радиограмма: "Смотрели киножурнал сообщи кем ты работаешь а то на экране ты жаришь котлеты". После этого случая действительно начались подвижки льда - думаю, что от нашего хохота...


Продрейфовав еще на станции СП-5, Григорий Мелентьевич простился с Севером и отправился на Юг - в Антарктиду.


В Мирном его встречал начальник Второй антарктической экспедиции Трешников.


- Вам досталась Пионерская, - сказал Алексей Федорович. - Станция трудная, вся под снегом и с климатом, несколько худшим, чем в Сочи. Летите и решайте, сможете работать - оставайтесь, нет - будем ее закрывать.


- Да уж если сам Трешников говорит, что станция трудная, значит, жизнь предстоит веселая... - вспоминал Григорий Мелентьович. - Вылетел я на Пионерскую. Станция находится в трехстах восьмидесяти пяти километрах от Мирного, на склоне ледяного купола, в зоне постоянного стокового ветра, обусловленного стекающим с плато по наклонной плоскости воздухом. Вся местность здесь словно окутана туманом, но это не туман, а снег, превращенный ветром в мельчайшую пыль. Над домом - восемь метров снега, теснота, подсобных помещений нет... Короче, возвратился в Мирный и сказал Трешникову: "Буду работать". Взял пятерых ребят и отправился на Пионерскую.


Не раз я вспоминал в ту зимовку трудности, пережитые на других станциях, и улыбался: "Разве это трудности?" Ветры, постоянные ветры при температурах сорок, пятьдесят, шестьдесят градусов и ниже... Выходишь в валенках, в двойных перчатках, а чувствуешь себя голым - продувает насквозь, режет словно бритвой, да так, что еле двери открываешь бесчувственными руками. И в такую погоду нужно было ежедневно выпускать радиозонды, бежать с ними по сто-двести метров. И это в условиях высокогорья - ведь станция находится на высоте две тысячи семьсот метров над уровнем моря! Досталось нам с этими зондами... Да и не только с ними, проводить любое научное наблюдение на свежем воздухе было мучительно трудно. Однажды я настолько поморозил лицо, что неделю не мог раскрыть рта...


Снег, снег, снег... Уже на третий день зимовки нас так замело, что мы не смогли открыть входной люк. Выручили гости. Как раз в этот день до Пионерской добрался санно-гусеничный поезд, направляющийся на Восток. Сначала ребята удивились, что их никто не встречает, но потом услышали отчаянный стук в люк и откопали нас. А еще через некоторое время под напором снежной массы стал выгибаться и трещать потолок. Пришлось объявлять аврал и вытаскивать наверх колоссальное количество снега. За первые месяцы мы вытащили его тонн сто пятьдесят, но зато соорудили вполне приличную баню, туалет и тоннель, из которого брали снег для камбуза.


Станции грозила не только опасность быть погребенной под снегом. Тепловой режим этого района Антарктиды характерен резкими скачками температуры, которые сопровождаются грохотом, сравнимым разве что с артиллерийской канонадой: это происходят разрывы поверхности ледника, образуются термические трещины. И нам оставалось лишь надеяться, что станцию "минует чаша сия" и бездна не разверзнется под нашим беззащитным домиком.


- Нелегкой, очень нелегкой была жизнь нашего крохотного коллектива, рассказывал Силин. - "Мелентьевич, зачем я сюда поехал? - не выдержав, возопил однажды наш метеоролог Гарсеван Куртгелаидзе. - Грузию, такой рай, променял на такое место, дышать нечем!" Гарсеван у нас по совместительству выполнял и обязанности повара. Грузины, как мне кажется, обладают природным кулинарным даром, но Гарсеван являл собою вопиющее исключение из этого правила. Для начала, чтобы показать, что ожидает нас в дальнейшем и рассеять все наши иллюзии, он сварил неразделанную курицу вместе с потрохами. Весело посмеявшись вместо со всеми над своей неудачей, он решил нас побаловать и приготовил заранее широко разрекламированный рассольник. Мы хлебнули по ложке и помчались полоскать рты: Гарсеван щедро вложил в котел месячный запас огурцов. "Что, не нравится? - удивился он. - Сварю кашу!" И через полтора часа на столе стояла дымящаяся кастрюля с кашей, начиненной вместо изюма... канцелярскими кнопками. Видимо, пока каша варилась, Гарсеван доставал что-то с верхней полки, где лежали канцелярские принадлежности, в уронил в кастрюлю коробку. Есть кашу, несмотря на оригинальность ее состава, ребята отказались, и расстроенный Гарсеван обещал повысить свою квалификацию. Свое обещание в ходе зимовки он выполнил, да и мы помогали как могли. Помнится, на редкость ценную услугу оказал ему наш механик Василий Климов. Мы соорудили баню, и Гарсеван добился права вымыться в ней первым. Вошел он в баню, увидел, что уголь кончается, и притащил еще мешок: только вместо бурого угля взял антрацит, а он горел плохо. Вскоре горение совсем прекратилось, тепло из баньки быстро выдуло, и замерзший Гарсеван стал призывать на помощь дежурного. Когда Климов прибежал, голый Гарсеван так сильно щелкал зубами, что механик, не теряя времени, стал разогревать беднягу... паяльной лампой!


- И все же, несмотря на подобного рода забавные случаи, зимовка на Пионерской мне запомнилась как самая тяжелая. Не только своим несравненным по трудностям бытом, но и тем, что из-за сквернейших метеорологических условий срывались научные наблюдения. Но ведь главное удовлетворение полярник получает именно от сознания того, что проделанная им за год работа приблизила науку к пониманию процессов, происходящих в высоких широтах. А проводить наблюдения зачастую было невозможно: переносить сильный ветер при крайне низких температурах человек еще не научился. Или такое явление. Когда ветер усиливался, снег нес с собой частицы статического электричества, и все предметы на станции настолько наэлектризовывались, что стоило поднести к ним неоновую лампочку, как та светилась, а между изоляторами проскакивали искры. Все это было бы забавно, если бы не нарушало точность показаний приборов. И в нашем вахтенном журнале время от времени появлялись уникальные записи: "Сильная электризация, наблюдения не проводились".


После завершения нашей зимовки станция Пионерская была законсервирована. Свое назначение она выполнила. Мы узнали о постоянном стоке воздушных масс с плато, о работе ветра, благодаря которой переносится колоссальное количество снега, о температурных и других характеристиках этого района Антарктиды.


- С того времени прошло десять лет, и все же мне немного грустно, когда участники санно-гусеничных походов на Восток рассказывают, что проходили мимо Пионерской и ничего не видели - нет станции, все скрыто снегом... Наверное, это естественно: чем больше сил, крови и пота вложил ты в дело, тем дороже оно душе твоей...


ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ ЕВГРАФОВ


Полярники делятся на две большие группы.


Первая группа - те, кто уже с юных лет мечтал о высоких широтах и с железной настойчивостью добивался осуществления своей мечты. Это полярники по призванию, по зову сердца, как Трешников и Толстиков, Сомов и Петров, Гербович и Сидоров.


Вторая группа более многочисленная. В нее входят те, кто стал полярником в известной мере случайно, благодаря какому-то повороту судьбы, и, став им, не мыслят для себя другой жизни. В наше время, когда борьба человека с природой для большинства сводится к тому, надеть ли галоши или достаточно взять зонтик, некоторые люди страдают от избытка гибнущих втуне жизненных сил. Иногда им так и не находится выхода, и тогда человек становится нервным и трудно выносимым для окружающих брюзгой. Но чаще выход находится, вулкан взрывается, и тогда великое племя бродяг получает еще одного геолога, летчика, моряка, полярника. И случается это не только в юном, но и в достаточно зрелом возрасте. Помните, как говорил у Лермонтова Максим Максимыч? "Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи!"


Да, многие полярники стали таковыми в известной мере благодаря случаю. Сделай жизнь другой зигзаг - и они могли бы бродить с теодолитом по тайге, добывать золото или рыбачить у Ньюфаундленда на траулере. Но главное в другом: просто "этакие люди" не в состоянии жить обычной, размеренной и спокойной жизнью, они ищут бури и, - что не менее важно - эта самая буря ищет их!


Сейчас я расскажу вам, как впервые попал в Антарктиду Виктор Михайлович Евграфов, а вы решите, случайно это произошло или не случайно.


Евграфов и его жена, беседуя несколько громче и энергичнее, чем обычно, шли по Фонтанке. Здесь элемент случайности, так как если бы супруги шли по другой улице, эта история, возможно, не имела бы продолжения. Но они шли именно по Фонтанке. Мало того, судьбе было угодно, чтобы кульминационный момент беседы пришелся на тот момент, когда супруги шествовали мимо изящного особняка, в котором издавна расположен Институт Арктики и Антарктики.


- Вот возьму и уйду в Антарктиду! - вырвалось у Евграфова, который наверняка до сего дня и думать не думал о том, чтобы покинуть родной Ленинград и уехать на край света.


- Хоть сегодня! Немедленно! - столь же мудро ответила жена, ставя мужа в исключительно сложное положение.


Другой бы человек на месте Евграфова для виду зашел бы в отдел кадров, чтобы потом на саркастический вопрос жены: "Как там поживают пингвины?" жалко промямлить, "что, на твое счастье, у кадровика кончились анкеты" или какую-нибудь другую чушь в этом роде. Но Виктор Михайлович был устроен по-иному. Он сразу же направился в отдел кадров, подал заявление, прошел отборочное сито и стал поваром Второй антарктической экспедиции.


Случайно?


Да ни в коем случае! Это было бы грубейшей ошибкой считать, что Евграфов попал в Антарктиду по воле слепого и бессмысленного жребия. Дело обстоит как раз наоборот. Антарктиде очень нужны были такие люди, как Евграфов, а Евграфову, сильному и волевому человеку, столь же необходимо было вложить в настоящее дело огромный запас своей энергии, израсходовать которую в обычных условиях ему не удавалось. И они - Евграфов и Антарктида - потянулись друг к другу и нашли друг друга. Если бы Виктор Михайлович не нашелся сам, Антарктида нашла бы другого Евграфова. И наоборот, если бы Антарктиду еще не осваивали, Евграфов нашел бы себе другую, столь же трудную область приложения сил. Человек ищет дело, а дело человека. Я уже не говорю о том, что после случайного своего ухода во Вторую экспедицию Евграфов был в Антарктиде еще пять раз! Больше, чем кто-либо другой!


Когда я узнал об этом факте, то почему-тв уверился, что в жизни Виктора Михайловича Евграфова должны были случаться "разные необыкновенные вещи". И в самом деле, как я потом узнал, такие вещи с ним случались по меньшей мере дважды.


Первая. Всю Отечественную войну молодой Евграфов провел на фронте. Был ранен, награжден орденами, командовал отделением разведки. И вот однажды немцы неожиданно прорвались и окружили штаб дивизии как раз в то время, когда генерал и все офицеры выехали на совещание в штаб корпуса. Некому командовать обороной! И командир разведчиков, надев генеральский китель, сумел собрать вокруг штаба несколько разрозненных пехотных и танковых подразделений и отбить атаку фашистов.


- Сам себя произвел в генералы, сам себя и разжаловал! - смеялся Евграфов.


Победителей не судят, и отчаянному сержанту простили его экстравагантную выходку.


Второй эпизод - антарктический. Прошу вас припомнить приведенный выше рассказ об эвакуации двенадцати полярников со станции Лазарев. Так вот, Виктор Михайлович с первого дня и без всяких колебаний вошел в ту железную шестерку во главе с Гербовичем, которая не пала духом во время драматических событий на станции и потом полетела на айсберг на поврежденном самолете Ляхова.


Ну разве эти два эпизода не "разные необыкновенные вещи"? По-моему, любого из них достаточно, чтобы человек всю жизнь чувствовал в своем прошлом что-то весомое, какую-то моральную опору, что ли.


Да, я еще забыл сказать, что в промежутке между антарктическими экспедициями Евграфов дважды дрейфовал на станциях Северный полюс. Такого послужного списка, кажется, не имеет ни один полярник.


Повар Виктор Михайлович отменный, маркой своей весьма дорожащий. Полярники большие любители поесть: лишенные домашнего стола, они к повару придирчивы и не склонны прощать ему недостаток квалификации ("не умеешь не лезь в экспедицию!"). Мне рассказывали, что одному санно-гусеничному поезду повар достался никудышный, и ребята просто извелись и оголодали, пока не решились свергнуть халтурщика с камбузного трона и посадить на вакантное место простого любителя. А что вы скажете о поваре, который утром спрашивал своих подопечных, чего бы они хотели поесть, а в ужин кормил одного пирожками с вареньем, другого беляшами, а третьего кулебякой? О поваре, который ставит себе за работу двойку, если у кого-нибудь из сидящих за столом плохой аппетит?


У Евграфова есть еще одно достоинство, неоценимое на полярной станции.


Просто балагура полярники не уважают. То есть послушать послушают, даже посмеются, но как только он замолчит, позабудут о его существовании. Таких балагуров, которые только и умеют, что балагурить, хватает на одну неделю. А вот если человек и работник уважаемый и в свободное время в центре внимания - такому на зимовке нет цены. Считается, что такой имеет право на байки. И стоит Михалычу стряхнуть с себя камбузные заботы, снять халат и войти в кают-компанию, как с этой минуты он ни на мгновение не будет один: Михалыч - живая летопись антарктических экспедиций, слушая его, приобщаешься к истории, пусть не в самых важных ее проявлениях, но все-таки к истории.


Однажды вечером в кают-компании я услышал и потом записал его монолог.


- Какие вы едоки! Видимость одна. Были люди в наше время... Вот Козлов на Молодежной из строительного отряда, в Одиннадцатой экспедиции это был едок! Выставляю я сковороду на двадцать пять яиц, он кладет себе на тарелку половину. "Можно, я потом еще возьму?" - "Да бери сразу!" - "Нет, остынет". Яишницу из двадцати пяти яиц съедал на завтрак! Или в Мирном в транспортном отряде был Илья Абушаев, мясоед. Он брал чуточку гарнира и солидные куски мяса. Съедал и снова подходил: "Гарнир, вишь, остался, еще мяса возьму". И так по пять раз! А вы какие едоки! У настоящего едока при виде стола кровь должна кипеть! Во Второй экспедиции был у нас врач-стоматолог Гаврилов, заядлый болельщик "Динамо". А я, как вам известно, убежденный спартаковец. Он входит в кают-компанию и орет: "Виват "Динамо" "Что? - грозно спрашиваю я. - Повтори!" - "А что сегодня на ужин?" "Оладьи". - "Тогда "Виват "Спартак"!" - исправляется Гаврилов. И получал за это целую тарелку оладий. Зато потом, когда он пошел врачом и по совместительству поваром в санно-гусеничный поезд на Восток, то отыгрался за все. Он повесил в камбузе динамовский спортивный флаг, а Трешников Алексей Федорович, и механик-водитель Кулешов, и метеоролог Евсеев повесили свой, спартаковский. В обед происходило такое: "Спартаковец? - допытывается доктор. - Не получишь добавки! Целуй динамовский флаг!" Кто хотел добавки - целовал, что поделаешь, не оставаться же голодным... Помню, в пургу однажды я чуть весь Мирный на диету не посадил. Это было в Четвертую экспедицию. Тогда между домиком, где живут повара, и камбузом не было тоннеля, как теперь, поверху нужно было идти. А пурга задула - пятьдесят метров в секунду, занесло нас. Звоню дежурному в кают-компанию! "Откопай!" А он: "Меня самого засыпало!" Часа два возился, с грехом пополам открыл люк, выбрался наружу и пополз по направлению к фонарю, что на кают-компании. Дует - не унесло бы мои сто килограммов в Центральную Антарктиду! Ползу, чувствую, что ползу не туда: как-то вверх у меня получается. Оказывается, вскарабкался я на крышу дома номер пять. Сполз обратно, сориентировался и откопал дверь в кают-компанию... Профессора Шумского, нашего гляциолога, чуть тогда не унесло в голубую даль. Дело было так. Возле склада лежал ящик с гусями, ящик разбило, а гусей разнесло на все четыре стороны. Одному водителю трахнуло гусем по спине, другому мерзлый гусь чуть не оторвал голову, а Шумский, спасаясь от этого града, загородился фанерой. Словно парусом себя оснастил! Понесло его со страшной силой. "Ребята, держите!" Задержали. В ту пургу так дуло, что разорвало толстые тросы и унесло за барьер в море самолет ЛИ-2... Хорошо, еще машины были, а то остались бы летчики без работы... Забавная у них была компания! Главный штурман отряда Павел С. очень любил красавицу артистку Л., просто таял от счастья, когда смотрел картины с ее участием. Его уговорили: "Она не замужем, Пашка, напиши ей!" Написал. Такой, мол, я и такой, одинокий и хорошо зарабатывающий покоритель Антарктиды. На радиостанции, конечно, задержали, не послали. Через две недели: "Пашка, пляши, тебе радиограмма от Л.!" А радиограмма такая: "Горжусь вашим несгибаемым мужеством, отважный полярник! Сообщите, когда приедете, буду встречать. Ваша Л." Павел С. на седьмом небе, собрал друзей, выставил на стол весь свой запас коньяка. Выпили, негодяи, и признались. Ну и гонял он их потом!..


Евграфову уже за пятьдесят. Здоровье у него хорошее, руки по-прежнему могучие, но... внучка растет в Ленинграде, и внучка любимая . А когда у полярника появляются внуки, значит, подходит время прощаться с высокими широтами. Но Михалыч старается не думать о столь неприятных вещах. Нужен он еще Антарктиде, и она еще очень нужна ему.


АЛЕКСЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ СпМОЧКИН


Дизельная электростанция была одним из самых уютных и гостеприимных уголков Мирного. Дежурили на ней круглосуточно, и посему начальник склада Павлов щедрой рукой отпускал дизелистам чай, кофе и сахар. В любое время суток здесь можно было под доносившийся из рабочей части ДЭС гул дизелей посидеть над чашкой горячего настоя - преимущество в глазах полярников чрезвычайное. Привыкнув на Востоке чаевничать без всякой меры, я с удовольствием и не ожидая особого приглашения навещал гостеприимных дизелистов.


Хозяйничал здесь Алексей Александрович Семочкин, тот самый, который в период эвакуации со станции Лазарев вместе с Евграфовым входил в шестерку Гербовича. С того времени Семочкин не раз бывал в Антарктиде, зимовал на Востоке, и на той же Новолазаревской, дрейфовал на льдинах и наконец вновь оказался под началом Гербовича в Мирном.


К Семочкину Гербович относился как-то по-особенному тепло, даже с любовью, впрочем, Семочкина любили все. В главах о станции Восток я рассказал про Ивана Тимофеевича Зырянова, так вот, Семочкин - это второй Тимофеич: такой же добрый, ласковый, исключительно скромный и сильный духом человек. И еще совпадение: и тот и другой - выдающиеся мастера по дизелям. Таких работников, как Тимофеич и Семочкин, даже в Антарктиде, где своим трудолюбием никого не удивишь, поискать надо... Владислав Иосифович рассказывал, что он свободно вздохнул, когда заполучил на ДЭС Семочкина. И в самом деле, всю зимовку Мирный не знал перебоев с электроэнергией, мало того, один дизель из трех у Алексея Александровича постоянно отдыхал, будучи "в отпуске без сохранения содержания", как шутили его ребята.


Их у Семочкина было четверо: три Юрия - Козельский, Ищук и Коняев и один Николай - Макаров. Кроме того, на сезон из состава Четырнадцатой экспедиции остался Борис Антонов, но он уже поглядывал на море. Никому из ребят, кажется, не было тридцати, и сорокапятилетний Семочкин относился к ним как к племяшам: лелеял, заботился, но и строго спрашивал.


На ДЭС я бывал почти ежедневно. Если дежурил Козельский, чемпион Мирного по шахматам, то мы устраивали блицтурнир; если Козельский отдыхал, то беседовали часок-другой над чашкой чаю, крепкого, сладкого и горячего, не просто удовлетворяя жажду, а наслаждаясь самим процессом чаепития в дружеском кругу. Я любил слушать рассказы Семочкина - неторопливые, спокойные, с юмором, отшлифованным годами полярных странствий. Как-то мы с Антоновым, люди заинтересованные, обменивались сведениями о подходе "Оби", и Семочкин, разливая чай, проговорил:


- Ракеты небось готовите, фейерверком будете встречать? - И, получив подтверждение, заметил: - Был случай, когда ее встречали оригинальнее... Дружным храпом! Произошло это в Девятую экспедицию, когда мы закончили зимовку на Новолазаревской. Приехали на барьер ночью, соорудили за несколько часов мертвяки для швартовки и так устали, что еле хватило сил до балка дойти. Пришла под утро "Обь", гудела, гудела, не дождалась и пришвартовалась своими силами. Потом нас разбудили и глаза пялили от удивления: "Первый раз в жизни таких встречаем! Год отзимовали, корабль за ними пришел, а они бессовестно храпят!" А тебе, Юра, небось другая встреча с "Обью" больше запомнилась, а?


Юрий Коняев, сдержанный и не очень разговорчивый механик, нехотя кивнул.


- Стоит ли вспоминать, Алексей Саныч7


- Стоит, - возразил Семочкин. - А то наш гость, например, не знает, что ты вторично рожденный. Это было в Шестую экспедицию, когда мы строили Новолаэаревскую. "Обь" пришла для разгрузки к мысу Ураганному, а мы не знали, что весь припай здесь в трещинах. Поехали к кораблю на тягачах. Впереди был Юра Коняев. Видим, его тряхнуло, он добавил газу и выскочил, а за ним - разводье метров пять шесть шириной! Это он успел проскочить по снежному мосту! Море здесь глубиной метров в сто, можно, как говорится, ноги промочить. Юра выпрыгнул из кабины на лед, а мы тягач зацепили тросом и потихоньку начали вытаскивать стороной от трещин. Спасли тягач и Юру поздравили с днем рождения. Но как же быть с разгрузкой? Решили пойти к "Оби" не на тяжелом тягаче, а на более легком тракторе, весом тонн одиннадцать-двенадцать. Так и сделали. И надо же было такому случиться, чтобы именно на припае трактор заглох! Пошли выручать его на тягаче, стали подъезжать, и тут начал трещать и ломаться лед. Кое-как развернули тягач и вырвались, а трактор так и остался на припае. Ну, пропал, думаем. Нет! Видим, льдинка, на которой стоял трактор, потихоньку двинулась... к "Оби"! На судне быстро сориентировались и, улучив момент, зацепили трактор и подняли его на борт. А потом, дня через два, трактор снова выгрузили на лед, а Гербович подъехал к нему на тягаче и вытащил на берег, для ремонта. Гербович, это его принцип, когда ребята устают, основную работу берет на себя. И рисковать людьми не любит, скорее сам... Честь и почет новому гостю!


Это пришел Рюрик Максимович Галкин.


- Мы с Рюриком дрейфовали на СП-5, - подставляя гостю стакан, с улыбкой припомнил Семочкин. - И когда нас должны были уже вывозить на материк, пришло ЦУ* оставить Галкина на льдине еще на полсрока. И Рюрик завопил: "Что я, укушенный? Никогда больше на эту проклятую льдину не поеду!" И действительно, на эту больше не поехал, потому что ее разломало. А на каких СП ты дрейфовал потом?


- На Седьмой, Одиннадцатой и Тринадцатой, - проворчал Галкин, прихлебывая горячий и ароматный чай. - Будь она неладна, эта Тринадцатая! Никогда и нигде нас так еще не ломало, только и делали, что бегали, сверкая пятками, от все новых трещин и вала торосов. Дней двадцать даже питались стоя, на свежем воздухе, потому что кают-компания зачем-то понадобилась Нептуну. А история с вертолетом! Плюхнулись мы метров с двадцати, видимо, попали в воздушную яму. На самый край льдины упали. Осмотрели командир с механиком вертолет, переглянулись. "Вроде, дотянем", - решил командир. Поле


* ЦУ - ценное указание, так именуются все распоряжения, получаемые от начальства.


тели. Поднялись метров на десять, а выше не можем. Под нами - чистая вода... Ощущение не из приятных. Теперь весело вспоминать, а тогда летел и думал: "Ведь я еще не расплатился за кооперативную квартиру, куда семья только-только переехала..." И так сорок минут в диком напряжении. Прилетели - командир еле руки оторвал от рычагов... А Кизино помнишь, Леша?


Семочкин и Галкин рассмеялись. Георгия Кизино я знал по дрейфу на СП-15 и поэтому поинтересовался, что это так их развеселило.


- На СП-5 Кизино жил с нами, - пояснил Семочкин. - У метеорологов на льдине жизнь вообще трудная, а тут полеты начались, летчики все время погоду требовали, и Кизино до того не высыпался, что, бывало, в обед засыпал с кашей во рту... Дремал и дома каждую свободную минутку, а когда летчики звонили, просыпался и сообщал в трубку погоду. И не раз бывало, что он потешал нас до слез: спросонья брал зазвонивший будильник, подносил к уху и норовил сообщить погоду...


Особенно людно на ДЭС было в воскресенье: вымывшись в бане, миряне шли чаевничать к Семочкину. На распаренных, сидящих в одном белье мужчин укоризненно смотрели со стен журнальные красавицы, а в помещении дым столбом и хохот.


- На Новолазаревской наш доктор любил из бани голышом выскакивать, рассказывал Семочкин. - Но один раз ему крупно не повезло. Только он выскочил, как открылась дверь камбуза, и Евграфов, не глядя, выплеснул из таза разные кухонные ошметки. И доктор влетел обратно в баню в таком виде, что мы долго еще потом за бока хватались.


- Юра Копылов, инженер из транспортного отряда,- припомнил Борис Антонов, - тоже очень любил париться и голым прогуливаться вокруг бани. И вот однажды после такой прогулки он сильно простудился. Начальник экспедиции Максутов тогда заявил: "Если еще раз увижу голым, объявлю выговор как за умышленное членовредительство!"


Работал Семочкин много. Хотя вахтенные механики у него были ребята надежные, он целыми днями не выходил из дизельной. С большой неохотой шел спать и, лежа в постели, наверное, долго прислушивался к реву дизелей, благо домик электрических дел мастеров находился рядом с ДЭС. Бывало, заходишь на электростанцию до завтрака - Семочкин на рабочем месте; вечером, после кино, - Семочкин у дизелей. "Он и спал бы на дизеле, да вибрация мешает", - пошучивали ребята. Правда, приходилось ежедневно присутствовать на диспетчерских совещаниях, но зато именно здесь легче всего было выявить злостных расхитителей электроэнергии, потребляющих ее больше выделенной нормы. К таким Семочкин был беспощаден. Однажды все участники совещания чуть было не полезли под стол, когда Семочкин произнес гневную разоблачительную речь, направленную против двух уважаемых (в том числе им лично) членов коллектива, которые с преступной целью установили подпольный электрокамин... в туалете.


- Владислав Иосифович! - восклицал Семочкин. - Разрешите для примера отключить весь их дом! Не могут книги читать в своих комнатах! Может, им еще гамак там подвесить?


Но болел за дело Семочкин так искренне и горячо, что сердиться на него было невозможно.


Гена и Рустам


В нашем изолированном от всего света мирке даже самая маленькая новость - событие. А новости пошли навалом. С Востока начинают возвращаться сезонники. Завтра прилетают Иван Терехов и Гена Арнаутов, еще через несколько дней - Зырянов и группа Фисенко. Потом мы проводим на Восток Рустама и будем встречать поезд Зимина. И самое главное, самое долгожданное - в конце февраля придет "Обь", и мы, простившись с Мирным, уйдем домой.


Но перед одной новостью эти грядущие события при всей их важности как-то терялись, меркли, словно свечи на фоне прожектора: в Мирный с Востока вылетел самолет, на борту которого находится ценнейший груз. Наверное, правильнее будет сказать - бесценный груз. Для Антарктиды он настолько необычен, что даже видавшие виды летчики были потрясены оказанной им честью. Арнаутов потом рассказывал, что командиры кораблей, демонстрируя свое благородство, долго уступали друг другу право доставить этот славный груз в Мирный и в конце концов даже бросили жребий. Высокая честь, так сказать, досталась экипажу Евгения Русакова, который и перевез в Мирный триста килограммов наверняка самого дорогого в мире снега.


Все остряки Востока и Мирного изощрялись по поводу этого снега, ценою если не на вес золота, то уж как минимум на вес серебра. Арнаутов, предвидя легкомысленное отношение мирян к своему багажу, отчаянным письмом воззвал к нашим лучшим чувствам. Он умолял беречь и лелеять этот снег как любимое дитя ("значит, держать в теплом помещении", комментировал Юл), помнить о том, что снег поднят не только с глубины шести метров, но и с глубины веков и что из него (написано с хорошей дозой лести, специально для Рустама) наверняка можно будет извлечь ископаемого микроба, который расскажет о тайне мироздания.


Снежные монолиты, упакованные каждый в два мешка, полиэтиленовый и бумажный, мы выгрузили из самолета и отвезли на холодный склад. А на следующее утро прилетели Арнаутов и Терехов.


Боже, какие они были худые! Особенно Гена. Терехов, тот просто оставил на Востоке свое круглое брюшко. Но Гену, всегда стройного и подтянутого, пять недель жизни на Востоке выжали как центрифугой. От него остались только огромные глаза и мушкетерская бородка. Да, нелегко достались им эти монолиты. В мою бытность на Востоке Арнаутов, Терехов и Миклишанский докопались до отметки три метра, и уже тогда ребята уставали до изнеможения.


- И это все, что я любил! - обнимая похудевшего ни полпуда Гену, продекламировал Юл.


- Где вы сложили монолиты? - первым делом поинтересовался Гена.


- Да, где монолиты? - повторил Терехов.


- О монолитах потом, - сделав серьезную мину, скорбно сказал Юл. Сначала отдохните, вымойтесь в бане...


- Что случилось с монолитами? - заорал Гена.


- Не волнуйтесь, ничего особенного, - успокоил Рустам. - Так, пустяки.


- Какие такие пустяки? - Гена схватился за сердце.


- Что вы, в самом деле? - удивился Юл. - Все ваши восемь монолитов целы и невредимы.


- Восемь?! - у Терехова от возмущения сорвался голос. - Мы переслали вам пятнадцать!


- Всех убью! - простонал Арнаутов.


- Какие пятнадцать? - сделав круглые глаза, спросил Юл. - Рустам, у них просто кислородное опьянение.


- Они, наверное, считают те семь, которые пропитались бензином, догадался Рустам. - Русаков рассказывал, что бортмеханик выбросил их из самолета.


Здесь уже владельцы столь необходимого науке снега по-настоящему взвыли, а мы не выдержали и расхохотались.


- Ладно, черт с вами, - дружелюбно сказал Рустам. - Все монолиты в порядке. Только места много занимают, полкамбуза.


- Камбуза?! - хором возопили геохимики. - Так они уже растаяли!


Арнаутов и Терехов успокоились только тогда, когда лично съездили на холодный склад на седьмой километр и убедились, что их драгоценные монолиты покоятся, покрытые инеем, при температуре воздуха минус двенадцать градусов.


Поселились геохимики у гостеприимного Юла в медпункте. Первые двое суток они спали (с перерывом на еду), третьи сутки ели (с перерывом на сон), а на четвертый день пришли в себя, и в медпункте стало на добрых десять градусов веселее.


Включенные в состав "ударной бригады грузчиков имени Ташпулатова", они не раз приводили Рустама в исступление. Предметом особой заботы Рустама были грузы, которые он должен был лично доставить на Восток: коньяк, икра, спирт, крабовые консервы. Их и сделал Гена своей мишенью. Когда мы грузили продукты для Востока, Гена тихо, но так, чтобы услышал Рустам, говорил:


- Ваня, эти два ящика отодвинь в сторонку, пусть занесет снегом, только поставь веху, чтобы потом найти.


Рустам немедленно разоблачал преступные происки, но через минуту слышал приглушенный голос Гены:


- Ваня, у тебя нет с собой консервного ножа? Я давно крабов не пробовал.


Или:


- Миша, скорее неси бутылку, здесь спирт.


Рустам вставал на дыбы и делал то, что и должен был делать на его месте настоящий хозяин; заставлял нас усиленно работать,


- Эксплуататор! - рычал на него Гена. - Работорговец! Буду жаловаться в профсоюз, затаскаю по судам.


- Жалуйся, жалуйся, - посмеивался довольный Рустам. - Тащи наверх два ящика с огурцами.


- Ой! - вскрикивал Гена. - Я, кажется, на банку с икрой наступил.


И, отомщенный, хохотал во все горло, глядя на перепуганного насмерть Рустама.


На Восток Рустама провожали дважды.


Сначала вылет в последний момент был отменен, и пришлось с проклятьями разгружать самолет и снова везти продукты в теплый склад. Через два дня погода наладилась, и Рустам улетел. Почти два месяца старший научный сотрудник и кандидат наук Ташпулатов занимался, по его словам, исключительно "ликвидацией существенных различий между умственным и физическим трудом - в пользу труда физического", и многие тонны грузов для Востока прошли через его плечи. На прощание начальник авиаотряда Шкарупин сделал Рустаму подарок: разрешил взять сверх загрузки сто килограммов сгущенки, "раз ее так любят на Востоке". Под шумок мы забросили на самолет все двести килограммов. Обнимая друга. Гена восклицал:


- Я не поэт, но сегодня хочу говорить стихами: "Наконец-то я от тебя избавился!" Ребята, представляете? Придем домой - нет Рустама, ложись в постель и спи спокойно, дорогой товарищ!


А наутро весь Мирный снова смеялся. Оказывается, Рустам, как полномочный министр, с борта корабля дал телеграмму Гербовичу: Покидая Мирный, горячо благодарю..." и так далее, как в таких случаях пишут министры.


Прощальный ужин


Гербович ввел в Мирном такой обычай: на праздники все столы в кают-компании сдвигаются.


И мы сидим за одним большим столом - уютно, подомашнему. Сегодня у нас столько праздников, что как бы не запутаться. Сегодня День Советской Армии и, значит, День мужчин на нашем мужском континенте ("Перед кем будешь гордиться, что ты мужчина? Перед пингвинами?" - иронизируют над собой ребята) - это раз; возвратился из похода санно-гусеничный поезд Зимина это два; Евгению Александровичу Зимину пятьдесят лет - это три; прилетели в Мирный все сезонникивосточники, и полеты на Восток завершены - четыре и пять. Да, прошу прощения, чуть не забыл: аэрологи Смирнов и Шелепень так вдохновенно запустили радиозонд, что километра на полтора побили рекорд, заработав себе бессмертную славу и бутылку коньяку - это шесть, не так ли?


Несмотря на обилие праздников, норма остается неизменной: одна бутылка вина на троих. Поэтому особым вниманием окружены непьющие товарищи, эаполучить которых в свою тройку - большая удача. И вокруг трезвенников постоянно плетется сеть интриг, а уважение, которым они пользуются (до праздника, разумеется), граничит с благоговением. Молодые, полные сил ребята - что для них стакан вина в неделю? Но Гербович неумолим и тверд, ибо в нетрезвом виде ходить по Мирному немногим менее опасно, чем по минному полю: с одной стороны - зона трещин, с другой - ледяной барьер, за которым море... Впечатляет и личный пример начальника экспедиции: за весь праздничный вечер Владислав Иосифович едва ли выпил полстакана сухого вина.


У сегодняшнего праздничного ужина есть еще одна особенность: для нас, сезонников, он прощальный. "Обь" уже на подходе, наши чемоданы сложены, в Мирном мы гости.


И в кают-компании - смешанная с веселостью грусть, как всегда бывает на полярных станциях, когда одни возвращаются домой, а другие остаются зимовать.


Общее внимание обращено на Зимина и его "адских водителей". Больше года прожили они в Антарктиде и преодолели в двух походах на Восток и обратно шесть тысяч километров труднейшей на земле дороги. Вчера мы встречали походников, обросших бородами, худых и исступленно мечтающих о бане "с наждаком и рашпилем".


А сегодня, отоспавшиеся, бритые и чистые, в ослепительно белых рубашках с галстуками, они сидят рядом с нами, чокаются и смеются - "держат марку": смотрите, мол, всего сутки отдохнули, а можем посидеть в компании не хуже людей. Рыжебородый инженер-механик Лева Черепов подтрунивает над Юрой Шевченко, врачом, который в целях личной гигиены и для закалки не раз выскакивал из балка босым и бегал по снегу.


- Доктор Шевченко: "Босиком по Антарктиде!" - ораторствует Лева, Или нет, это недостаточно научно для докторской диссертации. Лучше озаглавить так: "Мытье ног в Антарктиде путем пробегания босиком при температуре минус пятьдесят градусов".


Шевченко, как всегда, невозмутим и не реагирует на насмешки, хотя они могут вывести из себя даже святого. Стоит доктору выйти из дому, как первый встречный считает своим долгом сделать до крайности удивленный вид: "Что с тобой, Юра? Почему ты... в сапогах?"


Лева Черепов острит, не подозревая о том, что через год, во время следующего санно-гусеничного похода на Восток, сам вместе с тем же Шевченко и Геной Басовым затеет совершенно уже невиданное в условиях похода мероприятие. Эти отчаянные ребята, намылившись в балке, выскакивали нагишом на лютый мороз и обливали друг друга горячей водой, стараясь не мешкать ни секунды, ибо мыло едва ли не мгновенно прикипало к телу. Походники до сих пор не могут себе простить, что не догадались заснять этих борцов за санитарию и гигиену на цветную пленку.


Слышу знакомое: "Вот черти, мошенники! Ну и стиляги!" - и с удовольствием смотрю на Ивана Тимофеевича Зырянова, которого Сидоров с огромным и нескрываемым сожалением отпустил с Востока лишь в самый последний день. Тимофеич сидит в окружении Фисенко, Зеленцова и Сироты, до неузнаваемости похудевших, но соорудивших на Востоке буровую вышку. Фисенко рассказывает о механиках Славе Виноградове и Феде Львове. Медлительный, флегматичный теоретик Слава и пылкий практик Львов спорили по десять раз в день, заставляя восточников хохотать до слез. Слава брал лист бумаги и размеренно, вдумчиво начинал объяснять, по какой схеме должна действовать дизельная.


ФЕДЯ (яростно жестикулируя), Чепуханичегоневыйдет!


СЛАВА (спокойно и даже ласково, словно ребенку). Все получится отлично. Достаточно взглянуть на схему.


ФЕДЯ (с растущим возбуждением). Ничегокчертунеполучается!


Подождав, пока пе стихнет хохот, Валера продолжает:


- А Ваня Луговой, постоянный ночной механик Востока, как самолеты прилетали, ревел во все горло: "Па-адъем! Хванеру привезлы!" Или: "Па-адъем! На завтрак сосыски, яышныца" Встаем, а на столе манная каша...


Походники, Тимофеич, Фисенко со всей группой, Арнаутов и Терехов, летный отряд - все они будут моими попутчиками на "Оби". А вот Юл остается в Мирном, ему ждать возвращения домой еще целый год. Грустно расставаться с Юлом, но сам он полон оптимизма и заражает своим оптимизмом других.


- Ничего, недолго осталось терпеть, - успокаивает Юя слегка обескураженного Мишу Полосатова, - через несколько дней мы избавимсн и от Арнаутова, и от некоторых других кошмарных клиентов. И тогда, Миша, ты еще увидишь небо в алмазах!


Юл кривит душой: инициатором розыгрыша был он, а не Арнаутов, который корчится от смеха и делает вид, что хочет залезть под стол. Дело было так. В медпункте зашел - разговор о подарках, и Гена припомнил, что скоро, кажется, должен быть день рождения... (Гена назвал фамилию уважаемого в Мирном человека.) Миша тут же всполошился: перед этим человеком он чувствовал себя виноватым.


- Давайте ему что-нибудь подарим, - предложил он.


- Разумное предложение, - незаметно подмигнув нам, поддержал Юл. Он любит делать зарядку с гирями. Я знаю тут по соседству одну беспризорную гирю, малость подкачавшую по форме, но зато двухпудовую по содержанию. Если взять наждак...


Тут же договорились, что драить гирю будет Миша, я придумаю надпись. Юл ее выгравирует, а Гена добудет подходящую цепь, чтобы преподнести гирю как медальон.


И Юл приволок и вручил Мише до омерзения ржавую и грязную гирю.


Для Арнаутова эти несколько дней были праздником. Входя в медпункт, он замирал и с наслаждением слушал доносящиеся из коридора звуки: "ж-ж-ж-ж, ж-ж, ж-ж". Это Миша драил наждаком гирю, драил часами, с необыкновенным упорством и добросовестностью.


- Музыка! - тихо, чтобы не услышал Миша, стонал Арнаутов. - Шопен!


И лишь несколько минут назад из случайного разговора Миша узнал, что день рождения, к которому он так усиленно готовился, наступит месяцев через десять и что он, Миша Полосатов, стал жертвой возмутительного розыгрыша...


Мы едим, пьем, шутим, смеемся, произносим многочисленные тосты, веселые и торжественные (на каждый тост - глоток вина), но на нашем застолье лежит печать скорого расставания. Вчера я до глубокой ночи беседовал с Гербовичем. Это был, наверное, прощальный разговор. С подходом "Оби" у начальника экспедиции не будет ни одной свободной минуты. Впрочем, не только у него: все миряне раскреплены по отрядам, каждый точно знает, где и когда он будет занят. Прирожденный организатор, Владислав Иосифович совершенно не выносит бездельников; если человек не очень любит работать, ему лучше держаться подальше от экспедиции, которую возглавляет Гербович. Чрезвычайно скупой на похвалы капитан Купри говорил мне, что ему особенно импонирует четкость и деловитость, с которыми действуют в самые ответственные моменты разгрузки кораблей люди Гербовича. В устах капитана, возглавлявшего "Обь" в шести антарктических экспедициях, это высокая оценка.


В ту ночь мы говорили о качествах, которыми должен обладать полярник.


- Об одном из них почему-то вспоминают редко, - размышлял Владислав Иосифович, - а я считаю его очень и очень важным. Полярник должен уметь ждать! Это, между прочим, далеко не простое дело. Уметь ждать - значит уметь отдать себя делу и товарищам. Не целиком, нет, полярник - прежде всего человек, с вполне понятными и простительными слабостями, но Антарктида мало подходящее место для того, чтобы проделывать "двадцать тысяч лье вокруг самого себя". Если бы вы остались с нами на год, то увидели бы, как полярники умеют ждать... Теоретически это выглядит так. Месяцев семь-восемь проходят более или менее спокойно, потому что где-то в глубине сознания каждого из нас таится совершенное убеждение в том, что никакая сила в мире не поможет тебе покинуть Антарктиду. Но вот наступает момент, когда из Ленинграда к нашим берегам уходит корабль и полярника покидает спокойствие. Ведь корабль идет за ним, чтобы забрать его домой! Полярник работает, как и раньше, ест и спит, но по десять, пятьдесят, сто раз а день думает о том, что с каждым часом к нему приближается долгожданный, священный миг возвращения... Всех волнует, с какой скоростью идет корабль, не случится ли какой непредвиденной задержки в промежуточном порту... Но вот корабль швартуется, и люди, терпеливо ждавшие его целый год, уже не в состоянии заставить себя прождать спокойно два-три часа: ведь пришли письма от родных! Наконец письма розданы, проглочены, прочитаны от корки до корки и выучены наизусть, и лишь самые волевые и благоразумные растягивают наслаждение: читают по одному письму в день, испытывая непередаваемое счастье обладания еще одним нераспечатанным письмом, таящим и себе неведомые тайны. Потом корабль уходит на Родину, путешествие это долгое, и полярник считает сначала дни, потом часы и минуты... Впрочем, все это произойдет на ваших глазах, увидите, что будет твориться на корабле за час и за одну минуту до выхода на причал...


Я вспоминаю этот разговор, смотрю на товарищей, до отказа заполнивших кают-компанию, и гадаю про себя, кто из них и в какой степени обладает этим ценнейшим качеством - умением ждать. Ну Силин, Большаков, Семочкин, Евграфов - эти не в счет, они уже видели все, и их ничем не удивишь. А вот молодежь, впервые попавшая в Антарктиду, как поведет себя она, когда уйдет последний корабль и за ним солнце? Да, очень жаль, что я этого не увижу своими главами. Но для себя решаю так: кто пошел в Антарктиду из т щ е с л а в и я, пошел для того, чтобы ошеломить человечество шикарным фактом из биографии, - с теми хлопот будет больше всего. Таких всю зимовку будет угнетать сознание того, что они заплатили за свою прихоть слишком дорогую цену. Возвратившись, они долго будут приводить в порядок расшатанные нервы и навсегда прекратят флиртовать с высокими широтами. Впрочем, работники они настолько посредственные, что высокие широты скучать по ним не станут.


Плохо ждать тому, кто смотрит на часы, для него секунды идут вдвое медленнее. Поэтому самые нетерпеливые люди - это влюбленные и транзитные пассажиры. И поэтому же нет для полярника лучшего успокоителя, чем всепоглощающая работа. Ничто так смертельно не ранит скуку, как работа.


Я смотрю на мирян, остающихся на долгую зимовку, и мысленно желаю им: "Пусть год грядущий проходит как месяц, месяц как неделя, а неделя как один день!" И, поколдовав, веселею.


Между прочим, из всех членов экспедиции, возвращающихся домой, я сегодня, пожалуй, наиболее озадаченный человек. Ибо я попал в положение Буриданова осла: передо мной две равноценные охапки сена, и я не знаю, на какую из них наброситься. Мне предоставлена возможность добраться до Молодежной либо по морю, либо по воздуху. Либо... В том-то и дело, что мне до зарезу нужно и то и другое!


За Молодежной, в нескольких стах милях западнее, расположена японская станция Сева. Так вот, поблизости от этой станции попал в тяжелые льды и поломал винт японский ледокол "Фудзи". И "Обь", разгрузившись в Мирном, полным ходом отправится выручать "Фудзи". Ну могу ли я упустить такой случай?


Погодите выносить свое решение.


Если я полечу самолетом, то, во-первых, на целую неделю больше пробуду в Молодежной и, во-вторых, сброшу посылку австралийцам. Эта посылка сейчас плывет к нам на "Оби". Когда "Обь" находилась в Австралии, капитану Купри доложили, что у него испрашивает аудиенцию пожилая дама. Разумеется, Купри ее принял, и дама обратилась к нему с трогательной просьбой: передать посылку сыну, который зимует в Антарктиде на станции Дейвиса. Дама знает, что "Обь" идет в Мирный, а в Мирном у русских есть самолеты, которые, может быть, пролетают мимо станции, где живет ее мальчик. Растроганный Купри, конечно, взял посылку, хотя и не стал ручаться за ее доставку, так как планов летчиков он не знал. Но дама сказала, что никаких претензий она не имеет, горячо поблагодарила и ушла. И что же? Материнская любовь победила: летчики, узнав об этой истории, согласились сделать крюк, чтобы сбросить посылку, в которую Гербович затем добавил от нашей экспедиции банку икры и коробку шоколадных конфет*...


Я мучительно колеблюсь, но советоваться с товарищами но решаюсь, так как боюсь, что ответят что-нибудь вроде: "Мне бы ваши заботы, господин учитель!"


Ночью я увидел во сне "Фудзи" и, проснувшись, сразу же решил: "Ухожу на "Оби". И, сняв с себя бремя ответственности, вздохнул с огромным облегчением.


* Когда самолет Евгения Русакова начал делать круги над австралийской станцией, из домиков выбежали полярники и приветствовали наш экипаж подъемом советского флага. Посылка была сброшена австралийцам на парашюте.


А днем пришла "Обь", огромная, могучая в заласканная глазами сотен полярников, которые любят ее больше всех других кораблей.


"Обь" с ходу врубилась в барьер, и в море полетели тонны материкового снега и льда. С бака бросили концы, и наша швартовая команда надела их на мертвяки.


До боли грустно было смотреть на людей, остающихся на берегу. А каково им провожать последний корабль, обрывать последнюю живую нить?


На Мирный спускались сумерки, но десятки ракет освещали берег, и я еще долго смотрел в бинокль на тех, кто ступит на родную землю через бесконечно долгий год.


* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *


Лиха беда начало


Так началось возвращение домой.


Пятнадцать тысяч километров, отделяющих нас от Ленинграда, реактивный самолет может преодолеть за сутки. "Обь", возьми она курс на Ленинград, прошла бы это расстояние за месяц с небольшим.


Но наше возвращение таило в себе парадокс: мы возвращались домой, с каждой милей удаляясь от дома.


Сначала мы пойдем вдоль антарктического побережья в Молодежную и две недели будем там разгружаться. Потом нас ждут станции Новолазаревская и Беллинсгаузена. В результате мы окажемся уже в семнадцати тысячах километров от Ленинграда.


От момента выхода из Мирного до швартовки в Ленинградском порту по плану пройдет восемьдесят пять дней. А может быть, даже и больше.


Чтобы разгрузиться в Молодежной, нам необходимо подойти к барьеру, а для этого пробиться через припай, что бывает далеко не так просто. Несколько лет назад "Обь" целый месяц штурмовала двадцать один километр тяжелого припайного льда у Молодежной, пробилась наконец к барьеру, и... в тот же день припай унесло! Если и с нами Антарктида сыграет такую же шутку, то восемьдесят пять дней превратятся в сто пятнадцать. Перспектива, о которой и подумать страшно! А кто знает, какую встречу "Оби" запланировала природа в районах Новолазаревской и Беллинсгаузена?


По плану мы должны вернуться домой 25 мая. Мы можем вернуться домой в середине, а то и в конце июня. Поэтому сейчас дни лучще не считать. Лишь тогда, когда мы простимся с островом Ватерлоо и выйдем в пролив Дрейка, когда будем в бинокли смотреть с кормы на последний айсберг, лишь тогда можно подойти к капитану и с этакой небрежностью, словно это тебя нисколько не волнует, между прочим, спросить: "Да, кстати, когда по расчету мы приходим домой?"


Задавать же такие вопросы сейчас - бестактность, дурной тон. Потому что главная задача ныне - благополучно пройти вдоль доброй половины всего антарктического побережья, разгрузиться на трех станциях и сберечь корабль от опасностей, подстерегающих его на каждой миле пути. И еще - выручить из ледового плена "Фудзи", до которого больше тысячи миль и к которому мы идем полным ходом.


И все-таки, несмотря ни на что, мы возвращаемся домой!


Первую ночь я не спал. И не только потому, что остро переживал расставание с Мирным, хотя, конечно, это имело место. Просто меня еще болтало, как горошину в кастрюле.


Насчет полного хода, с которым мы шли, я малость преувеличил: "Обь" попала в шторм. Девять баллов - это волнение моря, силу ветра синоптики определили в одиннадцать баллов. Ураган!


Век живи - век сдавай экзамены. Шестибалльный шторм, в который я попал когда-то, поставил мне за поведение четверку. Ночью, о которой идет речь, я с грехом пополам натянул на тройку. Самого позорного со мной не произошло: обед и ужин я сумел сохранить в себе и обратить на благо своему организму, но зато телу моему досталось так, словно я поработал спарринг-партнером с боксером тяжелого веса. Больше всего меня злило, что на нижней койке спокойно и даже, как мне показалось, с ухмылкой похрапывал Дима Колобов, или Димдимыч, как его называли друзья. Я бил себя коленями в подбородок и высекал из него искры, а Димдимыч, лучезарно улыбаясь, переворачивался на другой бок. Я выламывал головой переборку каюты, а Димдимыч умиротворенно сопел, нежно обнимая подушку. Я со страшной силой рубанул ногой по потолку и взвыл от боли, а Димдимыч, потеряв стыд и совесть, даже не шелохнулся. Даже когда меня сбросило вниз и я распластался на полу, как беспомощная лягушка, Димдимыч не соблагоизволил открыть глаза. Он только пробормотал что-то вроде "Разбудите меня к завтраку", сочувственно причмокнул губами и всхрапнул, оставив меня в состоянии тихого бешенства.


Оставался один выход: лечь на диван, расположенный перпендикулярно килю корабля. Качка была килевая, и теоретически на диване перенести ее будет легче. Я взял с койки белье и устроился на диване, рассчитав, что если я буду падать, то все-таки с первого, а не со второго этажа. Но здесь меня подкарауливала другая неожиданность. Димдимыч по специальности был геологом и, следовательно, влюбленным в разные камни человеком. Этих самых камней он набрал в Антарктиде столько, что ими можно было бы замостить средней длины проселочную дорогу. Они гремели в ящиках стола, под диваном и, главное, на полке, которая висела над моей головой. Я включил свет, с некоторым беспокойством осмотрел полку и пришел к выводу, что падение любого из украшающих ее камней достаточно, чтобы новая повесть об Антарктиде осталась ненаписанной. И пока я раздумывал, как уберечь мировую литературу от этой напасти, в борт "Оби" ударила такая волна, что меня расплющило о переборку, а вещи в каюте сошли с ума. Из шкафа выпрыгнул вещмешок и запрыгал, как живой, а за ним, отбивая чечетку, последовал чемодан. В то же мгновенье один за другим с полки ринулись камни. Первый из них, двухкилограммовый осколок гранита с вкраплениями ценных минералов, подобранный Димдимычем на вновь открытой станции Ленинградская, просвистел мимо моей головы и врезался в диван в сантиметре от колена, а другой, чуть меньше весом, но столь же ценный сувенир, все-таки набил мне шишку на темени и чуть не оторвал правую руку. Во время артиллерийской кононады спящая мать просыпается от хныканья ребенка. Мгновенно проснулся и Димдимыч. Встревоженный, он вскочил со своей койки, осмотрел камни, убедился в том, что они целы и невредимы, пожелал мне спокойной ночи, улегся и мгновенно уснул.


Я обозлился, сказал себе "баста" и решил выйти из каюты. Коо-как оделся, открыл дверь и отпрянул: мимо с огромной скоростью пролетел и врезался в каюту старшего электромеханика летчик Н. При своей весьма даже почтенной массе Н. мог бы натворить бед, но переборка выдержала удар: "Обь" - корабль голландской постройки, а голландцы работают на совесть, это до меня подметил еще Петр Первый. Н. взглянул на непрошеного свидетеля полными неизъяснимой муки глазами, из последних сил выругался и неверными шагами поплелся в свою каюту.


Уже потом, когда мы пришли в Молодежную, врачхирург станции Подолян рассказывал, что на теплоход, на котором он плавал, устроилась одна студентка Литературного института. В Индийском океане теплоход попал в шторм, и студентка, неимоверно страдая от качки, то и дело умоляла капитана: "Дмитрий Кирьянович, нельзя ли как-нибудь повернуть судно, чтобы оно не качалось?" Помню, я очень смеялся, слушая этот рассказ, не только потому, что ситуация действительно была забавная, но и потому, что у меня самого во время шторма неделю назад возникла такая же дикая идея - разумеется, не высказанная вслух: как-никак, а в глубине души я считал себя многоопытным морским волком. Во всяком случае, я немало гордился тем, что наутро не без аппетита завтракал и, посмеиваясь, давал объяснения по поводу окрасившейся в синий цвет шишки на темени.


Кстати говоря, к утру "Обь" действительно слегка изменила курс, поджалась ближе к ледяному полю, и качка понемногу погасла.


Так закончилась первая ночь на "Оби".


"0бь" - наша родненькая..."


Любят полярники "Обь"!


С точки зрения логики трудно понять, почему полярник, дай ему возможность выбора, пойдет в дальнее плавание на старенькой "Оби", а, скажем, не на юном красавце "Визе".


Ну судите сами. "Визе" - комфортабельный, со всеми удобствами быстроходный теплоход, с отличными каютами, оборудованными столь желанным в тропиках "кондишеном". Быть пассажиром на "Визе" - одно удовольствие: спишь на удобной койке, без ограничений пользуешься душем и пресной водой, дышишь свежим воздухом. И несется "Визе" по морю как ласточка, и шторм для него не шторм, потому что гасят качку волшебные цилиндры-успокоители. Чего, казалось бы, тебе еще надо?


"Обь" - грузовое судно, пассажирских кают здесь кот наплакал - всего четыре. И большинство полярников независимо от должностей и ученых званий живет в твиндеке - в мало, скажем прямо, уютных помещениях без иллюминаторов. В тропиках здесь дышать нечем, обитатели твиндека предпочитают устраивать цыганский табор на верхней палубе. Опреснительной установки на "Оби" нет, и лишь несколько раз в месяц, в баннные дни, в душ подается пресная вода. К тому же "Обь" тихоход, ее обычная скорость одиннадцать-двенадцать узлов, а то и меньше.


И тем не менее из всех кораблей, отправляющихся в далекие антарктические рейсы, "Обь" - самый любимый.


К ней относятся с нежностью. Сто раз я слышал такое:


- "Обь" - наша родненькая... "Визе" и "Зубов" - комфортабельные гостиницы, а "Обь" - наш дом!


Дело в традициях. Красавцы теплоходы только-только начали ходить по морям, а традиции - как опыт: накапливаются и передаются из поколения в поколение. Насчет поколений в данном случае, наверное, слишком сильно сказано, но все-таки "Обь" уже пятнадцать раз ходила к берегам ледового материка, а каждый морской год засчитывается за три... Есть в составе экипажа люди, олицетворяющие эти традиции: первый помощник капитана Ткачев, четырнадцать раз ходивший в Антарктиду, моторист Рогов, не пропустивший ни одного антарктического рейса, Александра Михайловна Лысенко, или просто Михайловна, прачка и "морская мама", без которой полярники не мыслят "Обь", и другие, всеми уважаемые и достойные люди. И ведет "Обь" Эдуард Иосифович Купри, знаменитый ледовый капитан, который уже пять раз приводил ее в Антарктиду. Что же это за традиции?


Каждый, кто плавал на "Оби", знает: дверь каюты капитана почти всегда открыта! Ни на одном корабле я этого не видел, а на "Оби" - каждый день. Дверь открыта, за столом сидит Купри, углубившись в бумаги, и вы можете либо просто, не заходя, поздороваться с ним, либо зайти и пожать ему руку. Казалось бы, что в этом особенного, а впечатление производит большое. Ведь капитан на корабле - высшая инстанция, человек, наделенный абсолютной властью! И каждого входящего капитан примет, с каждым поговорит. Высоко ценят на "Оби" этот традиционный демократизм капитана. И не только его: распахнуты двери кают первого и старшего помощников, смело входи, если у тебя есть дело. И с тобой, кто бы ты ни был, матрос второго класса или доктор наук, поговорят весело и доброжелательно.


Дальше. На "Визе" сюда войти нельзя, здесь запрещено курить, в рулевой рубке не рекомендуется торчать, там не подумайте загорать. Наверное, во всем этом имеется свой резон, порядок есть порядок, и хотя полярника обижаются иногда на экипаж за такие ограничения, но понимают, что "в чужой монастырь со своим уставом не ходят".


Другое дело на "Оби". Кури где хочешь (только не сори!), ходи где твоей душе угодно, загорай хоть на мачте, торчи в рулевой рубке (стараясь этим не злоупотреблять). На "Оби" полярник чувствует себя легко и свободно, как на своей станции, которую он только что покинул, и никто на него косо пе посмотрит, не скажет: "Ну чего вам здесь надо? Мало места в каюте?"


На "Оби" полярник не чувствует себя пассажиром! К нему относятся так сердечно, что его и просить не надо, в чем-нибудь помочь - только намекни.


И, войдя на борт "Оби", полярники бросаются в объятия своих друзей моряков.


- Привет, Васька! Все еще плаваешь на своем корыте?


- Братцы, Тришка! Одолжи бороду, у нас веников не хватает!


- Благослови восточного человека, Михайловна! Тебе Сидоров индийского чаю передал и низкий свой поклон!


- Спасибо, родной. Ой, холодно у вас на станции, подумать страшно!


- Ребята, баночки австралийского пива для героя Антарктиды не сохранили?


- Сохранили, но так, за красивые глаза, не получишь. На обмен!


- Что хочешь?


- Твои бакенбарды!


- Где ножницы?!


Думаю, что скоро так будет и на "Визе", и на "Зубове". А пока старенькая и неважно оборудованная для жилья "Обь" роднее, любимее других...


Драма во льдах


Под утро меня разбудил Дима Шахвердов, в эту ночь он был вахтенным гидрологом.


- "Фудзи" виден в бинокль!


Я оделся, сполоснул лицо и помчался в рулевую рубку. Здесь было тихо и тревожно. Капитан Купри и начальник сезонной части нашей экспедиции Павел Кононович Сенько, вооружившись биноклями, осматривали окрестные льды. Дима шепотом ввел меня в курс дела.


Вначале все шло хорошо. "Обь" легко вползла на ледяное поле, быстро продвигалась вперед, настроение у всех было приподнятое: думали, что если и дальше так пойдет, то "Фудзи" выручим без особых хлопот. И натолкнулись на такой тяжелый лед, что дальнейшее продвижение стало крайне опасным. Пришлось отойти назад, и теперь Купри пытается подобраться к "Фудзи" с другой стороны.


"Обь" вновь приближалась к ледяному полю. Кое-где еще чернели разводья, и корабль, лавируя, двигался по чистой воде. Но с каждым десятком метров разводий становилось все меньше. Скоро начнется сплошной лед. Какова его мощность? Сумеем ли мы пробиться?


Накануне "Фудзи" радировал: "Сколько людей сумеете взять на борт?" Видимо, японские полярники готовятся к самому худшему. Ведь если начнется неожиданное торошение, "Фудзи" может быть затерт льдами, как когда-то наш славный "Челюскин". С другой стороны, послав такую радиограмму, японцы отдавали себе отчет в том, что ледовая обстановка может и не позволить "Оби" пробиться сквозь мощное поле и вывести "Фудзи" из ловушки.


Вот почему в рулевой рубке было тихо и тревожно.


К "Оби" у японских полярников вообще было особое отношение. Виктор Алексеевич Ткачев рассказывал, как тринадцать лет назад "Обь", уже возвращающаяся домой, приняла радиограмму от застрявшего во льдах японского ледокола "Сойя". Повинуясь морскому закону, "Обь" взяла обратный курс и после трудного многодневного похода вызволила "Сойю" из беды. Эта эпопея заложила прочные основы дружбы между полярниками обеих стран и породила у японцев прямо-таки суеверное уважение к "Оби", абсолютную и даже преувеличенную веру в ее всемогущество и удачу. Непререкаем был и авторитет Купри, самого опытного антарктического капитана. Японцы верили, что раз сам Купри пришел к ним на помощь, он сделает все, что в человеческих силах, и готовы были подчиниться любому его решению. Это мы знали из многочисленных радиограмм, которые в дни подхода к "Фудзи" принимали наши радисты.


За неделю плавания я не раз встречался с капитаном, находил "на огонек" в его каюту и с удовольствием беседовал с ним на всевозможные темы: морские и сухопутные. Общительный и доброжелательный человек, с превосходным чувством юмора, в котором преобладала ирония, Эдуард Иосифович был интересным собеседником. Импонировала и его внешность: богатырский рост (я уже упоминал о том, что капитан "Оби" был почетным членом Клуба "100"), полное приветливое лицо с большими и неизменно насмешливыми голубовато-серыми глазами. Купри эстонец и, как истый представитель своего народа, неизменно хладнокровен, сдержан и корректен. Во всем его облике чувствуется большая физическая и духовная сила. В этом он напоминал мне Гербовича, и я не раз сожалел о том, что о взаимоотношениях этих двух незаурядных людей знаю только понаслышке. Но мне было приятно услышать, что они уважают друг друга и по человеческим, и по деловым качествам.


В деле я видел капитана впервые. Он и здесь, в этой сложной ситуации, был хладнокровен и невозмутим, уверен в себе, и эта уверенность не могла не передаться окружающим.


Между тем "Обь" уже вгрызлась в ледяное поле. Наталкиваясь на мощную льдину, она отходила назад и с разбегу вползала на нее, раздавливая лед своим огромным телом. Треск и грохот, доносившиеся снизу, лишь подчеркивали мертвую тишину, стоявшую в рулевой рубке, тишину, нарушаемую лишь короткими командами. Но с каждой минутой становилось все более ясно, что продвижение придется прекратить. Я видел, как были напряжены лица Сенько и Ткачева, старшего помощника капитана Смирнова и его дублера Утусикова. В этих льдах "Фудзи" потерял лопасти правого винта, но у него остался еще один, левый. Изменись ледовая обстановка, "Фудзи" еще сохранит возможность двигаться, хотя и не с прежней скоростью. Но у "Оби" винт один! И если он будет потерян, корабль окажется в полной власти антарктических льдов. Без своего единственного винта "Обь" станет беспомощной, как парусник в штиль, ее погубит первый же приличный шторм. Поэтому и были так напряжены лица людей в рулевой рубке.


И капитан остановил корабль. Перед нами лежали сплошные льды толщиною в три-четыре метра. Двигаться дальше - значит проявить слепую, а не мудрую храбрость. Такая храбрость недостойна настоящего моряка.


После коротких переговоров по рации с "Фудзи" вылетел вертолет. Через несколько минут ярко раскрашенная стрекоза опустилась на лед метрах в пятидесяти от "Оби", и на борт поднялись японцы, сердечно приветствуемые нашими полярниками.


В каюте капитана началось совещание.


Беседа шла на английском языке. Увы, на самые полезные вещи, как известно, у нас никогда нет времени. Поорать на футболе, проглотить пустой детектив и с утра до вечера "забивать козла" - на это мы выкроим свободную минутку, а вот изучить язык нам всегда некогда, всегда найдется тысяча объективнейших причин, которые никак не позволяют нам хотя бы полчасика в день попрактиковаться в английском. Я двести пятьдесят раз давал себе торжественные обещания завтра же заняться языком. Я злился и выходил из себя, когда мои клятвы и заверения жена и сын встречали ухмылками, такое недоверие меня оскорбляло. Наутро, торжествующе взглянув на скептиков, я садился за стол и начинал читать со словарем английскую книжку, преисполняясь чудовищным самоуважением. Читал долго, минут десять. Потом наступало удивительное явление: мои веки смежались. Да, сколько бы я ни проспал ночью, меня неудержимо клонило в сон, стоило мне сесть за английский. И по этой вполне уважительной причине я вынужден был откладывать дальнейшую работу на завтра. Знакомый врач, которому я рассказал об этой странной особенности моей психики, с интересом выслушал меня и посоветовал временно отложить изучение языка. Я так и поступил. К сожалению, врач переехал в другой город, забыв уточнить, когда именно я могу возобновить свои попытки. И эта нелепая случайность привела к тому, что отныне я к английскому не прикасался - слишком велик для меня авторитет медицины.


Поэтому из беседы, которая велась в каюте капитана, я не понял почти ничего. "Иес" и "ол райт" я разобрал и тут же перевел, но общий смысл беседы от меня ускользнул. И я тут же дал себе честное слово по возвращении домой немедленно связаться с тем самым врачом, добиться от него отмены всех ограничений и в совершенстве изучить язык Вильяма Шекспира и Бернарда Шоу*.


* Так я и сделал. Вернувшись в Москву, я по междугородному телефону позвонил врачу и спросил, снимает ли он свое табу. Он сказал, что снимает. Поэтому завтра я сажусь за английский.


Однако возвращаюсь на место действия.


Начальник Десятой японской антарктической экспедиции доктор Кусуноки пришел на "Обь" как старый знакомый. Он в 1957 году был на "Сойе", когда наш дизельэлектроход освобождал ее из ледового капкана, и лично знает многих советских полярников. Кусуноки и Ткачев, участники той эпопеи, вспоминали ее подробности, японец непринужденно шутил, улыбался - словом, великолепно владел собой.


Врезалось в мою память лицо Исобе, капитана "Фудзи": оно превратилось в неподвижную трагическую маску. Я еще никогда не видел человека, во внешнем спокойствии которого скрывалось бы столько отчаяния. Видимо, капитан до последнего момента тешил себя надеждой, что "Обь" с ходу пробьется к "Фудзи", хотя в глубине души, наверное, не совсем в это верил. Теперь он молча слушал своего коллегу, изредка кивал и непрерывно курил. Маленького роста, очень худой, с глазами, полными тяжелого раздумья, Исобе вызывал у всех присутствующих глубокое сочувствие. Ответственность, лежащая на капитане, огромна, она ни с чем не сравнима, груз ее не каждому под силу. Что бы ни случилось с кораблем, виновен капитан: пусть в момент бедствия он спал, ничего не видел и не слышал - все равно за жизнь экипажа и корабля отвечает капитан. Ему многое дано, в море он "бог и царь", его слово истина в последней инстанции, но и любое поражение - это его поражение.


Участники совещания поднялись со своих мест. Скоро мы полетим на ледовую разведку. "Мы" - потому что Эдуард Иосифович увидел в моих глазах страстную мольбу и пригласил меня с собой. Но сначала мне предстояло выполнить одну миссию. С японской делегацией на борт "Оби" прибыл корреспондент токийского радио и телевидения Кимура, уже сделавший несколько исторических снимков в каюте капитана Купри и теперь мечтавший запечатлеть на кинопленке "Обь" - кадры, которые, по его словам, давно жаждут увидеть японские телезрители. Нам дали пять минут, и мы галопом помчались по кораблю.


Кимура запустил несколько очередей в кают-компанию, в музыкальный салон, где за столом, с вдумчивым видом листая брошюрку по технике безопасности, сидел мой Димдимыч (кадр: "Отдыхающий моряк"), с удовольствием поцокав языком, сфотографировал двух наших буфетчиц, и мы бегом отправились на льдину, где наготове стоял вертолет.


Ледовая разведка продолжалась около часа. Мы полетели по направлению к "Фудзи". Красавец ледокол недвижно стоял во льду, скованный по рукам и ногам. На многие мили вокруг него не было видно ни единого разводья, ни единой трещинки. Наверное, именно об этом говорил Купри своему коллеге, потому что тот смотрел вниз и мрачно кивал. Ни одного просвета! Только лед, тяжелый и бетонно-мощный несокрушимый лед.


Потом, когда мы вернулись обратно, капитаны вновь ушли в каюту и за чашкой кофе начали подводить итоги.


Ледовая раяведка подтвердила, что между двумя кораблями лежит непроходимая восьмимильная полоса сплоченных паковых льдов, взломать которые "Обь" не в состоянии. Но капитаны пришли к выводу, что на сегодняшний день "Фудзи" находится вне опасности.


- Надо ждать, - сказал Купри. - Погода должна искоре измениться, шторм или зыбь поломает лед, тогда "Фудзи" либо сам выйдет на чистую воду, либо ему поможет в этом "Обь". Мы пойдем в Молодежную на разгрузку и будем держать непрерывную связь. Разгрузившись, придем обратно. И тогда окончательно решим: либо в случае изменения обстановки вновь попробуем пробиться, либо возьмем на борт личный состав экспедиции и больных. На всякий случай готовы поделиться с экипажем "Фудзи" всеми видами продовольствия и одежды, имеющимися на складах "Оби".


На том и порешили.


И хотя наши общие надежды пока не сбылись, японские полярники, расставаясь, выглядели значительно бодрее, чем раньше. Они теперь знали, что по первому их сигналу "Обь" прекратит разгрузку, развернется и немедленно придет на помощь, знали, что в беде их не покинут. Очень важно было это знать, ведь на многие тысячи километров простирались пустынные льды и моря, и никто в мире, столь богатом и всемогущем, не в состоянии был оказать "Фудзи" немедленную помощь - только дизель-электроход "Обь".


Обменявшись памятными подарками, мы тепло распрощались. Грустно было сознавать свою беспомощность, но человек еще далеко не все может делать на планете, которая досталась ему в жилье. "Обь" дала прощальный гудок и двинулась назад, к Молодежной. С этой минуты в нашей радиорубке каждые несколько часов слышались позывные "Фудзи".


Теперь и нас, и наших японских коллег волновала одна мысль: как быстро "Оби" удастся пробиться к Молодежной?


Подточенный айсберг, киты и ушедший припай


- Спасатели!.. - с мрачным видом проворчал ктото. - Как бы самим спасаться не пришлось...


В эту ночь на "Оби" спали плохо. Капитан вообще не сомкнул глаз, ни на минуту не покидал рулевую рубку.


Коварное поле! Льды, которые мы сутки назад легко проскочили, сомкнулись, разводья исчезли. Видимо, подул ветер, и льды, как говорят полярники, стало прижимать. За последние шесть часов мы прошли не больше мили. Винт! Не повредить бы винт! "Обь" с предельной осторожностью, буквально ощупью, прикасалась ко льдине, испытывая ее на прочность, и если она не поддавалась, то отходила назад и искала другую, более сговорчивую.


До чистой воды оставалось пять-шесть миль, но они, эти мили, совсем не те, что были раньше. Перед нами расстилалось сплошное поле с вросшими в него айсбергами. Один опрометчивый шаг - и мы попадем в положение "Фудзи". С той разницей, что нам уже никто не поможет. В эго время года, когда на пороге полярная ночь, кораблям в Антарктиде делать нечего, они предпочитают бороздить другие, более гостеприимные моря.


Особенно тревожно было в рулевой рубке, когда в течение двух часов "Обь" не могла продвинуться вперед ни на один метр: со всех сторон ее окружили тяжелые льды. Капитан Купри с такой осторожностью раздвигал их стальной махиной корабля, словно они были хрустальными. Два часа "Обь", как слепой котенок, тыкалась форштевнем то в одну, то в другую сторону, пока по ледяному полю тоненькой ниткой не побежала трещинка. Капитан ледокола своего рода боксер: он тоже должен осмотрительно и мудро выискивать у противника уязвимое место, чтобы обрушиться на него всей своей мощью. И следующий раунд Купри провел уверенно: "Обь" двинулась на треснувший лед, и поле начало расступаться.


Опасность, однако, еще не миновала: корабль должен был пройти в ста метрах от огромного старого айсберга. Великан, украшенный многочисленными пещерами и гротами, был сильно подточен. Видимо, он повидал на своем веку вемало штормов, его ледяные бока были побиты, словно крепостные стены осажденного замка. И теперь у айсберга был отчетливо виден угол наклона. Очень не любят моряки проходить рядом с такими айсбергами. Он может опрокинуться в любую минуту, и не надо быть специалистом, чтобы нарисовать в своем воображении картину катастрофы: гигантская воронка втянет в себя корабль так быстро, что радисты вряд ли успеют послать в эфир "Спасите наши души", а если и успеют, то это все равно прозвучит как последнее "прости". Но другого пути не было - не возвращаться же обратно! - и притихшая "Обь" на самом малом поплелась мимо великана, словно боясь его разбудить.


Наконец айсберг остался за кормой, и напряжение спало, самая главная опасность миновала. А вскоре начались разводья, и "Обь", повеселев, прибавила ход. Еще через час мы вышли на чистую воду, взяли курс на Молодежную, и впервые за сутки Эдуард Иосифович покинул рулевую рубку.


Недели через две мы вновь долгими часами с тревогой следили за перемещениями одного из айсбергов, но все же таких неприятных ощущений, как в описанные выше минуты, экипаж "Оби" еще не испытывал. Впрочем, это мое субъективное мнение, потому что мне все было в диковинку, а "Обь" за годы антарктических странствий повидала столько, что этот эпизод вряд ли уж очень сильно врезался в память ее экипажу.


Едва успели мы пройти несколько миль по чистой воде, как пустынный океан ожил: его гладкая поверхность покрылась всплесками. Киты! Я видел их второй раз в жизни. Впервые это произошло пять лет назад, в Индийском океане, когда наш рыболовный траулер оказался в окружении стада огромных китов. Это было незабываемое зрелище, я до сих пор не могу простить себе, что упустил редчайший кадр, когда один кит выпрыгнул из воды и сделал стойку на хвосте. Теперь же я испытывал немалое разочарование: десятки китов, которые суетились вокруг "Оби", выглядели как пародия на морских исполинов. Это были так называемые "минке", карликовые киты. Говорят, когда-то их и за китов не считали, никому бы и в голову не пришло тратить на них гарпун, но времена меняются. Для нынешних китобоев и "минке" - кит. Богатыри, еще в недавние времена безнаказанно бороздившие воды Мирового океана, встречаются все реже, их стада заметно поредели, что со стороны китов, безусловно, эгоистично, потому что срываются планы их забоя. Формально каждая страна по международному соглашению имеет квоту, научно обоснованную норму забоя китов, которая исчислена с таким расчетом, чтобы сохранить хотя бы простое воспроизводство стада. Жаль, что киты не подозревают о таком великодушии, они, наверное, прослезились бы от благодарности за столь трогательную заботу о сохранении их вида. Но все дело в том, что, по общему мнению моряков, с которыми я беседовал на эту тему, мало кто из китопромышленников всерьез относится к своей узаконенной квоте. Китов повсюду бьют, не считая, бьют, не обращая внимания, в кого летит гарпун, в самку ли, кормящую детеныша, или в самца, нагло увиливающего от уготовленной ему участи.


Видимо, не за горами время, когда вооруженные дальнобойными гарпунными пушками флотилии будут со свистом и гиканьем гоняться уже не за стадами, а за одинокими и давно не видавшими сородичей китами, потерявшими всякую надежду умереть от старости. Тогда, возможно, люди спохватятся, начнут создавать "Общество защиты китов" и обращаться с горячими мольбами к своим правительствам, но, боюсь, будет слишком поздно. Бизонам и зубрам, во всяком случае, такие меры помогли не больше, чем покойнику оркестр. Конечно, китовое мясо и ворвань ценные продукты, а попадающаяся у одного кашалота из тысячи амбра - превосходное сырье для парфюмеров, но человечество в наш век достаточно поумнело, чтобы найти замену этому сырью. Недобрым словом помянут нас внуки, если в начале третьего тысячелетия китов можно будет увидеть лишь на старых кинолентах и в двух-трех загонах, этаких морских "Беловежских пущах", в которых потомки гордых и прекрасных исполинов, привыкшие свободно плавать по морям, быстро исчезнут.


Жаль китов! Много миллионов лет трудилась природа, чтобы создать этих удивительных животных, таких добродушных и величественных. Они украшают моря, как слоны землю, они вызывают восхищение, облагораживают человека и дают ему пример: "Смотрите и учитесь, мы могучие, но безобидные, мы никому не хотим зла и давно уже перековали мечи на орала", Слонов как будто бы спасти удалось, всеобщий взрыв протеста заставил двуногих хищников разрядить свои ружья. Теперь очередь за китами. Наверное, я сделал слишком оптимистичное предсказание - начало третьего тысячелетия. Если китов будут бить так, как это делают сегодня, уже через десятьпятнадцать лет они исчезнут. Быть может, китов спасет то, что их забой из-за уменьшения поголовья и растущих накладных расходов станет экономически невыгодным, но вряд ли такое решение вопроса послужит к чести человечества. К тому же слишком опасно судьбу китов доверить счетным работникам, она относится к компетенции морали, а не бухгалтерии.


Через два часа мы увидели двух касаток и дюжину императорских пингвинов. Императоры плыли на небольшой льдине, стоя по стойке "смирно" в метре от ее кромки, и не шелохнулись, хотя "Обь" прошла буквально рядом со льдиной, едва ее не задев. Матросы на баке предположили, что где-то неподалеку, видимо, рыскает касатка, иначе пингвины прыгнули бы в воду. Они так боятся касаток, своих главных и едва ли не единственных врагов, что пошли на риск столкновения с незнакомым чудовищем, но не покинули льдину. И правильно сделали: два похожих на небольшой парус спинных плавника выдавали касаток, как перископ - подводную лодку. А ведь тоже китами считаются, злодеи! Впрочем, даже самый миролюбивый народ порождает убийц, которым место за решеткой. Касатка - хищник страшный, ее зубастая пасть самое, пожалуй, грозное оружие, которым могут похвастаться обитатели океана. Она не боится никого, чувствуя себя в воде такой же всемогущей и неуязвимой, как тигр в джунглях. Касатки глотают пингвинов, как устриц, охотно лакомятся тюленями и нападают на сородичей-китов стаями, как торпедные катера на могучий, но малоповоротливый корабль. Эти сражения самые впечатляющие из всех происходящих в океане. Единственное оружие кита - мощный хвост, его удара не выдержит ни одно живое существо, и гибнущий исполин, терзаемый со всех сторон, дорого продает свою жизнь. Моряки с "Юрия Долгорукого" рассказывали, что видели однажды на поле боя рядом с растерзанным китом тела трех касаток, при всей своей ловкости не избежавших возмездия. Самое лакомое для касаток блюдо - язык кита; встретив кита, они не могут преодолеть искушения и лезут в драку, из которой кит редко выходит живым.


Касатка - безжалостный враг кита, но она орудие гармоничной природы, возложившей на нее исполнение санитарных функций. Уничтожить кита как вид природа касаткам не позволит, свершить такое злодейство может только человек. Так что свалить резкое уменьшение китового стада на касаток, а это иногда проскальзывает в печати, столь же нелепо, как обвинить ястреба в исчезновении дичи. Куда ястребиному клюву до крупнокалиберной дроби!


Я отвлекся, а между тем на борту "Оби" началось всенародное ликование. Из Молодежной прибыла радиограмма: несколько часов назад крупная зыбь взломала, а затем унесла в море припай! Это наша первая за время плавания удача, наше первое настоящее везение. Кто знает, сколько дней, а то и недель штурмовала бы "Обь" этот злосчастный припай! Теперь, если не будет сильной пурги, стоянка у Молодежной отнимет у нас не больше десяти дней - это можно математически рассчитать. Так что шансы на то, что мы придем к концу мая домой, резко возросли.


Новость немедленно сообщили на "Фудзи", где она была наверняка воспринята с не меньшим энтузиазмом. Ледовая обстановка там не изменилась, и японские полярники были откровенно рады, что "Обь" вернется к ним быстрее, чем они того ожидали.


А следующим утром мы, столпившись на баке, во все глаза смотрели на представшие перед нами скалистые горы Земли Эндерби. Земля, даже покрытая снегом и ледниками, всегда земля, суша, на которую моряки всегда смотрят с волнением. Давя остатки припая, "Обь" легко подошла к берегу, на котором размахивали руками и палили из ракетниц полярники Молодежной. У многих из этих людей уже упакованы чемоданы, они отзимовали свой срок и вернутся с нами домой.


Здесь я впервые увидел, как швартуется к барьеру Купри. Покрытый снежной шапкой ледяной барьер был неровен, а "Обь" должна была пришвартоваться к нему правым бортом. И капитан, орудуя форштевнем корабля, как столяр топором, с ювелирной точностью выровнял барьер, срезав и обрушив в море десятки тонн льда и снега. И если бы моряки и полярники не привыкли сдерживать проявления своих чувств, они, мне кажется, наградили бы капитана аплодисментами, как награждают артиста за его замечательное искусство.


Как обживают землю


В кают-компании станции Восток специалист по космическим лучам, он же по совместительству киномеханик, Тимур Григорашвили начал "крутить" журнал. И тут же раздались возгласы:


- Тимур, подожди, зовите Семеныча, ребята!


И, сидя в теплой кают-компании, мы вместе с Сидоровым смотрели киноленту, запечатлевшую часть его биографии.


В начале 1962 года Сидоров и его одновосточники на "Оби" пришли в Мирный, откуда должны были полететь на Восток, но из Центра неожиданно поступило распоряжение о консервации этой станции. Одновременно начальство предложило оставшемуся без дела коллективу Востока отправиться на "Оби" к Земле Эндерби для основания новой станции, названной впоследствии Молодежная. На борту корабля, которым командовал тогда капитан Свиридов, были кинооператоры-документалисты. Они и засняли фильм о том, как Сидоров и его товарищи высадились на пустынную Землю Эндерби и начали ее обживать.


Василий Семенович разволновался.


- Это "Аннушка" за нами прилетела... - комментировал он. - "Обь" не могла пробиться через припай, лед был двухметровый... Мы тонн пятнадцать на "Аннушках" доставили... А вот Дралкин, начальник экспедиции... Пургу засняли, черти! Видите, как мы завертелись?


Через год с лишним после того вечера в кают-компании, когда Сидоров возвратился из Антарктиды в Москву, мы припомнили этот фильм, и Василий Семенович показал мне свой дневник, который вел тогда, в первые дни освоения Земли Эндерби. Записи в дневнике обрывочные, торопливые, чувствуется, что автор с трудом выкраивал для них время, но мне они показались особенно интересными именно потому, что были сделаны непосредственно на месте событий. С разрешения Василия Семеновича привожу несколько выдержек из этого дневника.


12 февраля. Мы сели на "Аннушку" и через сорок минут полета приземлились у лагеря геологов. Не теряя времени, пошли на самую высокую в здешних местах "горушку", чтобы сделать общий обзор. У побережья много выходов коренных пород. Среди гор видим сравнительно ровное плато, на котором огромными чашами раскинулись три пресноводных озера. Расстояние до них от барьера примерно 1200 метров. Ветер и время поработали так, что породы изобилуют расщелинами, трещинами, гигантскими рубцами... Темнеет, а мы все ходим и обсуждаем, где и как расположить здания станции. Мы - это главный архитектор Лаэаренко, радист Сорокин и я. Место нам очень нравится. Однако пора возвращаться в лагерь. Возвращаемся. Оказывается, все были взволнованы нашим долгим отсутствием и собирались выходить с ракетницами. Начальник морского отряда Шамонтьев шутит по моему адресу, что, мол, "губернатор" здешних мест мог заблудиться, попасть в трещину и прочее. Владимир Николаевич Мальцев кричит из своего спального мешка, что лично он был спокоен, хотя сам сегодня по грудь провалился в трещину, но "такого волчару, как Сидоров, не утопишь силой"...


В палатке нас поселилось четверо. Забираемся в мешки, гасим газовую горелку, сразу становится холодно и темно. Разные мысли лезут в голову. Пробьется ли "Обь" к берегу? Тридцать восемь миль двухметрового льда не шутка... Созревает план. Если корабль не пробьется и выгрузить все не удастся, все равно нужно остаться зимовать на этой земле. Может быть, даже в палатках. Нас будет пятеро. Кого выбрать? Павлик Сорокин - этот наверняка, доктор Пономарев, мой заместитель Алексей Кононов, одновосточник Коля Боровский, Коля Лебедев... Все хороши, все нужны!.. С непривычки в мешке тесновато, отвык. Холодно и мокро. Одежду придется сушить теплом своего тела...


13 февраля. Собачий холод. Посапывают в мешках товарищи. Вылезаю, зажигаю горелку. С трудом натягиваю сапоги, так как за ночь они промерзли. Надо учесть на завтра, сапоги положить под себя, пусть за ночь просыхают.


Ребята проснулись. Пошли в палатку-камбуз, предварительно умывшись снегом. Большой палец на руке сильно ломило, стало ныть плечо. Пора кончать ездить в холодные края, перебираться поближе к теплу, к солнышку...*


* С тех пор Сидоров еще дважды зимовал на станции Восток и два с половиной года дрейфовал на станции Северный полюс-13.


Рано утром начали детальное обследование района. Поднялись к озерам. Проверили еще раз выбранную вчера площадку для строительства новой станции, она понравилась нам еще больше, чем вчера. Думаю, лучшей площадки не найти. Рядом два озера с колоссальным запасом пресной воды, большое пространство совершенно свободно ото льда и снега, ветры в основном одного направления, и домики можно поставить так, чтобы их не заносило... Очень красивое местечко. Лазаренко пошутил, что здесь можно построить беседку для влюбленных. А что? Может, не за горами времена, когда и здесь, в пустынной Антарктиде, появятся женщины. И здесь будут влюбляться и объясняться в любви! Нет, в самом деле, мы должны построить такой поселок, чтобы полярники приезжали сюда со своими женами. Вот будет жизнь! Один умный человек сказал: "Без женщин Арктики не завоюешь!" Правильные слова, их смело можно отнести и к Антарктиде...


На склоне одной из гор, на высоте около тридцати метров, нашли погибшего тюленя. Очевидно, он потерял ориентировку и вместо моря полез на сушу. Или другое: ог старых полярников я слышал, будто тюлени перед близкой своей кончиной вылезают умирать на сушу. Насколько это правильно, не знаю. А животный мир здесь богатый. Много пингвинов, больших чаек, называемых бургомистрами, тюленей. В лощинке увидели интересную сцену. Чайка-мать учила своего детеныша летать. Он взмахивал своими еще не окрепшими крылышками и обиженно попискивал.


Обходили окрестности. Мальцев, Вайгачев и Павлов с помощью товарищей иэ морского отряда составляют отличную карту местности, делают морские промеры, для чего вручную сверлят лед. Напротив будущей станции - пологий спуск в море. Разгрузку судов можно