|
Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Философия КультурыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр


Библиотека | Раритеты

Ростислав Васильевич Кинжалов

Шесть дней Древнего мира

Annotation


Книга доктора исторических наук Р. В. Кинжалова рассказывает, как протекала жизнь человечества в нескольких городах — центрах крупных цивилизаций — в определенный исторический период. Три из них находятся в Старом, а три — в Новом Свете. Читатель сможет присутствовать и при постройке одного из семи чудес света — пирамиды египетского фараона Хеопса, и при священной игре с быками древних критян, и при разгрузке торгового корабля в александрийской гавани. С семидесятиметровой высоты храмовой пирамиды он будет наблюдать культурную жизнь индейцев Тикаля, затерянного в гватемальских джунглях, станет свидетелем таинственных обрядов исчезнувшего народа мочика и участником беседы-состязания ацтекских поэтов.



Ростислав Васильевич Кинжалов


Шесть дней Древнего мира




Репортаж из далекого прошлого (Введение)


1


В настоящее время читательский интерес к истории, в первую очередь к историческому прошлому нашей родины, заметно возрос. Это понятно: нельзя правильно ориентироваться в настоящем, строить будущее, не зная уроков (порою трагических) прошлого. Надо знать своих предков и их историю.


Неуклонно увеличивается интерес и к культурам древнего мира. Это касается не только отдаленных, кажущихся экзотическими регионов (Центральная и Южная Америка, например), но и стран, традиционно считающихся колыбелью человеческой культуры вообще (Египет, Вавилон, Греция, Рим). Книги по такой тематике не залеживаются на прилавках магазинов. Детство человечества обладает непреодолимой притягательной силой, кроме того, с понятием древности обычно связываются представления о всяческих непознанных тайнах и загадках. Этим, кстати, довольно часто пользуются некоторые любители сенсаций, сочиняя или основанные на недоразумениях или просто на вымышленных фактах самые невероятные истории (к примеру, об инопланетном происхождении египетской царицы Нефертити или датах прошлого и будущего, запечатленных в размерах пирамиды Хеопса). А между тем история древнего мира достаточно интересна, во многом еще загадочна и без таких нелепых и просто ненужных и вредных вымыслов.


Цель этой небольшой книги, лежащей сейчас перед читателем, рассказать (или показать) вкратце, как протекала жизнь человечества в нескольких городах — центрах крупных цивилизаций — в определенный исторический период. Разумеется, на двух-трех десятках страниц нельзя, дать, полную картину той или иной древней культуры, показать ее истоки и пути развития, все характерные черты самобытности и т. д. Автор вполне осознает невозможность этого. При таком подходе потребовалось бы написать по меньшей мере шесть книг и куда большего объема. Цель данных очерков значительно скромнее — ввести читателя в удивительный мир древних цивилизаций и, если какая-либо из них заинтересует его, побудить пуститься в увлекательное плавание по книжному морю. Ведь каждой из упомянутых в книге древних культур посвящено великое множество и специальных научных статей (часто с прямо противоположными точками зрения), и книг самого различного спектра, начиная от строгих научных исследований и кончая историческими романами. Поэтому мы ограничимся лишь самой общей картиной той или иной культуры, системой ценностей, реализующейся в ней.


Все эти явления предлагается рассмотреть на этнографических материалах древнего мира. Понятие «древний мир» берется здесь не в чисто хронологическом, но в стадиальном аспекте, то есть в него включаются все ранние цивилизации безотносительно времени и географического места их существования. Культуры народов Центральной и Южной Америки до испанского завоевания развивались по тем же основным законам сложения раннеклассовых обществ, что и древнеегипетская или вавилонская, хотя их отделяют тысячи лет и огромные географические пространства. Поэтому для историка культуры эти общества являются такими же представителями стадиальной древности, что и классические древневосточные.


Основная задача данной книги — показать на наглядных примерах специфику развития древней культуры человечества, механизмы передачи культурных традиций от одного народа к другому, постепенное освобождение рациональных знаний от ритуализованных оболочек мифов и религиозных верований. Мы очень тесно связаны с прошлым, хотя и не чувствуем этого, а порою и просто не знаем, чем обязано современное человечество древним культурам, что было получено от них и что оказалось отброшенным в ходе исторического развития. Не говоря уже о великих, но неизвестных творцах, создавших первую керамику, колесо, научившихся обрабатывать металл, мы в большом долгу перед древними цивилизациями. Отдаем ли мы себе отчет в том, что первые ванны и канализационные системы появились на Европейском континенте, на острове Крит (и это было серьезным гигиеническим достижением, открытием), а первые зубные протезы — в Древнем Египте, что земной магнетизм был впервые открыт в Древнем Китае и (самостоятельно) у ольмеков Древней Мексики? Что шарообразность Земли была впервые осознана и доказана греко-египетскими учеными?


Открытие Нового Света более чем в два раза увеличило наши пищевые, медицинские и технологические ресурсы. Разве можно представить себе современную жизнь без картофеля, подсолнечника, кукурузы, томатов, каучука, какао, ванили, хинина, различных бобовых растений?… Мы не всегда помним, что корни многих наших идеологических представлений (в том числе и таких неоднозначных, как религиозные культы, суеверия, пренебрежительное отношение к определенным видам труда) также восходят к далекому прошлому.


Поэтому особенно важно правильно воспринимать и осмысливать имеющиеся в нашем распоряжении исторические факты. Следует стремиться к акту точного познания тех или иных исторических явлений, а не переносить на них наши современные представления, возникшие под воздействием позднейших идеологических потребностей и требований времени. Ритуальное людоедство ацтеков было для них таким же религиозным актом, как современный обряд причащения в христианстве, иначе мы вольно или невольно становимся на позиции испанских инквизиторов. Только таким диалектическим путем можно понять факты истории и только так можно и должно извлечь из них необходимые уроки. Исходя из таких позиций, можно правильно осознать и черты своеобразия той или иной древней культуры (формы экономики и идеологии, этнографические особенности, зависящие от природных условий, специфику этнической психологии и другое). Наглядные примеры из жизни древних обществ, находящихся на одинаковом (стадиально) уровне социально-экономического развития, но территориально настолько удаленных друг от друга, что какие-либо контакты между ними были невозможны (например, Египет и Древнее Перу), хорошо показывают как сходные (зависящие прежде всего от экологии), так и совершенно различные черты развития культуры.


В изучении древних цивилизаций главными вопросами являются: специфика развития, уровень их экономики, этнический состав данной цивилизации, социальное устройство общества и его иерархическая система, общее и особенное в культуре, степень развитости религиозных представлений, стадиальные и региональные связи между различными центрами, их наследство в современном мире. Далеко не на все эти вопросы можно сейчас ответить с достаточной убедительностью, иногда имеющийся материал из-за своей скудности не дает возможности даже для построения удовлетворительных гипотез.


Очень важную роль в культуре древнего мира играла религия (мифология и ритуал). Она составляла ту основу, на которой воздвигался фундамент изобразительного искусства, а позднее — философия и наука. Это объясняется в первую очередь тем, что в отличие от людей нашего времени с их способностью расчленять и анализировать явления и процессы древние воспринимали окружающий их мир как некое единство, мысля себя его неотторжимой частью. Поэтому древние системы мировоззрения были окутаны покровом мифологической символики. Сакральный смысл ее, образные комплексы и иносказательность (с нашей точки зрения) подчас больше скрывают, чем разъясняют специфику такого мировоззрения. Поэтому в ряде случаев приходится объяснять (переводить) эти мифологические образы на современный понятийный язык, передавать их в системе наших представлений и знаний.


Естественно, что многое из прошлого кажется человеку современного мира или непонятным, или ненужным, обременяющим. Но при этом необходимо помнить, что древнему человеку обряд или миф казался столь же социально важным и полезным, как подлинный творческий акт, — скажем, создание нового типа корабля. Важно также помнить, что выдвинутый французскими энциклопедистами XVIII века тезис, что всякий служитель того или иного религиозного культа — сознательный обманщик, неприложим к древнему миру. И жрец, и прибегающие к его действиям члены общины искренне верили, что только божество может им помочь. В процессе постепенного развития науки и накопления позитивных знаний выявляются ложность и бесполезность религиозных постулатов. И утилитарная, и эстетическая, и религиозно-магическая стороны в культуре древнего мира связаны неразрывно, их нельзя отделить без ущерба друг от друга. К. Маркс следующим образом характеризовал особенности мышления людей древности в этой связи, он писал, что религия есть «общая теория этого мира, его энциклопедический компендиум, его логика в популярной форме, его спиритуалистический point d’honneur, его энтузиазм, его моральная санкция, его торжественное восполнение, его всеобщее основание для утешения и оправдания»<[1]. Иными словами, ритуал и мифология являлись необходимыми на данной ступени формами историко-социального наследования.


2


Пути познания, постижения любой древней культуры могут быть разными, разнообразны и формы освещения, популяризации ее. Настоящая книга построена как ряд воображаемых путешествий по нескольким крупным центрам древнего мира. Читатель, как очевидец, может ознакомиться с повседневной жизнью обитателей Мемфиса, Кносса, Александрии, столицы народа мочика в Древнем Перу, майяского Тикаля и центра ацтеков Теночтитлана. Такой принцип изложения материала известный английский писатель Джон Б. Пристли удачно охарактеризовал как «невиденное-виденное», ведется как бы прямой репортаж из далекого прошлого. Иными словами, читатель вместе с автором совершает своеобразное путешествие по времени, оставаясь невидимыми для его жителей. Этот подход позволяет получить более наглядное представление о замечательных памятниках архитектуры, изобразительного искусства, особенностях материальной и духовной культуры того или иного народа, его этнографической специфике.


Как известно, изложение основных принципов развития какой-либо культуры может быть осуществлено в различных формах. Оно может принять вид строго научной монографии, рассчитанной на специалистов и снабженной обширным ссылочным аппаратом. Но имеет право на существование и другой, более популярный подход: опираясь на полученные исследователями факты, построить живую картину этнографической повседневности. Так поступила русская исследовательница О. П. Семенова-Тян-Шанская в книге «Жизнь Ивана», выпущенной в начале этого века. Основываясь на обширных материалах Тенишевсксго архива, она в рамках жизни одного человека дала описание ключевых моментов традиционной культуры русского крестьянства. Такая методика получила в последнее время широкое распространение в зарубежной этнографии, достаточно назвать книги Оскара Льюиса «Дети Санчеса» и «Педро Мартинес. Мексиканский крестьянин и его семья». Повествование в этих книгах ведется обычно от первого лица. Этот вид этнографических работ можно было бы назвать витаграфией (от латинского vita — жизнь). Применение подобного термина позволило бы избежать невольной путаницы с давно уже установившимся литературным жанром биография и официальными документами, именуемыми автобиографией.


В 30-х годах текущего века американский этнограф и археолог Эдгар Ли Хьюитт предложил еще одну форму описания культуры — гемерографию (от греческих слов «гемера» — день и «графо» — пишу), когда показываются наиболее характерные черты культуры определенного этноса, данные через картину обычной жизни города или поселения в течение одного дня. Книга, выпущенная Хьюиттом, в которой он собрал очерки и других ведущих специалистов-американистов, пользовалась большим успехом. Позднее эта форма использовалась и советскими авторами, например в широкоизвестной книге египтолога профессора М. Э. Матье «День египетского мальчика».


3


При написании данной книги были использованы различные виды источников. Первый, наиболее обширный по объему и часто единственный, — это археологические данные, результаты раскопок. Второй — сообщения письменных источников (если они есть): от официальных документов (см., например, письмо о приеме боспорских послов в главе 3) до записок путешественников (описание Александрии, оставленное Страбоном). Третий — данные современного этнографического описания того или иного народа (если мы вправе говорить об определенной непрерывности исторической традиции, как, например, у ацтеков или майя). И наконец, общие закономерности развития культуры человечества (как материальные, так и духовные), на основании которых можно восстанавливать пропавшие, не засвидетельствованные, но существовавшие некогда культурные звенья в жизни какого-то древнего народа. Вот на комбинации данных всех видов источников и были построены предлагаемые читателю исторические реконструкции жизни шести этносов древности. Каждой главе предпослана краткая географическая и историко-культурная справка, служащая своеобразным введением к последующему изложению. Поэтому книгу можно, в сущности, начинать, читать с любой главы.


За последние годы наши знания по исторической, или традиционной, этнографии значительно выросли, выяснилось многое, что мы ранее могли лишь предполагать. Это позволило насытить книгу как новыми фактами, так и новыми гипотезами.


Теперь следует хотя бы немного остановиться на истории научного изучения тех городов, о которых пойдет речь в последующих главах. Этой увлекательной теме можно было бы посвятить не одну книгу, и такие книги есть. Среди них можно назвать, например, сочинения западногерманского популяризатора науки Керама (Курта Марека) «Боги, гробницы, ученые», «Черная гора» и многие другие.


История открытия и изучения той или иной древней цивилизации, ее центров — городов — слагалась по-разному. Первые сведения о древних городах, как правило, мы находим в записках или воспоминаниях путешественников. В этих материалах, однако, встречаются совершенно различные точки зрения и направленность изложения. И это вполне понятно. Во-первых, в разные века для таких людей были интересными и значительными совершенно различные факты. Во-вторых, одно дело, когда очевидец описывает древние памятники, существующие в живем, развивающемся городе (Рим, Афины, Александрия, Дамаск), да еще и знает историю страны по письменным источникам, и совсем другое — неожиданная встреча с чем-то полностью неизвестным и неожиданным.


В 1837 году американский путешественник, неутомимый исследователь древностей Джон Ллойд Стивенс, странствуя по джунглям Центральной Америки, обнаружил в тропическом лесу Гондураса развалины какого-то древнего города. Все здесь поражало взор. Среди густой зелени виднелись высокие каменные плиты — стелы; одни из них еще стояли вертикально, другие рухнули вниз или были разбиты. На стелах среди причудливой путаницы орнаментов и столбцов загадочных письмен были высечены фигуры людей в пышных одеждах. Почти вросшие в землю огромные каменные алтари с рельефными изображениями масок божеств лежали у их подножий. Постройки в форме усеченных пирамид, возвышавшиеся над вершинами вековых деревьев, едва угадывались под густым покровом растительности. Фасады зданий и широкие лестницы, ведущие к плоским вершинам, были разрушены корнями деревьев и лианами, проросшими в расщелинах кладки.


Потрясенный этим зрелищем, Стивенс писал в своей книге «Путешествия по Чиапасу и Юкатану»:


«Город был необитаем. Среди древних развалин не сохранилось никаких следов исчезнувшего народа с его традициями, передаваемыми от отца к сыну и от поколения к поколению. Он лежал перед нами, словно корабль, потерпевший крушение среди океана. Его мачты ломались, название стерлось, экипаж погиб. И никто не сможет сказать, откуда он шел, кому принадлежал, Сколько времени длилось его путешествие и что послужило причиной его гибели…


Огромные корни опрокинули с постамента один из монументов, вокруг другого обвились ветви, и он висел в воздухе, третий был повержен на землю и весь окутан вьющимися растениями. Еще один, наконец, стоял вместе с алтарем посреди целой рощицы деревьев, словно охранявших его покой и защищавших его, как святыню, от солнца. В торжественной тишине леса он казался божеством, погруженным в глубокий траур по исчезнувшему народу…»


«Какой же народ построил этот город? — задавал себе вопрос Стивенс. — В разрушенных городах Египта, даже в давно заброшенной Петре <[2], чужестранец знает в общих чертах историю того народа, следы деятельности которого он видит вокруг. Америку же, по словам историков, населяли дикари. Но дикари никогда не смогли бы воздвигнуть эти здания или покрыть резными изображениями эти камни… Архитектура, скульптура и живопись, все эти виды искусства, которые украшают жизнь, процветали когда-то в этом пышно разросшемся лесу. Ораторы, воины и государственные деятели; красота, честолюбие и слава жили и умирали здесь, и никто не знал о существовании подобных вещей и не мог рассказать об их прошлом…»


Так была обнаружена одна из столиц древних майя — Копан, и такие мысли вызвали ее развалины у Джона Стивенса.


Совсем по-другому складывалось изучение городов Древнего Египта, в особенности Мемфиса и расположенного около него комплекса великих пирамид. Последние издревле стали предметом внимания и интереса, уже древние греки посещали Египет и дивились на его замечательные памятники. В числе их можно назвать философов Пифагора и Платона, а также галикарнасца Геродота, удостоенного Цицероном звания «отца истории». Геродот (около 484–424 годов до н. э.) даже посвятил вторую книгу своей «Истории» первому в мире этнографическому описанию египтян; ему же принадлежит ставшее крылатым название Египта — Дар Нила.


Пирамиды уже тогда считались одним из семи чудес света, поэтому неудивительно, что в основном посещали именно их, тем более что сам древнейший Мемфис был использован еще фараонами позднейших династий для добычи обработанного камня и попросту перестал существовать. Еще позже и эти жалкие развалины были занесены речными отложениями. Некрополь Гизы, где находятся пирамиды и Сфинкс, посещали и римские путешественники, в том числе знаменитый ученый Плиний Старший (24–79 годы н. э.), который, вероятно, спускался сам в Великую пирамиду. После завоевания долины Нила арабами в 640–642 годах интерес к ним на время затих.


В первой половине IX века сын прославленного в сказках багдадского халифа Харуна ар-Рашида и его наследник аль-Мамун, считавший пирамиды складами фараонов для сокровищ (хотя сами погребения, по всей видимости, были разграблены еще в глубокой древности), предпринял попытку проникнуть в глубь Великой пирамиды. После долгих усилий (применялись стенобитные орудия, кипящий уксус и другое) ему это удалось, но ничего ценного найдено не было.


Европейские путешественники стали снова посещать пирамиды с XIV века, но, естественно, ограничивались в основном лишь описанием впечатлений от этого древнего чуда. Некоторые из них, однако, имели мужество проникнуть вовнутрь Великой пирамиды, что представляло собой весьма трудное дело. Достаточно упомянуть, что кроме тысяч летучих мышей внутри около пирамид накопилось немалое количество нанесенного ветром песка. Первым из таких смельчаков, очевидно, был француз, профессор Сорбонны Пьер Белон (середина XVI века).


Помещения и переходы пирамиды Хуфу становились известными по мере проникновения туда путешественников и исследователей. Среди них надо упомянуть датского ученого Карстена Нибура (1762 год); английского консула Н. Дэвидсона (1765 год); француза Вивиана Денона, участника египетского похода Наполеона; генуэзского моряка Джованни Кавилья (1817 год); итальянского авантюриста и охотника за древностями Джованни Бельцони, сумевшего первым проникнуть в погребальную камеру пирамиды Хафра (1818 год). Увы, и она оказалась уже ограбленной!


В 1837 году Великую пирамиду обследовали английский полковник Р. У. Виз и его помощник инженер Д. Перринг. После них необследованных помещений в пирамиде, казалось, уже не осталось. К сожалению, Виз использовал при своих работах внутри сооружения даже порох (во время исследования разгрузочного колодца, например). Многое в изучении пирамид было сделано немецким ученым Рихардом Лепсиусом, возглавлявшим экспедицию в Египет в 1842–1845 годах.


Подлинное археологическое обследование пирамидного комплекса в Гизе было проведено в 1880–1892 годах выдающимся английским египтологом Уильямом Метью Флиндерсом Питри. Он дал точные размеры сооружений, их истинное положение по сторонам света (напомним, что древние египтяне не знали компаса), указал на удивительную по слаженности систему каменной кладки, объяснил изменения в процессе постройки и способы, которыми древние строители закрывали после погребальной церемонии переходы, спуская вниз по специальным пазам вертикальные каменные плиты. Свои результаты опубликовал в монументальном труде «Пирамиды и храмы Гизе», до сих пор остающемся во многом основополагающей работой. Позднее в этом комплексе пирамид работали немецкий исследователь Людвиг Борхардт (нашедший, между прочим, в Тель-Амарне два знаменитых бюста царицы Нефертити), англичане Дж. Квибелл и К. М. Ферс, французы Ж. Лауэр и Г. Жекье и другие.


Некрополи, расположенные около пирамид Гизе, были исследованы австрийской экспедицией под руководством Г. Юнкера и американской, возглавляемой выдающимся египтологом Джорджем Райзнером. Самым волнующим событием во время работ последнего было открытие (в 1924 году) около Великой пирамиды вторичного захоронения матери фараона Хуфу царицы Хетепхерес. О тщательности работы Райзнера и его помощников можно судить по тому, что шахту, в которой находились вещи Хетепхерес (15 квадратных метров), они исследовали сантиметр за сантиметром в течение двух лет. Зато благодаря им мы можем представить себе уникальную мебель и утварь Древнего царства.


Другое интересное открытие было сделано в 1954 году египетскими археологами. Около пирамиды Хуфу они обнаружили глубокую траншею, в которой находилась разобранная огромная ладья фараона. После долголетней работы реставраторов она была закреплена, собрана и теперь выставлена в специальном павильоне около пирамиды.


Уже довольно давно высказывались предположения, что внутри пирамид Хуфу, Хафра и Менкаура могут находиться другие, еще не известные исследователям помещения; делались попытки обнаружить их современными техническими средствами. В 1986 году два молодых французских инженера путем расчетов попытались выявить неизвестные помещения в Великой пирамиде. Проведенные пробные бурения стен одного из коридоров показали, что за ними находятся слои извести и какого-то не местного песка. Этот факт доказывает, что мы знаем еще далеко не все об этом замечательном сооружении. В следующем году группа японских ученых предприняла попытку исследовать строение пирамиды Хуфу при помощи электронных датчиков. Их данные позволили получить на экране ЭВМ изображение внутренности «первого чуда света» в разных проекциях; оказалось, что пустоты, заполненные песком, предназначались для защиты грандиозного сооружения от возможных землетрясений. Японские ученые выявили неизвестный ранее тоннель, идущий по направлению к Большому сфинксу. Был обнаружен при помощи ЭВМ и еще один ритуальный корабль. Исследования пирамиды и долинного храма Хуфу должны быть продолжены.


Здесь попутно следует заметить, что принятое безоговорочно мнение Флиндерса Питри о трех последовательных изменениях плана постройки Великой пирамиды далеко не так бесспорно, как это может показаться на первый взгляд. Такой гениальный зодчий, как Хемиун, вряд ли мог настолько грубо просчитаться. У Имхотепа, воздвигавшего погребальный комплекс фараона Джосера, такие изменения понятны: ведь в сущности это был первый опыт воздвижения пирамиды вообще. Но и там расположение погребальной камеры существенно не менялось. Следовательно, или эти изменения совершались по воле фараона, менявшего почему-то потом свои решения, или, вернее, архитектор преследовал какие-то чисто сакральные задачи, о которых мы просто не знаем. В порядке аналогии можно вспомнить о широко распространенном у древних народов представлении о трех мирах. Фараон — олицетворение бога на земле — после кончины должен быть сопричастен к божествам и подземного, и земного, и верхнего мира. Отсюда и могла возникнуть идея о необходимости трех отдельных усыпальниц, в которых совершались бы особые обряды. И тогда закономерно, что именно верхняя погребальная камера имеет два выхода для вылета души усопшего бога.



Разрез пирамиды Хуфу: 1 — нижняя камера, 2 — средняя камера, или камера царицы, 3 — верхняя камера, 4 — большая галерея, 5 и 6 — каналы для выхода душ, 7 — наклонный коридор, 8 — проход для закрывающих пирамиду рабочих, 9 — главный вход


Открытием древнекритской культуры — одной из древнейших цивилизаций Средиземноморья — мы обязаны английскому ученому Артуру Джону Эвансу.


Еще в 1878 году купец из города Ираклиона на Крите Калокеринос обратил внимание на огромный холм вблизи селения Кносс и пытался его раскопать. Он сразу же обнаружил здесь остатки какого-то огромного здания, но скоро прекратил свои раскопки. Находкой заинтересовался знаменитый открыватель Трои и Микен Генрих Шлиман, начал переговоры о покупке кносского холма, но, найдя цену чрезмерной, отступился.


Эванс вначале интересовался каменными печатями с непонятными иероглифическими знаками. Поиски места их происхождения привели его в 1894 году на Крит, где он быстро убедился, что и печати, и многоцветная керамика, и постройка, скрытая холмом в Кноссе, — все это следы какой-то древней, неизвестной еще ученым культуры. При первой возможности английский исследователь купил кносский участок и в марте 1900 года приступил к раскопкам.


Многолетние исследования Эванса и его помощников положили начало изучению загадочной древней цивилизации, названной им по имени мифического критского царя Миноса минойской. Выяснилось, что холм в Кноссе скрывал огромный царский дворец, существовавший много веков, что древние обитатели Крита в разное время имели три вида письменности. Древнейшая из них была иероглифической, затем ее сменило линейное письмо «А», а потом и письмо «Б». Прерванные первой мировой войной раскопки Кносса были возобновлены в 1920 году и велись вплоть до 1931 года. Итоги их Эванс изложил в монументальном многотомном труде «Дворец Миноса», где рассказано о большинстве произведений архитектуры, изобразительного искусства и предметов художественного ремесла, упоминаемых в нашем очерке.


После Эванса работу на Крите продолжил талантливый английский археолог Джон Пендлбери. В 1941 году он трагически погиб при оккупации острова фашистскими десантниками. Позже исследование ранних слоев Кносса предпринял сын Артура Эванса Джон Эванс.


Раскопки памятников минойской культуры велись и в других местах Крита. Итальянские археологи открыли и исследовали второй по величине дворец на юге острова в Фесте и так называемую Царскую виллу в Агиа Триаде. На северо-востоке Крита французская экспедиция раскопала в Маллии третий дворец и расположенный вокруг него город, а американка Гарриет Бойд-Хавес — целый город в Гурнии, который часто называют минойскими Помпеями. Значительный вклад в изучение минойской цивилизации внесли и греческие ученые. И. Хаззидакис успешно раскопал Царскую виллу в Тилиссосе, Спиридон Маринатос — виллу в Амниссосе, гавани Кносса, с замечательными росписями. В 1961 году Н. Платон начал исследование местечка Закро на восточном побережье острова. Здесь был открыт еще один дворец, четвертый по счету (после Кносса, Феста и Маллии), с интересными памятниками изобразительного искусства.


Археологическое изучение Крита продолжается и по настоящее время.


Область распространения минойской культуры не ограничивалась только Критом. Памятники этой цивилизации засвидетельствованы и на греческом материке, и на островах Эгейского моря. Из них особо выделяется недавно открытый город на небольшом острове Санторин (древнегреческий Фера). Он внезапно погиб в конце XVI века до н. э. из-за землетрясения и последовавшего затем грандиозного извержения вулкана. После катастрофы часть острова ушла под воду. Греческий археолог С. Маринатос, раскопавший этот город, считает, что его гибель стала зерном последующих преданий об Атлантиде.


В 1953 году молодой английский архитектор Майкл Вентрис, занимавшийся на досуге изучением загадочного письма «Б», сумел осуществить его дешифровку. Оказалось, что на этих глиняных табличках записаны тексты на древнейшем диалекте греческого языка. Это открытие прояснило многое в хозяйственной и политической жизни обитателей дворца после ахейского завоевания острова, но, к сожалению, не дало ключа к чтению ни линейного письма «А», ни иероглифического. Эти тексты, как и загадочный диск из Феста, еще ждут своих открывателей.


По-иному обстояло дело с исследованием Александрии. Планомерному археологическому изучению здесь препятствовало (и препятствует до сих пор) два существенных обстоятельства. Александрия всегда оставалась живым городом, в ней всегда строили и строят новые здания и разрушают старые. В частности, очень многое было уничтожено в начале XIX века, когда начали сооружать большой морской порт. И сейчас значительная часть города недоступна для раскопок из-за застроенности. С другой стороны, понижение почвы привело к тому, что некоторые районы древней Александрии оказались под водами Средиземного моря. Поэтому раскопки здесь всегда имели ограниченный характер.


Александрия необычайно богато представлена в письменных источниках, откуда можно почерпнуть обстоятельные сведения об ее культурных памятниках. Среди них официальные и деловые документы, многочисленные свидетельства очевидцев, начиная с завоевателя Юлия Цезаря и географа Страбона и кончая европейскими путешественниками XVIII–XIX веков. Следует упомянуть и русских первопроходцев: Василия Позднякова (путешествовал в 1558–1559), Арсения Суханова (1651), В. Григоровича-Барского (1780), оставившего кроме текста и рисунок — панораму города, А. Норова (1834) и других.


Подлинное археологическое изучение Александрии началось сравнительно поздно. Раскопки, проведенные в конце прошлого века Махмудом эль-Фалаки, выявили топографию города в античное время, были открыты семь продольных проспектов и одиннадцать поперечных улиц. В 1892–1900 годах немецкая экспедиция под руководством Эрнста фон Зиглина копала катакомбы Ком-Эш-Шукафа, где были обнаружены очень интересные памятники, правда, в большинстве относящиеся к более позднему, чем нас интересует, периоду. Английский археолог Аллан Уэйс исследовал в предвоенные годы захоронения времен первых Птолемеев. Особое внимание он уделил поискам гробницы Александра Македонского, но, к сожалению, не преуспел в этом. Не найдена Сема и до сих пор, хотя время от времени об этом в печати появляются сенсационные, но оказывающиеся ложными сообщения.


Много нового материала обнаружила экспедиция польских археологов, работавшая в 60-х годах под руководством профессора К. Михаловского. Все памятники эллинистического периода, добытые при раскопках, и случайные находки хранятся в музеях Александрии (где есть специальный Музей греко-римского искусства), Каира, а также в собраниях многих американских и европейских музеев, в том числе и советских. Исследования продолжаются, и можно надеяться, что нас ожидают новые интересные открытия.


Изучение древних культур Латинской Америки также шло различными путями и начиналось в различных регионах континента в разное время. Если о государствах и самобытной культуре ацтеков и инков в Европе узнали практически сразу же после трагических событий конкисты и интерес к ним не угасал никогда, то первые сведения о других цивилизациях появились значительно позже и зачастую при случайных обстоятельствах. Еще испанские завоеватели и последовавшие за ними католические монахи-миссионеры не раз натыкались во время походов и странствий в джунглях Гватемалы, Гондураса, Южной Мексики на развалины древних городов, заросшие вековыми деревьями. Считалось, что они были некогда воздвигнуты древними мореплавателями: египтянами, финикийцами, хананеянами, — словом, кем угодно, только не коренными жителями этих стран — индейцами.


Выше были приведены слова Джона Ллойда Стивенса о его впечатлении от развалин Копана. Этому американскому путешественнику и дипломату (1805–1852) было суждено стать первооткрывателем блестящей цивилизации древних майя. Об этом народе писали испанские конкистадоры и католические миссионеры (и среди них епископ Диэго де Ланда, создавший очень ценную книгу), но все эти значительные сведения оставались погребенными в архивах королей Испании и были недоступны исследователям. Поэтому книга Стивенса «Инциденты путешествий в Центральную Америку, Чиапас и Юкатан», вышедшая в 1841 году, сыграла роль своеобразного проявителя забытой древней культуры. Успеху книги способствовали превосходные рисунки древних памятников, выполненные английским художником, спутником Стивенса Фредериком Казервудом. Стивенс впервые высказал столь очевидную теперь мысль, что древние города — памятники культуры самих майя, хотя их потомки и не помнят этого. Так было положено начало изучению одной из самых интереснейших цивилизаций Нового Света. Американский путешественник посетил многие развалины на территории Гондураса, Мексики и Гватемалы, но в крупнейшем центре древних майя — Тикале ему 1 побывать не привелось. Первыми, кто отправился туда с научной целью в 1848 году, были губернатор департамента Петен <[3] Амбросио Тут и сопровождавший его уполномоченный правительства Модесто Мендес. Они дали краткое описание развалин, которое было опубликовано в сообщениях Берлинской академии наук в 1853 году. Так Тикаль стал впервые известен научному миру.


Непосредственным результатом этой публикации была экспедиция швейцарца Г. Бернульи, который посетил развалины в 1877 году и вывез из храмов I и IV деревянные притолоки с рельефами. Они хранятся теперь в этнографическом музее города Базеля.


Систематическое обследование и изучение Тикаля было произведено англичанином Алфредом П. Моудсли. Этот неутомимый исследователь древнемайяских городов работал здесь в 1881–1882 годах. Он составил первый план руин и наиболее значительных зданий в них, сфотографировал скульптурные памятники и сделал тщательные прорисовки иероглифических надписей. Приблизительно к этому же времени относится и появление полуисторического, полуфантастического романа «Сердце мира» английского писателя Генри Райдера Хаггарда, сделавшего Тикаль местом приключений своих героев.


В 1895 и 1904 годах Тикаль посетил и работал в нем Теоберт Малер. Он был своеобразным человеком, во многом полностью противоположным Моудсли. Бывший офицер французского корпуса интервентов, немец по происхождению, Малер после падения империи Максимилиана остался в Мексике и занялся археологией. Несколько лет он проводил обследования развалин для американского музея Пибоди. Малер не только сделал превосходные фотографии памятников, но и составил детальный план Тикаля. Потом, правда, он поссорился с дирекцией музея, обвинив ее в получении финансовых выгод от его работы (что не соответствовало действительности), и план не отдал (после смерти Малера эти чертежи так и не были найдены). Музей был вынужден отправить в Тикаль специальную экспедицию, план был наконец составлен и опубликован в 1911 году.


В дальнейшем развалины древнемайяского центра несколько раз посещал крупнейший эпиграфист С. Г. Морли, составлявший корпус майяских иероглифических надписей. Он изучал их, фотографировал и делал прорисовки знаков. Большие затруднения при исследовании городища кроме больших размеров создавали удаленность его от современных жилых центров, нездоровый климат, буйная тропическая растительность, трудности доставки необходимого оборудования и, наконец, отсутствие питьевой воды. Поэтому подлинное комплексное изучение этого крупнейшего центра началось только в 1956 году, когда музей Пенсильванского университета (США) совместно с научными учреждениями Гватемалы предпринял там серьезные археологические работы. Первоначально они были рассчитаны на одиннадцатилетний период, но впоследствии продлены до 1969 года. За это время археологи исследовали многие памятники, было восстановлено (полностью или частично) около 350 зданий. Весь полученный материал тщательно изучается, достигнуты очень важные научные результаты; отчеты этой экспедиции еще продолжают выходить из печати. И все же можно быть уверенным, что и в будущем археологов, которые продолжают раскопки в Тикале, ждет немало крупных открытий.


В противоположность культуре инкского государства цивилизация таинственного народа мочика (северное побережье Перу) была распознана и изучена совсем недавно. Правда, еще в 1763 году коррехидор города Трухильо Фейхоа-и-Соса упоминал в своей книге о руинах гигантских храмов, каналов, о гробницах с множеством золотых изделий, но эти сведения остались незамеченными. Впервые ее памятники были выделены немецким археологом Максом Уле. Около современного города Трухильо в долине реки Моче находятся две большие пирамиды, воздвигнутые из необожженных кирпичей — адобов; их издавна называли пирамидами Солнца и Луны. В 1899 году Уле открыл в Пирамиде Луны красочные росписи (к сожалению, потом погибшие) и несколько погребений около нее. В следующем году он продолжил здесь раскопки и убедился, что перед ним памятники новой, еще неизвестной дотоле культуры. В дальнейшем на северном побережье небольшие исследования провели немецкий американист Эдуард Зелер и американский ученый А. Л. Кребер, они подтвердили выводы Уле.


По-настоящему, однако, широкое внимание к цивилизации мочика привлек перуанский исследователь Рафаэль Ларко Ойле. Он не был специалистом-археологом, но на обширных землях, принадлежавших ему, памятники древних культур встречались во множестве. Это и побудило Ларко Ойле заняться историей. Он раскопал в 30–40-х годах текущего века сотни мочикских погребений (естественно, без строгой научной методики) в долине Чикама. На основе изучения собранных им огромных коллекций Ларко Ойле разработал хронологическую схему культуры мочика и задумал восьмитомный обобщающий труд по этой цивилизации. К сожалению, он успел выпустить лишь два тома.


В дальнейшем в долинах Виру и Ламбайеке работали археологи США, Перу и других стран. Результаты их исследований были ограниченными. В 50-х — начале 60-х годов и эти работы фактически прекратились. Только когда в 60-х — начале 70-х годов местные кладоискатели обнаружили и разграбили богатые могильники Викус, йекала, Лома-Негра, Фриас, археологические изыскания на северном побережье вновь приобрели необходимый размах. В 1965–1967 годах в долине Сайта работал американец К. Доннан, а в Непенье — его соотечественник Д. Прул (до 1971 года). С этого же времени началось осуществление большой археологической программы Гарвардского университета (США) «Чан-Чан-Моче». С 1973 года в течение нескольких лет канадские археологи исследовали большое мочикское городище Пампа-Гранде в долине Ламбайеке. В последние годы японским ученым И. Шимадой начато комплексное изучение ряда долин к северу от Чикама.


И все же можно сказать, что настоящее понимание особенностей цивилизации мочика только начинается. Мы еще плохо представляем себе процесс развития главных центров, их взаимосвязи с периферией, общественную структуру, формы религиозного культа, мифологию и другое.


Изучение ацтекской цивилизации, и в частности ее столицы Теночтитлана, долго шло исключительно по обширным письменным источникам, так как останки древнего города скрыты под современными постройками. Правда, количество письменных источников в данном случае просто поразительно, так как испанцы встретились с живым, развивающимся обществом. Среди них и старые ацтекские рукописи, и описания города в записках завоевателей — самого Кортеса, Берналя Диаса дель Кастильо, Анонимного конкистадора, и сочинения индейцев, потомков прежней ацтекской знати… Подлинной этнографической энциклопедией является двенадцатитомный труд францисканского монаха Бернардино де Саахуна, составленный на основании ответов ацтекских информантов. Он охватывает все стороны жизни индейцев до испанского завоевания.


Уже в XVIII веке с расширением строительных работ в городе Мехико стали обнаруживаться крупные скульптурные памятники древности. Так, 17 августа 1790 года при укреплении фундамента кафедрального собора в центре города был обнаружен большой темалакатль (жертвенный камень), ставший позднее знаменитым под названием Камня Солнца, или Календарного камня. В следующем году нашли известный Камень Тисока. Почти одновременно была выкопана и знаменитая статуя Коатликуэ, но влияние религиозных представлений было еще столь велико, что нашедшие языческую скульптуру испугались и зарыли ее снова. Только в 1821 году, спустя тридцать лет, монолит извлекли из земли и поместили в исторический музей.


Первые крупные (по тем масштабам) раскопки на территории бывшей ацтекской столицы провели мексиканские археологи Батрес и Диас в 1900–1901 годах, собравшие большое число произведений мелкой пластики. В 1913–1914 годах Мануэлем Гамио был обнаружен и частично расчищен юго-западный угол великого храма Хеночтитлана (Большой теокалли). В 1933 году Эмилио Куэвас нашел часть стены, окружавшей храм и небольшой участок его подножия. Через пятнадцать лет Гуго Моедано и Эльма Эстрада продолжили работы Гамио, В 1964–1967 годах при прокладке линии метро и по» стройке олимпийской деревни в Куикуилько мексиканские археологи провели большие исследовательские работы, давшие ценные результаты. Достаточно сказать, что в день им приходилось обрабатывать не менее полтонны археологического материала. В 1975 году были проведены и новые раскопки под кафедральным собором.


Качественно иной этап изучения Большого теокалли наступил 21 февраля 1978 года, когда рабочие-электрики производили в самом центре столицы земляные работы. На глубине двух метров они наткнулись на большой камень с рельефными изображениями. Были вызваны археологи, которые в течение нескольких дней выкапывали огромный (свыше трех метров) каменный диск, на нем была изображена ацтекская богиня луны. Эта случайная находка (относящаяся, как потом выяснилось, к комплексу главного храма) послужила толчком к новому исследованию главного святилища ацтеков. Эти крупные работы проводились несколько лет под руководством Э. Матоса-Монтесумы.


Здесь следует сделать небольшое отступление. Как и другие народы древней Центральной Америки, ацтеки возводили свои храмы на ступенчатых пирамидах. По прошествии определенного периода времени (у ацтеков — цикл в 52 года) они перестраивались, но при этом прежняя постройка не сносилась, а покрывалась новой, как бы капсулировалась. После завоевания Теночтитлана испанцы уничтожили Великий храм, но, к счастью, не затронули части прежних, предшествующих построек. Это обстоятельство позволило археологам не только проверить данные письменных источников о размерах и декоровке последнего храма, но и проследить предшествующие этапы этого грандиозного сооружения. Исследования древнего Теночтитлана продолжаются.


4


Далекое прошлое отнюдь не было золотым веком человечества, как это может показаться некоторым. Пять описанных цивилизаций принадлежали к разряду раннеклассовых обществ, основанных на жестокой эксплуатации рядовых общинников и рабов (последние, правда, были еще сравнительно малочисленны). Птолемеевский же Египет был уже рабовладельческим государством. Все достигнутые в этих странах культурные достижения В конечном счете были результатом выжимания доходов из трудовой части населения, полученных путем всяких даней, податей, налогов, немыслимого в наше время тягчайшего физического труда. Может возникнуть, конечно, вопрос: почему в таком случае в данных очерках описанию именно этих общественных групп уделено сравнительно меньшее место? Ответ прост: от них (и о них) сохранилось значительно меньше данных, как археологических, так и письменных. Отсюда труднее и реконструкция их жизни. Это явление характерно не только для древних эпох. Известна крылатая фраза академика Е. В. Тарле, что он отдал бы мемуары всех наполеоновских маршалов за приходо-расходную книжку французской хозяйки, матери семьи времен консульства и империи с записями ее трат и поступлений.


В ряде стран древности практиковались многочисленные человеческие жертвоприношения. Причины тому в религиозных представлениях. Даже там, где, казалось бы, этот этап был уже пройден (например, Египет), культ властителей порою требовал большого числа человеческих жизней. Кто может сосчитать: сколько людей унесла, например, постройка Великой пирамиды? А ведь в конечном счете причины опять-таки культовые. Недаром римский ученый Плиний Старший (I век н. э.) осуждающе писал: «Итак, упомянем, хотя бы вкратце, о египетских пирамидах, об этих свидетельствах бессмысленного тщеславия и вызывающего богатства здешних царей. И вправду, как утверждают многие, к созданию их вели всего лишь следующие побуждения: либо стремление властителей не оставить свои сокровища наследникам или врагам, которые их растратят, либо намерение дать работу множеству людей. Это памятники безрассудной заносчивости строителей…»


Как уже указывалось выше, целью этой книги является показ особенностей шести различных культур, развивавшихся в разных областях земного шара. Почти по любому затронутому в каждом очерке вопросу существует много научных работ, в большинстве своем с противоречивыми точками зрения. Изложение их хотя бы вкратце сделало бы книгу трудночитаемой. Поэтому автор останавливается на наиболее приемлемой для него (или представляющейся наиболее вероятной) гипотезе. В силу этого не следует пугаться кажущихся противоречий с утверждениями других авторов популярных книг. Они просто придерживались иной версии.


В некоторых случаях приходилось прибегать к мысленной реконструкции того или иного архитектурного памятника, не сохранившегося до нашего времени. При зтом (например, мавзолей Александра Македонского) использовались как все сообщения античных авторов, так и различные косвенные данные. В нескольких случаях автор позволил себе несколько сместить хронологические акценты для большей выразительности общей картины данной культуры. Так, например, ему, конечно, известно, что египетский текст о памятнике мудреца сохранился в папирусе Честер-Битти IV, датирующемся Новым царством (XVI–XI века до н. э.). Но в это время пирамид уже давно не воздвигали, и оригинал текста безусловно восходит к Древнему царству при всех возможных изменениях. Характерный пример этому явлению можно найти в произведениях древнегреческой литературы.


В заключение автору хочется назвать своих незабвенных учителей, которые ввели его в сложный мир древности: Наталию Давыдовну Флиттнер, Иосифа Моисеевича Тройского, Анну Павловну Иванову и Милицу Эдвиновну Матье.


А теперь, как хорошо писали авторы приключенческих романов Эмилио Сальгари и капитан Майн Рид, дай мне руку, благосклонный читатель! Мы отправляемся в путешествие по далекому прошлому человечества.


Глава 1. В городе белые стены


В городе белые стены

Видишь, сердце мое убежало тайком

И помчалось к знакомому месту.

Заспешило на юг, чтоб увидеть

Мемфис.

О, когда бы хватило мне силы сидеть,

Дожидаясь его возвращенья, чтоб сердце

Рассказало, что слышно у Белой стены!


Из поэзии Древнего Египта


(Перевод Анны Ахматовой)



Древнеегипетская культура — одна из древнейших в мире, и мы часто даже не осознаем, что многое из наших представлений и традиций восходит в конечном счете к ней. В самом деле, всегда ли мы помним, произнося слова «базальт», «натр», «оазис», «химия», что они дошла к нам из языка древних египтян? А популярные еще в прошлом веке такие, казалось, русские имена, как Пахом, Онуфрий, Таисия, или французское Сюзанна. Она тоже египетские. Раннему развитию цивилизации здесь способствовали географические особенности страны. Защищенная с двух сторон пустынями долина Нила была сравнительно недоступна для вторжения чужеземцев, а ежегодные разливы реки, приносившие естественные удобрения, обеспечивали высокую плодородность орошаемых Нилом земель. Неудивительно, что уже к середине VI тысячелетия до н. э. здесь начинают складываться развитые неолитические общины со своеобразными культурными чертами — зернами будущей замечательной древнеегипетской цивилизации.


Но эти же географические особенности страны диктовали и необходимость ее политического объединения. По мере роста населения и увеличения площади обрабатываемой земли все настоятельнее требовалась единая ирригационная система (сеть оросительных каналов, водохранилищ и водозащитных дамб). А это, в свою очередь, обусловливало необходимость расширения кооперирования труда и создания единого централизованного аппарата для руководства им.


Между отдельными общинами постоянно возникали вооруженные столкновения: одни, более сильные, порабощали более слабых, иногда несколько малых объединялись против крупного соседа. В результате сложных процессов социальной дифференциации начинается формирование небольших примитивных протогосударственных образований. Центром у них является город — укрепленное место, где сосредоточены резиденция правителя, храм главного местного божества, жилища ремесленников и рынок. Уже к началу IV тысячелетия до н. э. в нильской долине существовало 20 таких городов-государств на севере страны и 22 на юге. Границы их в дальнейшем стали основой административно-территориального деления единого государства на округа, или, как их называли позднее греки, номы.


Но объективные интересы развития единой политико-экономической системы, во-первых, и субъективные — борьба за гегемонию одного правителя над другим, во-вторых, влекли за собой войны. Этот мучительный во многих отношениях процесс, характерный для древнего мира вообще, продолжался несколько веков. Наконец примерно во второй половине IV тысячелетия до н. э. на территории нильской долины складываются два крупных государственных объединения: Северное, или Нижнее, царство со столицей в Буто и Южное, или Верхнее, имевшее столицей город Нехен.


В процессе создания единой культуры и единого государства складывались и многочисленный пантеон божеств, и сложнейшая религиозно-политическая символика. Боги отдельных центров в ходе политического развития синкретизировались; некогда самостоятельные божества становятся ипостасями, их имена — эпитетами главного бога. Развивается культ правителей, от их физического благоденствия магически зависит благополучие в природе, даже их регалии становятся сакральными (то есть и благодетельными и опасными). Коронация и погребение владык превращаются в сложные обряды. Царь Северного Египта носит причудливую корону красного цвета, его священный символ — пчела, у южного правителя корона белая, в форме кегли, а символом служит тростник.


Два этих царства существовали, вероятно, довольно долгое время. Объединение их в одно египетское государство произошло согласно традиции путем победы царя Южного Египта Менеса над своим северным соперником (начало III тысячелетия до н. э.). На рубеже Верхнего и Нижнего Египта Менее заложил крепость Инбухедж <[4] — Белые стены. Около этой крепости впоследствии возник одноименный город, ставший столицей молодого государства. Прежние столицы юга и севера Буто и Нехен утратили свое прежнее политическое значение, но оставались важными культовыми центрами. Греческое название нового города — Мемфис появилось позднее, когда неподалеку от него возникло поселение Меннефер.


Мемфис скоро стал не только крупнейшим политическим, но и интеллектуальным центром страны. Жрецы Птаха — главного божества этого нома — разработали сложные мифологические системы, в которых были заложены многие основные вопросы будущих философских и религиозных учений древности. Так, например, согласно мемфисскому преданию, бог-творец создает мир «сердцем и языком», ибо сердце дает выход всякому знанию, а «язык повторяет все, задуманное сердцем». По велению сердца, высказанному языком, то есть облеченному в слово, Птах, сотворив богов, основал их храмы и создал их тела. В этом учении впервые в мире четко сформулирован основной принцип идеалистического мировоззрения. И не случайно через десятки веков в начале Евангелия от Иоанна возникает известная фраза: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Так, доктрина мемфисских жрецов через позднеэллинистические магические папирусы, через учение о Логосе Филона Александрийского, гностицизм попадает к евангелисту, а затем и в православие.


В более позднюю эпоху в Мемфисе учились и греки: замечательный философ-диалектик Демокрит Абдерский, знаменитый Платон, Эвдокс, врач, математик и астроном, первый ученый, доказавший шарообразность Земли и разделивший ее на географические пояса. Есть Сведения и о том, что крупнейший врач древности Гиппократ имел доступ к храмовой библиотеке прославленного в Египте (а затем и в Греции) целителя Имхотепа.


Объединение долины Нила в единое государство помимо чисто экономических результатов имело большие последствия и для идеологической жизни страны. Это единство воплощалось в персоне фараона, носившего двойную корону царя Верхнего и Нижнего Египта — пшент. Коронование делало его земным богом. Даже имя царствующего владыки не следовало произносить всуе (хотя его полная титулатура состояла в древнейшие времена из трех, а позднее даже пяти «великих имен»). Говоря о нем, надо было прибегать к иносказаниям, например, Великий дом, то есть царский дворец, и в переносном смысле — Тот, кто в нем теперь пребывает. На древнеегипетском это звучало примерно как «пер-аа», превращенное затем греками в «фараон».


Правитель Египта был не только живым богом, но и верховным жрецом, отправлявшим важнейшие ритуалы, высшей законодательной и судебной властью. Вся страна и все ее население рассматривались как его собственность, он мог распоряжаться всем по своей воле<[5].


Эта неограниченная власть ранних фараонов нашла наиболее яркое воплощение в грандиозных царских усыпальницах-пирамидах. На воздвижение их привлекались кроме специалистов-каменотесов десятки тысяч крестьян-общинников и военнопленных. Отрыв трудящегося населения от их прямой производственной деятельности, конечно, отрицательно сказывался на экономике страны. Не случайно эпоха строительства пирамид надолго осталась в народной памяти как ужасное время. Об этом красноречиво свидетельствует греческий историк Геродот, посетивший Египет более двух тысяч лет спустя.


Возле пирамид приближенные царя и его родственники строили себе гробницы, чтобы и после смерти пребывать около своего повелителя. Эти прямоугольные невысокие здания, стоящие над подземной погребальной камерой, современные жители Египта называют «мастаба» — скамья. Действительно, они по очертаниям напоминают глинобитную скамью, сооружаемую почти у каждой хижины сельского жителя. Под таким названием эти строения и вошли в египтологическую литературу.


Египетский жрец Манефон (о нем мы еще услышим в третьей главе), живший в конце IV века до н. э., написал историю своей родины, пользуясь доступными ему древними рукописями и надписями. Он излагал ее по династиям фараонов, которых, по его расчетам, со времен Менеса было тридцать. Более крупные периоды в истории Египта Манефон предложил называть Древним, Средним и Новым царствами. Несмотря на определенную схематичность такой периодизации, она с некоторыми уточнениями и дополнениями продолжает оставаться основой в египтологических работах.


Основатель III династии (2778–2723 годы до н. э.) царь Джосер построил первую пирамиду (греческое слово «пюрамис» происходит от древнеегипетского «па’мер»). Продолжали эту традицию его преемники и фараоны следующей, IV династии (2723–2563 годы до н. э.). Самая большая на свете пирамида была воздвигнута в царствование фараона Хуфу (у греческих авторов — Хеопс), сына Снефру, родоначальника IV династии. Во времена этого египетского владыки мы и предпримем нашу воображаемую прогулку по Мемфису, или, как он тогда именовался, «Белым стенам».


Еще совсем рано, заря едва занимается. Не будем терять времени на осмотр внешнего вида дворца фараона, сейчас слишком темно, чтобы увидеть все его детали, проникнем сразу во внутренние покои владыки Египта.


Хотя солнце еще не показалось из-за горных отрогов за Нилом, верховный повелитель страны Кемет<[6], его величество царь обеих земель Хнум-Хуфу уже поднялся, совершил омовения и приступает к утренним обрядам. Он спешит к молельне, где находится статуя бога солнца Хора, чтобы помочь ему. В течение ночи Хор путешествовал по подземным глубинам, поэтому его ладья была направлена носом на восток. Хуфу подходит к дверям молельни и открывает их. Это не простое обычное движение, а тоже культовый акт. Храм является небом на земле, действительным залогом пребывания в нем бога. Ритуальные действа, совершавшиеся в нем, служат отражением божественной небесной литургии. Когда фараон открывает утром двери святилища, то это действие равнозначно отверзанию дверей неба, чтобы божество могло явиться миру.


Но вот двери молельни открыты. В глубине ее на широком каменном пьедестале — две небольшие деревянные ладьи. В одной из них, обращенной носом на восток, стоит золотая статуя с человеческим телом, но головой сокола. Это великий бог Египта и всего живого Хор, божество солнца. Фараон своими руками переносит его на вторую ладью — дневную, направленную носом на запад. Статуя тяжелая, и фараон проделывает эту церемонию с заметным усилием. Сейчас бог глядит на запад, Хор может совершать свой дневной путь по небу. Хуфу читает краткую молитву, а прислуживающий ему жрец наполняет курильницу пылающими углями и сыплет на тик пригоршню ладана. Святилище наполняется клубами ароматного дыма. Теперь, когда обряд совершен, и сам фараон, и все его бесчисленные подданные могут быть уверены: день наступит. И действительно, ослепительный диск солнца появляется над горизонтом. Живой бог, Хуфу, помог своему небесному отцу, и тот смилостивился над жителями Кемет и явил на небе свой лик.


Сейчас мы можем спокойно рассмотреть фараона. Хнум-Хуфу высок, его могучая фигура еще полна силы и энергии, хотя лет ему немало: на престол он взошел взрослым мужчиной, а с тех пор минуло уже двадцать два года. Полное лицо его с большими выразительными глазами и крупным носом сурово, чувственные губы плотно сжаты.


Фараон переходит в соседнее помещение, здесь находится молельня его бога-покровителя Хнума. У повелителя Египта много имен: Хор, который раздавливает, Сокрушающий, как обе Владычицы (богини — покровительницы Верхнего и Нижнего Египта) и собственно, царское имя: Хнум-Хуиф-уи — Хнум, он хранит меня. Поэтому Хуфу особо чтит бога-творца, создателя мира, людей и животных Хнума. Вот и сейчас фараон совершает возлияние перед статуей своего покровителя и приносит ему утреннюю жертву. Сидящий на троне Хнум — бог с фигурой человека, но головой барана — благосклонно взирает на своего питомца. Далее следуют обряды почитания богинь — Владычиц Верхнего и Нижнего Египта, священной кобры и самки коршуна, и бога-покровителя столицы Птаха. Все! Теперь его величество может отправиться спокойно позавтракать.


К утренней трапезе приглашены вторая жена фараона Хенутсен и один из его сыновей — Хорджедеф. Царица лениво отщипывает по кусочку от тушки жареной утки, пока его величество расправляется с жирным гусем. Начальник царского стола, тучный сановник лет сорока, время от времени подливает в большой алебастровый кубок фараона старое красное вино из глиняного кувшина, и Хуфу часто отхлебывает его. Во избежание всякого яда и коварных чар стольник перед началом завтрака самолично выпил перед глазами чфараона полную чашу этого вина. Царевич Хорджедеф, несмотря на молодые годы слывущий мудрецом, ограничивается горстью вяленого винограда и несколькими глотками чистой воды.



Фараон Хуфу. Статуэтка из слоновой кости


Завтрак окончен. Хуфу переходит в гардеробную, где переодевается, сейчас начнется одна из важных церемоний владыки — утренний прием наиболее важных посетителей. К аудиенции допускаются далеко не все, даже члены царствующего дома. Обязательны, как мы увидим, лишь два постоянных лица. Фараон переодевается в нарядную одежду, то есть, попросту говоря, одевает плиссированный передник из тонкого льняного полотна, заправляет бородку в специальный золотой футляр, подвязывающийся у подбородка. Затем он возлагает на себя важнейшую из своих регалий — царскую корону. Это сложное сооружение состоит из двух вставленных одна в другую частей: первая похожа на невысокий шлем без верха с поднятым сзади щитком и длинным назатыльником, вторая — на большую бутылку или кеглю. Объединение двух корон в один головной убор символизирует, что фараон — владыка и Нижнего и Верхнего Египта. В правую руку он берет скипетр в виде крюка и короткую плетку с несколькими хвостами из кожи гиппопотама — символ его возможности карать и миловать. Закончив облачение, повелитель переходит в соседнее помещение — зал аудиенций. Он не очень велик, в одной стороне его помост с троном, в другой, противоположной, дверь в приемную. Там терпеливо ждут допуска к царю важнейшие вельможи страны.


Хуфу садится на трон. Это кресло из черного дерева с высокой прямой спинкой, на верху которой укреплена золотая статуэтка сокола с распростертыми крыльями, как бы охраняющего голову фараона. Ручки кресла оканчиваются головами львов, тоже из золота, а передние ножки искусно сделаны в виде двух львиных лап. Если глядеть спереди, получается, что сиденье владыки Египта поддерживают два могучих льва. Задние ножки тоже выделаны в виде львиных лап. Между ножками трона по бокам укреплены ажурные рельефы с изображениями переплетенных стеблей лотоса и папируса — растений — символов Севера и Юга. Каждая деталь здесь не случайна, имеет свое определенное символическое значение.


Фараон кладет на левое плечо скипетр и плеть так, что правая рука лежит диагонально груди, левую опускает на колено и застывает в такой позе. Она также предписана церемониалом.


Незаметно появившийся управитель царского двора раскрывает дверь и впускает первого посетителя. Через плечо у него перекинута леопардовая шкура — знак высокого ранга. Это чати — второе лицо в государстве, что-то вроде канцлера позднейших времен или везира при дворе арабских халифов. В его ведении все хозяйственные дела страны и главная судебная палата. Чати — один из царских родичей, как впрочем и большинство сановников двора. Он получает приказания непосредственно от фараона и передает их для исполнения бесчисленной армии чиновников ниже рангом. Перед ним трепещут все, но и он трепещет перед владыкой Египта.


У порога чати опускается на колени, делает глубокий поклон, касаясь головой пола, а затем начинает ловко подползать к трону своего повелителя. Оказавшись у помоста, он целует правую сандалию царя (это большая честь!) и ждет знака фараона, разрешающего ему говорить.


Хуфу повелевает, и чати начинает свой доклад. Он краток: в столице все спокойно, страна процветает, все полагающиеся на этот день налоги собраны. Фараон доволен сообщением чати, он приказывает подготовить к вечеру его барку для плавания по Нилу и завтра же начать перепись скота по всей стране. Последний пересчет был произведен два года назад, и пора узнать, как увеличилось поголовье. Далее владыка Египта велит подготовить указ о награждении верховного военачальника за успешную кампанию на Синае землей с богатыми виноградниками.


Фараон милостиво кивает чати, тот снова целует сандалию, отползает в сторону и становится сбоку от трона. Дальнейший прием уже будет проходить в его присутствии.


Следующий посетитель, как и чати, имеет честь ежедневно лицезреть владыку Египта. Это верховный жрец культа «благого бога», то есть умершего фараона Сне-фру, отца Хуфу. Он кратко сообщает, что покойному, как всегда, принесены должные жертвы, совершены возлияния, воскурены драгоценные благовония, души Отлетевшего за горизонт накормлены, напоены и пребывают в покое и радости. Его величество благосклонно отпускает жреца, не допуская, впрочем, до своей сандалии. Тот медленно отползает к порогу и исчезает за дверью.


А у ворот дворца его бритоголовый собрат в крайнем волнении тщетно умоляет начальника дворцовой стражи впустить его, чтобы он мог повидаться с чати по крайне срочному делу. Это главный жрец заупокойного культа матери Хуфу царицы Хетепхерес. Но начальник стражи неумолим: высокий сановник находится — около Высокого дома и вызвать его оттуда немыслимо.


Очередного посетителя повелитель обеих земель — встречает очень приветливо. Это Хемиун, верховный строитель пирамиды Хуфу и его двоюродный племянник. Вельможа, тучный мужчина лет пятидесяти, носит пышные титулы «царского зодчего, чати, наместника Нехена, правителя Пе, верховного судьи, начальника всех работ царя, херихеба, верховного жреца бога Тота, жреца богинь Бает и Сохмет, жреца Аписа, белого быка и Мендесского овна». Его сопровождают сын Хуфу Мериеб, тоже зодчий, и Нефермаат, внук Снефру, помощник Хемиуна. Титулы и звания последнего со временем будут не менее пышными: «наследный князь, верховный судья, хранитель печати Нижнего Египта, наместник Нехена, правитель Пе, начальник всех работ царя, начальник двух озер в святилище Нехеба». Он оставляет у порога какой-то большой предмет, тщательно завернутый в тонкое белое полотно. Все трое удостаиваются лобызания царской сандалии.


Хемиун подробно рассказывает фараону о ходе строительства пирамиды, заупокойного храма при ней и второго святилища у Нила, где будет происходить бальзамирование тела его величества. Хуфу живо интересуется всем и задает зодчим немало вопросов. Наступает очередь и таинственного свертка. Нефермаат быстро снимает полотно, и перед взором фараона появляется небольшая, но тщательно выполненная модель пирамиды, укрепленная на акациевой доске. Модель изготовлена из камня, меди и дерева, венчающий ее остроконечный камень вызолочен. Хемиун нажимает на какую-то скобочку сбоку и раскрывает макет постройки на две половины. Теперь Хуфу видит своими глазами все три камеры внутри пирамиды, большую галерею, коридоры и отверстия для выхода душ. Внезапно его величество обращает внимание на какие-то непонятные пустоты в толще сооружения. Почтительно наклонившись к уху владыки, Хемиун шепотом (его не слышит даже чати) объясняет, что это такое. Фараон удовлетворенно кивает, ему явно нравится выдумка царского зодчего.


Почему Хуфу так спокойно говорит о своей будущей гробнице? Для египтянина того времени смерть не прекращение существования, а только переход в другую, особую форму жизни, поэтому забота о достойном погребении является для него самым важным и насущным делом. Умерший (даже простолюдин) может и есть, и пить, и общаться с родственниками в виде особого двойника (вроде позднейшей души). Но все это возможно лишь при одном непременном условии — тело усопшего должно быть сохранено, тогда сохраняются и его духовные сущности: «ка» (двойник), «шуит» (тень, обладающая способностью защиты). «Ка» имеют и люди, и боги, и храмы, и статуи. У фараона даже целых четырнадцать «ка» и еще одна разновидность души — «ба». Отсюда, из этих представлений, у египтян возникли и обычай бальзамирования, и сложные похоронные обряды, и тщательно разработанный заупокойный культ. У владыки Египта больше душ, чем у простого смертного, он бог и при жизни, а после смерти становится «благим божеством», еще более могущественным и страшным. Вот почему мы слышали доклад жреца Снефру о кормлении духа усопшего, вот почему здравствующий Хнум-Хуфу так заботится о своей будущей гробнице.


В конце аудиенции Хемиун сообщает фараону, что он тотчас же отправится на стройку, чтобы присутствовать при водружении саркофага в погребальную камеру, это очень ответственный момент. Владыка Египта милостиво отпускает своего зодчего и его помощников. Когда они удаляются, Хуфу велит чати напомнить ему, чтобы Хемиун был награжден за усердие большим золотым ожерельем.


Затем фараон выходит на несколько минут в приемную залу, чтобы его приближенные могли насладиться лицезрением их повелителя. Выслушав громкие приветствия и восхваления, Хуфу возвращается с чати в свои Личные покои.


Здесь фараон откладывает регалии, снимает корону и чати убирает их в специальные ларцы, украшенные инкрустацией из слоновой кости и лазурита) и накидывает на голову полосатый платок — клафт. Он тоже один из знаков царского достоинства. В сопровождении чати и «могучего раба — нубийца с отрезанным языком — его величество отправляется в свою сокровищницу. Путь их недалек, но запутан. Они спускаются и поднимаются по лестницам, минуют несколько коридоров и комнат, проходят через потайную дверь. Наконец они попадают в небольшое, почти пустое помещение, на первый взгляд место, где складывают вышедшие из употребления вещи: поломанный сундук, два кувшина с отбитыми горлышками, старый мятый полотняный навес. Нубиец, повинуясь знаку хозяина, остается снаружи — сторожить вход. Чати отодвигает в сторону сундук, стоящий в углу. Под ним оказывается вделанный в пол люк. Чати открывает его и зажигает глиняный светильник с Пальмовым маслом. В открывшемся проеме виднеются начальные ступени грубо сложенной каменной лестницы, ведущей вглубь.


Первым спускается чати, держащий лампу, за ним осторожно следует фараон, правая рука его лежит на рукояти острого медного кинжала, заткнутого за пояс. Сокровищница Хуфу — просторная подземная комната, запрятанная в глубь грунта под зданием дворца. Стены ее выложены грубо отесанными плитами розоватого известняка без всяких украшений. Строившие это помещение пленные, хотя и не подозревали о его будущем назначении, были сразу убиты по окончании работы для сохранения государственной тайны.


После разговора с Хемиуном фараону захотелось еще раз взглянуть на свою погребальную маску, которой прикроют его лицо при обряде упокоения. Вокруг в ларцах из кедрового дерева лежат сокровища: здесь и драгоценные камни — малахит с Синайского полуострова, лазурит и бирюза из Передней Азии, сердолик и аметисты, сардониксы и золотые слитки разных цветов<[7] и изделия из золота — браслеты (ручные и ножные), кольца, ожерелья, нагрудные пластины — пекторали. В алебастровых, плотно запечатанных сосудах хранятся редкие благовония. В углах нагромождены большие слоновые бивни. Отдельно хранятся небольшие куски железа, для египтян того времени это необычайно редкий металл — им известно только «небесное», то есть метеоритное железо.


Больше всего здесь золота. Его добывают в рудниках Нубии и Восточной пустыни. Представление о Египте как стране, чрезвычайно богатой драгоценным желтым металлом, надолго осталось в памяти жителей Древнего Востока. И через тысячу лет царь страны Митанни будет писать египетскому фараону: «Пошли мне много золота и еще больше золота, ибо в земле моего брата золото, как песок…»


Фараон подходит к большому ларцу, внимательно проверяет целость восковой печати, на которой оттиснут перстень с его именем, и, сорвав ее, откидывает крышку. Там на мягком полотне лежит его великолепно отполированная маска, изготовленная из чистого золота. Да, ювелир поработал на славу, она поможет богам узнать его, даже если бальзамирование окажется не очень удачным и лицо мумии потеряет схожесть — Хуфу видел, как изменилось лицо отца после семидесяти дней пребывания тела в натровом щелоке. Хуфу изображен здесь, еще молодым, в возрасте тридцати лет; кажется, что глаза маски из горного хрусталя при колеблющемся свете лампы следят за ним. Капюшон священной змеи — урея, — охраняющей чело правителя, сделан из великолепного рубина величиной с куриное яйцо, а глаза ее — из аметистов.


Оставим владыку Египта любоваться своими сокровищами и незаметно покинем его. Быстро пройдем через знакомые помещения, где стены украшены красивыми циновками, и выйдем на свежий воздух. За царским жилищем расположен большой сад, в нем растут и пальмы, и сикоморы, и гранат, и тутовник, и ююба, и дерево ишед со сладкими плодами, и виноград, и много различных цветов. Посередине сада — вытянутый в длину водоем. Дорожки посыпаны мелким привозным песком, все растения уже заботливо политы. Воду для этого таскают из Нила специальные помощники садовников — водоносы. Расположимся в тени большой сикоморы и немного отдохнем: нам скоро предстоит довольно длинное путешествие.


Рядом с дворцом расположены службы: здесь и кладовые для припасов, и жилища для низшей прислуги. Вот женщина, нагнувшись, мелет пшеничные зерна на гранитной зернотерке, раздавливая их каменной скалкой; она готовит муку для вечерних лепешек фараона. Цепочкой бредут рабы, держат на плечах объемистые кувшины: дворцовому хозяйству требуется много воды. Суетятся слуги, выполняя поручения бесчисленных царских жен и наложниц. У Хуфу очень большой гарем, как и подобает могущественному владыке обеих земель. Покинем сад, пройдем вдоль боковой стены дворца и посмотрим на его главный, восточный фасад, обращенный к Нилу. Первый взгляд на жилище фараона нас разочаровывает. Невольно ждешь нечто огромное и монументальное: ведь мы оказались во времени Хуфу-Хеопса, строителя самой большой в мире пирамиды. А перед нами — длинное двухэтажное здание, выстроенное из кирпича-сырца, сосновых бревен и известняковых плит. Маленькие узкие окна расположены высоко, в них вставлены деревянные решетки. Крыша дворца плоская и ограждена невысоким парапетом, на ней по вечерам часто отдыхает фараон с кем-нибудь из членов его многочисленного семейства. Впрочем, как мы увидим, и у вельмож, и у простых горожан крыши тоже служат местом вечернего отдыха. Главный фасад дворца украшен выступами в форме прямоугольных башен, поднимающихся над кровлей приблизительно на полтора человеческих роста. В образующихся между ними нишах стены сделаны в виде дверных проемов, но в большинстве случаев они ложные, лишь в центре и крыльях здания можно разглядеть настоящие, маленькие и узкие, входы с деревянными дверьми, украшенные золотыми накладками. Над входами — знаки магической защиты от злых сил. Все строение смещено относительно центральной оси большого двора и находится в его северо-восточном углу. В целом дворец Хуфу напоминает скорее какую-нибудь крепость, чем резиденцию могучего восточного властелина.


Дворец обнесен мощной двойной стеной, на которой видна многочисленная стража. У ворот дворцовой территории, около дома привратника, тоже расположилась группа вооруженных воинов. Проникнуть сюда нелегко!


Такая система архитектуры дворца не прихоть Хуфу. Египтяне того времени из камня строили только храмы и гробницы; жилища непростых горожан, и сановников, и самого фараона возводились из менее прочных материалов. В этом, между прочим, одна из причин, почему ни один дворец не сохранился до нашего времени.


Мы замечаем, что настойчивый жрец царицы Хетепхерес все-таки добился встречи с чати. Они отошли в сторону от двери, и жрец что-то шепчет ему на ухо. По побледневшему лицу первого сановника страны можно догадаться, что он слышит очень дурные вести.


Покинем дворцовую территорию и выйдем в город, Прямо перед нами широкая пристань со ступенями, ведущими к воде. Среди множества лодок вельмож здесь находится и величественная царская ладья. Не будем пока тратить время на осмотр ее, мы еще побываем на ней, а сейчас свернем налево от пристани и пройдемся по прилегающему к реке району, здесь можно увидеть немало интересного.


Вот перед нами низкое длинное здание, расположенное почти на самом берегу Хапи (так древние египтяне называли Нил). Зайдем в него и посмотрим, что там происходит. Переступив через порог, мы сразу понимаем, что попали в мастерскую, где изготовляют папирус — лучший письменный материал в древнем мире.


Папирус — высокое (до двух с половиной метров) водяное растение — настоящий дар природы населению Древнего Египта. Корни его используются в качестве топлива и для различных поделок вместо дерева, из трехгранных стеблей делают лодки, а волокнами конопатят их, плетут паруса, циновки, покрывала, сети и канаты, изготовляют сандалии и фитили для масляных ламп. Дар нильской дельты служит и предметом питания: бедняки жуют стебли папируса и в сыром, и в жареном, а также в печеном виде, высасывая сладкий сок и выплевывая волокна. Но самое замечательное в нем — это сердцевина стебля, из которого делают писчий материал.


Побудем немного в этом здании и понаблюдаем, как же изготовляется древнейшая бумага первых цивилизаций. Недаром древнеримский ученый Плиний Старшин называл папирус «материалом, на котором основано человеческое бессмертие».


В середине помещения стоят прочные каменные столы. Поверхность их, обильно смоченная нильской водой, гладко отполирована, всякая щербинка или неровность скажется на качестве изделия. Около них хлопочут мастера. Подмастерья и ученики подносят им охапки аккуратно очищенных от кожуры губчатых сердцевин папирусных стеблей. Мастер разрезает их вдоль острым каменным ножом и укладывает полученные полосы вплотную друг к другу на стол. Затем он сбрызгивает их водой с растворенным в ней растительным клеем. Теперь Наступает второй ответственный момент работы. Новую порцию развернутых стеблей мастер укладывает уже поперек лежащих на столе, то есть крест-накрест. Далее в ход пускается молоток, которым отбивают лежащую массу. В клетчатке сердцевины папируса содержатся сахаристые вещества, под тяжелыми ударами они выделяются и склеивают волокна. Полученный таким образом черновой материал промазывается еще клеем.


На втором столе другой мастер обрабатывает уже приготовленный и слегка подсохший лист. От клея он морщинит, поэтому снова используют молоток, а затем работающий тщательно проглаживает кусок особой гладилкой, изготовленной из куска слонового бивня. Это придает листу добавочную ровность и особый блеск.


После просушки на солнце готовые листы попадают на стол к третьему мастеру. Он соединяет их в длинную полосу, накладывая конец одного на конец другого и склеивая их. В результате получается лента длиной от трех до шести метров. Некоторые же, предназначенные для особых целей, достигают длины тридцать — сорок метров.


Теперь писчий материал готов. Писец обычно пишет сначала на той стороне, где волокна идут горизонтально, а на обороте — лишь название документа. Орудием письма служит тонкая деревянная палочка, один конец которой пишущий разжевывал наподобие кисточки. Вместо чернил употребляют черную тушь, а заставки пишут красной краской (отсюда, между прочим, происходит и наш термин «с красной строки»). Полученную рукопись свертывают в свиток (папирус достаточно эластичен, легок и гибок) и так хранят. При чтении его держат в левой руке и постепенно раскручивают один конец, свертывая другой. Конечно, не случайно древние египтяне считают папирус даром богов.


Из этой мастерской, принадлежащей царю, мы переходим в другую. Сразу же нас встречают острые и пряные запахи. Здесь работают плотники и деревообделочники. Кроме местных пальм, тамариска, сикомор и акаций здесь лежат и стволы, привезенные издалека: могучие кедры с гор Ливана, сирийские сосны, тяжелое черное дерево из Нубии. Из этих материалов искусные ремесленники делают все: от священных ладей до кресел, балдахинов, сундуков и ларцев. Вот и сейчас рядом с мастерской, на специальном помосте, сооружается погребальная барка для Хуфу. Это большое судно с каютами достигает в длину сорока трех метров, а в ширину — почти шести метров. Оно плоскодонное, с узким днищем и состоит из 1234 частей. Отдельные доски поражают своей длиной — до двадцати двух метров, толщина бортовой обшивки — тринадцать-четырнадцать сантиметров. Ладья почти уже готова, не хватает только рулей и всех весел.


Дерево как материал высоко ценится в Древнем Египте, используется каждый, пусть небольшой, кусочек дерева. Эта старинная практика (страна всегда была бедна деревьями) вызвала к жизни то, что можно назвать деревянной мозаикой: часто различные породы соединяются вместе, образуя причудливые узоры. И строящаяся барка сооружена без единого металлического гвоздя, все части ее скреплены исключительно с помощью пазов, шипов, заклепок-замков в виде ласточкиного хвоста и шпонок. Доски днища соединены стяжками или сшивными связями при помощи прочных канатов.


Орудия у плотников и столяров достаточно просты: медные топоры, тесла и долота, деревянные и каменные молотки.


Эта ладья особая. В ней повезут тело фараона сперва по Нилу к долинному храму, где будет происходить бальзамирование, а затем она же доставит усопшего бога к месту упокоения, к пирамиде. Другие, предназначенные для загробных путешествий бога-царя к божествам севера, юга, востока и запада, уже готовы и покоятся в разобранном виде в специальных подземных помещениях — склепах из кирпича-сырца, сооруженных около строящейся пирамиды.


Продолжим осмотр царских и храмовых мастерских. Вот перёд нами ткацкая. Сюда поступают льняные волокна, привезенные из сельских местностей в качестве подати. Сначала материал осторожно растягивают между двумя палочками и получают тонкую нить, которую затем скручивают. Полученные нити, или ровницу, ссучивают с помощью веретена в одну нить пряжи, и исходный материал для ткачей готов. Эта сложная нить состоит из двух, а иногда и больше, до двенадцати, рядов волокон. Готовая пряжа поступает к ткачам; их горизонтальные станки примитивны, но какие чудесные ткани они выделывают! В соседнем помещении — складе — лежат готовые изделия. Здесь и большие свертки особо тонкого, почти, прозрачного полотна, так называемого виссона, высоко ценящегося в древнем мире, и грубая дешевая ткань, и длинные узкие полотнища — бинты, применяемые при бальзамировании. Одни материи одноцветны, но имеют в качестве оторочки бахрому, другие блистают яркими орнаментами.


В мастерской царит тишина, прерываемая лишь периодическим стуком ткацких челноков да монотонным жужжанием быстро вертящихся веретен. Иногда слышится кашель, мелкая въедливая пыль от волокон забивается в горло. Болезни горла и легких — обычная участь работающих в этих мастерских. Всюду расхаживают надсмотрщики с палками для наказания медлительных или допускающих брак. Бьют они обычно по голове.


Помимо ткацких мастерских есть канатные, парусные и циновочные, здесь также царствует папирус. Чуть подальше расположены кузницы и литейные, где выделываются самые разнообразные изделия и оружие из меди. Руководит ими важное лицо, носящее особый титул — Начальник литейщиков металла царского дворца. Вот двое рабочих раздувают огонь в горне при помощи длинных трубок, третий держит над ним кусок металла. Рядом два кузнеца обрабатывают тяжелыми каменными молотами большой слиток меди. Здесь и шумно, и чадно, недаром в одном из поучений, восхваляющих должность писца, говорится: «Я видел медника за его работой у топок его печи. Его пальцы были как кожа крокодила, и он пахнул хуже, чем рыбья икра»<[8].


Небо, как всегда, безоблачно, солнце уже довольно высоко стоит над горизонтом. Нам надо поторопиться к дворцу Хемиуна, чтобы не пропустить его отправления к пирамиде. Поэтому прервем пока осмотр этой части города и поспешим к жилищу царского зодчего.


Оно выглядит как уменьшенная копия резиденции фараона. У ворот оживленная суета, кроме многочисленной свиты здесь собралось немало зевак. Есть и озабоченные просители, которые надеются подсунуть прошения одному из писцов сановника. Вот, наконец, появляется и Хемиун со своими знатными помощниками и подходит к пристани. Они размещаются в барке, остальные сопровождающие устремляются к своим лодкам, и небольшая флотилия отправляется в путь вниз по Нилу. Мы спешно идем через город. Сперва нас поражает отсутствие на улицах вьючных животных, но потом мы вспоминаем, что и лошади, и верблюды появятся в Египте только через тысячу с лишним лет. Как только мы минуем дворцы знати, расположенные около царской резиденции, все с большими участками, то попадаем на рынок. Здесь собралось довольно много народа, шумно. Продавцы, сидящие на земле, разложили перед собой товары и громкими голосами расхваливают их, зазывая покупателей. Предлагают зерно и хлеб, сладкие пирожки, разнообразные плоды и овощи, масло, свежую и сушеную рыбу, различные ремесленные изделия: обувь, бусы и другое. Торговля идет только меновая, так как в Египте того времени еще не существует металлической монеты.


За рынком идут кварталы, населенные ремесленниками, сейчас в них мало мужчин, почти все на работах. Видны только женщины, хлопочущие над приготовлением пищи, да кучки играющих детишек. Но вот перед нами вырастают высокие белые стены, давшие имя городу. Мы проскальзываем мимо многочисленной стражи, охраняющей ворота, и оказываемся вне столицы.


Пока царский зодчий добирается до цели, мы, пользуясь своим преимуществом, отклонимся немного в сторону, чтобы осмотреть один любопытный архитектурный памятник. Это поможет нам впоследствии лучше понять особенности строящейся Великой пирамиды.


Приблизившись к южной части царского некрополя, мы проходим через небольшую рощу высоких финиковых пальм и оказываемся в пустыне. В долине Нила Границы долины видны явственно: как только кончаются возделанные участки, сразу же начинаются пески.


Скоро перед нашими глазами появляется удивительное по стройности и гармонии очертаний могучее сооружение. Недаром его создатель, архитектор, астроном и врач Имхотеп считается великим мудрецом и даже чуть ли не сыном бога Птаха.


Это погребальный комплекс фараона III династии Джосера (около 2800 года до н. э.). Прежде всего мы видим длинные белые стены, за которыми возвышается могучее тело пирамиды, делящейся на шесть огромных уступов, или ступеней. Приблизившись к комплексу, начнем внимательно осматривать его, чтобы не пропустить ни одной значительной детали.


Заупокойный ансамбль Джосера расположен на скалистой террасе, которой придан вид прямоугольника. Он весь обнесен высокими (более десяти метров) двойными стенами, пространство между ними заполнено кирпичом-сырцом и каменными обломками. Сами стены сложены из грубого местного известняка, но внешняя сторона их облицована плитами прекрасного белого известняка, привезенного из каменоломен в Туре на другой стороне Нила. Ограда здесь, как и у других храмов, кроме чисто практических целей имеет и религиозно-символический смысл — она выделяет часть земли, находящейся под силой и властью определенного бога, в данном случае Джосера.


Не спеша обойдем этот гигантский прямоугольник, прежде чем попытаемся проникнуть внутрь его. Идти придется порядочно, потому что периметр всей постройки превышает полтора километра. Но зато постепенно раскрывается и грандиозность работы, и гармония творения Имхотепа.


Общее впечатление такое, что мы идем вдоль знаменитых белых стен, ограждающих Мемфис, так схожи их очертания. И здесь стены имеют чередующиеся ниши и выступы, что разрушает впечатление монотонности. Среди этих башнеобразных выступов выделяются четырнадцать, симметрично расположенных, более массивных и высоких. Поверхность их, обращенная к нам, оформлена в виде дверей, мы ясно видим створки, крюки и даже петли. Напрасно, однако, было бы пытаться войти в них — эти фальшивые входы лишь дань старинной традиции. Этим же объясняются и ряды прямоугольных углублений в верхней части стен, — все это схематически повторяет фасады древних деревянных дворцов. Заметно и общее сходство с резиденцией Хуфу.


Наружная стена увенчана парапетом, за ним по широкой полосе наверху лениво бродят несколько стражей усыпальницы, вооруженные большими дубинами. Головы их повязаны пестрыми платками для защиты от уже палящих лучей солнца.


Наконец мы находим единственный вход в южном конце обращенной на восток стены. Он имеет вид монументальных ворот с узким проходом между двух массивных башен. Когда мы выходим из дверного проема второй, внутренней стены, то попадаем в длинную галерею, уходящую в глубь двора. Стены ее украшены сорока полуколоннами (вторая половина их как бы спрятана в толщу стены) высотой шесть метров каждая. На стволах колонн видны глубокие каннелюры-желобки, они придают им вид гигантских связок тростника. Вероятно, в древнейших зданиях, послуживших прообразом этой постройки, такие колонны-поддержки действительно сооружались из туго связанных стеблей папируса. Подобные связки издавна почитались в долине Нила в качестве священных символов плодородия и вечного обновления природы. Колонны стоят на плоских круглых каменных базах.


Простые капители в виде прямоугольников упираются в потолок из известняковых плит. Они обтесаны, словно бревна, — тоже дань давней традиции, когда такие перекрытия делались из бревенчатого наката.


Галерея имеет несколько выходов: первый, слева, ведет на лестницу, по которой можно подняться к страже внешней стены; второй, справа, выводит нас во двор, где празднуют хеб-седа (об этом своеобразном празднике мы узнаем чуть позже). В конце галереи расположен небольшой портик с четырьмя парами таких же полуколонн, из него мы можем попасть на большой южный двор.


Этот двор, так же как и примыкающий к нему комплекс на восточной стороне его, служил для одного из самых важных в жизни фараона церемониалов — так называемого хеб-седа — праздника сед. Поэтому необходимо хотя бы вкратце рассказать об этом необычном ритуале.


В большинстве древних обществ в первобытную эпоху было широко распространено представление об особой магической связи физического здоровья вождя и сил плодородия природы. Пока предводитель был молод и крепок, его ритуальные силы обеспечивали должное благополучие природы, плодородие животного и растительного мира, а следовательно, и процветание человеческого коллектива. Как только вождь становился стар или немощен, этому установленному благоденствию начинала угрожать опасность. Чтобы избежать грядущей катастрофы, производилось ритуальное убийство занемогшего или постаревшего предводителя. Тело его, закутанное в саван, помещалось в особый шатер, перед которым выбранный преемник в ряде испытаний доказывал свою силу — и физическую, и духовную. Затем он брал из рук умершего регалии предводителя. Анализу подобных древних обычаев посвящена замечательная книга английского этнографа Джеймса Фрэзера «Золотая ветвь», проследившего.их почти у всех народов земного шара. Такие же представления имелись и у предков древних египтян. Но постепенно, с ростом социального расслоения и укрепления политической власти бывших вождей, а ныне царей, начинает изменяться и этот жестокий обряд. В Египте его заменяет праздник сед — сложный ритуал «возрождения» правителя. Основная часть его состояла из воспроизведения ритуальной смерти фараона, его «оживления», возвращения ему магической власти над силами природы и, наконец, его «нового» восшествия на престол в качестве молодого сильного правителя.


В ходе этого празднества (а оно уже рассматривалось в Древнем Египте именно как ритуальный праздник) статую «умершего» царя в особом одеянии устанавливали в специальном помещении (эти статуи современные исследователи называют хеб-седными). А сам фараон, якобы заново родившийся или помолодевший, после многочисленных сложных церемоний совершал особый ритуальный бег, подтверждая тем самым свою силу и молодость. После этого он получал царские регалии. Затем статую погребали в гробнице и повторяли обряд коронации. Считалось, что на престоле сидит уже вновь полный жизненных сил фараон. Праздник сед проводился в первый раз после тридцатилетия царствования. Потом его повторяли через каждые три года, но — иногда (при каких-то особых обстоятельствах) этот срок мог быть изменен. Хеб-сед проводился обязательно в новолуние, рождение молодого месяца магически способствовало омоложению царя.



Ритуальный бег Джосера. Рельеф


На левой стороне южного двора мы видим большое сооружение длиной 85 метров. Войдем в него. Как только спустимся по вертикальной шахте в его подземную часть, то попадаем в небольшую камеру, облицованную гранитом. Она также связана с таинственными обрядами хеб-седа. Об этом красноречиво говорит рельеф в коридоре, расположенном рядом с ней. Почти обнаженный (на нем лишь легкая набедренная повязка) фараон бежит непомерно большими шагами, он едва касается земли пальцами ног, так стремительны, легки и энергичны его движения. В правой поднятой руке его — плеть, символ власти, в другой он сжимает золотой футляр для документа о праве наследования престола; голова увенчана бутылкообразной короной Верхнего Египта. Над Джосером летит сокол, держащий в когтях крестообразный знак «анх» — символ вечной жизни. Несмотря на то что эта погребальная камера ложная и фараон никогда не был погребен в ней, она, как настоящая, снабжена утварью и припасами, необходимыми, по представлениям древних египтян, для загробной жизни.


К востоку от этой гробницы расположено несколько галерей и кладовых. Чего только в них нет! Сосуды из алебастра, глиняные кувшины, различные сундуки и ларцы, балдахин с шестами, покрытыми листовым золотом…


Стены этих подземных помещений облицованы прекрасными фаянсовыми изразцами зеленовато-синего Цвета. Верхний фриз их изображает стилизованные метелки связок тростника, таким образом, и здесь орнаментика имеет символическое значение. Можно было бы надолго задержаться, рассматривая подземный склад и чудесные вещи, хранящиеся в нем, но время не ждет, и нам необходимо спешить. Быстро поднимемся вверх, и вот мы снова на южном дворе.


В юго-западном углу его расположено небольшое здание — заупокойный храм, также связанный с ложной могилой. Верх его украшен выразительным фризом из приподнявшихся уреев — священных змей. Они как бы охраняют покой ритуального здания. Рядом находится еще одно помещение, в нем фараон отдыхал и переодевался в промежутках между различными церемониями праздника сед. Сюда же приходили к нему «главные колдуны Дома жизни», то есть ученые писцы, знатоки древних обрядов и хранители традиций, желая ему провести миллионы хеб-седов. Повернувшись вправо, мы видим все пространство южного двора, за которым мощными уступами встает центральное сооружение всего комплекса — пирамида. Высота ее значительна — 61 метр. Еще раз удивляешься гению зодчего Имхотепа!


Первоначально усыпальница Джосера была задумана, как и все гробницы предыдущих фараонов, в виде большой квадратной мастабы. С востока перед ней было устроено одиннадцать шахт глубиной более тридцати метров. От каждой шахты на запад под мастабу шел длинный коридор. Первые пять этих подземных галерей, обшитые деревом, ведут к захоронениям членов семьи Джосера, остальные служат кладовыми. Здесь были погребены женщины и дети, в том числе ребенок восьми-девяти лет. Умершие находятся в деревянных, умело сделанных гробах. Они все покрыты листовым золотом, пластины которого прикреплены к основе золотыми гвоздиками. Затем гробы были помещены в алебастровые саркофаги, поставленные на ножки из известняка. В кладовых и погребальных помещениях размещено множество предметов: сосуды из алебастра и диорита (около сорока тысяч!), деревянные и инкрустированные фаянсовыми вкладками ларцы, медные и костяные орудия, сердоликовые бусы, золотые браслеты с самоцветами…


Когда эти погребения были уже совершены, Имхотеп понял, что из-за монументальных стен, окружающих комплекс, верх мастабы не будет виден. Это, очевидно, и привело его к мысли увеличить высоту центрального сооружения. Вначале он задумал построить что-то вроде четырех, поставленных друг на друга, мастаб, причем для большей устойчивости сделать стены их наклонными. Работа была почти закончена, когда зодчий решил увеличить строение еще на два уступа. Для этого пришлось несколько передвинуть на запад центр образовавшейся пирамиды, поэтому ее верхняя площадка находится не совсем точно над погребальной камерой владыки Египта. Окончательные размеры основания достигли теперь 125X115 метров.


Но вернемся к южному двору, на котором мы пока находимся. В нем поставлены на определенном расстоянии друг от друга два крупных фигурных камня, похожих в разрезе на русскую букву «В». Это своеобразные меты, около которых фараон поворачивал во время своего хеб-седного бега. Промерив шагами промежуток между ними, мы видим, что бег этот представлял собой достаточное испытание физических сил. А ведь мы не знаем, учитывалось ли время при таком пробеге. И сколько требовалось по ритуалу сделать кругов?


С востока южный двор имеет целый комплекс небольших храмов, или молелен, как их называют некоторые исследователи. Они выстроены в два ряда. Всматриваясь в помещенные в них рельефы, мы видим, что один ряд святилищ посвящен богам Верхнего Египта, другой — Нижнего. Это понятно. Считалось, что на праздник сед прибывают божества из всех религиозных центров страны. Поэтому-то, участвуя в одних обрядах хеб-седа, фараон надевает красную корону, в других — белую, то есть выступает соответственно в роли владыки Нижнего и Верхнего царств, при исполнении наиболее значительных обрядов его голову украшает двойная корона объединенного Египта. Привезенные статуи богов ставятся перед молельнями, и фараон приносит каждому божеству полагающуюся жертву.


Если бы мы могли оказаться здесь во время празднования хеб-седа Джосера, сколько интересного и странного, на наш взгляд, увидели бы в эти дни! Вынос большого штандарта Вепуата — бога — «открывателя путей», оглашение царского указа о льготах и подношениях различным храмам, обряд очищения фараона водой, ритуальный бег и другое…


Уже покидая хеб-седный двор, мы видим большую платформу, на которую ведут две лестницы. На ней стоит большая скульптурная группа: фараон со своей женой и двумя дочерьми, царевнами Ипетка и Хетепхерхети. Их малые пирамиды находятся у северо-восточного угла главной.


Мы проходим непосредственно вблизи от основания пирамиды и попадаем на другой двор. На него выходит фасад Южного дворца, а в следующем дворе стоит Северный дворец. Как и в хеб-седном (юбилейном) комплексе, эти здания были связаны с символикой объединенного, но состоящего некогда из двух царств государства. Фасады обоих дворцов украшены четырьмя полуколоннами и двумя пилястрами, но полуколонны Южного дворца увенчаны капителями в виде двух крупных листьев лотоса, ниспадающих по обе стороны ствола, — один из символов Юга, а в декоровке Северного дворца мы видим эмблему Севера — папирус с его характерным трехгранным стволом и раскидистой верхушкой. Над дверями построек идет фриз с орнаментом «хекер» — стилизованная передача в камне связанных метелок тростника.


Сделав еще один поворот, мы оказываемся у северной стороны пирамиды. Здесь к ней примыкает заупокойный храм фараона с входом, обращенным на восток. Это обычная практика всех древнейших погребальных помещений в Древнем Египте: покойный должен смотреть на восток, то есть навстречу восходящему солнцу. Но вскоре после времени Джосера происходят какие-то кардинальные изменения в этих воззрениях (по крайней мере в отношении личности фараона). В последующих пирамидах вход обращен на север. Подземная камера теперь сооружается так, чтобы в нее проникал световой луч, направленный на альфу созвездия Дракона, являвшуюся в то время полюсом мира. Очевидно, тогда возникает новая религиозная концепция, согласно которой дух усопшего владыки Египта возносился к Полярной звезде. Разобраться в тонкостях египетской теологии времен Древнего царства мы можем еще не всегда.


Перед входом в заупокойный храм натыкаемся на небольшое странное помещение. Войдя в него, мы видим вертикальную стену, в которой на уровне глаз находятся небольшие отверстия. Если проникнуть за эту стену, то можно увидеть прекрасную статую Джосера в ритуальном одеянии, выполненную из известняка. Левая рука его лежит на коленях, правая прижата к груди. Глаза, переданные вставками из цветного камня, смотрят на нас спокойно и отрешенно. Волосы, ниспадающие большими прядями на плечи, окрашены в черный цвет, поверх них пестрый с продольными полосами платок, один из атрибутов царского сана. Борода уложена в особый футляр. К этой статуе стоит присмотреться внимательнее, это древнейший из известных нам портретов в истории человечества. Кстати, именно религиозные представления древних египтян и вызвали необходимость создания портретной скульптуры. Для благополучного существования покойного в загробной жизни были необходимы два условия: ему требовалось регулярно получать заупокойные жертвы (еду и питье), его тело должно оставаться в полной сохранности (отсюда развитие бальзамирования). Но если вдруг тело все-таки не сохранится? Вот здесь-то и должна была сыграть свою роль статуя (или бюст), помещавшаяся в гробницу. Дух покойного в таком случае переселяется в изображение. А чтобы душа усопшего не могла ошибиться, эта статуя или бюст должны быть похожи на него, то есть иметь портретное сходство! Вот почему именно в искусстве Древнего Египта мы находим столь раннее развитие портрета (конечно, понимавшееся тогда несколько своеобразно). Такие изображения считались одухотворенными особой жизненной силой, существующей извечно. Они сочетают в себе живую индивидуальность с ритуальной отвлеченностью.


Но эта статуя Джосера, однако, первоначально служила другой цели. Во время хеб-седа ее выносили из помещения, где она хранилась, и ставили на особом возвышении под навесом. Поэтому фараон изображен здесь в хеб-седном одеянии. После его смерти статую поместили в этой часовне, а напротив глаз ее сделали отверстия, чтобы дух покойного владыки мог смотреть на приносимые ему жертвы и магически получать их.


Портик заупокойного храма не производит на нас особого впечатления, хотя он и облицован прекрасным известняком каменоломен Туры. В нем три двери, отделенные друг от друга двумя отрезками стен. По бокам их стоят каннелированные колонны на простых базах, вместо капителей — простые абаки.


Мы входим в храм и сразу же попадаем в коридор, обходящий восточную, северную и западную стороны здания, так как оно имеет прямоугольную форму. Все помещения в нем предназначены для совершения заупокойных церемоний, а центральная часть — для обрядов очищения фараона. Это два вытянутых прямоугольных зала; в полу у западного начинается ход под пирамиду. Он, конечно, сейчас плотно закрыт камнями. Если бы мы могли проникнуть в него, то добрались бы до глубокой (28 метров) шахты, ведущей в погребальную камеру. Это монументальное сооружение, облицованное плитами асуанского гранита. Вход в него закрыт цилиндрическим камнем-исполином высотой около двух метров и весом три с половиной тонны. Такой своеобразный замок открыть нелегко, хотя мы, пришедшие из будущего, знаем, что грабители царских могил все-таки сумели забраться и сюда. В камере находится тело фараона в величественном саркофаге.


Вокруг погребального покоя на различных уровнях расположены коридоры, ведущие в комплекс комнат и кладовых. Некоторые из них так и остались неотделанными, другие имеют великолепную облицовку из цветных изразцов с растительным орнаментом. Есть здесь и рельефы на стенах. Два из них изображают уже знакомый нам ритуальный бег, а на третьем видим царское шествие. Все помещения заполнены богатыми дарами покойному властителю.


Глядя на этот величественный архитектурный ансамбль, невольно начинаешь понимать древних египтян, считавших, что «Книга планов храма» спустилась к Имхотепу с неба в области к северу от Мемфиса. Они же считали, что после кончины знаменитый зодчий унес с собой на небо этот священный свиток.


Мы, однако, достаточно долго задержались в заупокойном комплексе Джосера, а нам необходимо поспешить, чтобы успеть застать Хемиуна при его посещении строительства. Двинемся быстро на северо-запад, и через час мы уже оказываемся там.


Вид, представший перед нашими глазами, настолько отличается от привычного, известного нам по бесчисленным рисункам и фотографиям, что на мгновение мы теряемся. И это неудивительно. Нет ни знакомой с детства тройки грандиозных пирамид, ни Сфинкса. Знаком только далекий фон: розовеющие скалы и синие от теней ущелья ливийских гор с их золотящимися от солнечных лучей вершинами. Зато мы видим непривычное: гигантскую, постепенно поднимающуюся вверх насыпь, обходящую на высоте какой-то огромный четырехугольник, канал, идущий от Нила и заканчивающийся большим водоемом, разбросанный город или поселок с правой стороны от постройки.


Приглядевшись, начинаем постепенно понимать, в чем дело. Ведь пирамиды Хафра и Менкаура (сына и внука Хуфу) еще не построены, да и сама великая пирамида находится еще в процессе воздвижения. Не может быть и Сфинкса, он будет создан лишь в царствование Хафра!


Хемиун, конечно, опередил нас, он плыл на своей барке по Нилу, а затем по каналу. Оттуда его принесли в паланкине. Сейчас он стоит на вершине большой скалы и внимательно следит за действиями на постройке. Отсюда действительно все хорошо видно. Незаметно присоединимся к его многочисленной свите и не спеша осмотрим развертывающуюся перед нами картину.


Место для великой пирамиды выбрано зодчим очень продуманно: на границе пустыни и орошаемых Нилом земель, на каменистой почве плато Ливийской пустыни, способном выдержать колоссальную нагрузку массы пирамиды. Почти рядом находятся карьеры, откуда берется известняк для ядра памятника; облицовочные плиты гранита привозятся по Нилу из каменоломен Асуана (это почти тысяча километров от Мемфиса). Очень тщательно были проведены и измерения для ориентации сторон пирамиды по сторонам света, это имеет важное культовое значение.


Хемиун не знает, что он не увидит свой грандиозный замысел завершенным, что он скоро умрет. Дело продолжат его помощники, но им не хватит ни таланта, ни опытности старого зодчего. Поэтому усыпальница будет несколько перекошена, и горизонтальные ряды кладки в северо-восточном углу окажутся на шесть сантиметров выше, чем в юго-западном.


В центре всего комплекса — строящаяся гигантская пирамида. Она уже сложена приблизительно на две трети, но ни того вида, который мы видели на макете, ни истинных размеров не чувствуется. И это понятно! От водоема, где находится великое множество барок, лодок и лодчонок, тянется могучая, постепенно поднимающаяся вверх насыпь, или, говоря современным языком, аппарель. Она огибает своей верхней частью пирамиду и почти скрывает сооружение от нашего взора. По насыпи медленно движутся фигурки людей, объединенных в группы. Каждая хлопочет около своего камня — одни тянут деревянные сани, на которых он лежит, вверх, другие поддерживают сзади, чтобы они не заскользили вниз, третьи набрасывают впереди жидкий нильский ил — он служит смазочным средством, облегчающим передвижение. Каждый камень весит около двух с половиной тонн, но встречаются и гиганты до тридцати тонн. Всего на постройку Великой пирамиды пошло свыше двух миллионов трехсот тысяч таких блоков. Все они точно обтесаны бригадами каменщиков и плотно пригнаны друг к другу, никакого скрепляющего их раствору не применяется, но попробуйте просунуть хотя бы лезвие перочинного ножа между плитами — не выйдет! Неудивительно, что почти через пять тысяч лет современные туристы удивляются мастерству работы каменщиков и специалистов по укладке. А ведь в их распоряжении были только самые простые орудия… и человеческие мускулы!


Теперь, зная заупокойный комплекс Джосера, мы можем по достоинству оценить и замысел Хемиуна, и возросшее мастерство египетских строителей. Если во времена Имхотепа камень еще должен был подражать дереву, то здесь мы не увидим этого. Наоборот, зодчий использует камень во всех его возможностях и разновидностях: громадные известняковые блоки для тела пирамиды, розовый асуанский гранит для облицовки погребальной камеры и для глыб — запоров от воров, мокаттамский светлый известняк, великолепно отшлифованный, для покрытия стен коридоров, черный базальт для цоколя пирамиды и храмового двора…


Длина каждой стороны пирамиды равна 233 метрам, или 440 египетским локтям, высота ее должна по плану Хемиуна достигнуть 147 метров <[9]. Мы не видим отсюда входа, он расположен на северной стороне и закрыт сейчас аппарелью. Под ней скрыто и многое другое: высеченные в скальной основе камеры — доки для священных солнечных ладей и заготовки для трех маленьких пирамид, под которыми будут захоронены царицы, и мастабы для дочерей фараона. Все это надлежит воздвигнуть Хемиуну в будущем, после завершения основного сооружения — Великой пирамиды, которой дано название — Относящийся к небосклону Хуфу.


Белое солнце беспощадно палит плато и копошащиеся на нем многие тысячи людей, невозможно жарко. Повсюду бегают ребятишки с кувшинами, полными нильской воды, и работающие ее жадно пьют. Конечно, и нам захочется освежиться, но делать это никак нельзя. В водах великой реки находятся крошечные черви, глисты, вызывающие опасную болезнь — бильгарциоз, или шистосоматоз. Эти паразиты, проникающие в кровь человека и поражающие кишечник, почки и печень, а также переносчики трахомы мухи — основные бичи древних египетских тружеников.


Пока Хемиун беседует с архитектором, надзирающим за постройкой верхней погребальной камеры, мы спустимся с холма вниз, чтобы осмотреть верхний, то есть находящийся около пирамиды храм, предназначенный для заупокойного культа Хуфу. Нижний, расположенный около Нила, еще не выстроен, да и дорога, ведущая к нему, пока только намечена. Работы в этом огромном комплексе так много, что трудно представить, как все это держится в памяти главного царского зодчего.


Спустившись вниз и оглянувшись на оставленную нами скалу, мы понимаем, что она-то и послужит скульпторам и архитекторам будущего царствования Хафра основой для гигантского изваяния Сфинкса. Действительно, ее очертания очень напоминают фигуру лежащего льва с гордо поднятой головой. Недостает только вытянутых вперед лап. Позднее они будут пристроены архитектором.


Верхний храм Хуфу обнесен массивной стеной, в ней сделан проход, соединенный с будущей Дорогой к нижнему святилищу. Фасад здания оформлен почти так же, как и в комплексе Джосера, но здесь две простые колонны, поддерживающие притолоку, уже стоят свободно, без подпорных отрезков стен. Пройдя через этот вход, мы вступаем в большой, окруженный портиками двор. Он вымощен большими, прекрасно отшлифованными базальтовыми плитами. В глубине его Хемиун расположил зал с двумя рядами колонн. Они высечены из темного гранита и четырехугольны в разрезе, их кажущаяся простота и монументальность создают впечатление торжественности, вечности и покоя. Этого-то и добивался царский зодчий. За залом находится молельня с культовыми статуями фараона. Он изображен в коротком переднике и с полосатым клафтом на голове. Глядя в жесткое волевое лицо Хуфу, высеченное из великолепно отполированного диорита, трудно себе представить, что пройдет совсем короткий, по представлениям историков, период времени, и эти произведения искусства будут уничтожены так тщательно, что археологи не найдут даже маленького осколка от них. Более того, не останется вообще ни одного изображения этого могучего и жестокого фараона, кроме небольшой статуэтки из слоновой кости, уцелевшей каким-то чудом.


Из двора храма по обеим сторонам идут проходы в кладовые, где будет сосредоточено все необходимое для иной жизни царя. Можно себе представить, какие здесь будут нагромождены сокровища! В конце первого коридора мы видим выход во двор Великой пирамиды.


Особенно много Хемиуну пришлось потрудиться при обдумывании плана внутренних помещений пирамиды. Он менял его три раза.


Вначале он, как и делалось раньше, думал поместить погребальную камеру в толще скалистого массива, на котором должно быть воздвигнуто гигантское сооружение. Это помещение и было высечено, поэтому от входа на северной стороне пирамиды (расположенного на высоте 15 метров) галерея шла вниз. Но затем зодчий изменил решение, он устроил новую усыпальницу уже в толще тела строения. По мере того как шло строительство, в голове Хемиуна зрел новый, еще более величественный план. Он решил использовать это второе помещение для статуи царя, принимающей жертвы (вспомним замурованную статую Джосера). Выше его он замыслил расположить настоящую погребальную камеру (теперь уже на высоте 42 метра от поверхности). Для этого пришлось вести от второго коридора обширную галерею, идущую под углом вверх, в конце ее находится маленькая передняя, а за ней — величественная заупокойная камера. Ее-то и начинают сейчас строить.


Присоединившись снова к Хемиуну, мы видим, что пол этого помещения уже готов, воздвигаются его стены. Зодчий прекрасно понимает, что на эту пустоту в центре искусственной горы будут давить огромные массы каменных блоков. Чтобы избежать возможного провала в этом месте, он задумал соорудить над плитой, венчающей царскую усыпальницу, ряд пустот в виде высокого колодца, покрытого сверху двумя гигантскими монолитами, образующими, как стропила, мощную треугольную крышу. От погребальной камеры под углом пойдут две узкие (15x20 сантиметров) отдушины. Это пути, по которым будут в нужное время устремляться вверх, к небу, души фараона.


Среди многочисленной свиты Хемиуна мы замечаем высокого худощавого человека лет сорока. По висящему у его пояса письменному прибору понимаем, что он один из многочисленных писцов строительных работ. Спокойный взгляд его устремлен на пирамиду, он о чем-то сосредоточенно думает и не принимает участия в хоре льстивых похвал, которыми присутствующие наперебой осыпают Хемиуна. С этим человеком нам предстоит встретиться еще раз.


Вскоре, однако, все разговоры смолкают. К приезду главного зодчего надзиратель работ приурочил большое событие — водружение саркофага фараона на полагающееся ему место. Дело в том, что саркофаг (первый, внешний из трех гробов, в которых будет покоиться тело) настолько велик и массивен, что поместить его в уже законченную пирамиду невозможно. Поэтому его вносят или, вернее, втаскивают сейчас, пока не воздвигнуты стены усыпальницы.


Саркофаг представляет собой большой прямоугольный ящик, вытесанный из монолитного блока серо-коричневого гранита. Он еще не отполирован, и кое-где на поверхности видны следы от медных пил и кремневых сверл. Но работа скульпторов была столь искусна, что, когда надсмотрщик, промахнувшись мимо спины одного из рабов, задевает концом дубинки край саркофага, он звенит, как колокол.


Много веков спустя, в 1581 году, это удивительное свойство памятника случайно обнаружит французский посол Жан Палерн. С тех пор драгоманы охотно демонстрируют туристам за небольшую дополнительную плату звучание каменного чуда.


Провинившегося надсмотрщика тут же оттаскивают в сторону и, предварительно убедившись, что саркофаг невредим, дают тридцать ударов палкой. Наказанный, постанывая, занимает снова свое место под сдавленное хихиканье подчиненных. Работа продолжается.


Когда, наконец, саркофаг благополучно установлен в усыпальнице, Хемиун отбывает обратно в столицу. Воспользуемся этой паузой, побродим по погребальному комплексу и посмотрим хотя бы бегло, что делается вокруг.


Вот около аппарели лежат уже готовые к подъему, аккуратно вытесанные блоки известняка. На них видны нанесенные красной краской какие-то надписи. Подойдем поближе и разберем скоропись: «Хуфу пробуждает любовь», «Сколь могуча Белая корона Хнум-Хуфу». Такие тексты видны на многих плитах. Что же это значит? Но следующая надпись все объясняет: «Команда выносливых» — так это обозначения бригад каменщиков! А вот какой-то старательный мастер сделал даже дополнительную заботливую надпись: «Этой стороной вверх!»


На запад и на восток от пирамиды идет строительство мастаб для приближенных фараона, в первом направлении заложено 64 таких гробницы, на восточной стороне воздвигается восемь огромных двойных мастаб. Одна из них особенно великолепна и уже запечатана: Около нее группа жрецов совершает заупокойную молитву, в ней покоится мумия перворожденного сына Хуфу от старшей царицы Мертйотес, наследного царевича Кауаба, умершего раньше отца.


Двигаясь дальше, мы попадаем в поселок согнанных сюда на работы крестьян-общинников — масса наспех слепленных из кирпичей нильского ила лачуг, крытых тростником. Сейчас он пуст, трудятся здесь с раннего утра до темноты. Страшно подумать, каких нечеловеческих усилий, пота, крови и бесчисленных жизней требует воздвижение Великой пирамиды! Земледельцы привлекаются сюда по очереди из каждого нома на два-три месяца, обычно когда завершены посев или жатва, в среднем около двух с половиной тысяч. Кормят их за счет царя, но, конечно, скудно.


Около одной из таких хижин мы видим кучку людей, скоро она вытягивается в похоронную процессию. Она невелика, сразу видно, что хоронят не знатного, а бедняка-общинника. Труп, завернутый в грубое льняное полотно (он не бальзамирован — это слишком дорого), несут трое родственников-мужчин. Четвертый держит в руках узкую дощечку, на ней выведены черной тушью» заупокойные формулы. Эта доска заменит покойнику и деревянный гроб, и каменный саркофаг. Вдова несет горшок с ячменной кашей и несколько сушеных рыб — жертвенные дары усопшему. Сзади идет группа женщин с распущенными по плечам волосами и исцарапанными в знак скорби лицами. Они громко причитают, воздевая руки к небу. Когда процессия достигнет границы строительства и пустыни, к телу прибинтуют дощечку и вместе с дарами зароют в песок. Сухой воздух пустыни и жаркое африканское солнце скоро сделают свое дело, и труп быстро станет естественной мумией без всякого бальзамирования.


По-другому выглядит расположенный за стеной поселок архитекторов, скульпторов, писцов, надсмотрщиков и мастеров по обработке камня. Строительство такого размаха требует сложной и четкой организации работ, из-за этого управленческий аппарат и корпус специалистов-ремесленников достаточно велики. Они живут здесь постоянно, и поэтому дома их выглядят куда прочнее и уютнее. У очагов над приготовлением обеда хлопочут женщины — члены семьи, а у более высоких по рангу — слуги.


Сейчас самое жаркое время дня, и его величество, царь Обеих Земель Хуфу после обеда отдыхает в своем гареме, услаждая сердце плясками молодых танцовщиц. Хемиун уже прибыл в город, и, так как время до вечерней церемонии у него еще есть, он по пути домой заглядывает к скульптору, который готовит статую для его мастабы. Своих сопровождающих, кроме слуг и рабов, он уже отпустил.


Ваятель встречает знатного гостя очень приветливо, тем более что приходится ему дальним родственником по материнской линии. Изображение Хемиуна в полный рост почти уже готово. Царский зодчий долго смотрит на свой портрет, он ему нравится: есть должное величие, спокойствие, необходимая полнота тела. Правда, здесь Хемиун выглядит моложе лет на десять, но это не смущает ни исполнителя, ни заказчика. Он благодарит скульптора и отправляется домой. Но там его вместо отдыха ожидает неожиданное известие: чати просит главного зодчего царя немедленно прибыть к нему по неотложному, крайне срочному делу. Горестно вздохнув, Хемиун опорожняет чашу освежающего питья и снова садится в паланкин.


Главный сановник страны, усадив почтенного гостя в кресло, сразу же сообщает ему, что произошло неслыханное и ужасное: сегодня ночью мерзкие гиены пустыни, грабители, проникли в усыпальницу матери фараона, царицы Хетепхерес. Воры вскрыли саркофаг и унесли тело покойной, чтобы, распеленав мумию, обобрать все драгоценности, находившиеся на ней. В поиски отправлены лучшие столичные сыщики, в гробнице же остались только мебель и ларцы с украшениями. И он, чати, просит Хемиуна помочь ему советом. Первое — докладывать ли немедленно его величеству об этом святотатстве или повременить? И второе — когда обнаружат мумию, надо ли снова заделывать гробницу или лучше перезахоронить усопшую?


Хемиун хорошо помнит покойную царицу. Первая жена фараона Снефру, красивая и величественная… Как она умела потрясать систром<[10] при богослужении, как пела! И вот теперь такое святотатство!


Подумав, царский зодчий отвечает чати: его величеству лучше пока не сообщать эти ужасные вести. Как можно сказать про злодейство, когда мумия еще не найдена и неизвестно, что с ней! Он напоминает чати надписи на заупокойных предметах: «Мать царя Верхнего и Нижнего Египта, Спутница Хора. Все, что сказано (его величеством), то и сделано для нее. Дочь бога от его плоти, Хетепхерес». И теперь фараон, приказавший достойно почтить усопшую, услышит, что его воля нарушена! Невозможно! Что же касается гробницы, то надо устроить новую, он подумает об этом. Негоже будет помещать почившую в оскверненное место!



Служанка, мелющая зерно. Деревянная статуэтка


Чати горячо благодарит Хемиуна за мудрые советы. Он так и поступит! Нет нужды напоминать ему, что все это дело должно остаться в глубочайшей тайне. Как только поступят новые известия, они будут сообщены зодчему. И пусть он неустанно думает о месте для нового погребения!


Хемиун откланивается и отправляется наконец отдыхать перед вечерней церемонией. На пир, который устраивает сегодня начальник царских житниц, он не пойдет, чем-нибудь отговорится. Ну и выдался же сегодня денек! Бедная Хетепхерес!


А во дворце начальника житниц Обеих Земель (тоже царского родственника) уже предпраздничная суета. На кухне, в пекарнях и даже на дворе — везде кипит работа. Пекутся разнообразные виды хлеба, пшеничного и ячменного, лепешки, жарятся на вертелах куски мяса — антилоп, гиппопотама, козьего, бычьего, бараньего — и птица — гуси, утки, перепела. Для нескольких любителей отдельно готовят мясо откормленных гиен; это кушание например, очень нравится хранителю царской печати, который тоже обещал сегодня быть на пиршестве, В больших алебастровых чашках в холодном месте стоит уже готовое к подаче на стол рагу из телятины. 15 больших горшках томятся фасоль, бобы и чечевица. Моют разнообразные овощи — лук-порей и репчатый, огурцы, салат, — и фрукты: виноград, гранаты, финики, инжир, плоды ишед. Всего к столу будет подано десять различных сортов мяса, пять видов домашней птицы, шестнадцать сортов хлеба и печенья, шесть названий вина, четыре вида пива, одиннадцать видов фруктов, самые различные сласти. Тучный домоуправляющий, весь красный от прилившей крови, едва дышит. Он должен самолично убедиться в качестве припасов и попробовать все кушанья, а это нелегко! Особо доверенные слуги готовят острые приправы из соли, чеснока, кориандра и других специй.


Около пруда в саду молоденькие служанки плетут венки для гостей из цветов белого и голубого лотоса; чтобы они были совершенно свежими, готовые венки опускают в воду. Кроме того, каждому гостю при входе будет вручено по цветку лотоса.


В Египте растут три разновидности этого цветка, отличающиеся не только цветом и формой, но и символическим осмыслением. В обычной практике, особенно на пирах, чаще используется белый. Розовый почитается самым священным и чудодейственным, — по священному сказанию, в начале времен из его цветка появился солнечный младенец и осветил землю. Поэтому его часто используют в древнеегипетской медицине, он обладает целебными свойствами. Плоды розового лотоса фараон подносит храмам в качестве жертвенного дара.


Столовая, где будет происходить пиршество, находится в центре дворца, она выше остальных помещений, и узкие окна в ней расположены под самым потолком. Синий, под цвет неба, потолок поддерживают легкие деревянные колонны. Они темные, с зелеными капителями. Нижняя часть стен белая, а верхняя раскрашена в яркие тона. Слуги расстилают пестрые циновки (большинство гостей расположится на них), расставляют кресла для самых знатных, вносят небольшие низкие столики, на которых будут размещены кушанья, фрукты, сласти, букеты цветов и кубки для питья. Стены увешаны гирляндами из цветов жасмина и белого лотоса. У стен на высоких подставках стоят большие кувшины с вином, тоже обвитые свежей зеленью. В углах помещены курильницы, перед прибытием гостей туда положат раскаленные уголья, а на них бросят куски ароматных смол для воскуривания.


В соседнем зале расположились музыканты, танцовщицы и акробатки, они подготавливаются к выступлению во время пира. Оркестр довольно большой: трое мужчин около тяжелых, выше человеческого роста, арф, рядом пять лютнисток, две девушки с лирами, семь флейтисток, все в длинных белых платьях. Тихо звучит музыка. Из дверей выбегает стайка легко одетых девушек-танцовщиц. Они извиваются в танце, то склоняясь так, что их длинные локоны метут пол, то резко выпрямляются и откидывают поднятые руки назад. Акробатки в коротких набедренных повязках, с длинными косами, заканчивающимися белыми шарами, ждут своей очереди.


Хозяйка дома тоже готовится к приему гостей. Густые, тщательно расчесанные волосы ниспадают почти до плеч. Она сидит на низеньком табурете, а стоящая перед ней обнаженная девочка-рабыня осторожно льет ей на волосы благовонное масло. Вторая служанка, постарше, в одной руке держит тонкий золотой обруч, чтобы бережно поместить его на голову госпожи после умащения, в другой — небольшое медное зеркало: вдруг хозяйка захочет взглянуть на себя? На обеих руках дамы тяжелые золотые браслеты с бирюзовыми вставками, на шее тройное ожерелье из сердоликов, чередующихся с золотыми бусинами. Сам хозяин еще находится при дворе, ожидая выхода владыки Обеих Земель.


Близится вечер. К большой пристани на Ниле, расположенной вблизи дворца фараона, направляется торжественная процессия. Впереди бегут скороходы, за ними, расчищая дорогу кортежу, идет отряд воинов. Шествие открывают чати, царевичи и Хемиун. За ними движутся великолепные носилки из эбенового дерева, украшенные инкрустацией из золота и слоновой кости. Их несут на плечах четыре нубийца огромного роста. Перед каждым из них идут вельможи, которые, касаясь ручек, делают вид, что именно они несут своего владыку. В носилках сидит Хуфу в том же парадном одеянии, что мы видели на утреннем приеме. Слуги держат над головой повелителя плотный ярко раскрашенный полог, а по бокам паланкина шествуют два опахалоносца, отмахивая от лица властелина мух большими опахалами из белых страусовых перьев. За носилками движется большая толпа придворных и жрецов. Среди них и начальник царского гардероба, и личные врачи.


Когда один из придворных, разговаривая с соседом, широко улыбнулся, мы замечаем у него во рту блеск золота. Да, вельможа носит золотую коронку на зубах нижней челюсти. Две пластинки, искусно обвитые вокруг здорового зуба, позволяют придерживать соседний, шатающийся, в устойчивом положении. Это первая в мире работа дантиста, или стоматолога.


Владыку Обеих Земель вносят на большую ладью, стоящую у пристани. Он удаляется в главную палубную каюту, занимающую всю кормовую часть, с ним туда же входят чати, сын фараона Хафра и верховный писец с маленьким ларцом в руках. Но все они остаются в первой части каюты, своеобразной прихожей, а сам Хуфу скрывается во второй половине, отделенной перегородкой. На носу ладьи — небольшой навес, его поддерживают десять тонких столбиков-колонн с капителями в виде стилизованных метелок папируса. Там размещаются жрецы возле статуи божества. У рукояток длинных гребных весел становятся царевичи и другие знатные лица, у рулевого весла — Хемиун. Грести им, конечно, не придется, ладья пойдет на буксире у дюжины лодок с сильными гребцами. Но ритуал требует, чтобы в царской ладье у весел были высокорожденные. В стоящих у причалов других лодках рассаживаются остальные вельможи, придворные дамы, музыканты и певицы. Подается знак, и вереница судов отчаливает, медленно вытягивается по Нилу против течения, как бы направляясь на юг, в Нубию.


Уже несколько дней воды великой реки стали ярко-красными и уровень их заметно поднялся. Наступает время ежегодного разлива, когда Нил оплодотворяет прибрежные земли приносимым с верховьев илом. Поэтому то, что нам кажется просто вечерней развлекательной прогулкой, в глазах всех присутствующих является одной из важнейших государственных и религиозных церемоний.



Статуя писца. Камень


Пройдя несколько сотен метров по реке, царская барка останавливается, ее примеру следуют и сопровождающие ее лодки. Певицы затягивают торжественный гимн, придворные дамы и жрицы звенят систрами. Фараон выходит из каюты и направляется на нос судна к статуе божества, за ним следует верховный писец по-прежнему с ларчиком в руках. Жрецы громко читают молитвы, и с ладьи и с лодок в воду сыплются самые разнообразные дары. Хуфу протягивает назад правую руку, писец мгновенно открывает ларец и вынимает оттуда небольшой папирусный свиток. Он перетянут виссоновой лентой, на которой явственно виден оттиск печати фараона. Хуфу высоко поднимает над головой свиток и с силой швыряет его в воды Нила. Это царский указ реке начать половодье. Свиток быстро погружается вглубь, внутри него для тяжести спрятан небольшой золотой брусок. Теперь стране на год обеспечено благополучие. Все окружающие настороженно наблюдают за действиями Хуфу и, видя, что указ принят Хапи, разражаются восторженными восклицаниями и похвалами фараону.


Церемония окончена. Ладья и лодки медленно поворачивают назад и причаливают к пристани. Властелин отправляется во дворец в сопровождении обязанных присутствовать при вечерней молитве владыки Обеих Земель и отходе его ко сну.


Остальные направляются кто домой, кто на пиршество к начальнику житниц.


Проходит несколько часов, солнце уже давно скрылось за горизонтом, быстро прошли сумерки (они здесь, как и везде в тропических странах, короткие), стемнело. На небе выступили крупные яркие звезды.


Весело переговариваясь, расходятся последние гости из дома начальника житниц. Их провожают рабы и слуги, несущие факелы, — уличного освещения здесь, конечно, нет, а серп молодой луны дает мало света. Скоро все стихает, ночь вступает в свои права. Кругом покой и темнота.


Только в одном домике, неподалеку от городской стены, мерцает огонек. Заглянем туда, чтобы узнать, почему здесь кто-то бодрствует. В небольшой комнате сидит одинокий задумавшийся человек, скрестив, как обычно, ноги; рядом с ним светильник. В задней части дома давно уже спят его домочадцы. Это тот младший писец, кодорого мы заметили при обзоре строящейся пирамиды.


Вот он берет чистый свиток папируса и, развернув его на коленях, начинает быстро писать что-то на нем. Время от времени пишущий останавливается, смотрит рассеянно вокруг и снова продолжает наносить знаки на гладкую поверхность листа. Он думает, и эта мысль возникла у него сегодня, что самые могучие памятники в сущности слабее человеческого слова, и пытается изложить это в своем сочинении. Сперва он дивился величию сооружения, с горечью понимал, как скромно будет выглядеть его собственная гробница (каждый египтянин готовит себе гробницу, если позволяют средства). Возвратившись домой после хлопотливого дня, он задумался: что же останется в память о нем: ведь его скромная мастаба недолговечнее пирамид, она быстро разрушится. И ему пришла в голову мысль: то, что он пишет, созданное им слово, живет дольше всего, даже Великой пирамиды. Заглянем через плечо писца в ровно ложащиеся строки.


«…Имена [мудрых] пребывают вовеки, [хотя] они отошли, закончили свои жизни и неизвестно уже потомство их. А ведь они не делали себе пирамид из бронзы с надгробными плитами из железа. Они не заботились о том, чтобы оставлять наследниками детей, [которые бы] произносили их имена, но они сделали своими наследниками писания и поучения, которые они сотворили. Они поставили себе [свиток] вместо чтеца и письменный прибор вместо «любящего сына». Книги поучений стали их пирамидами, тростниковое перо — их ребенком, поверхность камня — их женой. И для них [тоже] были сделаны двери и залы, но они развалились. Их жрецы [ушли], их надгробные плиты покрылись прахом, их комнаты забыты. Но имена их произносятся из-за писаний, которые они сотворили, ибо они были прекрасны, и память того, кто создал их, [пребывает] вовеки…»


Пишущий останавливается и бросает сосредоточенный взгляд вправо. Там на небольшом пьедестале стоит статуэтка павиана — олицетворения писца, погруженного в себя и в Слово. Ибо бог Тот — павиан — открыл искусство чтения, он создал письмо, он изобрел слово и тем самым даровал людям мудрость.


И снова бегут из-под кисточки торопливые строки: «Человек погиб, и тело его стало прахом, и все его близкие умерли, но вот писания делают то, что вспоминается он в устах чтеца, ибо полезнее свиток, чем дом строителя, чем молельня на западе; лучше он, чем укрепленный замок и чем плита, посвященная в храм. Разве есть подобный Хардедефу? Разве есть другой, подобный Имхотепу?… Они ушли, и имя их (было бы) забыто, но писания заставляют их помнить…»<[11].


Скромный мемфисский писец не знает, что эта его мысль действительно станет бессмертной. Переходя от одного писца к другому, от поэта к поэту, из поколения в поколение, она будет эмблемой, символом поэтического творчества. Через две с половиной тысячи лет римлянин Гораций Флакк напишет свой «Памятник», где будут упомянуты и бронза, и пирамиды. Почему? Только потому, что венусийский поэт, следуя давней традиции, повторит этот образ, родившийся сегодня в голове писца.


Создал памятник я, меди нетленнее,

Пирамидных высот, царственных выше он.

Едкий дождь или ветр, яростно рвущийся,

Ввек не сломит его, иль бесчисленный


Ряд кругов годовых, или бег времени.

Нет! Не весь я умру, — часть меня лучшая

Избежит похорон; славой вечною

Буду я возрастать, в храм Капитолия


Жрец восходит пока с девой безмолвною.

Речь пойдет обо мне, где низвергается

Ауфид<[12] ярый, где Давн<[13] людом пастушеским

Правил, бедный водой, — мощный из низкого


Первый я проложил песню Эолии

В италийских ладах. Гордость заслуженно,

Мельпомена, яви, — мне ж, благосклонная,

Кудри лавром обвей, ветвью дельфийскою<[14].


Произведение Горация, в свою очередь, станет образцом для следующих поколений. Будут повторять и варьировать эту тему французские поэты Ронсар и Экушар-Лебрен; англичанин Дж. Мильтон и великий Шекспир (сонет 55), не говоря уже о бесчисленных переводах Горация. Привлеченный величественностью образов, переведет оду римского поэта М. В. Ломоносов, не пройдет мимо этой темы и А. Н. Радищев. Через восемнадцать веков после жизни Горация Г. Р. Державин напишет звучные строфы:


Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,

Металлов тверже он и выше пирамид:

Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,

И времени полет его не сокрушит.


Так! — весь я не умру, но часть меня большая,

От тлена убежав, по смерти станет жить,

И слава возрастет моя, не увядая,

Доколь славянов род вселенна будет чтить.


И только гениальный Пушкин разорвет эту могучую цепь сравнений, созданную безвестным мемфисским писцом. Он введет новый образ в древнейшее противоположение поэта и рукотворного памятника, заменит экзотические пирамиды на известное всем русским новое чудо: огромную гранитную колонну в центре столицы — памятник Отечественной войны 1812 года — и с законной гордостью скажет о том, что дает ему право на бессмертие.


Не спит в эту ночь и царский зодчий Хемиун. Роскошный подголовник из черного дерева, выложенный изнутри слоновой костью, кажется ему сегодня особенно твердым и неудобным. Хемиун ворочается с боку на бок, почесывается. Ему кажется, что его кусают блохи. Откуда они взялись? Вероятно, он подхватил их в лагере строителей… Надо будет завтра приказать постельничьему пересыпать ткани душистой травой, отпугивающей насекомых. Но в действительности главного зодчего мучает вопрос: где разместить в задуманном им погребальном комплексе фараона новую гробницу для останков царицы Хетепхерес? Наконец он находит решение: узкая глубокая шахта будет помещена у самой пирамиды, там, где начинается священная дорога к храму Нила. Удовлетворенный, он засыпает.


Глава 2. День в Кноссе


Большинство греческих богов происходит с Крита.


Диодор Сицилийский. История


Остров есть Крит посреди виноцветного моря, прекрасный,

Тучный, отовсюду объятый водами, людьми изобильный;

Там девяносто они городов населяют великих.

Разные слышатся там языки: там находишь ахеян

С первоплеменной породой воинственных критян, кидоны

Там обитают, дорийцы кудрявые, племя пеласгов,

В городе Кноссе живущих. Минос управлял им в то время,

В девятилетие раз собеседник Крониона мудрый…


Одиссея, XIX, строки 172–179. Перевод В. А. Жуковского, последняя строка — в переводе Б. Л. Богаевского



Почти все, кто пишет о древней культуре Крита, приводят эти строки Гомера. И неудивительно, текст хорошо рисует и географическое положение острова, и его сложную этническую историю, и загадки здешнего древнего религиозного культа…


В греческой мифологии Крит встречается многократно. Здесь родился Зевс и здесь он умер; сюда владыка Олимпа, приняв облик быка, привез прекрасную финикийскую царевну Европу, родившую ему трех сыновей: Миноса, Радаманта и Сарпедона; здесь афинский герой Тезей победил загадочное чудовище Минотавра и с помощью дочери Миноса Ариадны выбрался из лабиринта со своими спутниками, отсюда он взял, и свою жену Федру, виновницу гибели целомудренного Ипполита. На Крите жил искусный мастер Дедал, построивший лабиринт и создавший первого в мире робота — бронзового гиганта Талоса, оберегавшего берега острова от нападения вражеских кораблей…


Но даже и автор «Одиссеи» не представлял и не мог представить себе, как глубоко в историю уходят корни культуры обитателей Крита, как сложна и драматична была судьба его жителей. Этот остров являлся древнейшим центром цивилизации в Европе, колыбелью одной из самых замечательных и своеобразных культур древнего мира. Современное человечество, само не зная того, пользуется многим из созданного впервые древними критянами. Осознаем ли мы, говоря слова «лабиринт», «кипарис», «гиацинт», «нарцисс», что они дошли до нас из языка древних обитателей Крита?


Географические особенности и само положение Крита в значительной степени определили его исторические судьбы. Большая часть острова представляет собой гористую местность, разделенную на равнины, по которым текут некрупные реки. Вокруг — горные вершины с отходящими от них отрогами. Поэтому почва, пригодная для возделывания, здесь невелика, всего около трех процентов. Зато горные склоны могут служить прекрасными пастбищами, а изрезанные глубокими и узкими заливами берега словно созданы для мореплавателей. Поэтому с глубокой древности Крит являлся своеобразным центром, в котором скрещивались торговые пути, соединявшие Балканский полуостров и острова Эгеиды с Малой Азией, Сирией и Северной Африкой.


Сложная этническая история острова в значительной степени объясняется приведенными выше обстоятельствами. До тех пор, пока не будут расшифрованы иероглифическая письменность (XXII–XVII века до н. э.) и линейное письмо «А» (XVII–XVI века до н. э.), невозможно сказать, кто были древнейшие насельники Крита. Вероятнее всего, они принадлежали по языку к хурритской группе языков, бытовавшей и в Малой Азии. Допустимо, однако, и другое предположение: они были крайними западными представителями огромной группы протодравидских народов, занимавших в древности пространство от Элама до Южной Индии. В середине XV века до н. э. это население, которое Гомер называл пеласгами, было завоевано вторгшимися из материковой Греции ахейцами, которым принадлежат памятники линейного письма «Б». На рубеже XIII–XII веков до н. э. на Крите появилось еще одно греческое племя — дорийцы, продолжавшие жить здесь и в античный период.


Культура древнейшего населения, названная первооткрывателем ее А. Эвансом минойской (от мифического царя Миноса) была высоко развитой и очень яркой. Время возникновения ее относится к рубежу III–II тысячелетий до н. э. Минойская культура, естественно, испытала на себе влияние и древнейших цивилизаций Ближнего Востока и культур придунайской низменности и балканской Греции, но это не мешало оставаться ей самобытной и оригинальной. Чтобы лучше представить себе специфику жизни минойцев, перенесемся назад на три с половиной тысячелетия и попытаемся совершить мысленную прогулку по крупнейшему городу Крита — Кноссу весенним днем 1485 года до н. э. — в период последнего расцвета минойской цивилизации.


Первые проблески зари застают нас на дороге, ведущей из гавани в город. Хотя еще очень рано, здесь большое движение. Волы медленно тянут тяжело нагруженные повозки, в них самые разнообразные товары, доставленные пришедшими вчера кораблями. Крит, ныне объединенный под властью царей Кносса, — великая морская держава, ведущая оживленную торговлю со всеми островами Эгеиды, с городами-государствами Малой Азии и даже с Египтом. Большие сплошные колеса пронзительно скрипят. Рядом неторопливо шагают погонщики. Потянулся целый караван ослов с вьюками на спинах. Спешат на рынок рыбачки, на их головах — большие корзины с утренним уловом — разнообразной рыбой, лангустами, маленькими осьминогами.


Но движение это направлено не только в одну сторону. К гавани идет большой поток товаров, которыми славится Крит. Здесь и замечательной красоты гончарные изделия, и вино, и кипарисовые бревна, которые пользуются большим спросом в безлесном Египте. А горы Крита почти сплошь покрыты дубравами, рощами кипарисов и сосен.


Вот уже мы вступаем на территорию самого города. Границы его не отмечены ни защитными рвами, ни крепостными стенами, как на материке. Минойское государство надежно защищено своим могучим военным флотом, и ни один вражеский корабль не сможет незаметно высадить на остров своих воинов.


Первоначально городские постройки не производят особого впечатления. Это небольшие, на пять-шесть крохотных комнат, домишки, сложенные из кирпича-сырца, лишь углы их из камня; пол глинобитный. Крыши у всех строений плоские, на них удобно расположиться в вечернюю и ночную пору. Лишь изредка встречаются двухэтажные здания. Дома, тесно прижатые друг к другу, образуют тесные кривые улочки.


Заглянем на минуту в одно из таких жилищ рядового минойца. Он, прихватив с собой большую бронзовую пилу, уже отправился на работу. Весь день ему придется со своим подручным распиливать гипсовые глыбы на ровные плиты, которыми выложены дворцовые дворы. Жена его хлопочет у низенького столика, кормя двух детей. Их завтрак состоит из теплой ячменной каши, после нее малыши получат еще по сушеной ягоде смоквы (инжира). В комнате стоят кровати, тоже с низкими ножками, изготовленные из деревянной рамы с переплетенными ремнями вместо матраса. У стола — две табуретки, в углу — большой деревянный ларь для припасов. На нем еще горит глиняная лампа с оливковым маслом — в помещении полутемно. Вот и вся домашняя обстановка простого жителя Кносса.


Выйдя из дома, мы продолжаем путь. Минуем более богатые жилища и поспешим во дворец. Нам надо успеть к утреннему церемониалу владыки минойского царства. А он встает рано.


Огромный массив дворца уже давно был виден поверх городских крыш. Но только подойдя к нему вплотную, можно полностью оценить и размеры этого потрясающего сооружения, и дарование создавших его зодчих, и труд воплотивших эти планы мастеров.


Кносский дворец — сам по себе целый город! Вокруг двух внутренних дворов — центрального и западного — расположены переходящие один в другой комплексы двух- и трехэтажных зданий. Их стены сложены из сырцового кирпича с применением деревянного каркаса и бутовой кладки. В цокольной части мы видим большие каменные плиты известняка и природного гипса. Белые стены дворца светятся от разгоревшейся зари, то там, то здесь выступают более темными тонами фрески. Балконы, портики, открытые лоджии, веранды, большие окна, широкие входные лестницы и пандусы, ряды колонн, башнеобразные сооружения на крышах-все это производит неизгладимое впечатление даже на человека, видевшего дворцы царей Месопотамии или египетских фараонов Не случайно древние греки, знавшие только развалины кносского дворца, были так потрясены что его древнее название «Лабиринт» стало для них (а потом и для нас) обозначением чего-то чудовищного, откуда — нельзя выбраться без посторонней помощи. Так и родился у них миф о нити Ариадны. И это неудивительно: общая площадь всего комплекса — шестнадцать тысяч квадратных метров, в нем более трехсот помещении самого разнообразного характера и назначения!



Внутренний вид дворца в Кноссе. Реконструкция


Естественно, что у такого сооружения несколько входов, каждый из которых имеет свое назначение и предусматривает определенный круг входящих через него лиц. Мы воспользуемся юго-западным, поскольку оказались вблизи него.


Дворец расположен на небольшом возвышении, поэтому собственно входу в него предшествует двухмаршевая лестница. По обеим сторонам ее располагаются колоннады, поддерживающие крышу. Минойские колонны очень своеобразны: стволы в противоположность всем последующим архитектурным ордерам расширяются кверху. Около круглой капители диаметр их значительно больше, чем у основания. Поэтому на первый взгляд они кажутся поставленными кверху основанием. Но таковы правила минойского зодчества — подобные колонны мы увидим далее повсюду. Крыша лестницы по краям украшена вертикально стоящими плитами с глубоким овальным проемом посередине. Эти плиты — стилизованное изображение самого священного символа на Крите. Что он обозначает — мы узнаем позднее.


Поразительна окраска лестницы. Ярко-красные колонны покоятся на белоснежных пьедесталах, а капители их синего или черного цвета. Архитравы покрыты синей краской с белой полосой посередине. Священные символы местами позолочены.


Беспрепятственно минуем стражу из четырех воинов, расположившихся в начале лестницы, и начнем быстро подниматься по ее широким ступеням. Одолев первый марш, вступаем на большую веранду, с которой открывается вид на речку, город, равнину за ним и синеющие вдали горы. В правой стороне веранды начинается снова лестничный марш, более крутой. Вот наконец-то мы и в стенах собственно дворца!


Не задерживаясь, проходим длинный коридор, такой широкий, что по нему может проехать запряженная парой быков повозка, пересекаем несколько богато расписанных фресками помещений, поднимаемся снова по лестнице, минуем второй этаж и оказываемся в покоях правителя острова.


Повелителя Крита мы находим на веранде, обращенной на восток. Воздев руки вверх, он приветствует своего владыку и отца — восходящее солнце. Затем он плотно сдвигает ноги, опускает руки и, согнув их в локтях, прижимает к груди. Голова слегка отброшена назад, глаза неотрывно следят за поднимающимся светилом, губы шепчут молитву. Царь Кносса — высокий мужчина сорока с небольшим лет. На нем лишь расшитая золотом голубая набедренная повязка и массивный золотой венец, от которого отходят в стороны два могучих бычьих рога. Многие народы древности представляли свои божества в образе животных. Вот и минойцы считали, что их верховное божество имеет вид быка. Поэтому-то повелитель Кносса, полубожественный царь-жрец, считающийся сыном верховного божества, носит на своей голове рогатую корону. И странные каменные изваяния, которые мы видели на лестнице, на крышах дворцовых построек — это тоже стилизованное изображение бычьих рогов. Всякий смертный, прикоснувшийся к концам рогов, получает частицу мощи, здоровья и плодородной силы божества. Считается, что его воплотитель на земле — правитель Крита — также обладает могучими сверхъестественными способностями. И поэтому далеко не каждый миносец имеет право не только коснуться его тела, но даже и просто лицезреть его. Ведь это означало бы использовать магическую силу царя, предназначенную для блага всего общества, в своих личных целях. Поэтому правителя государства видят очень немногие приближенные. В этих представлениях и кроются корни позднейших греческих мифов о Минотавре — чудовищном получеловеке-полубыке, обитающем в глубинах лабиринта. Раз в девять лет царь удаляется в священную пещеру на горе Ида и проводит там целые сутки, беседуя с верховным божеством наедине. Этот таинственный обряд не всегда заканчивался благополучно для властелина Крита.


Царь, окончив обряд, накидывает на себя белый шерстяной плащ и удаляется с веранды. Покои Миноса<[15] и его семьи находятся в восточном крыле дворца. Правитель сам снимает с себя корону и помещает ее в особый ларец — касаться ее может только он. А когда он уже будет не в силах совершить этот обряд — возложение короны тоже является магическим ритуалом, — его дни сочтены.


Минос проходит в соседнюю комнату и усаживается за стол, теперь он может позавтракать. Сейчас время ранней весны, и поэтому завтрак правителя не особенно изобилен, в нем отсутствуют свежая зелень, фрукты и овощи. На столе — кусочки жареной на вертеле баранины, отварная свежая рыба, устрицы, только что испеченные пресные пшеничные лепешки, козий сыр. В особой коробочке с восьмью отделениями находятся соль и пряности: высушенные и растертые в порошок кориандр, сельдерей, мята, фенхель, тмин, дикий шафран. Правитель с удовольствием присыпает этими специями и мясо, и рыбу. Еду он запивает холодной ключевой водой, в которую добавляет несколько капель замечательного местного вина. Крит славится своими винами и вывозит большое количество их на материк. Затрак завершается десертом: изюмом, инжиром и миндалем. Царь ест торопливо; ему предстоит много дел: надо выслушать сообщения о последних приготовлениях к празднеству, которое состоится сегодня во второй половине дня, отчет управляющего дворцовым хозяйством, принять прибывших из Египта послов…


Пока Минос совершает свою утреннюю трапезу, мы спустимся вниз, в покои царицы. Она тоже уже встала, приняла ванну (в кносском дворце есть и водопровод, и туалеты, и канализация) и завтракает. Ее окружают дочери и придворные дамы. Младшая царевна с трудом сдерживает зевоту. Ее разбудили раньше других: она должна была напоить молоком священных змей великой богини-матери, владычицы всего сущего. Кормить этих змей может только девственница, не состоящая в браке. Если они не появятся из своего убежища или не попьют молока, то это — очень дурное предзнаменование. Змеи, впрочем, привыкли к своей кормилице. В определенные дни царевна совершает священный танец, держа их в руках. До нашего времени дошло несколько статуэток из фаянса и слоновой кости, изображающих этот необычный обряд. Библейская легенда о Еве, соблазненной змеем, может быть, восходит к этому древнему обряду.


Покои владычицы Крита заслуживают, чтобы их осмотреть. Пол выложен мозаикой, над дверным проемом, завешенным тканью, красуется большая фреска. На ней изображены резвящиеся в море синие дельфины, вокруг них снуют маленькие цветные рыбки. Здесь же морские ежи и звезды. Воздушные пузырьки, пронизывающие воду, придают росписи особую жизненность и правдивость. Одежда царицы и ее приближенных очень необычна для наших глаз. Она состоит из длинной, колоколообразной юбки светло-желтого цвета, на которую нашиты ряды оборочек или воланов с вертикальными голубыми и коричневыми полосками. Поверх юбки надет «передник» с закругленными внизу краями, которые затканы спиралевидным орнаментом. Талия перехвачена широким поясом из мягкой ткани, образующим спереди замысловат то завязанный узел.


Ярко-оранжевая кофточка или, вернее, высокий корсаж — потому что он стягивает крепко талию и имеет короткие рукава — оставляет грудь полностью открытой. На руках царицы — тяжелые золотые браслеты, в ушах — тонкой работы серьги, шею отягощает большое ожерелье из семи рядов драгоценных камней. На голове надета высокая конусообразная кожаная шапка, из-под которой падают на плечи длинные черные волосы.


Одежда царевен и придворных дам отличается от наряда правительницы лишь цветом юбок и корсажей да отсутствием головного убора. У двух дам в прическу вплетены жемчужные нити. На голове младшей царевны узкий золотой венец — знак ее жреческих обязанностей, а на спине кофточки пришит огромный бант, концы которого виднеются из-за плеч. Вся одежда держится на пуговицах: булавок и фибул, так распространенных потом в древнем мире, минойские женщины еще не знают. Царица в культовых целях обязана пользоваться старинной посудой, вот и сейчас на столе перед сидящими стоят изящные расписные чашечки со стенками не толще яичной скорлупы. Этому сервизу около пятисот лет, теперь такую керамику уже не выделывают.


Несущиеся в безмолвном танце женщины с развевающимися волосами на фресках покоев царицы, кажется, зовут сидящих у столиков присоединиться к ним. Окончив завтрак, повелительница Крита приказывает подать к знакомому нам входу колесницы. Но выезжают лишь она и еще четыре дамы, остальные остаются во дворце с царевнами.


Воспользуемся отъездом царицы и осмотрим как следует кносский дворец. Он того заслуживает.


Перед нами предпоследний дворец, почти заново отстроенный после сильного землетрясения, случившегося в начале XVII века до н. э. Потом он испытает еще немало бедствий. Но сейчас мы не увидим никаких следов разрушений, все отделано, всюду кипит работа, ибо кносский Лабиринт вполне можно сравнить с огромным человеческим ульем. Он не только обиталище царя и царицы, но и святилище, и мастерская, и склад, и торговый центр, и архив. В этом мы скоро убедимся сами.


Покинем апартаменты царской семьи и спустимся в нижний этаж. Заметно, что здание росло постепенно: и сейчас к одному углу делается новая пристройка, достигающая уже второго этажа. Но талант зодчих сумел из этого огромного скопления помещений создать единый, производящий неотразимое впечатление ансамбль. Кроме декора комнат (яркие фрески, лепка и т. д.) немало способствуют этому и «световые колодцы», как называют их археологи, или попросту внутренние дворики, пронизывающие всю толщину здания то там, то здесь. Они дают возможность беспрепятственно проникать в любое место солнечному свету и свежему воздуху.


По-настоящему начинаешь понимать всю экономическую мощь царского хозяйства, когда, пройдя кухонные помещения, где одни женщины мелют зерно, другие хлопочут над приготовлением разнообразных блюд к обеду, попадаешь в мастерские. В нескольких комнатах расположена мастерская по изготовлению фаянсовых изделий. Здесь и статуэтки, и сосуды, и плитки с изображениями, которые потом будут использованы при составлении богатых мозаик, и бусы самых разнообразных форм. Рядом трудятся гончары — от готовых сосудов трудно оторвать взгляд, так они красивы и своеобразны! Недаром кносские фаянсовые изделия и керамика находят сбыт не только на острове, но и далеко за его пределами.


Далее следуют мастерские оружейников и ювелиров. Первые изготавливают длинные узкие мечи и кинжалы из бронзы. А произведения ювелиров — настоящее чудо! Рассмотрим их повнимательнее, ведь каждая вещь здесь — истинное произведение искусства, потребовавшее многих месяцев, а то и лет для их изготовления. Вот, например, пара серег в виде стилизованной головы быка. Массивные сходящиеся вверху рога являются дужкой, а сама голова сделана из сотен маленьких золотых шариков, припаянных друг к другу. Размеры серьги — всего три с половиной сантиметра! Неудивительно, что многие ювелиры слепнут после двух-трех таких вещей. Лупы или увеличительных стекол человек того времени еще не знает!


Другой ювелир рядом полирует уже готовые звенья золотого ожерелья в виде плоских бляшек с замысловатым узором, их на Крите носят и мужчины, и женщины. Вглядевшись в рисунок на звеньях, мы видим, что это осьминоги. Третий отделывает массивное золотое кольцо, на щитке видно врезанное изображение великой богини-матери и склонившихся перед ней львов.


К главному мастеру, сидящему у окна, подходит из соседней камнерезной мастерской работник. Он принес великолепный сосуд из черного стеатита, стенки которого покрыты рельефными изображениями схваток кулачных бойцов. Это изделие предназначается в подарок главе египетских послов, надо спешно завершить его. Поэтому мастер со вздохом откладывает в сторону золотой кубок, который он прочеканивал, и берет в руки тонкий золотой лист. Им надо покрыть рельеф на сосуде, — золото будет хорошо контрастировать с темным цветом камня. Это очень сложная работа, требующая большого умения и терпения.


Можно было бы очень долго наблюдать за трудом ювелиров и любоваться их произведениями, но время не терпит — нам надо осмотреть еще многое. Поэтому последуем за работником, возвращающимся в камнерезную мастерскую, хотя бы на минуту заглянем туда.


И здесь кипит работа. Двое мастеров осторожно, распиливают большой кусок горного алебастра на болванки — заготовки для будущих сосудов, другие уже высекают из приготовленных блоков сосуды и чаши. В стороне стоит совершенно готовая амфора из белого с желтоватыми прожилками мрамора; две большие изогнутые ручки ее из золота. Обращает на себя внимание, как искусно резчик использовал причудливое цветное пятно в мраморе для украшения поверхности изделия, поместив его в центре. Один из мастеров занят особо тонкой работой: вырезает на овальном аметисте печать. Используя очень тонкие резцы, он завершает изображение львицы. Разъяренное животное мощным и сильным движением припало на передние лапы. Чувствуется, что хищник через мгновение прыгнет на жертву.


Здесь же трудятся резчики по слоновой кости, они делают пластинки с рельефами, потом эти дощечки будут использоваться при инкрустации деревянных ларцов, табуреток и другой мебели. Молодой мастер занят чем-то особенным. Подойдем к нему поближе и посмотрим. Он осторожно закрепляет на продолговатой кипарисовой доске перемежающиеся квадратики из слоновой кости и горного хрусталя с золотым обрамлением. На концах доски — розетки из горного хрусталя, под ними — серебряные пластинки. Эта вещь предназначена для замысловатой игры вроде хальмы<[16]. Кроме этой игры минойцам известны и шашки.


Следующее помещение, куда мы заходим, поражает своим необычным видом. Оно все заполнено узкими стеллажами со множеством полок. На них лежат в определенном порядке стопки глиняных табличек, покрытых письменами. Это дворцовый архив. Большинство писцов сейчас находится на складах, где записывают на таких, еще сырых, табличках: кто из земледельцев что сдал, в какую мастерскую отпущено столько-то бронзы, ценных камней, шерсти и т. д. Здесь же сидят только двое пожилых мужчин — старший писец и его помощник. Начальник рассказывает, что во время поездки во дворец южного правителя он видел там странный глиняный диск, покрытый непонятными письменами, расположенными по спирали<[17]. Он считает, что эта вещь привезена откуда-то, она чужеземная. Помощник почтительно возражает ему, говоря, что на острове в древности жили люди, знавшие другие виды письма. В качестве доказательства он вытаскивает табличку, на которой оттиснута печать с иероглифами.


Оставим знатоков письменности спорить о загадочном диске (этот спор не разрешен учеными до сего времени) и двинемся в другой конец дворца — западный. Чтобы достичь его, нам придется немало поплутать: то подниматься по лестницам на второй этаж, то опускаться в цокольные помещения. По пути мы увидим за работой и швей, и прядильщиц шерсти, и ткачих, и даже парфюмеров, занятых изготовлением новых духов для царицы.


Вот мы достигли обширного (60x29 метров) центрального двора. Остановимся на минутку здесь и передохнем. За нами осталась восточная часть дворца, спускающаяся несколькими уступами по склону холма, у подножия которого бежит речка Кайратос. Перед нами вход в церемониальный комплекс, здесь происходят самые важные религиозные обряды, вершатся государственные дела. Конечно, мы заглянем и в тронный зал. Так названо археологами большое помещение, в котором был найден каменный трон.


Внутренний, то есть обращенный во двор, фасад кносского дворца очень красив. Все три этажа его имеют балконы и террасы. Нижний этаж выстроен из камня, верхние деревянные, но на втором этаже кое-где стоят каменные колонны. В правой его части расположена монументальная лестница, ведущая на верхние этажи, еще правее — вход в тронный зал. По другую сторону лестницы находится дворцовое святилище.


Мы поднимаемся на несколько ступенек и через разделенный двумя четырехугольными каменными столбами вход попадаем в переднюю. Посередине ее на небольшом возвышении стоит массивная порфировая чаша с водой. Каждый входящий в тронный зал должен совершить омовение, прежде чем предстать перед владыкой Крита.


Тронный зал, правильнее его можно было бы назвать залом совещаний, представляет собой вытянутое помещение с троном посередине северной стены. Стены его покрыты росписями. На светлой полосе, изображающей песок, подле темного, извивающегося ручья среди высоких стеблей лилий в величественной позе лежит фантастическое животное — грифон. Пушистым, поднятым в изгибе хвостом, спиной и лапами он напоминает леопарда, но у него маленькая птичья голова, украшенная хохолком и ниспадающими на шею павлиньими перьями. Грудь украшена декоративными спиралями. Он как бы охраняет сидящего на троне царя, зорко следя за происходящим. Второй грифон расположился в такой же позе по другую сторону трона.


По стенам зала находятся низкие каменные скамьи, на которых сейчас расположились ближайшие советники владыки и старейшие жрецы.


Трон повелителя Мииойского царства очень своеобразен. Это каменное кресло с высокой спинкой, вырезанной в форме древесного листа, и с волнистыми украшениями на рельефах между ножек. Сиденье слегка углублено, что вообще характерно для минойской мебели. Против него возвышается высокий парапет, на котором стоят деревянные колонны, — поддерживающие покрытый богатой росписью потолок. За этим парапетом небольшая каменная лесенка спускается в облицованное алебастровыми плитами неглубокое четырехугольное помещение. В нем содержатся священные змеи, которые сейчас спокойно спят в расставленных на полу специальных сосудах. Появление оттуда змей в неурочное время считается неблагоприятным признаком, и это неудивительно. Пресмыкающиеся предчувствуют землетрясения, а они на острове не редкость.


Перед сидящим на троне Миносом стоят двое приближенных, держащие в руках большое полотнище тон?


кого египетского виссона. Оно полностью скрывает фигуру властелина. Даже члены совета не должны видеть царя, а лишь слышать его голос. На занавесе вышита двойная секира — лабрис — самый священный символ минойцев. Наряду с бычьими рогами он встречается постоянно и в росписях, и в скульптурных памятниках. В святилище, которое находится южнее тронного зала, на четырехугольных каменных столбах вырезаны изображения лабриса. Некоторые исследователи считают, что само слово «лабиринт» означает «дом двойной секиры».


Совет обсуждает, какие дары следует послать египетскому фараону и кто войдет в состав критского посольства. Только что были выслушаны египетские послы, и на дружественное послание следует ответить тем же. То, что в настоящее время египетский престол занимает женщина — царица Хатшепсут, — хорошо известно членам совета и никого не удивляет. В минойском обществе женщины занимают высокое положение, а критская царица является верховной жрицей Великой богини-матери.


Оставим повелителя и его совет в тронном зале и двинемся дальше. Через систему переходов мы попадаем в длинный коридор, тянущийся с. севера на юг почти на две трети дворца. Стены его выкрашены в отличие от других помещений серой краской. С правой стороны этого коридора мы видим бесчисленные двери. Это входы в склады, где хранятся богатства владыки Крита. Чего здесь только нет! В огромных, почти в человеческий рост, глиняных сосудах-питосах — содержится вино различных сортов, мед и оливковое масло. Хотя питосы на две трети зарыты в землю, стенки их покрыты красивым лепным орнаментом. В следующем помещении большими грудами лежат камни: куски стеатита, обсидиана, базальта, малахита, горного хрусталя, мрамора, оникса, в деревянные ящики насыпаны аметисты, сердолики, яшма, лазурит, агаты и многое другое. Соседние комнаты являются складом оружия — здесь мечи, кинжалы, большие кожаные щиты, имеющие форму восьмерки, боевые секиры. Далее идут помещения, в которых хранятся слоновые бивни, золотые и серебряные слитки, множество меди, привезенной с острова Кипр, и олова из Испании. Нет только железа, оно минойцам еще неизвестно. В этом мы можем убедиться, осматривая следующий склад, где размещены орудия труда: топоры, кирки, бурава, ломы, долота, молотки, серпы, пилы, колуны. Все они изготовлены из бронзы, меди, а кое-что и из камня. В полах некоторых кладовых устроены выложенные камнем и перекрытые сверху каменными плитами ямы. В них хранится зерно: пшеница, ячмень, а также бобы и горох.


Богатств, сосредоточенных здесь, не счесть. Это неудивительно: очень многое является товарами, предназначенными для вывоза, а часть — неприкосновенным запасом на случай всяких бедствий.


Прежде чем покинуть дворцовые кладовые, заглянем еще только в одну, где хранятся готовые керамические изделия. Ведь гончары минойского времени не только мастера своего дела, но и прекрасные художники-вазописцы. На светлом фоне они, используя блестящую черную или коричневато-красную краску, создают замечательные композиции. Полюбуемся росписью одного сосуда. Между водорослями, веточками кораллов и раковинами спокойно плывет осьминог. Кажется, что водоросли тихо колеблются от струй, — так живо передает художник эту подводную сценку. А вот другой сосуд — высокий питое с четырьмя ручками вверху и четырьмя внизу. На нем изображение совсем другого рода. В зарослях стройных цветочных стеблей стоят два лабриса на длинных ручках. Между ними помещен священный топор, побольше размером, а над ним — розетка. Этот сосуд явно предназначен для каких-то религиозных обрядов.


Солнце стоит довольно высоко. Пора выбраться из подвалов дворца и посмотреть, куда же отправилась царица.


Мы выходим из южного портала здания и наталкиваемся на оживленный рынок, расположенный прямо у его стен. Торговля или, вернее, обмен протекает очень оживленно. Пожилая женщина старается убедить охотника, продающего мясо дикой козы, обменять приглянувшийся ей кусок на полосу яркой ткани, но продавец не соглашается. Рядом с ним лежит половина кабаньей туши. Другая женщина с довольным видом укладывает в плетеную корзину семь свежих скумбрий. Пронзительно кричат торговки, предлагающие сласти: изюм, орехи и миндаль в меду. Шум, гам, суета…


Пища древних минойцев достаточно разнообразна. Кроме мяса (бараньего, свиного, козьего, говяжьего) в большом употреблении различные виды рыб, каракатицы, раковины. Охотники приносят на рынок кроликов, зайцев, куропаток, цесарок, фазанов, водяную птицу.


На Крите возделывается много овощей: бобы, горох, тыква, эндивий, огурцы, лук-порей, морковь, арбузы. Летом и осенью рынок очень богат фруктами: виноградом, смоквами, гранатами, сливами, миндалем, дикими грушами и яблоками и другим.


Проберемся через толпу и выйдем на дорогу. Через полчаса энергичной ходьбы по городу мы наконец оказываемся на равнине, окаймленной справа рекой. Слева синеют горы, среди которых выделяется высокая Ида с раздвоенной вершиной. При желании в этих двух пиках можно увидеть исполинские бычьи рога. Именно так и воспринимают их минойцы. Где-то в предгорьях находятся священные пещеры, там в должное время жрецы совершают таинственные обряды.


Впереди нас цепь воинов. Рядом с ними юноши держат запряженных в колесницы лошадей. Значит, царица находится где-то неподалеку.


Действительно, скоро мы видим и саму повелительницу Кносса. На зеленом лугу около реки, покрытом множеством ярких весенних цветов — багряных анемонов, крокусов, лилий, шафрана, крошечных асфоделей, гвоздик, тюльпанов, гиацинтов, нарциссов, в центре придворных дам и жриц стоит царица. Все они сняли кофточки и обувь, волосы свободно распущены по плечам. Раздается пение, сперва тихое и медленное, затем все убыстряющееся. В такт этому пению жена Миноса начинает танцевать, за ней следуют и окружающие ее женщины. Не надо думать, что они развлекаются. Перед нами один из важнейших минойских ритуалов: призывание великой Богини-матери. Ведь царица — ее верховная жрица. Цель обряда — побудить богиню явиться и даровать людям Крита своего прекрасного сына — олицетворение весенних сил природы. Если эта священная церемония не будет проведена должным образом, то, по мнению минойцев, естественная смена сезонов нарушится, и плодородие растительного мира, людей и животных исчезнет.


Темп песни-призыва все учащается. Участницы уже вертятся волчком, то одна, то другая запрокидывает голову и всматривается в небо: не появилась ли богиня? Глядя на их полубезумные лица, невольно вспоминаешь вакханок позднейшей греческой религии: то же исступление, те же дикие возгласы…


Вдруг царица резко вскидывает руку и кричит, что увидела божество. Свершилось! Все женщины (а в этом обряде могут участвовать только женщины) опускаются на колени и поют благодарственный гимн Великой богине-матери всего живого.



Культовый танец на лугу. Золотая печать


Не надо думать, что эта сцена выдумана автором. В Кноссе найдено золотое кольцо (вероятно, принадлежавшее верховной жрице), на щитке которого изображен этот культовый танец.


Вдали, на холмах, появляется юноша. Он медленно идет по склонам, прижимая правую руку к груди. В левой, отведенной в сторону, он держит большое кольцо, выточенное из слоновой кости. На юноше богато расшитая золотым шитьем набедренная повязка, узкая, осиная талия его стянута поясом, на шее несколько рядов золотых ожерелий, на руках массивные браслеты. Необычен головной убор, надетый на пышные длинные локоны. Он имеет форму конического шлема, украшенного цветками лилий; на вершине его укреплен пучок павлиньих перьев, ниспадающих назад.


Время от времени идущий наклоняется, срывает несколько цветков и, распрямляясь, разбрасывает их вокруг. Это минойский царевич, изображающий юного возлюбленного Великой богини. Его появление на цветущем лугу символически обозначает, что весна пришла. Царица и ее сопровождение встречают молодого бога восторженными возгласами. Торжественный ритуал закончен.



Собиратель шафрана. Фреска из Кносса


Предоставим царице спокойно вернуться домой, а сами помедлим несколько на большой дороге, ведущей в глубь острова. Хотя сегодня праздничный день, но движение по ней не затихает. Бредут поселяне, возвращающиеся с рынка, быстрым упругим шагом куда-то направляется небольшой отряд воинов. У них, как и у всего мужского населения, одежду составляет только набедренная повязка. На головах — бронзовые шлемы с нащечниками; в руках — мечи и большие кожаные щиты на деревянной основе. Впереди их идет начальник с высоким, почти в его рост, посохом, знаком его положения. Четверо рабов несут паланкин, в котором полулежит пожилой вельможа — какой-нибудь правитель, приглашенный сегодня на праздник во дворец.


Пора, пожалуй, вернуться туда и нам.


Пока царица выезжала за город, младшая царевна была занята другим, тоже важным обрядом. На одной из открытых террас верхнего этажа дворца стоят вмурованные вертикально в пол два бревна, окрашенные поперечными желтыми и синими полосами. На вершине каждого столба помещены бронзовые литые лабрисы, а на них сидит по голубке — священной птице Великой богини-матери. Между этими стойками укреплена толстая, свисающая вниз веревка с сиденьем посередине, так что получаются самые обыкновенные качели. На них и раскачивается царевна, стремясь подняться как можно выше. Несколько придворных дам с серьезными лицами наблюдают за ее действиями.


На первый взгляд покажется, что девушка просто развлекается. Но это вовсе не так.


Царевна выполняет важный для минойцев обряд, цель которого — приобщиться к плодородной силе весеннего воздуха, помочь растениям набраться сил, чтобы пойти в рост, Чем выше поднимется она на качелях, тем выше и гуще будут пшеница, ячмень и другие посевы. Интересно отметить, что еще в начале текущего века в некоторых русских деревнях 9 марта девушки отдельно от мужчин проводили такие же обряды на качелях.


На центральном дворе царит оживление. Служители метут его и поливают водой из больших конических сосудов. На балконах и лоджиях располагается много зрителей: впереди, как в современных ложах, сидят дамы, за ними стоят мужчины. Все в праздничных одеждах и украшениях, слышится веселая болтовня, настроение у всех праздничное. Вдруг из северо-восточной части здания доносится могучее бычье мычание, животное явно?чем-то раздражено. Но на это никто не обращает внимания. Рабы закончили уборку площади и поспешно удаляются.


Занавес, закрывающий центральную лоджию, слегка колеблется и начинает подниматься, Шум и разговоры стихают, присутствующие склоняются в глубоком поклоне. У перил лоджии появляется повелитель Крита в длинном белом плаще и в той же короне, которую мы видели на нем утром. За Миносом в глубине сидит царица с сыном и дочерьми.


Владыка острова медленно поднимает обеими руками ритон из стеатита. Он выполнен в форме головы быка, рога сделаны из золота, глаза и губы — из белого оникса. С усилием царь выплескивает из сосуда красное вино, которое ложится цветным пятном почти в центре площади. Возлияние могучему богу совершено, и обряд может начинаться.


Сейчас здесь будет происходить один из самых значительных и своеобразных церемониалов древних минойцев, имеющий для них жизненно важное значение.


На площадь выбегает стайка юношей и девушек. Все они одеты совершенно одинаково: короткие набедренные повязки, металлические пояса на талии и мягкая, шнурованная обувь, волосы подвязаны ремешками. Вышедшие на сцену акробаты (так будем их условно называть) разделяются на четыре группы и расходятся по сторонам двора. В каждой группе две девушки и один юноша». Число (двенадцать) участников тоже имеет символическое значение — каждый из них олицетворяет определенный месяц года.



Ритон в виде головы быка


Зазвучали тонкие голоса флейт. Их покрывает приближающийся тяжелый топот и разъяренное мычание. Из раскрывшегося прохода на площадь вырывается огромный светлый с коричневыми пятнами бык с длинными рогами. Он уже доведен до бешенства. Увидев перед собой трех акробатов, бык мчится на них, наклоняет голову, чтобы пронзить могучими рогами выбежавших ему навстречу девушек. Но одна девушка сама схватывает животное за рога, на мгновение повисает на них, крепко держась руками, а затем, когда ошеломленный бык резко вскидывает голову, совершает прыжок на его спину и оттуда легко спрыгивает на землю<[18]. Юноша, уже оказавшийся сзади животного, страхует ее, вытягивая руки.


Остановившийся бык недоуменно косит глаза на быстро мелькающие перед ним фигуры акробатов. Теперь они все танцуют вокруг него. Мгновение он стоит в недоумении, но в это время новая тройка акробатов уже готова, и когда бык бросается на них, то следует новое сальто. На этот раз его совершает юноша, и с особым блеском: в самый ответственный миг он опирается на рог лишь правой рукой. Доносится сдержанный гул одобрения зрителей. А под ложей Миноса группа жрецов отмечает на глиняных дощечках, как прошел прыжок каждой тройки…


Ритуальная игра длится долго. Наконец бык устает и ложится посреди арены. Танцоры (или акробаты) исчезают, а смотревшие зрелище начинают расходиться, обмениваясь впечатлениями и заново переживая все острые ситуации и мастерство той или другой исполнительницы или исполнителя.



Игра с быком. Фреска из Кносса


Что же значит увиденное нами? Древние критяне верили что у верховного мужского божества — солнца есть брат, тоже имеющий бычий облик, Этот бог (прообраз будущего греческого Посейдона) — владыка подземных недр и моря, он-то и сотрясает временами землю, вызывая землетрясения. От него зависят и бури на море Наблюдавшийся нами обряд и должен был предсказать: как будет вести себя это грозное божество в предстоящем году. Старики помнят, как разбушевался подземный владыка несколько десятилетий тому назад, когда половина одного острова в Эгейском море была поглощена морскими волнами после взрыва вулкана<[19]. К счастью, предсказания на этот год, судя по проведенным играм, благоприятны на каждый месяц.


Акробаты живут во дворце; в большинстве своем они чужеземцы, привезенные с близлежащих островов и материковой Греции и прошедшие специальное обучение. Ремесло их очень трудное и далеко не безопасное. Из туманных воспоминаний об этом обряде и возник у греков миф о том, что Афины и другие греческие города отправляли в дань Миносу каждые девять лет по семь девушек и семь юношей, которые отдавались на съедение Минотавру — чудовищному человеку-быку, жившему в Лабиринте. Правда, для безопасности акробатов на рога быка надевают небольшие золотые наконечники. Рога у быка служат своеобразными локаторами, а эти наконечники ослабляют у него чувство расстояния. Это позволяет танцору легче сблизиться с животным. Поэтому-то перед современной корридой в Испании и Мексике у быков спиливают кончики рогов.


Священных быков тоже держат во дворце; в северовосточной части его имеются особые помещения — стойла. Здесь же живут и заботящиеся о них скотники.


Незаметно подкрадывается вечер. Повелитель Крита снова поднимается на верхнюю террасу и провожает молитвой заходящее в море солнце. По представлениям минойцев, солнечный бог удаляется на ночь в гости к своему подземному брату, и путешествие это небезопасно. Поэтому царь молит своего владыку благополучно вернуться завтра после своего путешествия.


Спускаются сумерки, лишь на двурогой вершине самой высокой горы острова — Иды (высота — 2500 метров) еще играют последние отблески солнечного заката. В городе и во дворце загораются светильники. Впрочем, горят они недолго: на Крите рано ложатся спать и рано встают. Пора отдохнуть и нам после нашего путешествия, ведь завтра нас снова ждет дорога.


Глава 3. День в Александрии


Все остальные города Египта могут называться городами, но в сравнении с Александрией они являются только деревнями.


Александрия же является городом Вселенной.


Берлинский папирус 13045. I век до н. э.



Александр Македонский (356–323 годы до н. э.) во время своего знаменитого похода на Восток основал множество новых городов, названных его именем, Но самым крупным и исторически значительным из всех этих поселений оказалась Александрия Египетская, заложенная им зимой 332/331 года до н. э. на косе между Средиземным морем и Мареотидским озером. Город был спроектирован родосским архитектором Дейнократом, а строился под руководством Клеоменеса из Навкратиса, И поныне этот крупнейший город в Египте носит имя македонского царя (по-арабски — Аль-Искандария).


После смерти Александра начались междуусобные войны. Его полководцы — диадохи — боролись друг с другом. Одни пытались соединить все бывшие владения умершего завоевателя в своих руках (что оказалось невозможным), другие, более дальновидные, — превратить доставшуюся им часть в самостоятельное государство (по возможности, конечно, расширив его пределы). Таким дальновидным политиком и энергичным организатором был сподвижник Александра македонянин Птолемей, сын Лага. При разделе империи Александра (одним из инициаторов которого он был) ему достался Египет, и Птолемей сумел в последовавших войнах удержать за собой эту древнюю страну. В 305 году до н. э. он принял титул царя и сделал Александрию своей столицей.


Умный и образованный Птолемей (он был учеником Аристотеля) понимал специфику египетской культуры и умело стремился сочетать ее с достижениями эллинов. Вскоре Александрия стала крупнейшим портом Египта на Средиземном море и значительным культурным центром эллинистического мира. Его сын и преемник Птолемей II Филадельф (283–246 годы до н. э.) продолжал политику отца, и при нем новое царство, несмотря на множество войн, еще более окрепло.


Мы посетим столицу птолемеевского государства в конце царствования Птолемея III Эвергета (246–221 годы до н. э.), внука первого Птолемея.


Корабль, на котором мы находимся, уже прошел мимо острова Фароса и приближается к александрийскому порту ранним утром. Парус спущен, и судно медленно идет на веслах. Надсмотрщик наблюдает за работой гребцов-рабов, сгибающихся над тяжелыми массивными рукоятями; мальчик-негр отбивает на барабане ритм. Мокрые от пота спины гребущих блестят на утреннем солнце. На носу судна стоит его владелец и выжидающе смотрит на приближающийся берег. Находящийся рядом с ним раб выжидает удобный момент, чтобы бросить причальный канат.


Александрия имеет несколько гаваней. Мы входим в гавань Эвноста, или «Счастливого плавания», она же — Западная. Часть ее, отгороженная специальным молом, носит название Кибот, или «Ящик», за свою прямоугольную форму. Кибот обнесен на суше крепкими стенами: здесь находятся верфи и стоят обычно военные суда Птолемеев. Далее, к северо-востоку, лежит Восточная, или Главная. Параллельно берегу вытянулся длинный и узкий остров Фарос, соединенный с материком искусственной насыпью — дамбой длиной около 1200 метров, так называемым Гептастадионом. Эта насыпь и отделяет Западную гавань от Восточной. Последняя хорошо защищена со стороны моря молами, идущими от мыса Лохиос и восточного конца острова Фароса, и в свою очередь делится на Большую и Малую гавани. В Малой гавани находится особая стоянка для царских кораблей.


Корабль пристает к причалу. Пока владелец объясняется с чиновником — смотрителем порта (что-то вроде современного представителя таможни) и рассказывает о привезенных им грузах, ускользнем незаметно с судна и начнем наш осмотр Александрии.


Лениво ползут над морем небольшие белые облачка. Легкий ветерок, дующий с севера, доносит свежее дыхание моря и запахи разнообразных диковинных товаров, разгружаемых с прибывших кораблей. Гавань Александрии — одна из наиболее крупных торговых артерий древнего Средиземного моря. Самые различные суда теснятся у причалов, покачиваются на волнах близ берега. Шум и гам в Эвносте стоит неописуемый. Около причаливших только что судов толпятся зеваки, носильщики, нищие, торговцы съестными припасами, свежей водой и фруктами. Каждый старается перекричать соседа.


Минуем вход на Гептастадион (мы еще вернемся сюда) и пройдем дальше. Перед нашими глазами открывается Главная гавань. Она так велика, что может вместить одновременно около двухсот судов. Здесь же находятся и верфи для вновь строящихся кораблей. Сутолоки и деловой суеты в Восточной гавани еще больше, чем в Эвносте. Мелькают одна за другой длинные цепочки грузчиков, несущих тюки с пряностями, благовонными смолами, тщательно упакованными стеклянными и фаянсовыми изделиями, большие амфоры с винами, — всего не перечислить. Но больше всего на корабли несут свитков папируса. Это изделие египетских мастеров, издревле служившее материалом для письма (античный мир еще не знает бумаги), является важнейшей статьей александрийского экспорта после пшеницы.


Невольно наши глаза останавливаются на любопытной сцене. Таможенный надсмотрщик требует у хозяина прибывшего корабля предъявить имеющиеся на борту книги. Когда тот показывает один потрепанный свиток, чиновник, бегло просмотрев его, отдает стоящему за ним рабу, тот проворно прячет книгу в мешок. На протесты владельца таможенник отвечает, что согласно царскому указу все интересные книги изымаются для Музея, а корабельщик получит до своего отбытия прекрасно изготовленную копию на лучшем папирусе.


После торговой части порта мы попадаем в царскую гавань, где стоит военный флот Птолемеев. Египетский флот в это бурное время — один из самых сильных и многочисленных в современном мире. Его стоянка заботливо скрыта от любопытных глаз, но мы все-таки проникаем сюда. Здесь наше внимание сразу приковывает недвижно стоящий корабль-чудовище. Он настолько тяжел, что даже самые сильные волны в гавани не могут заставить его колебаться. Это знаменитая тессераконтера, то есть «сорокакратный корабль», как его именовали в древности. Вид его потрясает — это настоящий плавучий дворец, имеющий в длину 280 локтей, или около 125 метров, а высота его близка к современному пятиэтажному дому. Естественно, что тессераконтера, как почти и все великаны в строительной технике, была призвана скорее поражать воображение зрителя, чем приносить действительную пользу, плавает корабль с трудом и неверно. Чтобы привести это чудовище в движение, требуются усилия четырех тысяч гребцов, не считая четырехсот корабельщиков. Еще судно может вместить три тысячи солдат — гоплитов и массу продовольствия. Воспользуемся тем, что сейчас тессераконтера почти пуста — на ней только несколько человек стражи, — и внимательно ее обследуем. У этого корабля четыре руля, два носа и две кормы; у главного носа, на уровне воды, надежно закреплен огромный металлический бивень, чтобы с ходу пропарывать борта вражеских судов. Впрочем, в морских сражениях тессераконтера не участвовала ни разу, лишь изредка царь со своим двором совершает на ней недалекие морские прогулки.


Поистине удивительно убранство корабля: Птолемей хотел поразить всех гостей своим богатством. На корме и на носу стоят статуи вышиной не менее двенадцати локтей (около шести метров), все наружные стены помещений богато расписаны восковыми красками, а борта разукрашены тонкой резьбой, изображающей ветви вьющегося плюща и тирсы — символы дионисического культа. Птолемеи особо почитали Диониса (Вакха), и в период обострения отношений между Римом и птолемсевским Египтом римский сенат в 186 году до н. э. даже принял специальное постановление о запрещении празднования вакханалий, усматривая в них орудие вражеской пропаганды, направляемое Птолемеями.


Не менее красивы и роскошны оснастка и внутреннееустройство корабля. По обе стороны центрального прохода размещены тридцать кают, каждая из них рассчитана на четырех пассажиров. А капитанское помещение имеет пятнадцать мест, и при нем находятся еще три трехместные каюты (кормовая из них служит кухней). Во всех этих сооружениях стены, потолки и двери украшены изумительной резьбой, а полом служат выложенные из разноцветных камней тонкие мозаики. На них изображены сцены из знаменитого гомеровского эпоса — «Илиады». Вот сцена собрания воинов, на котором хитроумный Одиссей бьет золотым скипетром горбуна Терсита, а там старец Приам на коленях молит жестокосердного Ахилла о разрешении выкупить тело его сына Гектора… Но рассмотрение всех мозаик заняло бы слишком много времени, ведь здесь передана вся «Илиада», и нам придется оторваться от них, чтобы закончить осмотр корабля.


У верхнего прохода находятся огромный зал для спортивных упражнений и галереи для прогулок. Последние представляют собой своеобразный плавучий сад с поразительным разнообразием всяческих растений, но везде виднеются излюбленный Птолемеями белый плющ и виноградные лозы. Корни их помещены в бочки с землей и орошаются при помощи свинцовых труб.


Рядом с галереями расположен покой, посвященный богине красоты и любви Афродите. В сущности это небольшой деревянный храм, в котором стены и кровля изготовлены из кипарисовых досок, двери — из слоновой кости и туи, а пол тоже покрыт мозаикой из разноцветных агатов и других самоцветных камней. Глаза разбегаются, глядя на убранство храма: здесь и статуи, и прекрасные картины, и величественные вазы с росписями. Везде царствует Афродита.


Далее следует пятиместный кабинет Птолемея. Стены и двери его сделаны из полированного самшита, на котором играют солнечные блики, так тщательна была работа искусных мастеров-древоделов. В кабинете размещена большая библиотека из папирусных свитков, а на крыше его устроены солнечные конструкции знаменитого сицилийского математика Архимеда. Взглянув на них, мы поражаемся, как быстро протекло время, отведенное нами на осмотр тессераконтеры. А мы не видели еще многого: ни бани с тремя медными ваннами и баком объемом в пять метретов<[20], ни садка для рыбы из свинцовых пластин, досок и парусины в носовой части. Он заполнен морской водой, в которой плещутся самые разнообразные рыбы для царского стола. Величина садка поистине грандиозна, впрочем, по размерам ему не уступает и закрытый водоем для купания, вмещающий две тысячи метретов.


Пора, однако, расставаться с кораблем, названным в честь египетской столицы «Александридой», и продолжить нашу прогулку по Большой гавани. Замыкает ее с северо-востока небольшой остров Фарос, воспетый еще Гомером. Пройдем к нему по Гептастадиону, это всего около километра. На острове немало интересных построек, но самая большая его достопримечательность — знаменитый александрийский маяк, воздвигнутый на узком, далеко выдающемся в море мысу. Вряд ли современный автомобилист, включая или выключая фары своей машины, помнит о том, что их название ведет свое происхождение от древнего маяка в Александрии. Из-за нильских наносов, образовавших мели, и подводных камней доступ к александрийскому порту был трудным. Маяк облегчал подход к нему кораблей.


Приблизимся к этому знаменитому сооружению, не случайно в древности его включили в число семи чудес света.


Маяк расположен в середине обширного четырехугольного двора, обнесенного мощной оградой. По углам ее возвышаются пилонообразные оборонительные бастионы. В них, как и в стенах ограды, прорезаны многочисленные бойницы — весь комплекс маяка является одновременно и крепостью.


Проходим через ворота, и перед напиши глазами вырастает стройная трехэтажная башня колоссальной для тех времен высоты — около 120 метров. Стены маяка облицованы плитами белого мрамора, и поэтому он кажется снежным айсбергом, чудом, приплывшим к знойному побережью Африки. В действительности же тело здания сооружено из массивных квадров местного известняка, а портики, облицовка, декоративные фризы и орнаменты выполнены из мрамора и бронзы.


Нижний этаж маяка имеет квадратное сечение; если измерить длину каждой из его сторон, получается примерно тридцать с половиной метров. Стены этого этажа ориентированы по сторонам света, высота их достигает 65 метров. Высоко вверху мы видим крупную надпись на греческом языке: «Богам-спасителям — для спасения моряков». Это посвящение призвано напоминать всем о строителе маяка — Птолемее I и его жене Беренике, обожествленных после смерти. Но на одной из боковых сторон есть и другая надпись, из которой мы узнаем имя подлинного строителя этого замечательного сооружения — архитектор Сострат, сын Дексифана из Книда. Любящие пофантазировать александрийцы сочинили легенду, что Сострат наложил первоначально на эту надпись непрочную штукатурку. В тексте на этом покрытии имя строителя не упоминалось, а прославлялась лишь чета Птолемеев. Со временем облицовка разрушилась, и стало видно имя зодчего. Это, однако, всего лишь забавная легенда.



Фаросский маяк. Реконструкция


На верхних углах нижнего этажа помещены монументальные статуи, изображающие слуг морского владыки Посейдона — тритонов.


Поднимемся по открытой лестнице на первый этаж. Сразу же натыкаемся на длинную вереницу осликов, везущих горючие материалы для светильника наверху. Пройдемся немного по винтообразной рампе, служащей дорогой для животных. Под величественными сводами первого этажа на разных уровнях расположено много помещений. Одни из них служат спальнями для солдат (в маяке всегда находится значительный гарнизон) и рабочих, другие — кладовыми, в том числе для топлива и припасов на случай осады. Для такой же цели в подземной части здания сооружен огромный резервуар со значительным количеством питьевой воды.


Выйдем наружу и с Гептастадиона полюбуемся снова на общий вид замечательного сооружения Сострата. Второй этаж его образует восьмигранная башня тридцатиметровой высоты, в сущности это целое здание, стоящее на циклопических сводах и стенах первого. Его углы развернуты по направлению восьми главных ветров. В этой башне находятся подъемные механизмы для подачи топлива на третий этаж. На площадке вокруг башни размещены многочисленные бронзовые статуи. Часть из них служит флюгерами и указывает, какой сейчас дует ветер. Про три статуи хвастливые александрийцы рассказывают чудесные вещи. Одна из них якобы всегда показывает рукой местонахождение солнца на небе и опускает руку, как только светило скрывается за горизонт. Действительно, одна из этих статуй указывает сейчас на солнце. О второй говорится, что она отбивает все часы дня и ночи, а третья — поднимает руку и указывает направление, если с моря приближается вражеский флот, отстоящий от гавани еще на целый день пути. Когда же неприятель появляется в поле зрения, то статуя-страж трубит в трубу. Достижения александрийской науки велики, и возможно, что часть этих рассказов соответствует действительности, но мы не можем сейчас их проверить!


Последний этаж или, скорее, ярус высотой девять метров имеет цилиндрическую форму, он выполняет функцию фонаря. В этой-то башне и горит путеводный огонь, видимый с моря на расстоянии до 48 километров. Световая сигнализация производится мощным светильником, помещенным в фокусе целой системы вогнутых металлических зеркал. Несмотря на утилитарное назначение, этот этаж так же богато декорирован, как и предыдущие. Здание окружают восемь полированных гранитных колонн, а конусообразный купол увенчан семиметровой бронзовой статуей богини Исиды — Фарии, покровительницы и помощницы мореплавателей. Статуя вызолочена и ослепительно сверкает на солнце. Все же мы можем разглядеть, что божество левой рукой опирается на руль, а правой прижимает к себе рог изобилия, наполненный плодами.


Глядя на фаросский маяк, действительное чудо строительного искусства, в котором достижения науки и техники органически соединены с чисто архитектурными достоинствами, мы не можем не почувствовать, как далеко шагнули александрийцы. Совсем еще недавно, в V веке до и. э., вход в крупнейшую афинскую гавань Пирей обозначался кострами, зажигаемыми на стоящих на берегу двух колоннах по сторонам от прохода, так примитивны были греческие маяки.


Покинем на время приморскую часть города и поспешим в его центр. Там находится значительная искусственная возвышенность, с вершины которой можно видеть всю распростершуюся внизу Александрию. По дороге туда заглянем на минутку в расположенный неподалеку театр. Он сравнительно небольшой: диаметр его театрона равен всего 42 метрам, на шестнадцати рядах сидений может разместиться всего несколько сотен зрителей. Правда, построен он роскошно: первый ряд, предназначенный для знатных лиц, исполнен из красного гранита, а остальные — из блоков серо-белого мрамора. Амфитеатр наверху завершается колоннадой, дающей приятную тень. Небольшие размеры этого строения объясняются тем, что в городе имеются еще цирк, амфитеатр и стадион.


Вот мы и добрались до возвышенности, похожей на огромный скалистый холм; она названа в честь бога полей и лесов Пана Панейоном. По склонам холма вьются искусно проложенные дорожки, подниматься по ним и легко и приятно. По старинному преданию, эта возвышенность искусственного происхождения. Она была насыпана из земли и каменной щебенки, оставшейся после постройки Александрии. Воздух здесь, как впрочем и во всем городе, всегда свеж и мягок. Причина этому — пассатные ветры, постоянно облегчающие летом жару и разгоняющие вредные испарения.


Через двадцать минут мы уже находимся на вершине холма, и вся Александрия лежит перед нами как на ладони.


Прежде всего бросается в глаза, что город регулярно распланирован. Сеть улиц образует в плане прямоугольник из семи параллельных морю проспектов и двенадцати поперечных магистралей. В длину Александрия протянулась приблизительно на 5 километров, а в ширину — на 1,2 километра. Сверкающее зеленовато-лазурное море с севера и желто-шафранного цвета пески с юга представляют собой прекрасную естественную оправу для беломраморного чуда, выросшего здесь по желанию великого завоевателя. Купы деревьев, зеленые лужайки дворцовых парков и садов еще более оживляют картину. Не случайно все прибывающие в Александрию приходят в восторг от этой жемчужины Египта и не устают хвалить ее.


Сохранилось предание, что при основании города Александр повелел разделить его на пять частей. Это деление видно и сейчас. Перед нами лежит центральный район, занимающий самую большую площадь. К юго-западу от него расположен квартал Ракотис, населенный в основном египтянами; улицы в нем узкие в противоположность главным артериям Александрии. Здесь стоит одна из крупнейших святынь города — храм Сераписа, в который мы непременно должны заглянуть. В Ракотисе находятся также акрополь и стадион. Дальше за городскими стенами располагается обширное кладбище — Некрополь. На северо-востоке от нас — царский квартал Брухейон — скопление роскошных дворцов и парков, занимающий около одной трети города. Конечно, мы побываем и в нем. Здесь ведь и могила Александра Македонского, и знаменитый Музей. За Брухейоном виднеются постройки обособленного еврейского квартала.


Интересны по-своему центральный квартал Неаполис и другие части города, в каждой имеются свои достопримечательности, прекрасные здания, водохранилища. Последние заслуживают особого внимания, ведь Александрия была построена на болотистой местности, и вопросы санитарии и гигиены здесь очень важны. Поэтому в городе имеются и отводные каналы, и подземные клоаки, впадающие в море. От Нила идут водопроводы, доставляющие воду для питья. Но она илистая и мутная, и в каждом доме есть специальное подземное хранилище, где она постепенно отстаивается и очищается.


Главный проспект, называющийся по загородной местности Канопским, пересекает город с запада на восток, Длина его — около 6,5 километра, а ширина — 30 метров! Весь он, вымощенный крупными плитами базальта и известняка, застроен роскошными зданиями различного назначения. Здесь и Гимнасий, и Палестра для спортивных упражнений, и храмы Кроноса, Пана, Исиды, и дворец правосудия — Дикастерион. Начинается проспект величественными Воротами Солнца на востоке, а заканчивается такими же Воротами Луны, в середине его находится площадь, называемая Месопедион, через нее проходит вторая главная улица города, перпендикулярная Канопской.


Один античный писатель ярко описывает свои впечатления от центральной части Александрии. Приведем это свидетельство очевидца:


«Я прошел через ворота, которые называются Воротами Солнца, и передо мной развернулась сверкающая красота города, наполнившая радостью мой взор. Прямые ряды колонн высились на всем протяжении дороги от Ворот Солнца до Ворот Луны — эти божества охраняют оба входа в город. Между колоннами пролегала равнинная часть города. Множество дорог пересекало ее, и можно было совершить путешествие, не выходя за пределы города.


Я прошел несколько стадиев<[21] и оказался на площади, названной в честь Александра. Отсюда я увидел другие части города, и красота его разделилась. Прямо передо мной рос лес колонн, пересекаемый другим таким же лесом. Глаза разбегались, когда я пытался оглядеть все улицы, и, не будучи в состоянии охватить целого, я не мог утолить ненасытную жажду созерцания, Что-то я видел, а что-то только хотел увидеть, торопился посмотреть одно и не хотел пропустить другого.


…Я смотрел на огромный город и не верил, что найдется столько людей, чтобы его заполнить; я смотрел на людей и не верил, что может существовать город, который в состоянии их вместить…»<[22].


Оставим оживленную толпу на александрийских улицах и проникнем в царский дворец. Здесь мы посмотрим, чем сейчас занят владыка Египта.


Птолемей находится в своем кабинете. Это большая светлая, но прохладная комната, уставленная мраморными статуями и другими произведениями искусства. Тут и бронзовый бюст основателя царства Лагидов Птолемея I Лага и изображения родителей царствующего владыки Египта. Рядом с бюстом Птолемея I на низеньком столике стоит золотой, усыпанный драгоценными камнями ларец. В нем хранится подлинная рукопись «Истории деяний Александра» — воспоминания соратника великого македонца о знаменитом походе на Восток. Жаль, что это произведение не дошло до нашего времени!


Одну из стен кабинета занимает огромная (5x2 метра) картина, изображающая самый напряженный момент битвы при Гавгамелах. В центре ее Александр Македонский во главе своей конницы идет в атаку на персидскую гвардию. Он слегка откинулся на спине жеребца, знаменитого Буцефала, тело защищено великолепным наборным панцирем, но шлема на голове нет, волосы полководца развеваются. Правая рука его крепко сжимает копье, наконечник которого уже коснулся персидского воина. На заднем плане видна македонская фаланга, ощетинившаяся длинными копьями — сариссами, она неумолимо движется вперед.


В правой стороне картины на колеснице стоит персидский царь Дарий III, он растерян. Правая рука его вытянута вперед, словно он хочет остановить ею стремительную атаку завоевателей, левая беспомощно лежит на богатом колчане. Двое конюших уже схватили коней под уздцы, чтобы спасти царя бегством…


Птолемею III Эвергету около шестидесяти лет, но выглядит он значительно старше — вино и другие излишества оставили свой след. Он одет в легкий белый гиматий, в негустых, с сильной проседью волосах — тонкий золотой венец. На его лице мы не увидим отражения той энергии, воли и решительности, которыми отличались его отец и дед. Это лицо сибарита, хотя он и участвовал в войнах. Царь сидит у столика в удобном легком кресле и внимательно рассматривает только что принесенную мастером работу — большую (15,7 сантиметра в высоту и 11,8 сантиметра в ширину) камею. Скульптор — пожилой тучный человек — стоит подле, готовый дать, если понадобится, нужные объяснения.


Эта камея, одно из самых совершенных произведений александрийского камнерезного мастерства, была заказана резчику очень давно. Но искусство глиптики требует верного глаза, художественного чутья и, главное, бесконечного труда. Поэтому неудивительно, что заказчик получил ее только теперь — через двадцать лет! На ней двойной портрет его родителей: Птолемея II Филадельфа и царицы Арсинои II.


Камея изготовлена из трехслойного агата, или, как называли этот камень древние, арабского сардоникса. По твердости он превосходит сталь; верхний слой коричневый, под ним — белый. Резчик мастерски использовал различные цвета слоев. Фоном изображения служит темно-коричневый нижний слой, на котором контрастно выделяются белое с чуть голубоватым оттенком лицо Арсинои, ее шея, плечо. Лицо Птолемея Филадельфа более темное, как будто загорелое, здесь мастер оставил переходный слой камня от белого к светло-коричневому. Из верхнего слоя вырезаны волосы, шлем на голове царя и эгида на левом плече.



Камея Гонзага


Ни мастер — изготовитель камеи, ни ее теперешний владелец, очень довольный выполненной работой, не подозревают, какая бурная и долгая жизнь уготована этому произведению искусства. Камея будет находиться в руках и ею будут любоваться Клеопатра и Цезарь, римский император Август и итальянская принцесса Изабелла д’Эсте, художники Рубенс и Энгр, шведская королева Христина и Наполеон Бонапарт. Французский император подарит драгоценный камень своей первой жене Жозефине Богарнэ, а та, когда русские войска войдут в Париж, в знак благодарности за заботу о ней и ее детях поднесет камею Александру I. С 1814 года этот замечательный памятник древней глиптики, известный теперь под названием «Камеи Гонзага» — по имени одного из прежних владельцев, будет храниться в Эрмитаже, где находится и теперь.


Оставив египетского царя любоваться прекрасным произведением искусства, мы продолжим свою прогулку по дворцу. Поражает роскошное убранство зал. Птолемеи очень богаты. Когда в 227 году до н. э. на острове Родос произошло большое землетрясение, причинившее жителям огромный ущерб, Птолемей Эвергет послал пострадавшим триста талантов<[23] серебра, миллион артаб<[24] хлеба, строительных материалов на десять трехпалубных и десять пятипалубных кораблей, а именно сорок тысяч четырехгранных сосновых брусьев в локоть<[25] длиной, тысячу талантов медной монеты, три тысячи талантов пакли, три тысячи парусов. Кроме того, египетский владыка выделил три тысячи талантов меди на восстановление знаменитого Колосса Родосского, послал 100 мастеров и 350 рабочих и дал на содержание их по четырнадцати тысяч талантов ежегодно. Сверх того он пожертвовал на состязания и жертвоприношения двенадцать тысяч артаб хлеба и на продовольствие для экипажей десяти триер<[26].


В царской канцелярии мы застаем диойкета, диктующего какое-то деловое письмо пожилому писцу. Диойкет — очень важная персона, в эллинистическом Египте он возглавляет все хозяйство страны, ведает финансами, выполняет самые различные задания царя. Вот и сейчас мы слышим о подобном поручении. «По прочтении сего письма, — негромко говорит диойкет, — отправь в Птолемаиду повозки и другие перевозочные средства и вьючных мулов для присланных боспорским царем послов, которых наш владыка отправил в Арсинойский ном посмотреть достопримечательности. Да смотри, чтобы они не опоздали. Когда я пишу письмо, они уже выехали…»


Не будем ждать окончания письма, диойкет торопится, а у дверей канцелярии уже переминается с ноги на ногу гонец, готовый вскочить на коня. Отправимся дальше.


Дворцовый район — огромный комплекс самых разнообразных построек. Пройдя небольшой, но тенистый садик с изысканным цветником посередине, мы оказываемся перед красивым зданием. Это Арсинойон — храм в честь жены Птолемея II Арсинои. Птолемеи продолжали культивировать древний обычай Египта, где фараоны почитались как живые боги. Заставляли обожествлять себя и новые цари, македонцы по происхождению. В святилище храма — статуя Братолюбивой богини, как именуется Арсиноя после обожествления, высотой почти два с половиной метра. Она изваяна из огромного кристалла полудрагоценного камня топаза и поэтому производит сильное впечатление на зрителя как искусством скульптора, так и необычностью материала. Перед статуей стоит курильница, в которой на раскаленных угольях тлеют зерна драгоценного аравийского ладана. Пол выложен красивой каменной мозаикой, изображающей бассейн, из которого пьют голуби.


Выйдя из Арсинойона, мы некоторое время блуждаем по Брухейону без определенной цели. Царский квартал — это город в городе, дворец сменяется храмом, храм — новым дворцом; арки, колоннады, пестрые портики-все это пышнее и красивее один другого. Но вот перед нашими взорами появляется то, что заставляет затаить дыхание. Это величественное здание александрийцы называют просто Сема, что значит «могила». В действительности же перед нами мавзолей Александра Македонского.


После скоропостижной смерти великого полководца Птолемей I Сотер добился, чтобы тело Александра нашло свое последнее прибежище в Египте, в городе, основанном им и названном его именем. Этот палладиум Александрии начал строиться еще при первом Птолемее и был закончен его сыном Птолемеем Филадельфом. По виду он напоминает хармамаксу — погребальное сооружение-повозку, в которой везли покойного из Вавилона в Египет. Мавзолей сооружен на небольшом подиуме я окружен колоннами ионического ордера. По углам крыши стоят золотые статуи крылатых Ник — богинь победы, в центре ее и на высоком флагштоке укреплен личный штандарт полководца.


Мы входим в Сему. В центре ее воздвигнута золотая статуя обожествленного македонца. В день его смерти, считающийся в Александрии священным, эту статую возят по городу в специальной колеснице, запряженной слонами. Перед изображением — алтарь, в котором горит вечный огонь. Кругом статуи, мозаики и картины, рассказывающие о победах Александра.


Но святыня святынь, помещение, где хранится само тело, находится внизу под храмом. Это сравнительно небольшая сводчатая комната. Посередине ее на великолепно отполированном постаменте из розового асуанского гранита стоит массивный золотой саркофаг, крышка его имеет в верхней части прорезь, в которую вделана пластинка прозрачного хрусталя. Через нее мы можем увидеть лицо великого завоевателя.


Тело Александра сохранилось прекрасно: сразу же после смерти царя в Вавилоне его поместили в мед, затем после прибытия в Александрию над ним потрудились опытные египетские бальзамировщики. Глаза Александра закрыты, на худом лице выражение покоя…


По стенам склепа развешано личное оружие полководца, его панцирь, самые ценные трофеи его побед. По углам постамента стоят высокие золотые светильники с горящими благовонными маслами. От них здесь немного душно, хотя помещение имеет вентиляционные каналы. Большие букеты цветов в чеканных серебряных сосудах сменяются ежедневно, за этим следят младшие.жрецы заупокойного культа.


Поглядев на основателя Александрии, покинем склеп и Сему. Рядом с ней расположены могилы первых Птолемеев: Сотера и Филадельфа, это тоже красивые сооружения, которые можно было бы осмотреть. Но мы последуем примеру римского императора Августа. Через двести с лишним лет после описываемого нами времени он посетит могилу великого полководца. Когда же сопровождающие спросят его, не хочет ли он посмотреть гробницы династии Птолемеев, Август ответит: «Я пришел увидеть царя, а не мертвецов!»


Прежде чем оставить царский квартал, нам непременно надо осмотреть еще одну достопримечательность Александрии — Музейон, что значит «Храм муз», с царской библиотекой. Первоначальное название музея возникло еще до Александра. Знаменитый греческий философ Платон перенес в Афинах преподавание философии из гимнасия Академа (отсюда, кстати, наше слово — академия) в свой собственный дом. Рядом с ним он выстроил небольшой храм в честь муз и назвал его музеем, там были поставлены их статуи. После смерти Платона музей с библиотекой стали достоянием его учеников. Подобный музей имела позже и школа Аристотеля, у которого учились и Александр и Птолемей I.


Основав свое царство, Птолемей Сотер решил создать в Александрии подобный музей. Он энергично собирал для него книги. Его сын, Птолемей Филадельф, которого даже прозвали Мусикотатос, то есть в высшей степени увлеченный изящными искусствами, продолжил это начинание. Он учредил в честь Аполлона и муз специальные соревнования, на которых выдающимся писателям присуждались награды. Поэтому сейчас, во времена третьего Птолемея, александрийский Музейон с его библиотекой представляет собой одно из настоящих литературных и научных чудес древнего мира. Здесь живут и трудятся ученые-филологи, поэты, историки, здесь усердно собираются всевозможные книги. Мы уже видели в порту, как представитель библиотеки делал это. Не так давно Птолемей Эвергет совершил «оригинальный» поступок. В Афинах хранился государственный экземпляр произведений великих трагических поэтов. Птолемей III взял под огромный залог — пятнадцать талантов<[27] — и не вернул, а передал в Музейон. Афинам была возвращена лишь изготовленная в Александрии копия. Залогом Эвергет пренебрег. А это немалая сумма для того времени, так, строительство Фаросского маяка, продолжавшееся двенадцать лет, обошлось в восемьсот талантов.


Мы входим в Музейон через изящный портик и попадаем в тенистый сад, по бокам которого высятся стройные колонны внутренних галерей. Их коринфские капители изготовлены из золоченой бронзы. За садом находится роскошный зал, окруженный своеобразными кельями — комнатами. В них живут и трудятся члены Музейона; здесь же они все вместе и питаются: в специальном здании имеется общая столовая. В зале они выступают: философы излагают свои учения, поэты читают стихи, а ученые-филологи декламируют и комментируют Гомера и других классиков. И ученые, и их ученики получают содержание от царя. Таким образом, мы находимся сейчас в первом в истории человечества университете и одновременно Академии наук, так как в Музейоне имеются и математики, и астрономы, и врачи. Для сбора различных научных данных снаряжаются специальные экспедиции.


Во главе Музейона стоит жрец, назначаемый царем. Он помимо чисто научных вопросов ведает и финансовыми — у Музейона есть свой денежный фонд. В настоящее время этот пост занимает Эратосфен, преемник — знаменитого поэта Каллимаха, который был назначен еще Птолемеем Филадельфом.


Каллимах Киренский — личность, широко известная в эллинистическом мире. Его перу принадлежат и острые эпиграммы, и гимны богам, и басни, и простодушная сказка про добрую старушку Гекалу, и большое сочинение «Причины», где поэт излагает старинные предания. В придворных кругах большой популярностью пользуется его стихотворение, посвященное волосам царицы Береники. Когда Птолемей III отправился в поход против Сирии и война начала затягиваться, царица обратилась к богине Афродите с мольбой о благополучном возвращении мужа. В качестве дара красавица возложила на алтарь свой локон. Через некоторое время бережно хранимая в храме прядь золотистых волос вдруг таинственно исчезла. По поводу пропажи по городу пошли различные толки. Но причину ее наконец объяснил придворный астроном Конон. Он объявил, что волосы Береники были взяты богами на небо и превращены в новое созвездие, которое он только что открыл. Этому чудесному событию и посвятил Каллимах свое новое стихотворение.


Но великий киренец не только поэт, он и ученый. Каллимах во время работы в Музейоне создал своеобразную историко-культурную энциклопедию, оформленную в виде особых таблиц. В 120 книгах этого сочинения он собрал имена всех известных ему знаменитых писателей, названия их произведений и изложил краткое содержание последних. Таким образом в Александрии была создана первая в мире литературная энциклопедия.


Рядом с Эратосфеном (тоже киренцем по происхождению) здесь трудятся уроженец Крита, бывший раб, — поэт Риан, Аристофан из Византия, трагический поэт Ликофрон, создавший 64 трагедии, александриец Зенодот. Аристофан готовит, как мы сказали бы теперь, критические издания текстов классиков, он сравнивает различные рукописи (при переписке в них часто вкрадываются описки) и восстанавливает подлинный текст. Кроме того, он составил первый словарь устаревших и заимствованных в греческий язык иностранных слов, что-то вроде наших толковых словарей. Ему же принадлежат и пространные добавления к «Таблицам» Каллимаха. Зенодот специализируется на Гомере и Гесиоде, у него много сочинений об этих основоположниках греческого эпоса. Пользуется известностью и его работа о философе-идеалисте Платоне и его отношении к богам. Друг Эратосфена Риан пишет поэмы об ахейцах, фессалийцах, мессенцах, то есть излагает в стихах мифы и этнографические сведения об этих народах. Занимается он и гомеровским вопросом — личность и труды великого слепца уже тогда волновали умы ученых.


Главный библиотекарь Эратосфен — самый разносторонний из всех обитателей Музейона, недаром его шутливо называют пентатлом — «пятиборцем». Он и математик, и философ, и литературовед, и астроном. Кроме того, он пишет и эпические поэмы. Но основной его интерес — в изучении географии. Эратосфен оставил большое сочинение по описанию Земли и даже пытался вычислить ее радиус и длину земной оси (здесь он ошибся лишь на 75 километров).


Мы входим в одно из библиотечных хранилищ. Книг в такой форме, к какой мы привыкли, здесь нет, они появятся много позже. На полках из кедрового дерева (считается, что они предохраняют рукописи от насекомых-вредителей) в специальных футлярах лежат папирусные свитки. К футлярам прикреплены небольшие таблички с названиями сочинений, чтобы можно было легко найти искомое. Разнообразие авторов и богатство собрания просто ошеломляют. Вот здесь перед нами сочинения древнегреческих лириков: Алкей, Алкман, Симонид Кеосский, Бакхилид, Пиндар, Ибик, Стесихор, Анакреон, Терпандр, Феогнид; стихи поэтесс Эринныя умершей в девятнадцать лет, Миртиды, Праксиллы, Коринны, пять раз победившей в состязаниях Пиндара. Вот свиток неистового Архилоха и собрание произведений десятой музы, как ее назвал Платон, сладкозвучной Сафо… Всех не счесть! А ведь большинство этих поэтических шедевров не дойдет до нашего времени и бесследно погибнет в пожарах при завоеваниях или от рук невежественных монахов.


В уголке сидит ученик и переписывает понравившуюся ему эпиграмму поэта Посидиппа из Пеллы, посвященную александрийскому маяку:


Башню на Фаросе, грекам спасенье, Сострат Дексифанов,

Зодчий из Книда, воздвиг, о повелитель Протей!<[28]

Нет никаких островных сторожей на утесах в Египте,

Но от земли проведен мол для стоянки судов,

И высоко, рассекая эфир, поднимается башня,

Всюду за множеством верст видная путнику днем,

Ночью же издали видят плывущие морей вес время

Свет от большого огня в самом верху маяка,

И хоть от Таврова Рога<[29] готовы идти они, зная,

Что покровитель им есть, гостеприимный Протей<[30].


Что же, любовь к родному городу и его достопримечательностям всегда жива в сердце» каждого александрийца. А переписывающий строки Посидиппа — местный уроженец.


Возьмем с полки футляр с табличкой «Сафо», откроем его, осторожно вытащим свиток, развернем… Это сборник эпиталамий, свадебных песен, сочиненных лесбосской поэтессой для церемоний бракосочетания ее воспитанниц. Глубина чувства, задушевность, доброта и нежность, выраженные в стихах, мгновенно захватывают нас. Глаза жадно пробегают ровные, четко написанные строчки, сразу видно, что рукопись выполнена опытным профессиональным писцом. Трудно оторваться от певучей ритмики гимнов, так живо, взволнованно и в то же время просто пишет Сафо:


Как гиацинт, что в горах пастухи, пасущие стадо,

Топчут своими ногами, к земле пурпуровый цветик…<[31]


Наконец мы спохватываемся и со вздохом сожаления возвращаем свиток на свое место. Прошло уже более часа, как мы находимся в этом зале. Нам надо спешить, чтобы до темноты успеть увидеть еще многое. А в библиотеке Птолемеев можно провести не только часы и дни, а целые годы — в ней хранится по меньшей мере семьсот тысяч томов-свитков!


Мы покидаем Музейон и через полчаса выбираемся из царского квартала на улицы города. Теперь наш путь лежит через прибрежную часть Александрии. Мы снова проходим мимо бесчисленных причалов, верфей, где строятся новые корабли, арсеналов, складов товаров. Вот улица, на которой расположены бесчисленные лавки. Сверкают ожерелья, массивные цепи и серьги с драгоценными камнями в мастерских ювелиров, а оружейники предлагают мечи, щиты, шлемы, изукрашенные золотой и серебряной насечкой. Новые ковры расстелены прямо на мостовой — считается, что они становятся лучше после хождения по ним прохожих. Здесь же расположились и менялы со своими столиками, на которых лежат груды монет самых различных стран и царств.


Заглянем на минутку в Эмпорий — огромное помещение с колоннами, где купцы, прибывшие из самых разных стран, договариваются о различных сделках. Слышатся названия экзотических товаров: сильфий; слоновые бивни; благовонные курения для храмов — мирра, ладан и алоэ; драгоценные камни; полотнища необычной тонкой материи, привезенные из далекой страны серов (шелк). Впрочем, чаще всего речь идет о крупных партиях традиционных товаров александрийского экспорта: пшеницы, папируса, льна, стеклянных, фаянсовых и серебряных изделий. Птолемеи ввели монополию на продажу папируса и получают колоссальные доходы от нее. Ведь провинциальный нотариус исписывает ежедневно от шести до тринадцати папирусных свитков (то есть от 25 до 57 метров). Нетрудно представить себе, какое гигантское количество этого писчего материала требуется во все культурные и деловые центры древнего мира!


Одна из стен Эмпория украшена большой мозаикой. На ней изображена по пояс красивая молодая женщина — олицетворение города. У нее типичное лицо гречанки, огромные сверкающие глаза. Военный плащ на плечах и шлем в виде корабля должен напоминать зрителю о морской мощи птолемеевского флота. На это же указывает и афластон — специальное устройство для абордажа, которое она держит в левой руке. Но купцы, занятые своими сделками, мало обращают внимания на это замечательное произведение александрийских мастеров-мозаичистов.


Выйдя из Эмпория, мы наталкиваемся на группу из четырех человек, стоящих подле уличного писца. Один из них — покупатель, второй — продавец, остальные — свидетели. Писец читает вслух документ, только что составленный им. Это акт о покупке молодой рабыни за пятьдесят драхм. Нас удивляет, что в тексте покупатель именуется Зеноном, сыном Клеофонта, ионянином, рожденным в Египте (то есть александрийцем) и с гражданским положением перса по происхождению. Два последних слова кажутся нам странными. Дело, однако, в том, что это юридическая фикция. В Египте того времени всякий виновный, в том числе должник, мог искать убежища в храме и оказывался неприкосновенным. Только потомки персов, бывших угнетателей, не имели такого права. Таким образом, эта формула попросту обозначает, что в случае неуплаты новый хозяин рабыни не будет прибегать к защите храма.


Пора, однако, подкрепиться, после долгого хождения по городу явственно чувствуется голод. У сидящей около жаровни прямо на улице старушки торговки за пару медных монет — дихальков — мы получаем дешевый обед. Он состоит из большой жареной кефали, толстого ломтя ароматного пшеничного хлеба, печеного стебля папируса и кружки холодной воды. Вполне достаточно, чтобы восстановить наши силы.


Двинемся дальше, мы все еще находимся в районе порта. Из соседнего неказистого здания, сложенного на скорую руку из необожженных кирпичей, доносится веселый разноголосый шум. Это кабачок, в котором отдыхают мореходы. Ненадолго заглянем и сюда. Окон в основном помещении нет, но яркие светильники, наполненные оливковым маслом, дают достаточно света, чтобы разглядеть живописную картину. У грубо сколоченных низких столиков сидят моряки: кто пьет по греческому образцу виноградное вино, разбавленное наполовину водой, кто — чистое пальмовое. Две шустрые рабыни-прислужницы носят еду: ту же жареную рыбу, миски с похлебкой, сладости и орехи.


Неожиданно разговоры стихают. В залу входят трое бродячих музыкантов и танцовщица. Сразу же освобождается пространство посередине, там неподвижно замирает плясунья. Музыканты — старик с кифарой и двое юношей, один с флейтой, другой с небольшим барабаном, — устраиваются в уголке. Несколько секунд сосредоточенной тишины, затем первые аккорды струнного инструмента, и представление начинается.


Чуть слышно поет флейта, звенят струны кифары, лениво отбивает ритм барабанщик. Танцовщица — девушка пятнадцати лет, закутанная с головы до ног в длинное белое покрывало из тонкой материи, — мелкими шажками перебегает по диагонали импровизированную сцену, щелкает пару раз кроталами, что-то вроде современных кастаньет, но из меди, и останавливается. Словно нехотя, она движется назад и снова совершает свой монотонный пробег.


Юноша с барабаном начинает жужжать. Звук, сперва тихий, становится все громче и назойливее. Девушка останавливается в центре и обеспокоенно смотрит вокруг. Ее большие черные глаза нетерпеливо ищут причину шума. Вдруг лицо озаряется догадкой: в покрывало забралась большая оса! Резким движением она сбрасывает конец покрывала, открывая волосы и плечи, и отряхивает его. Жужжание замолкает, и довольная плясунья продолжает танец.


Но через секунду назойливое насекомое появляется снова. Оно жужжит все настойчивее. По жестам девушки зритель догадывается, что оса садится ей на голову и плечи, пытается забраться под покрывало. Удары барабана становятся все чаще, ритм нарастает, Отчаявшаяся танцовщица вертится волчком, чтобы избавиться от мучительницы. Легкое покрывало постепенно развертывается, падает к ее ногам, и девушка остается почти обнаженной — одна небольшая набедренная повязка. Жужжание смолкает — оса наконец улетела! Взрыв аплодисментов награждает исполнительницу, она схватывает покрывало и скрывается в комнате хозяина, а старик кифарист, обходя присутствующих, собирает подаяния. Они щедры, все моряки любят знаменитую александрийскую пантомиму «Оса».


Мы выходим из кабачка и идем на юго-запад, там находится одна из достопримечательностей города — храм Сераписа, или Серапеум. Путь наш лежит по кварталу Ракотис, населенному преимущественно египтянами. Это чувствуется в архитектуре построек и в облике их обитателей, встречающихся нам. Александрийцы-греки имеют свой кодекс законов, свою агору, совет, палестры, стадионы, культы своих богов, они одни имеют право получать материальную помощь от государства. Египтяне же, живущие в Александрии, рассматриваются как чужестранцы. Нам, конечно, покажется странным, что исконные жители долины Нила находятся здесь на положении иноземцев. Но в этом городе существуют не только классовые противоречия, но и этнические.


Уже близится вечер, от зданий тянутся длинные тени. Кучка людей, собравшихся вокруг слепого старика, сидящего на углу улицы, привлекает наше внимание. Он что-то рассказывает, а взрослые и дети внимательно слушают. Приблизимся к ним и попытаемся послушать его рассказ.


«Когда нечестивые персы после кровавой битвы захватили нашу страну, фараон Нектанеб поспешно бежал из Египта под покровительством могучего бога Амона, — звучит мерная речь сказочника. — Он тайно прибыл в Македонию и увидел там царицу Олимпиаду. Очень красива была жена македонского царя, лик ее был подобен полной луне, и мудрый Нектанеб влюбился в нее…»


Понятно! Продолжение мы знаем. Старик рассказывает народную легенду о том, что Александр Македонский — сын не царя Филиппа, а последнего фараона и, значит, законный правитель страны большого Хапи (египетское название Нила). Этот рассказ — то зерно, из которого впоследствии возникнет необычайно популярный народный роман об Александре. Его будут переводить с одного языка на другой, перерабатывать, изменять, дополнять; он распространится от скандинавских стран до Эфиопии, от Британских островов до Юго-Восточной Азии. Будут знать и любить эту повесть и в Древней Руси…


Двинемся дальше. Подходим к небольшому, но красивому храму в чисто египетском стиле: массивные ворота-пилоны, колонны в виде связанных пучком стеблей лотоса — цветки служат капителью, ярко расписанные фресками стены. Это храм Исиды, но не эллинистической богини Исиды-Фарии, покровительницы и священного символа александрийских моряков, а древнеегипетского божества. На пилонах — рельефы: Исида протягивает Птолемею II, изображенному в одежде с атрибутами фараона, знак вечной жизни. Внутри святилища мы видим гранитную статую богини: молодая женщина в плотно облегающем тело платье сидит на кубообразном троне, на голове ее между двумя высокими страусовыми перьями помещен диск-символ луны. На коленях богини маленький младенец, тянущийся к груди, это ее сын Гарпократ. Большие глаза Исиды грустно смотрят на входящих. Статуя невольно напоминает нам знакомый образ богородицы, и это неудивительно: в сложении иконографии христианского божества образ Исиды, матери Гарпократа, сыграл немаловажную роль, да и не только в изобразительном плане. Если бы мы услышали посвященные ей гимны, то они поразили бы нас сходством с акафистами богородице в православной церкви.


Еще десять минут ходьбы, и перед нашими глазами вырастает Серапеум. Это целый комплекс величественных построек, воздвигнутый на искусственном холме. Здесь и святилища, и внутренние дворы, и часовни, и здание библиотеки, связанные между собой колоннадами. Весь теменос — священный участок — окружен мощной стеной, внутри которой возвышается лес высоких стройных колонн — их четыреста. Богато изукрашенный снаружи и внутри, храм ориентирован с севера на юг, а не с востока на запад, как обычно строились храмы эллинистического времени.


На холм ведет широкая лестница в сто ступеней. Мы поднимаемся по ней, проходим между гранитными колоннами и попадаем наконец в богато украшенное мрамором и золотом святилище, где встречаемся с божеством.


Серапис вовсе не древнеегипетский бог, культ его возник совсем недавно. Умный и тонкий политик Птолемей I понимал, что основанному им новому царству кроме старых египетских и греческих божеств требуется и другое, тесно связанное с Александрией. Но для успешного распространения нового культа среди населения надо было, чтобы в нем сочетались элементы религий и того и другого этноса. Поэтому для выработки основных ритуальных положений Птолемей пригласил грека Тимофея из жреческого рода Эвмолпидов в Элевсине — древнейшей греческой святыне богини Деметры. Представителем же египетской стороны был ученый жрец и историк из Себеннита Манефон. Имя нового божества было образовано из сочетания имен двух египетских богов: владыки загробного мира Осириса и священного быка Аписа — олицетворения мемфисского бога Пта.


Установление нового культа, как обычно, сопровождалось составлением соответствующего предания, Согласно ему, когда Птолемей Сотер устанавливал религиозные ритуалы в новооснованной столице, царю явился во сне юноша, необычайно красивый и гигантского роста, и потребовал от него, чтобы он перенес с Понта его статую на благо своему царству, и сулил храму, где его поставят, величие и славу. После этих слов видение, окруженное огнем, вознеслось на небо. Птолемей рассказал свое сновидение египетским жрецам, но те ответили, что они почти ничего не слышали о Понте и народах, живущих за пределами Египта. Тогда новый властитель страны обратился к Тимофею из рода Эвмолпидов, и тот, расспросив людей, бывавший на Понте, узнал, что неподалеку от города Синопы<[32] есть древний храм, в святилище которого стоит статуя бога — владыки подземного мира, а рядом с ним женское изображение. Отвлеченный другими заботами и развлечениями, царь забыл о пророчестве, как вдруг тот же юноша явился ему в более грозном облике и сказал, что если Птолемей не исполнит приказания, то и его царство, и его самого ждет немедленная гибель. Тогда египетский владыка отправил послов с дарами к царю Синопы Скидрофемиду. По дороге он приказал им посетить святилище Аполлона Пифийского и вопросить о прорицании. Плавание посланных было удачно, бог же ответил им, что они должны поспешить в Синопу и возвратиться с изображением его отца, статую же сестры оставить на месте.


Прибыв наконец в Синопу, послы вручили Скидрофемиду подарки и изложили просьбу Птолемея. Царь. Синопы не знал, что делать: веление божества приводило его в трепет, а народ, узнав о прибытии египетских посланцев, требовал, чтобы статуи никто не касался. Так прошло три года. Египетский владыка не ослаблял своих усилий, от него приезжали послы все более высокого ранга, росло число прибывавших из Египта кораблей, привозивших все больше золота. Скидрофемиду явилась грозная тень, приказала не медлить и выполнить тотчас же веление бога. Но царь Синопы продолжал колебаться. Тогда на него обрушились беды, начались болезни, гнев небес разразился над жителями столицы. Скидрофемид собрал народ и старался убедить его, но обитатели Синопы не хотели его слушаться. Они даже выставили у святилища надежную охрану. Тогда сам бог покинул храм и через пораженную ужасом толпу проследовал на египетский корабль. С удивительной быстротой суда прошли огромное расстояние от Синопы до Египта и уже на третий день появились в александрийской гавани.


В этой типично храмовой легенде есть все необходимые для подобного жанра моменты: явление божества, сопротивление прежних его почитателей и конечный триумф. Такого рода сказания сочинялись почти для всех новоустанавливаемых культов и в древности, и много позже. Достаточно вспомнить, например, легенду о чудесном явлении мадонны дель Гуадалупе, культ которой так популярен в Мексике. Только черноморский город Синопа упомянут здесь либо по недоразумению, либо для вящего прославления силы и могущества нового божества. В действительности египетские корни культа Сераписа происходят из находившегося подле Мемфиса храма на холме, называвшегося по-египетски Сен Апи (дом Аписа) и переделанного греческими поселенцами в слово «Синопион».


Мы входим в святилище, и перед нашими глазами появляется изображение Сераписа — огромная хрисоэлефантинная статуя, созданная знаменитым греческим скульптором Бриаксидом. Величественный мужчина зрелых лет с длинными спускающимися на лоб кудрявыми волосами и пышной бородой сидит на троне. На голове бога — модий (мера для зерна) — символ плодородия нильской долины. В левой руке он держит скипетр, правая покоится на голове злобного стража подземного царства пса Кербера.


Популярность Сераписа огромна, к нему стекаются паломники со всего Египта, а слухи о чудесах божества доходят даже до Индии. Это неудивительно. Больные, проведя ночь в его храме, надеются на исцеление от тяжелых болезней, грешникам он дает отпущение совершенных грехов, желающим успехов в делах — исполнение желаний, умирающим — вечный покой и блаженство в загробном мире. Ведь он совмещает в себе функции и Зевса, и Осириса, и греческого бога — врача Асклепия. Об этом красноречиво свидетельствует пророчество Сераписа, данное в ответ на вопрос кипрского царя Никокреонта: кто же он, этот новый бог? «Небо — моя голова, море — мое чрево, ноги мои упираются в землю, мои уши реют в воздухе, мои глаза сияют солнцем».


Неудивительно, что около его храма живут люди, посвятившие себя этому божеству, но не принявшие жреческого звания — прообраз будущих христианских монахов. Не случайно Египет потом, после принятия христианства, станет мощным центром монашества.


Перед статуей стоит большая бронзовая чаша, украшенная серебряной инкрустацией. В ней лежат грудой папирусные свитки. Это не молитвы, а запросы к божеству, Серапис помогает верующим и своими прорицаниями. Возьмем наудачу один из них, развернем и прочитаем. Там написано: «Зевсу-Солнцу, могучему Серапису и богам, обитающим с ним в его храме. Ника спрашивает: надлежит ли ей купить у Тасарапион ее раба по имени Гайон? Разреши мне это!» Итак, бог должен разрешить сомнения: следует ли Нике покупать данного раба? Последняя фраза указывает, что ей этого хочется. Интересно, что ответит ей Серапис или, вернее, жрец, ведающий оракулом?


Полюбовавшись прекрасным творением Бриаксида, мы переходим в примыкающее святилище Исиды и ее сына Гарпократа. Но здесь богиня предстает уже не в том египетском облике, который мы видели недавно. Перед нами молодая красивая женщина в греческом хитоне с традиционным сложным узлом на груди, так называемым «узлом Исиды», и в плаще, перекинутом через левое плечо. На голове ее три страусовых пера и небольшая приподнявшаяся, готовая ужалить змея — единственный след ее древнеегипетского происхождения. Правая рука согнута в локте и поднята до уровня плеча, в опущенной левой — сосуд в виде маленького ведерка для священной нильской воды. Окропление и омовение этой водой играло в культе поздней эллинистической Исиды важную роль, этот обряд впоследствии был заимствован ранним христианством. Служба в этом храме идет на греческом языке, в то время как в египетском — на местном.


Эта Исида соединяет в себе черты многих более древних греческих божеств: и благодетельной Деметры, подательницы хлеба, и Афродиты-Пелагии, покровительницы моряков, и Геры, вершительницы и охранительницы брачной жизни. Она не различает среди верующих в нее ни свободных, ни рабов (опять-таки деталь, заимствованная позже христианством и немало способствовавшая его распространению), И отпускают рабов на волю довольно часто путем посвящения их Исиде. Делается это следующим образом: сумма денег на выкуп, собранная или самим рабом, или условно названная владельцем, вносилась последнему от имени Исиды. Богиня, таким образом, становилась как бы госпожой отпускаемого. Это не стесняло его свободы, а только укрепляло ее, так как в случае нарушения сделки бывший хозяин вступал на путь вражды с божеством и подвергался не только общественному порицанию, но и духовному взысканию. Естественно, что новый свободный был особенно тесно связан со своей «госпожой» и делался ревностным ее слугой.


В культе Исиды имелись мистерии. Посвящаемый в. них был обязан пройти несколько степеней просветления и очищения, прежде чем мог стать полноправным их участником. Эта иерархия посвящения также нашла свое отражение в ступенях достижения определенного монашеского чина в христианстве.


Рядом со статуей Исиды стоит изваяние ее сына Гарпократа. Древние египтяне изображали его в виде младенца (часто с головой сокола), сосущего свой палец. Александрийские скульпторы по-своему осмыслили этот жест, теперь юный бог прижимает палец к губам — знак священного молчания.


В храм входят жрецы, потрясая систрами, — начинается вечерняя служба богине. Но мы и так провели здесь слишком много времени, поэтому поспешим к самой интересной для нас достопримечательности Серапеума — его замечательной библиотеке.


В 390 году н. э. христианские фанатики, руководимые александрийским патриархом Феофилом, напали на Серапеум, разгромили храм Сераписа, уничтожили знаменитое творение Бриакснда и другие статуи. Разрушить полностью могучее сооружение им не удалось, оно было слишком прочно, но библиотеку сожгли. А в этом прекрасном собрании книжных богатств были бесценные сокровища человеческого гения, погибшие в пламени навсегда.


Уже смеркается. Войдем во вместительное здание библиотеки. Хотя она и меньше по числу томов собрания Музейона, но содержит немало интересных и важных для нас книг. Посмотрим на названия — здесь есть что выбрать. Вот, например, сочинение египетского жреца Манефона, посвященное древней истории Египта. Имя ученого жреца нам уже знакомо по истории создания культа Сераписа. Торопиться нам некуда, развернем драгоценный свиток (до нашего времени из трудов Манефона дошли лишь несколько незначительных отрывков), устроимся поудобнее около высокого светильника с тремя рожками и начнем внимательно читать его. Ночь длинна.


Глава 4. День в столице древних мочика


Индейцы побережья верили, что люди происходят от четырех звезд, две из которых дали начало королям, вождям и знатным, а две другие — беднякам и занятым тяжелым трудом…


Антонио де ла Каланча. «Хроника…»



Древняя культура инков в Южной Америке, достигшая своего расцвета в XV–XVI веках и уничтоженная безжалостными испанскими завоевателями, хорошо известна всем, интересующимся историей. Но мало кто знает, что инкское общество было последним этапом в многовековом развитии индейских народов южноамериканского континента. Многочисленные племена и народы, жившие задолго до испанского завоевания на территории современных Перу, Эквадора и Боливии, создали тот культурный фундамент, на котором впоследствии выросла замечательная инкская культура. Этими народами были основаны такие города-государства, как Чавин в горной части Перу, или Наска на южном побережье Тихого океана, или загадочный Тиауанаку близ высокогорного озера Титикака. Язык создателей и обитателей их неизвестен, поэтому этнонимы, названия городов, политические и социальные термины восстанавливаются учеными гипотетически, исходя из более поздних данных, относящихся ко времени испанского завоевания.


Одним из таких древних, исчезнувших ныне народов являлись мочика, поселения которых были рассеяны в долинах рек от Лечена севере до Непеньи на юге (Лене, Ламбайеке, Санья, Пакасмайо, или Хекетепеке, Чикама, Моче, Виру, Чао, Санта, Непенья) в северной части тихоокеанского побережья Перу. Их расцвет относится к I–VII векам н. э. Для того чтобы ознакомиться и лучше представить себе культуру и быт мочика, попытаемся мысленно совершить путешествие во времени, перенесемся в IV век и проведем день в столице этого народа, раскинувшейся в долине реки Моче, на берегу Тихого океана. Теперь это безжизненная груда развалин около современного перуанского города Трухильо.


Раннее утро, только начало светать. Осмотрим внимательно открывшуюся нашим глазам картину. Мы находимся на покрытой песками равнине, однообразие которой кое-где нарушается небольшими барханами. Слева ритмично вздыхает и накатывается могучими волнами на плоский песчаный берег необозримый океан. Справа, вдали, гигантскими ступенями поднимается в небо исполинская цепь Андов. У подножия ее — кажется, совсем близко — теснятся выжженные солнцем, безжизненные холмы-предгорья. В действительности же до них несколько десятков километров.


Вот горные пики начинают медленно розоветь, и от этого серые тени туманов, лежащих в ущельях, становятся синими и более мрачными. Появился легкий утренний ветерок. За Андами восходит солнце, и его первые лучи упали на ледники горных вершин.


Однако, как ни рано мы поднялись, нас уже опередили! На берегу мелькают какие-то неясные силуэты, слышны отрывистые слова команды. Подойдем поближе, Это группа рыбаков отправляется на утренний лов. Одежда их предельно проста: легкие набедренные повязки и головные платки для защиты от жгучих лучей солнца. Так одеваются все простые люди-труженики; пышные облачения — признак знатности. В легкие, верткие лодочки из связок тростника укладывается рыболовная снасть: сети из хлопковых нитей с поплавками из маленьких высушенных тыкв, различной толщины лесы с медными крючками без бородки, гарпуны и, наконец, дубинки из тяжелого, прочного дерева на случай, если рыбакам повезет и им встретится морской лев. Старейшина рода, высокий худощавый мужчина, садится в лодку последним и отдает приказ об отплытии. По его предположениям лов сегодня будет удачным, и они вернутся с богатой добычей. А ведь такие дары моря, как скат, бонито, сардины, летучие рыбы, а также омары, креветки, крабы и осьминоги, никогда не залеживаются в корзинах после улова.


Рыбаки перед выходом в море тщательно готовились. Кроме чисто практических мер (подготовка наживки, крючьев, проверка сетей) они соблюдали в течение суток ритуальную чистоту. Теперь же, когда они уходят на промысел, их оставшиеся дома жены должны» хранить полное молчание, иначе рыба, услышав их разговоры, исчезнет. Такие запреты строго соблюдаются — никто не хочет рисковать уловом.


Проследив, как лодочки рыбаков скрываются в волнах, двинемся дальше, чтобы попасть в город.


Теперь тропинка вьется среди полей. Мочика — искусные земледельцы и возделывают множество полезных растений. Среди них кукуруза, различные виды тыкв и бобов, пепино (дынная груша), арракача, кабачки, стручковый перец, земляной орех — арахис, картофель обыкновенный и сладкий, маниок, якон, съедобная канна; хорошо вызревают здесь фрукты: авокадо, страстоцвет, гванабано, пакаи, слива-лукума, чиримойя, папайя (дынное дерево). Особые участки заняты хлопком.


На перуанском побережье дожди очень редки (иногда их не бывает в течение нескольких лет), и поэтому, чтобы получить хороший урожай, требуется искусственное орошение. Много тяжелого труда было затрачено древними земледельцами, чтобы обеспечить бесперебойную поливку полей. Так, например, вырытый в далекой древности канал Ла Кумбре, имеющий длину более 113 километров, и теперь, в XX столетии, еще несет чистую горную воду на сухое побережье. Там, где по пути проводимых каналов попадались глубокие ущелья, мочика строили мощные акведуки из сырцового кирпича. Один из них, пятнадцатиметровой высоты и длиной несколько километров, имеет массу, равную 1/3 пирамиды Хеопса. А сколько таких акведуков разбросано по соседним горным ущельям — их трудно сосчитать!



Охота. Роспись на сосуде


На полях, стараясь использовать утреннюю прохладу, усердно работают земледельцы; одни расчищают оросительные канавки, ведущие от канала, другие, наоборот, закрывают протоки на уже увлажненных участках. Их орудия труда очень просты: копательная палка и ручные совки. Кое-где разбрасывают удобрение — гуано — птичий помет, привозимый с небольших островков. Ведь именно перуанским индейцам человечество обязано открытием этого ценного удобрения.


Тропинка, по которой мы идем, выходит на большую, обсаженную деревьями дорогу, идущую с гор к столице. Она очень широка — почти десять метров, по обеим сторонам ее на определенном расстоянии друг от друга стоят небольшие домики. В них дежурят специальные гонцы, для быстрой передачи известий, что-то вроде современной эстафеты. Вот у входа такого домика сидит, напряженно всматриваясь в даль, один из бегунов. Завидев, что от соседнего домика к нему бежит человек, он вскакивает и, выслушав на ходу сообщение, устремляется к следующему посту. А принесший весть останется отдыхать в хижине. Таких посыльных отбирают и третируют с детства. Труд их очень тяжел, и мало гонцов доживает до старости.


Неожиданно на дороге появляется целая процессия. Впереди на носилках, удобно раскинувшись, сидит пышно одетый человек. За ним движется толпа людей в скромных одеждах, нагруженных сетями, дротиками, копьеметалками, различного рода палицами, духовыми трубками и другим оружием. Обращает на себя внимание, что ни у кого нет обуви (мочика обычно ходят босыми), но на ногах особой краской тщательно нарисованы изящные сапожки. Очевидно, это какое-то знатное лицо возвращается в город после охоты в предгорьях. Конечно, так и есть! Вот и добыча: два жирных оленя, большая ящерица-игуана и множество разнообразных птиц. Охота была успешной!


Последуем за этой процессией и войдем в столицу.


Дома в ней разбросаны свободно, никакой продуманной планировки здесь не чувствуется. Осмотрим одно из ближайших жилищ. Оно стоит на небольшом возвышении, сложенном из неотесанных камней. Стены возведены из прямоугольных сырцовых кирпичей; крыша настлана из тростника, лежащего на жердях из рожкового дерева. Жерди эти, однако, вверху не сходятся, оставляя узкое отверстие: через него внутрь проникает воздух и свет, ведь окон в доме не имеется. С передней стороны пристроена небольшая крытая терраса, а сзади виден внутренний дворик.


По множеству сосудов, стоящих рядами на дворе, мы догадываемся, что попали в жилище гончара. Воспользуемся случаем и ознакомимся с его работой.


Во многих музеях мира замечательные керамические изделия мочика являются гордостью их хранителей. Неудивительно поэтому, что при взгляде на находящиеся здесь художественные сокровища и наши глаза разбежались. Поначалу трудно остановиться на чем-либо одном, чтобы внимательно рассмотреть.


Помимо простых по форме сосудов, предназначенных для хозяйства, здесь стоит много образцов фигурной керамики. Глядя на них, трудно осознать, что перед нами обычные сосуды, а не произведения большого искусства, с таким мастерством они выполнены. Любой из них кажется статуэткой. Удивляет необыкновенная жизненность и грация фигур, правдивость их изображения. Вот разъяренный воин на бегу высоко поднял палицу, готовый поразить врага… Рядом пожилая горбатая женщина сидит на поджатых ногах, отдыхая после долгого пути. Умелая раскраска белой, черной, красной и коричневой красками еще более усиливает впечатление… Двое юношей, примостившись на камне, самозабвенно играют на флейтах, один из них даже полузакрыл глаза, чтобы полнее отдаться музыке… А пленный в разодранной одежде, со связанными за спиной руками и толстой веревкой на шее мрачно смотрит перед собой: он хорошо знает, что ожидает его в недалеком будущем. Фигуры так выразительны, что не сразу замечаешь искусно помещенную сзади ручку и горлышко сосуда.


В следующем ряду стоят сосуды, изображающие многочисленных богов, духов и демонов, которые, по религиозным представлениям мочика, владычествуют на земле и под землей, в воздухе и в океанской глуби. Вот получеловек-полусова, держащий в левой руке отрубленную человеческую голову. Рядом с ним дух кукурузы; раздутое, шарообразное туловище его составлено из больших початков с отборными крупными зернами, а голова человеческая, с большими глазами и ушами. Спокойному, благожелательному выражению лица не мешают даже две пары больших клыков, торчащих изо рта вверх и вниз, — характерная особенность многих древнеамериканских божеств плодородия. По такому же принципу изображены и духи картофеля, тыквы и других овощей — туловище у них всегда в виде самого плода, а голова антропоморфная. Среди них много раскрашенных, но встречаются и сплошь одноцветные, с угольно-черной, блестящей как металл поверхностью. Это достигается особым обжигом.


С мягким юмором вылеплены сосуды, изображающие животных. Вот опьяневшая обезьяна; она вдоволь напилась хмельного напитка и теперь, обняв лапами кувшин, смотрит на вас веселыми, озорными глазами. Олень с ветвистыми рогами, плотно усевшись на скрещенные задние ноги, сосредоточенно бьет в небольшой барабан. У ламы, нагруженной тюками, весьма недовольное выражение: ей вовсе не хочется отправляться с таким тяжелым грузом в дальнюю дорогу. Рядом молодая, мать-пума, грациозно раскинувшись на земле, кормит трех детенышей, у них же забавный серьезно-деловой вид. Есть здесь и статуэтки, которые совсем не соответствуют нашим моральным нормам, они покажутся нам просто неприличными. Это, однако, вовсе не так. У мочика, как и у большинства других народов древности, плодородие животного и растительного мира было предметом основной и неустанной заботы. В связи с такими представлениями существовало много обрядов и обычаев, которые для современного человека абсолютно чужды или неприемлемы. Для таких культовых церемоний и созданы нашим скульптором эти сосуды и статуэтки.



Старик. Портретный сосуд


Особняком стоят два сосуда в виде человеческих голов. Это в сущности скульптурные изображения людей, и только изогнутая кольцеобразная ручка с трубчатым отростком вверху, соединяющая шею с затылком, выдает их подлинное назначение. Лица поражают своей жизненностью и одухотворенностью, перед нами несомненные портреты. Вот молодой мужчина со спокойным и властным выражением лица. От мягкой, расшитой прихотливым геометрическим узором шапки под подбородок идет широкая лента; затылок прикрыт платком. Конечно, это очень знатный человек. Совсем по-другому выглядит второй. Впалые щеки, морщинистый лоб, острые скулы, тонкие плотно сжатые губы, под которыми угадываются беззубые десны, — все говорит о долгой и нелегкой жизни. Вытекший левый глаз, прикрытый веками, свидетельствует, может быть, о какой-то давней битве. Судьба этого человека была далеко не такой радужной, как первого.



Правитель. Портретный сосуд


Мастера мочика в таких сосудах оставили великолепную серию подлинно реалистических портретов. В центре их внимания в этот период неизменно находился индивидуальный человек со всеми присущими ему достоинствами и слабостями. Каждая черта, способствовавшая психологической характеристике изображаемого, отмечалась и увековечивалась. Поэтому «лицевые сосуды» мочика, как их иногда называют, бесспорно являются вершиной развития портретного искусства народов древней Америки.


Сам гончар в это время занят изготовлением нового сосуда. Он берет форму, состоящую из трех частей, и тщательно промазывает животным жиром. Затем вкладывает в нее заранее приготовленные тонкие пластинки влажной глины и плотно вжимает их так, чтобы они повторили все детали оригинала. Затем все выставляется на солнце для просушки.


Пока части будущего сосуда сушатся, мастер не сидит без дела. Он готовит другую форму. Взяв модель — фигуру совы — и смазав ее также жиром, он облепляет ее толстым слоем глины, плотно прижимая ее руками. Медный ножик завершает начатое: новую форму разрезают на две части, которые снимаются с модели и тоже отправляются на просушку. Такую форму можно использовать несколько раз.


Тем временем части первого сосуда уже готовы — жаркое полуденное солнце сделало свое дело. Гончар вынимает их из формы и соединяет с помощью той же глины в одно целое. Швы тщательно заравниваются как снаружи, так и изнутри; даже самый внимательный глаз их обнаружит далеко не сразу! Наконец присоединяется дно и сосуд готов полностью. Мастер купает его в жидком глиняном растворе и снова выставляет на солнце. Теперь он будет уже просушиваться значительно дольше. После этого готовые изделия тщательно полируются костяными лопаточками и обжигаются. Сделать красивый и прочный сосуд не так-то просто и легко!


Не думайте, однако, что работает лишь сам мастер. Вся его семья и ученики помогают ему. В одном углу двора дети прилежно месят глину, заботливо удаляя самые мельчайшие камешки, ведь глина должна быть совершенно однородной. В другом углу жена в вырытой в земле печи обжигает готовые изделия. А на террасе один из учеников расписывает сосуд, под его уверенной кистью на желтовато-белом фоне тулова один за другим появляются причудливые чудовища; в. них фантастически смешаны черты змеи и улитки.


Осматривая произведения гончара и наблюдая за его работой, мы провели немало времени. Скорее в путь, чтобы успеть побольше увидеть! В нашем распоряжений осталось немногим больше половины дня.


Проходя мимо другого дома, мы видим несколько лам, меланхолично жующих кукурузные стебли и. листья альгарробы. Эти животные, относящиеся к семейству камелидов (то есть верблюдовых), играют очень важную роль в хозяйственной жизни древних обитателей Перу и Боливии. На них перевозили грузы (конечно, небольшие), их использовали как источник мяса, шерсти, приносили в жертву богам.


Вдали виднеются два массивных сооружения, напоминающие по внешнему облику пирамиды. Не осмотреть их, конечно, невозможно! Мы быстро проходим мимо множества низких прямоугольных домов, похожих на жилище скульптора, — здесь живут такие же рядовые обитатели столицы. Кое-где один комплекс или квартал отделен от другого невысокой стеной: родовые принципы имеют еще частичную силу. Дома перемежаются садами и огородными участками, в середине их виднеются небольшие водоемы. Ближе к центру постройки становятся выше и роскошнее — это жилища знати и жрецов. Время от времени встречаются и храмы, стоящие на низких платформах.


Но вот мы приблизились к центру. Он состоит из приземистого здания — дворца правителя и двух грандиозных пирамид, расположенных на краю обширной площади. Осмотрим большую из них.


Это сооружение, которому позже дали произвольное название Пирамида Солнца, покоится на могучей платформе восемнадцатиметровой высоты, члененной на пять уступов. Чтобы обойти ее, потребуется немалое время, ведь периметр платформы равен почти километру. Поэтому мы лучше поднимемся по широкой шестиметровой лестнице, ведущей на северный конец платформы. На противоположной стороне ее находится сама пирамида, вблизи она еще больше подавляет своими размерами: семь ступеней ее поднимаются на высоту 40 метров, а сторона базы равна 103 метрам.


На плоской вершине пирамиды маленький деревянный храм, похожий с виду на обыкновенный жилой дом. Заглянув внутрь, мы убеждаемся, что он состоит всего лишь из одной комнаты; она почти пуста, в ней стоит несколько сосудов да в середине глинобитного пола торчит воткнутый большой стебель сухого тростника. Никого из жрецов здесь нет.


Полюбуемся видом цветущей долины, зеленовато-синим бархатом Тихого океана и снежными шапками Андов — с сорокаметровой высоты все видно как на ладони — и поспешим ко второй пирамиде. Пирамиде Луны. Она не уступает первой и своими размерами, и сложностью архитектурного замысла. Древние зодчие не любили повторяться, и этот храмовый комплекс имеет свои оригинальные в планировке и украшениях черты. Он выстроен близ небольшой горы, также играющей определенную роль в некоторых культовых церемониях.


Все сооружение представляет собой платформу высотой в 21 метр; с центральной и южной сторон ее расположено по шесть уступов. Склоны платформы сплошь покрыты прихотливым рельефом, выполненным по сырой глине: звери, птицы, какие-то сказочные существа заполняют все плоскости. Главное, однако, в Пирамиде Луны — это многокомнатный храм, расположенный на ее вершине. Стены его расписаны многоцветными фресками, и, конечно, не осмотреть их нельзя.


На внешней поверхности стен черной, белой, красной, желтой, светло-синей, ярко-розовой и коричневой красками изображены дела и подвиги нескольких мочикских божеств. Пантеон народов побережья Перу очень многочислен. В этих богах олицетворены все основные силы природы, как благодетельные, так и враждебные человеку. Вот на левой фреске одно из главных божеств вытаскивает из волн океана на прочной лесе огромную рыбу, похожую на гигантского тунца, — злобного духа — повелителя морских глубин. Напрасно тот в бессильной ярости раскрывает свою зубастую пасть, таращит глаза и угрожающе машет плавниками, усаженными крючковатыми шипами, — демону моря не уйти! Доброе божество стоит, широко расставив ноги, и двумя руками тянет лесу; морщинистое лицо его с выдающимися изо рта клыками и кошачьими усами спокойно, но две змеи, извивающиеся у пояса, выдают его внутреннее возбуждение. У ног его расположилась собака, вокруг борющихся шумно носятся птицы бакланы — его помощники, а подчиненные морского демона — рыбы — лежат неподвижной кучей на прибрежном песке<[33].


На другой фреске это же божество, повалив на землю страшного вампира, сосущего ночью у людей кровь, острым топором отрубает ему голову. Поверженный тщетно пытается достать бога большими кривыми ногтями. От места схватки по цветущему лугу в ужасе бегут, оглядываясь, слуги вампира — двухголовые зубастые демоны, но им уже перерезают дорогу добрые духи в виде полулюдей-полуптиц колибри, вооруженные боевыми булавами и щитами.


Внутри храма на фресках мы видим другое благодетельное божество. Вот оно шелушит початки кукурузы, обучая людей пользоваться этим замечательным злаком. Вот оно держит в руках радугу, изображенную в виде двухголовой змеи, чтобы влага беспрепятственно орошала поля. А на следующей фреске бог в пышном головном уборе и с большим золотым кольцом в носу обучает человека искусству гадания. Он сидит на песке, скрестив ноги и держа правой рукой перед глазами что-то похожее по форме на огромный боб<[34], с увлечением объясняет начертанные на нем символы. Перед ним в почтительной позе сидит слушающий и держит наготове другие бобы. Истолкованные лежат между ними на песке.


У стены напротив входа стоит величественная деревянная статуя: полный мужчина в короткой набедренной повязке и высоком головном уборе из разноцветных перьев держит перед грудью землекопалку. Тело покрыто татуировкой, изображающей стилизованных птиц и змей. Это одно из божеств мочика, праздник которого будет отмечаться завтра, поэтому его статую и вынесли сюда. В других помещениях храма мы увидим остальных богов и богинь, они дожидаются своей очереди.


В небольшой комнатке на глиняном полу сидит пышно одетый человек — жрец — и задумчиво передвигает разноцветные камешки на прямоугольной плите. Она разделена на квадраты, а в одном углу ее сделана многоступенная пирамида. Это своеобразный счетный прибор, при помощи которого жрец делает вычисления для календаря. Вот считающий передвинул камешек с одного поля на другое, и теперь он уже обозначает не единицу, а число девять. Не так-то просто заниматься здесь математикой! Надо очень многое знать и помнить, так как записей не ведется.


Выходим снова наружу. После полутемного помещения яркие солнечные лучи сперва ослепляют нас, но скоро глаза осваиваются. Бросим прощальный взгляд на пирамиды и двинемся дальше.


И Пирамида Солнца и Пирамида Луны сооружены из огромного количества необожженных прямоугольных кирпичей-адобов. Подсчитано, например, что на Пирамиду Солнца их пошло более 130 миллионов. Адобы изготовлялись прямо на месте при помощи специальных форм. Кое-где для большей прочности здания среди кирпичей проложены большие брусья из рожкового дерева — альгарробы. Строили пирамиды общинники, согнанные из соседских поселений. Оба эти сооружения воздвигались в течение нескольких поколений, причем в толще часто устраивались гробницы. Неподалеку от пирамиды расположено невысокое здание. Внутри его сидят, скрестив ноги, девушки — их более десяти. Перед каждой вертикальный ткацкий станок, верхняя планка которого прикреплена к тонкой деревянной колонне — поддержке, а нижняя — к поясу ткачихи. Несколько пожилых женщин расхаживают между работающими, наблюдая за порядком. Нити (уже окрашенные) состоят из смеси шерстяных и хлопковых волокон, и ткани получаются очень красивые. Но это здание не ткацкая мастерская, как можно было бы предположить, а своеобразный женский монастырь, в котором живут молодые девушки, посвященные Луне. Основное занятие их — тканье праздничных одежд жрецов и сановников. Иногда они принимают участие и в культовых церемониях. Позже в государстве инков существовали подобные монастыри, но жившие в них девушки считались невестами Солнца. Труд ткачих кропотлив и тяжел. Ученые подсчитали, что на изготовление сравнительно простой неорнаментированной ткани размером семнадцать квадратных метров требовалось более тысячи человеко-часов. Не удивительно поэтому, что здесь мы не услышим веселого девичьего щебета.


Воспользовавшись своим правом проникать повсюду беспрепятственно, осмотрим теперь дворец правителя. Он стоит на небольшом трехметровом возвышении, белые стены его ослепительно сияют на солнце. На крыше из тростника, так же как и на крышах храмов, укреплены изображения священных животных: лисы и собаки; оба они связаны с лунным культом.


У входа во дворец суетится множество пышно одетых придворных и слуг, первые ожидают приема у владыки, вторые заняты повседневными делами. Проскользнем мимо них и войдем в парадный зал. Он вовсе не так велик, как можно было бы предполагать, и немногим больше наших обычных комнат. Против входа, на невысоком помосте под балдахином, неподвижно сидит верховный правитель страны мочика. Он только что выслушал доклад начальника каналов, что с водоснабжением земель все обстоит хорошо. Одеяния его заслуживают специального описания. Несмотря на жару, властелин облачен в несколько одежд. На нем набедренная повязка, нижняя юбка, нательная рубашка без рукавов из тонкой, редкой ткани, расшитая красными узорами верхняя юбка немного не доходящая до колен, и рубашка из плотной белой ткани, также украшенная богатой вышивкой; она слегка спускается на верхнюю часть юбки. У верхней рубашки есть рукава, но они короткие и не доходят до локтей.


На голове владыки страны круглая шапочка, с которой на затылок и шею спускается белоснежный платок; на шапочке укреплен огромный тюрбан из ярко-алой ткани с золотыми и серебряными фигурками божеств и животных. Чтобы он не соскользнул на сторону к краям тюрбана пришит плотный ремешок, уходящий под подбородок. Два пояса с серебряными бляшками, массивные круглые серьги, большой золотой диск с рельефным изображением победоносного божества, висящий на груди правителя, и церемониальный медный нож с золотой рукояткой в виде птицы дополняют его наряд.


При взгляде на лицо владыки мы сразу узнаем его. Ведь это оно было изображено на фигурном сосуде, который мы рассматривали на дворе гончара. Только в действительности он выглядит несколько старше и менее величественно, — очевидно, скульптор немного польстил оригиналу.


Пока он находится в одиночестве, осмотрим парадный зал. Стены его, так же как и в храме, украшены росписями, но здесь они имеют совершенно иной характер. Все заполнено изображениями боевых сцен. Вот слева в пустынной местности, среди песчаных холмов поросших кактусами, ожесточенно схватилась группа воинов, они сражаются попарно. Один бросает камень, защищаясь в то же время небольшим круглым щитом от удара короткого копья. Собаки, которых мочика специально дрессировал для боя, кусают его за ноги; на животных надеты специальные панцири. Двое других замахнулись друг на друга булавами. А воин слева уже нанес противнику удар палицей, и кровь из разбитой головы брызжет в разные стороны. На правой стене изображена торжественная процессия победителей они гонят перед собой врагов. Побежденные раздеты догола, на шее у каждого из них — петля из толстой веревки, концы которой сжимают в левой руке герои; в другой они несут и свое, и захваченное оружие. Большинство пленных держатся за разбитые носы, из которых каплет кровь; лишь один, обернувшись к своему врагу, проклинает его, показывая на него пальцем. А дальше на фреске видна торжественная церемония жертвоприношения божеству войны: пленных сбрасывают с высокого утеса. Тела убитых разрезают на куски, чтобы хранить потом дома как трофеи. На самой высокой вершине стоит божество, держа в одной руке нож, в другой — отрубленную человеческую голову, и с удовольствием наблюдает за происходящим.



Победители и пленники. Роспись на сосуде


Все эти сцены изображены в богатой красочной гамме, смелой уверенной кистью, очень живо. Видно, что над росписями здесь работал талантливый живописец.


К ногам неподвижно застывшего правителя вдруг подкатывается какой-то белый, покрытый черными пятнышками, меховой клубок, поскуливает и тычется в его ногу. Это детеныш пумы требует к себе внимания. Moчика часто держали в домах оленят, попугаев, обезьян детенышей пумы и приручали их. Один из таких питомцев и появился перед нашими глазами.


Неожиданно в зал входит высокий пожилой человек. Это алаек — управитель соседнего города, подчиненного владыке страны. Он побывал в нескольких битвах и в одной из них потерял ногу — об этом свидетельствует большой деревянный протез. На середине зала он прикладывает руки к груди, склоняется и в таком положении приближается к повелителю. Дождавшись, пока властелин обратит на него свой взор, алаек сообщает, что к столице приближается посольство могущественного народа, живущего в долинах рек Скаин и Ланта, в далекой южной части побережья. Он поспешил уведомить об этом событии повелителя. Какие распоряжения будут отданы по такому чрезвычайному случаю?


Царь после минутного размышления приказывает с почетом встретить послов на границах города, он даст им аудиенцию.



Жертвоприношение. Роспись на сосуде


Ллаек исчезает, а властелин принимается играть с детенышем пумы. Он заинтересован услышанным известием.


Между тем по улицам города медленно шествует торжественный кортеж. Впереди идет отряд воинов мочика, расчищая дорогу: посмотреть на послов сбежалось немало зевак. За ними следуют два скорохода (так положено по обычаю), а через десяток шагов в клубах поднявшейся пыли движется алаек с гостями. Послов несут в носилках, их четверо. Глава посольства, сурового вида старый индеец, одет необычайно пышно: на нем длинная красная мантия, расшитая фигурами фантастического зверя, похожего на кошку, но с антропоморфной головой — это изображено главное божество его народа. Нижняя часть лица старика прикрыта полумаской из тонкой золотой пластины, от верхних углов ее к щекам поднимаются два нешироких «уса». Три других посла, люди среднего возраста, одеты в мантии фиолетового цвета со сложным геометрическим орнаментом. На головах, удлиненных из-за искусственной деформации, невысокие круглые шапки из ковровой ткани. Позади послов несколько носильщиков несут тюки, в которых упакованы подарки царю, присланные правителем народа Скаин.


Процессия приближается к дворцу. Алаек торопливо ковыляет по ступеням, теперь уже покрытым ярким разноцветным ковром, и скрывается в здании — он спешит уведомить повелителя о прибытии послов. Гости не спеша вылезают из носилок, их приветствуют придворные; идет обмен обычными любезностями. Но вот алаек снова появился в дверях и делает пригласительный жест: правитель ждет посланцев Юга.


Когда глава посольства поднимается по ступеням, порыв ветра распахивает его мантию, и многие из присутствующих видят три высушенные человеческие головы, прикрепленные к его поясу. Они значительно меньше по величине, чем это можно ожидать. Никого это не удивляет — все знают, что жители южного побережья особо умело мумифицируют головы побежденных врагов и могут уменьшать их до размеров маленькой тыквы. Волнует другое: если посол облачен в военный наряд (головы на поясе и ожерелье из человеческих зубов на шее), значит, речь пойдет о войне.


После приветствий послы занимают места напротив трона правителя и начинается церемония подношения подарков. Один за другим входят слуги и раскладывают на полу перед царем свертки тканей, то плотных, как парча и бархат, то тонких, как газ или тюль. Сложные, многоцветные рисунки, вытканные или вышитые на них, показывают вооруженных воинов, различных животных и птиц. Часто эти фигуры многократно повторяются в различных цветовых сочетаниях, располагаясь то горизонтальными, то вертикальными рядами или в шахматном порядке. Блистают яркими красками знаменитые расписные сосуды Скаина, на них видны изображения птиц, рыб, насекомых, различные растения или женские лица с большими миндалевидными глазами. На других изображен кошачий бог: в передних лапах он держит трофеи — головы людей. Мелодично звенят складываемые грудой золотые украшения: ручные и ножные браслеты, нагрудные диски, серьги. Подарков очень много, и повелитель мочика понимает, что поручение у послов очень серьезное.


Правитель выражает благодарность за присланные дары и начинает деловую часть встречи. Выясняется, что властелин Скаина предлагает мочика совместный военный поход на жителей долины Теах, лежащей между их государствами. Мочика нападут на них с севера, а войска Скаина с юга. Царь говорит, что ему необходимо посоветоваться со своим предком, и поэтому он даст ответ завтра. А пока он просит гостей разделить с ним трапезу.



Ритуальный бег. Роспись на сосуде


Начинается пир. Послы неоднократно выражают вежливое восхищение подающимися блюдами. Действительно, свежезажаренные морские свинки<[35] с отварными земляными орехами и острой подливкой из перца очень вкусны. Не уступают им по продуманности приготовления и различные рыбы с овощами, яйца игуаны со сладким картофелем и другие яства. Кукурузные лепешки подаются еще теплыми, их пекут прямо к столу. Хмельной напиток кочо вроде пива, изготовленный из кукурузы, вино из перебродившего сока растения кабуйа льются рекой. На десерт подаются фрукты: гванабано, чиримойя, авокадо, папайя. После еды правитель и гости направляются на отдых. Но перед этим правитель отдает распоряжение: завтра на равнине около города состоится церемония священного бега в честь послов. Пусть лучшие и проворнейшие приготовятся к ней.


Мы провели во дворце немало времени. Покинем его и возвратимся на берег Тихого океана: никак нельзя упустить великолепное зрелище заходящего солнца.


Раскаленный багровый диск плавно опускается в океанские волны. По мере приближения к воде он словно убыстряет свое движение. Вот уже половина его скрылась в темно-зеленой глубине, от оставшегося полукруга к берегу бежит зыблющаяся солнечная дорожка. Еще несколько минут, и дневное светило, словно приподнявшись на прощальное мгновение, бросает последний луч и исчезает на отдых. Быстро темнеет, сумерек здесь почти нет. Только ледяные вершины Андов еще окрашены в зловещий малиновый цвет и рдеют в вышине, как раскаленные угли.


Теперь мы можем закончить наше затянувшееся путешествие. Возвращаясь назад по затихшему городу (жители его рано ложатся спать и рано встают), мы вдруг замечаем в одном из домов свет. Почему же здесь не спят? Что-нибудь случилось?


Входим в жилище. По убранству его сразу становится ясно, что люди здесь живут бедно: охапки кукурузной соломы вместо постелей, едва прикрытые полосами грубой ткани, примитивный ткацкий станок, зернотерка и несколько других предметов домашней утвари — вот и все, чем обладают хозяева. Глава семьи, пожилой мужчина, неподвижно лежит на постели, закрыв глаза: его одолевает тяжелая лихорадка. Чтобы помочь ему, родные пригласили шамана, известного своими многочисленными исцелениями. Он явился сразу же после захода солнца и уже начал процедуры. Потратим несколько минут и понаблюдаем за ними.


Лечебные действия начались с того, что шаман тщательно окурил все тело больного табачным дымом от большой сигары, которую он держал во рту. Табак считается у мочика, да и у многих других индейских народов Южной Америки, очень сильным медицинским средством. Затем он вынул из своей сумки пригоршню семян растения эспинго и подбросил их вверх. Склонившись над разлетевшимися семенами, врачеватель долго изучал их расположение — это один из видов гадания. Теперь, после выяснения причин болезни, можно приступить к дальнейшим действиям.


Шаман выпивает большую чашу настоя из высушенных кусков кактуса сан-педро. Ему это необходимо, чтобы добиться экстатического состояния. Скоро зелье действует, и он, покачиваясь, начинает петь заклинания. Одновременно он потрясает погремушкой и щелкает бичом. Затем, отложив их, но не прерывая заклятий, шаман приступает к массированию тела больного. Темп песни становится все более быстрым, движения рук учащенными. Вот врачеватель наклоняется, припадает к груди больного и энергично что-то высасывает, время от времени сплевывая в стоящую рядом бутылку из высушенной тыквы. Так он удаляет то, что послужило причиной болезни. Наконец, после особенно долгого высасывания, шаман с торжествующим видом поднимается на ноги, вынимает изо рта небольшой камешек и, подняв высоко в руке, показывает его. Свершилось! Всем присутствующим, боязливо наблюдающим за обрядом, становится ясно: источник болезни извлечен!


Больному сразу становится легче, он заявляет об этом. Шаман дает ему целебное питье — позже оно станет известным во всем мире под названием перуанского бальзама — и натирает его тело мазью из жира ламы, смешанного с различными травами, измельченными в порошок. Теперь больной должен полежать несколько, дней в покое и принимать бальзам, тогда болезнь совершенно оставит его, говорит врачеватель.


Мы незаметно удаляемся из дома, чтобы не мешать семье выразить свою благодарность шаману и рассчитаться с ним. На небе уже сияют крупные южные звезды и месяц. На нем, по представлениям мочика, живет бог-лис. Это второе по значению божество в их пантеоне, от него зависит очень многое, поэтому-то крыша дворца и украшена его изображениями.


Наш путь лежит мимо Пирамиды Солнца. У подножия ее лестницы мы замечаем богато украшенные носилки и четырех дремлющих рабов-носильщиков. Кто же может быть в это позднее время на пирамиде?


Войдя в храм на вершине, мы застаем там, к нашему удивлению, правителя. При мерцающем свете небольшого светильника он выливает в полый стебель тростника, укрепленный в полу, кочо из фигурного сосуда в виде совы. При выливании сосуд издает тихий приятный свист: специальные перегородки внутри его гончар расположил так, что струя воздуха проходит через свисток в горле. Такие сосуды дошли и до нашего времени, несколько экземпляров их находится в собраниях Государственного Эрмитажа и Музея антропологии и этнографии Академии наук СССР в Ленинграде.


Царь поит напитком душу своего предка. Глубоко в толще пирамиды находится гробница, в которой лежит мумия. Лицо ее прикрыто чеканной маской из золотого листа, вокруг тела стоят сосуды из драгоценных металлов и глины, разложены различные украшения и оружие. Погребения правителей мочика отличались очень большим богатством. Не случайно после испанского завоевания белолицые грабители, разрушив одну из таких пирамид, добыли оттуда золотых и серебряных изделий на сумму 278 174 золотых кастельянос, что примерно равно 55 миллионам рублей, считая только стоимость металла. А ведь это были прежде всего замечательные памятники искусства. Невежественные и хищные конкистадоры пустили их на переплав, и художественные сокровища мочика погибли бесследно. И в самой Пирамиде Солнца кладоискатели в 1602 году добыли 29 килограммов золота!


Тростниковая трубка соединяет гробницу с храмом; пользуясь ею, правитель в необходимых случаях совершает возлияние душе умершего. Теперь правитель хочет посоветоваться с предком о походе на Теах: он был великим полководцем, и его суждение особенно важно. Приняв большую порцию наркотического снадобья, правитель усаживается на полу около тростника и ждет, когда дух покойного объявит свое решение.


Не будем ждать этого и спустимся с пирамиды. Тихий ночной ветерок приятно обдувает лица после духоты маленького храма. Давно уже настала пора отдыха, и мы можем закончить наше путешествие по столице мочика.


Глава 5. День в Тикале


В Тикале — пустые дома, дворцы и храмы.

Триста воинов ушли отсюда со всеми домочадцами…


М. А. Астуриас. Легенды Гватемалы (Перевод Н. Л. Трауберг).



Блестящая культура древних майя, достигшая расцвета во II–IX веках н. э. на территории современных центральноамериканских государств Мексики, Белиза, Гватемалы и западных частей Гондураса и Сальвадора, привлекает внимание не только ученых. Широкий круг людей других специальностей, интересующихся историей и развитием древних цивилизаций, постоянно расхватывает и внимательно читает все публикации о древних майя, И это неудивительно. Большие города с монументальными зданиями среди непроходимых тропических лесов, великолепные скульптуры, яркие многоцветные фрески, замечательное художественное ремесло, сложная система письменности, развитые математика и астрономия, врачевание — вот характерные черты древне-майяской культуры.


За последние годы благодаря многочисленным археологическим раскопкам, расшифровке иероглифического письма и новым научным исследованиям наши представления о жизни майя в этот период значительно изменились и расширились. Теперь мы знаем, что у майя того времени было раннеклассовое общество, основанное на труде общинников и рабов, существовало несколько десятков городов-государств, стадиально близких к ранним государственным образованиям Древнего Востока. Наиболее крупными из них были города-государства с центрами Цибильчальтун, Паленке, Йашчилан (на территории современной Мексики), Алтар де Сакрифисьос, Сейбаль, Тикаль, Йашха, Киналь (Гватемала), Альтун-Ха (на территории Белиза), Копан (Гондурас), Чальчуапа (Сальвадор). Все эти названия условны и даны городищам археологами: древнемайяских названий данных государств мы пока еще не знаем.


Самым крупным и, возможно, древнейшим городом-государством майя был Тикаль, развалины которого находятся в тропическом лесу гватемальского департамента Петен. Начальные этапы его развития относятся к 600 годам до н. э., а заключительный падает на IX век н. э. Таким образом, Тикаль существовал около полутора тысяч лет. Попытаемся мысленно перенестись в эту столицу древних майя, чтобы представить себе жизнь ее обитателей в конце VIII века н. э.


Раннее утро, рассвет едва брезжит. Но по дороге к центру города мы уже повсюду видим огоньки домашних очагов — женщины готовят завтрак, — а кое-где и склоненные фигуры мужчин на полях. Близится уборка урожая, и время не терпит.


Тикаль — огромный город, и планировка его своеобразна. На много километров во всех направлениях от главного центра тянутся храмы, дворцы, площади, дома и сады, расположенные в живописной долине Хольмуль. Так как основой хозяйства древних майя было подсечно-огневое земледелие и огородничество, то нас не удивляет, что городские районы с монументальными зданиями перемежаются с участками, занятыми тропическим лесом (они оставлены под будущие посевы), полями и огородами. Вся площадь Тикаля вместе с пригородами, выглядящими нередко как самостоятельные городки, превышает пятьдесят квадратных километров. В центральной части его археологи насчитывали остатки более трех тысяч зданий. А население в столице, по современным представлениям, совсем небольшое — 49–50 тысяч человек. Но это не должно нас удивлять — города древних индейцев Гватемалы в силу своей специфики были несхожи с современными не только в этом. Чем ближе мы подходим к центру, тем величественнее и выше становятся здания. Большинство их стоит на стилобатах — невысоких прямоугольных площадках, облицованных штуком — своеобразным цементом, который майя приготовляли из гашеной извести. Но над всеми постройками столицы царят шесть огромных ступенчатых пирамид, увенчанных храмами. Как и древнеегипетские пирамиды, они служат целям заупокойного культа тикальских владык, но по своей форме отличаются от мемфисских. Тела их состоят из нескольких гигантских уступов, членящих монолит на отдельные плоскости, или этажи; этим они несколько напоминают уже знакомый нам монумент Джосера. На одной стороне пирамиды расположена величественная широкая лестница, ведущая к входу в святилище наверху.



Пирамидальный храм в Тикале


Подойдем к самой высокой, тело ее разделено на девять мощных уступов, окрашенных в красный цвет. Археологи условно называют эту пирамиду храмом IV, или Храмом двухголовой змеи, так как древнее название ее неизвестно. Этот храм — самое высокое здание, когда-либо воздвигнутое майя; он построен совсем недавно, каких-нибудь двадцать — тридцать лет тому назад, отцом теперешнего правителя Тикаля. Чтобы рассмотреть как следует все украшения на лепном фризе, нам придется довольно далеко отойти от подножия: ведь высота всей постройки равна семидесяти метрам. Хорошее представление о таких размерах дает современный высотный дом примерно в 25 этажей.


У самого подножия пирамиды стоит кучка пышно одетых людей, они тихо переговариваются между собой и, очевидно, кого-то ожидают. Здесь же на земле — паланкин, покрытый тонкой белой тканью; рабы-носильщики растянулись подле него и отдыхают.


Рискнем подняться по бесконечным крутым ступеням Храмовой лестницы. С каждым шагом вверх все больше и больше захватывает дух: лестница очень крута, ступени узки (на них нельзя даже поставить полностью ступню), а перил или чего-нибудь другого, за что хотелось бы ухватиться, нет и в помине; невольно мелькает мысль: как бы не оступиться. Но зато как хорош постепенно раскрывающийся все шире и шире вид на город и окружающие его джунгли! Первые лучи солнца уже золотят разноцветные вершины храмов и ближние отроги соседних гор, но дома внизу еще покрыты утренними тенями.


Мы уже достигли восьмого уступа. Здесь кончается большая лестница. На девятый уступ, к дверному проему расположенного на нем святилища, ведет другая — еще более узкая и крутая. Передохнем минутку-другую на площадке, охватывающей основание святилища со всех четырех сторон, и взглянем еще раз на лежащий перед нами город.


Отсюда ясно видно, что центр Тикаля, занимающий около шестнадцати квадратных километров, разделяется на несколько групп. Самая главная из них построена на искусственно выровненном куске земли вроде мыса, образуемого двумя ущельями: северным и южным. Эти лощины были перекрыты массивными дамбами так, что образовались искусственные озера. Они — основные источники снабжения водой обитателей Тикаля: ручьев и рек здесь поблизости нет. И дальше мы видим такие резервуары, окруженные группами деревьев. К ним уже тянутся цепочки женщин с сосудами — пора начинать готовить обед. Берега некоторых водохранилищ покрыты тщательно возделанными грядками, на таких огородах выращиваются разнообразные овощи. Все группы связаны между собой мощеными дорогами, покрытыми сверху плотным слоем штука. Иногда эти дороги (по-майяски — сакбеоб) пересекают на искусственных насыпях ущелья и болотистые места.


Прямо перед нами, в конце прекрасной магистрали, идущей от храма IV, находится западная площадь столицы. Вокруг нее и за ней расположены величественные здания, среди них гигантский храм-пирамида III. Вдали на небольшом возвышении виден Южный акрополь, правее от него, за храмовым озером, — еще одна площадь, окруженная семью храмами. Археологи так и называют ее — Площадь семи храмов. Перед ней расположена какая-то необычного вида постройка, около нее толпится очень много людей. Надо обязательно подойти к ней во время нашей прогулки и внимательно рассмотреть ее.


Переводим взгляд левее — перед нами возникает вид главной площади Тикаля. Это подлинное сердце столицы. На восточной и западной сторонах ее гордо поднимаются к небу два могучих храма, по высоте почти равных тому, на котором мы стоим. Это храмы I и II (другие их названия: Храм гигантского ягуара и Храм масок), помещенные напротив друг друга. Оба они выстроены одним и тем же правителем — дедом теперешнего царя. Под пирамидой Храма гигантского ягуара, в небольшом сводчатом склепе, похоронен он сам, в храме II — его жена. В могиле царя рядом с телом помещен изумительный деревянный сосуд с крышкой, изображающей портрет покойного Изготовителя какао, так, по-видимому, звучало его имя. Сосуд этот покрыт мозаикой из небольших нефритовых пластинок, приклеенных к дереву смолистой массой. Для большей надежности в каждом кусочке камня (а их всего девятьсот!) просверлено отверстие и туда загнан деревянный гвоздик. Крошечная шляпка, тоже из нефрита, прикрывает каждое крепление. Много кропотливого, тщательного и искусного труда было затрачено мастером, создавшим это замечательное изделие!


С севера центральную площадь отграничивают расположенные четырьмя тесными рядами постройки Северного акрополя — одного из самых ранних комплексов города.


Еще левее, за крутым склоном храма I, открывается восточная площадь. На западной стороне ее расположен главный рынок Тикаля, он уже кишит народом, торговля здесь, как и во всех южных городах, начинается рано. Справа от него, среди небольших храмов, на берегу дворцового озера стоит длинное пятиэтажное здание — резиденция правителя. Надо непременно побывать и там. За озером видны здания Южного акрополя, рядом с ним вздымается еще одна могучая пирамида — храм V. А вдали на юго-востоке из зеленой массы деревьев проглядывает вершина Храма надписей, названного так по большой иероглифической надписи, помещенной на его фризе.


Древние майя разработали сложный и совершенный календарь, у них была очень точная система летосчисления. В нашей системе мы ведем отсчет от условной даты (так называемого года рождения Христа) и по ней определяем число прошедших с тех пор лет. Майя высчитывали дату числом дней, прошедших от августа 3114 года до н. э. (время создания современного мира согласно их верованиям). Поэтому неудивительно, что в надписи на гребне храма VI мы можем прочесть даты (переводя в наше летосчисление): 1139 год до н. э. и 457 год до н. э. Первая, конечно, говорит о каком-то мифологическом событии, а вторая явно относится к истории Тикаля.


Взглянем теперь снова на север. На одном из больших шоссе, вливающихся в восточную площадь, мы замечаем длинную цепочку людей, нагруженных тяжелыми вьюками. Это носильщики грузов: у майя не было никаких тягловых животных. Перед нами торговый караван, отправляющийся в приморские области за солью.


Тикаль не только столица государства, но и большой торговый центр: купцы с самыми разнообразными товарами прибывают сюда и отправляются отсюда чуть ли не каждый день. Удачное расположение города в самом центре страны, где скрещиваются торговые пути, немало способствовало развитию и процветанию Тикаля.


Отдохнув немного на площадке, мы поднимаемся на последний уступ и останавливаемся перед входом в святилище. Дверей в собственном смысле нет, их древние майя не знали, перед нами просто дверной проем с прикрепленной в качестве занавеса красивой циновкой. Снаружи стены святилища покрыты толстым слоем розовато-желтой известковой штукатурки без всяких рельефов, только на карнизе фасада помещены три лепные колоссальные маски, изображающие головы божеств, каждая величиной не менее человеческого роста. А на плоской крыше храма возвышается еще одно сооружение: большая, толстая, слегка суживающаяся кверху стена, богато украшенная спереди лепными изображениями. Здесь и фигуры божеств, и надписи, и различного вида сложный прихотливый орнамент. Такие стены — археологи называют их кровельным гребнем — майя часто воздвигали на крышах своих зданий, чтобы они казались еще выше и красивее.


Откинем циновку и войдем в храм. Сначала мы ничего не увидим — наши глаза ослеплены лучами утреннего солнца, играющими на светлых стенах. Через несколько секунд, когда наши глаза освоились с таинственным полумраком, мы начинаем осматривать внутренность святилища. Оно невелико и состоит из трех узких комнат, расположенных одна за другой. Сразу же поражает разница между внешним и внутренним объемами постройки. Стены ее чрезвычайно массивны. Это и понятно, строители майя не знали настоящего, или замкового, свода, поэтому, чтобы перекрытия не проваливались, стены должны быть очень толстыми и расположенными близко друг к другу. На них нет ни рельефов, ни росписей, лишь иногда на гладкой белой поверхности видны нацарапанные на штукатурке небольшие рисунки-граффити.


Затем наше внимание привлекают массивные, прочно вмурованные притолоки. Каждая из них, изготовленная из сапотового дерева (саподилла), покрыта великолепной тончайшей резьбой. Пристально вглядываясь, мы начинаем различать изображение: правитель Тикаля стоит на площадке какой-то пирамиды, над ним прихотливыми извивами расположена двухголовая змея — обычный символ верховного небесного божества у майя. Вот и другая притолока с изображением непонятной торжественной церемонии и с большой иероглифической надписью, прославляющей деяния царя.


Древние архитекторы и скульпторы не случайно выбирали для изготовления таких притолок саподиллу. Это дерево очень прочно, его исключительно твердая, тяжелая древесина красно-коричневого цвета долго не поддается ни гниению, ни насекомым-вредителям, даже термитам. Благодаря этому притолоки тикальских храмов сохранились до нашего времени (более тысячи лет!) и находятся теперь в различных музеях мира.


В последней комнате перед деревянной статуей усопшего правителя мы видим стоящую на коленях человеческую фигуру. На статуе надето пышное одеяние, расшитое геометрическими узорами, головной убор причудливой формы в виде раскрытой пасти ягуара и множество ожерелий из нефритовых бусинок — круглых, продолговатых и даже квадратных. Нефрит, жадеит и серпентин зеленого цвета считались у майя самой большой драгоценностью, поэтому неудивительно, что изображение царя имеет столько ожерелий. Обеими руками статуя наклонно держит длинный жезл, украшенный вверху пучком сине-зеленых перьев кецаля. Хвостовые перья этой птицы тоже большая ценность, и носить их имеют право лишь представители знатных фамилий.


Стоящая на коленях перед статуей женщина — вдова покойного. После долгой молитвы она берет в правую руку острое нефритовое шило и протыкает им свой вытянутый язык. В образовавшееся отверстие царица продевает длинный кусок жесткой веревки из волокон агавы и ожесточенно дергает ее вверх и вниз. Глаза женщины устремлены на статую. Проходит минута, другая. Растерзанный язык начинает сильно кровоточить, веревка набухает и с конца ее капают крупные красные капли. Она заботливо собирает их на куски бумаги и складывает в плетеную корзиночку, приставленную к ногам изображения.


«Что происходит с вдовой? Не помешалась ли она?» — спросим мы. Нет, перед нами не душевнобольная, женщина совершает религиозный обряд, она приносит духу погребенного в пирамиде покойного правителя кровавую жертву. Корзинка с окровавленной бумагой так и останется стоять перед статуей на несколько дней. Подобные жертвоприношения совершают и сам теперешний правитель Тикаля, и другие члены его семьи. Иногда кровь берется из локтей и других частей тела.



Царица приносит жертву. Рельеф


Но пожалуй, пора покидать святилище, солнце стоит уже высоко над горизонтом, а нам следует побывать еще во многих местах. Спускаться вниз по крутой лестнице еще менее приятно, чем подниматься, и недаром русский поэт К. Д. Бальмонт, поднявшийся по такой лестнице на майяскую пирамиду, спокойно спуститься по ней уже не смог.


«Я испытал мучительнейшие ощущения, когда мне пришлось спускаться вниз по этой широкой, но крутой лестнице без перил, — пишет он. — Едва я сделал несколько шагов вниз, как почувствовал, что смертельно бледнею, и что между мною и тем миром внизу как будто нет нити. Как только я увидел, что пришел в волнение, мое волнение немедленно удесятерилось, и мое сердце стало биться до боли. Это не был страх, это было что-то паническое. Я совершенно ясно видел, как я падаю вниз, с переломанными руками и ногами. Увы, мне пришлось спускаться спиной к подножью и лицом к лестнице, как я поднимался, опираясь обеими ладонями о верхние ступени и осторожно ощупывая ногой нижние ступени, прежде чем сделать шаг. Напоминаю, что ширина<[36] каждой ступени была менее четверти; в случае неверного шага руками нельзя было бы уцепиться, и падение было бы неизбежным. Я все же овладел своим волнением и спустился не спотыкаясь, принудил себя даже напевать и свистать» <[37].


Но мы, конечно, не прибегнем к такому малодушному способу и спустимся спокойно и осторожно, глядя прямо перед собой. Так, кстати, поступила и какая-то юная русская путешественница, сопровождавшая К. Д. Бальмонта в этом восхождении.


Куда же направиться теперь? Подойдем прежде всего к нескольким небольшим зданиям, расположенным рядом с пирамидой. Они также принадлежат к храмовому комплексу, и поэтому здесь мы увидим жрецов разного ранга. В одной из пристроек застаем жреца-наставника, окруженного группой учеников. Это сыновья знатных лиц и жрецов. Среди них нет мальчиков из семей простых земледельцев. Наставник обучает их грамоте. В руках у него кисточка. Он медленно рисует красной краской на листе бумаги, изготовленной из коры фикуса, один иероглиф за другим и объясняет их значение. Ученики тщательно срисовывают знаки и внимательно слушают: ведь учитель каждую минуту может спросить любого из них, и горе тому, кто ошибется при ответе!


В другом здании — типа небольшого святилища — напротив входа, на возвышении у стены, стоит деревянная статуя божества. Оно изображено в человеческом облике, в левой руке — высокий посох, за спиной — большой вьюк, на лице, половина которого покрыта черной краской, выделяется необычайно длинный острый нос. Это бог Эк-Чуах, покровитель торговцев и путешественников, такой нос помогает ему хорошо вынюхивать добычу.


Перед статуей, на небольшом каменном алтаре, находится фигурный глиняный сосуд с изображением того же божества, наполненный раскаленными угольями. Это курильница. Стоящий на коленях перед алтарем жрец истово молится и время от времени кидает на рдеющие угли по небольшому черному шарику. Из курильницы сразу же поднимается густой черный, тяжело расплывающийся по комнате дым с острым и приятным смолистым запахом. Это пом — так называется на языке майя смола дерева протиум копали. Она считалась у древних майя священной и всегда употреблялась при религиозных церемониях.


Что же просит у Эк-Чуаха молящийся? Младший брат жреца в числе других воинов уже давно отправился в военный поход против соседнего города-государства, и священнослужитель молится о его благополучном возвращении с богатой добычей.


Оставим жреца и перейдем в следующее здание. В нем трудится старик — изготавливает какое-то таинственное снадобье. Он усердно растирает ароматические травы на маленьком продолговатом столике из камня с четырьмя низкими ножками. Обычно на таких столиках — они называются на языке майя «каа» — женщины размалывают кукурузные зерна. Работая, жрец быстро бормочет заклинания, послушаем их: «Что это с тобой? Как это случилось с тобой? Мое дуновение красное, мое дуновение белое, мое дуновение черное, мое дуновение желтое! Как недавно? Как проник ты в сердце красного дерева чулуль, дерева тункуй, дерева красного кремня, дерева черной раковины, дерева желтого щита, красного дерева иш-малау?»


Понятно! Здесь приготовляется лекарство от зубной боли! Этот старый жрец пользуется у жителей Тикаля славой замечательного врача, и недаром: многие годы он изучает и собирает лекарственные растения. И сейчас вокруг него расставлены десятки сосудов, в которых хранятся самые различные снадобья: здесь и какаовые бобы, и ваниль, и перец, и мед, и тыквенные семечки. На веревках развешаны засушенные травы и ветви деревьев и кустарников. Некоторые лекарства покажутся нам совсем непонятными или причудливыми. Вот, например, толченые осиные гнезда, свежие экскременты ящерицы-игуаны, сушеное мясо ягуара, размельченный хвост опоссума, пережженные перья красного попугая-кардинала. Последнее считается особенно сильным средством при кровавой рвоте…


Выйдем из этого дома, насквозь пропитанного резким запахом лекарственных трав, и направимся дальше. С вершины храма IV мы заметили странную постройку, окруженную толпой, и решили осмотреть ее. Путь наш поэтому пролегает через западную площадь, непривычно пустую для этого времени дня. Остановимся на минутку-другую на берегу храмового озера, от него веет прохладой, а сейчас уже становится жарко, смочим водой головную повязку. Теперь можно спокойно двинуться к намеченной цели.



Правитель. Роспись на сосуде


Поднявшись по удобной лестнице, ведущей от берега озера на левую сторону площади, мы уже слышим оживленный шум толпы, время от времени прерывающийся тяжелыми глухими «ударами и резкими гортанными вскриками. Поспешим, чтобы узнать причину сборища.


Перед нами необычное сооружение, состоящее на трех длинных, параллельно расположенных насыпей выше человеческого роста. Вся их поверхность облицована толстым слоем плотного белого штука, по прочности не уступающего цементу. Между ними находятся две широкие полосы земли, также покрытые штуком, — игровое поле. Весь этот комплекс чем-то напоминает современные стадионы, поэтому археологи называют иногда эти сооружения именно так, С торцовых сторон сделаны лестницы, по которым можно подняться на их плоскую широкую вершину. Это места для зрителей. И сейчас они толпятся здесь, смотря вниз и издавая возгласы одобрения, восхищения или огорчения. Этот-то шум мы и слышали издали. Зрители переживают за команды игроков, совсем как наши болельщики.


Посередине каждой насыпи сооружен небольшой храм, посвященный божествам игры. Перед одним из них на табурете восседает царь Тикаля, внимательно следя за перипетиями священной игры. Позади него стоят придворные и жрецы, по бокам — два опахалоносца. На правителе набедренная повязка, один конец ее, украшенный богатой вышивкой, спускается спереди как полотнище. Обнаженный торс царя расписан символическими рисунками, на груди ожерелье из крупных нефритовых бусин, на руках и лодыжках множество таких же браслетов. Все вместе они весят более семи килограммов. Причудливый головной убор из дерева и кожи венчает пучок длинных перьев кецаля.


Сторона насыпи, обращенная к игровому полю, сделана почти вертикальной, а внизу ее идет высокая приступка со скошенной лицевой стороной. На вертикальной части достаточно высоко вмурована плоская каменная плита с изображением головы попугая. Такая же плита есть и на противоположной стене второй насыпи, только на ней высечена рельефная голова ягуара.


По полю между насыпями мечутся игроки, на них кроме набедренных повязок короткие куртки, на руках — длинные перчатки из мягко выделанной оленьей кожи, голени защищены специальными наколенниками, тоже кожаными. Тяжелый многофунтовый мяч из литого каучука летает между ними. Условия игры достаточно тяжелы: посылать мяч ни ладонями, как в волейболе, ни ногами, как в футболе, нельзя. Ударить его можно только локтем или бедром. Выигрывает та команда, которая сумела добросить мяч до метки противника (то есть до вмурованной в стену плиты с изображением). Сделать такой точный бросок — дело нелегкое, еще труднее — обезопасить свои ворота, то есть метку. Поэтому игра длится многими часами.


Не следует думать, что перед нами только чисто спортивное или развлекательное зрелище. Игра в мяч у майя (как и у других народов Древней Америки) — это важная ритуальная церемония, исход которой определяет многое. Не случайно одна метка изображает попугая, олицетворяющего солнечное божество, а другая — ягуара, владыку подземного мира, мрака и ночи. От исхода схватки, считали древние майя, зависела и погода, и будущие урожаи, и многое другое. Поэтому так упорно борются игроки, поэтому так взволнованы и возбуждены зрители. Однако внутренний, символический смысл победы могут истолковать только жрецы, и то после совещаний и рассматривания священных книг. А сейчас все захвачены самим процессом соревнования команд. Между смотрящими заключаются пари, ставки самые разные: от красивого птичьего пера и нефритовой бусины до всего имущества. Некоторые, самые азартные, предлагают собственную свободу — проигравший становится домашним рабом победителя.


Покинем на время центр города и поспешим на его окраины; после игры, в которой участвуют знатные лица, мы должны заглянуть в хижины ремесленников и простых земледельцев-общинников — рядовых жителей великой столицы.


Вот перед нами одна из таких хижин. Здесь нет ни величественных лестниц у входа, ни массивных оштукатуренных стен с лепными украшениями и росписями. Дом стоит на невысокой, изготовленной из грубого цемента площадке, чтобы избежать наводнений, которые часто происходят здесь из-за сильных тропических ливней. В простом глинобитном полу плотно укреплены четыре деревянных столба по углам жилища. Соединяющие их несколько жердей переплетены ветками деревьев и тростником. На этот переплет, как на основу, наложен слой глиняной обмазки. Высокая двускатная крыша настлана из ветвей одного вида перистой пальмы. В середине передней, фасадной, выходящей на улицу, стены прорезан дверной проем. Иногда такой же выход делается и в задней стене строения. Внутри хижина делится на две половины стеной, идущей параллельно фасаду и также имеющей дверь посередине.


Заглянем в хижину. Внутреннее ее убранство так же просто и бедно, как и внешний вид. Очаг, две-три деревянные скамьи, большой короб для хранения одежды, маленький, круглый низкий столик да различная хозяйственная утварь — вот и вся домашняя обстановка. Во второй, задней половине хижины — спальне — висят гамаки, заменяющие ночью постели членам семьи. Здесь же небольшой алтарь с глиняными фигурками божеств. Перед ними поставлены небольшая чашка с вареной фасолью и букетик свежих цветов.


У пылающего очага суетится хозяйка дома, занятая приготовлением пищи. Она берет прокипяченные и остуженные зерна кукурузы (предварительно они пролежали для размягчения около суток в известковом растворе) и мелет их на каменной зернотерке, состоящей из большого плоского камня и терки из пористого туфа. В более богатых домах в качестве зернотерки употребляется каа, которое мы видели у жреца, приготовлявшего лекарство от зубной боли. Смолотые кукурузные зерна образуют липкую тестообразную массу, из которой хозяйка сразу же делает большие тонкие лепешки, похожие по форме на наши блины. Эти лепешки (по-майяски — уах) она затем подрумянивает на глиняной сковородке, стоящей на очаге. Готовые складывает в половину высушенной тыквы-горлянки, служащую миской. Здесь же, на углях, стоит горшок с кипящей похлебкой из черных бобов. Вот и весь обед простого жителя — труженика столицы.



Ткачиха. Статуэтка


Во дворе, за хижиной, трудится сам глава семьи — мужчина лет сорока. Осторожными и ловкими движениям и он обрабатывает большой кусок кремня, изготовляя из него статуэтку божества. Кремня, в окрестностях Тикаля достаточно, и изделия из него, выполненные искусными ремесленниками (к ним принадлежит и наш знакомый), высоко ценятся в других городах-государствах майя.


Не будем мешать ни мастеру, ни его жене: время обеда уже недалеко, а ей надо напечь еще немало лепешек. Заглянем лучше в соседнюю хижину, где живет семья земледельца.


Здесь женщина раньше других покончила со стряпней и присела для минутного отдыха на пороге своего дома. На коленях у нее примостилась носуха. Положив одну лапу на плечо хозяйки, зверек внимательно обследует своим вытянутым в виде хоботка очень подвижным носом ее волосы, ища насекомых. Носухи, млекопитающие из семейства енотовых, были одомашнены у древних майя и играли роль своеобразной кошки, как в наших семьях. Дочь хозяйки, прикрепив к угловому столбу хижины ткацкий стан, усердно работает над широким полотнищем, ткань получается у нее на редкость плотная и красивая.


Из дома напротив раздаются громкие голоса. Зайдя туда, мы оказываемся свидетелями церемонии, называемой на языке майя «хецмек». Это праздник в честь новорожденного и одновременно своеобразное знакомство младенца с теми обязанностями, которые ему (или ей) придется выполнять в жизни. Три месяца назад у хозяев дома родился первый ребенок — девочка. Молодая мать желая, чтобы ее дочка выросла красивой, с помощью других, более опытных, женщин несколько дней привязывала две плоские дощечки ко лбу и затылку новорожденной. Благодаря этому лоб ребенка приобретает вид плоской, отступающей вверху назад поверхности, что считается очень красивым. С подобной же целью к волосам девочки на уровне глаз подвешен маленький шарик из каучука. Глаза ребенка будут, следить за прыгающим шариком, и девочка вырастет косоглазой. А косоглазие тоже одно из необходимейших по понятиям древних майя признаков красоты.


Сияющий радостью молодой отец передает ребенка пожилому индейцу — приемному отцу. Взяв девочку на руки, тот медленно обходит с ней вокруг стола, на котором лежат девять предметов: веретено, нитки, иголка, сковородка для приготовления кукурузных лепешек и другие вещи, необходимые каждой хозяйке дома. Взяв веретено, старик вкладывает его в ручку малышки и говорит: «Вот веретено, которым ты будешь прясть пряжу». Затем, положив веретено, приемный отец снова обходит стол, на этот раз он берет тяжелую сковороду, произнося: «Вот это сковородка, на которой ты будешь печь лепешки своему будущему мужу». Таким образом они совершают девять кругов около стола.


Потом новорожденную берет на руки приемная мать и совершает тоже девять кругов, повторяя те же слова. После каждого круга она съедает тыквенное семечко. Закончив обходы, приемная мать передает девочку приемному отцу, а тот вручает ребенка матери.


Затем следует преподнесение подарков виновнице торжества, и церемония закончена. Родители и все присутствующие очень довольны: все обряды выполнены были по всем полагающимся правилам и без всякой спешки: девочка вела себя спокойно. Теперь можно пригласить приемных родителей и гостей покушать: ради такого торжественного и памятного события сегодня кроме обычных съедобных моллюсков и рыбы были зажарены целый индюк и окорок оленя. Последнее блюдо не так уж часто бывает на столе земледельца. Все рассаживаются поудобнее, и пир начинается.


Выйдя из хижины на улицу, мы натыкаемся на большую группу людей. Надрываясь, обливаясь потом, они тащат обвязанную толстыми крепкими веревками из волокон агавы огромную продолговатую четырехгранную глыбу известняка. Приближается день завершения катуна — двадцатилетнего периода в календаре майя. Эта дата обязательно должна быть отмечена помимо других торжественных обрядов воздвижением новой стелы.


Медленно двигается плита на катках из толстых древесных стволов, которые все время подкладывают специально следящие за этим люди. Несколько человек спереди и сзади монолита, действуя длинными жердями как рычагами, приподнимают поочередно его концы, чтобы облегчить движение. Немудрено, ведь глыба весит несколько тонн<[38], а движет ее только сила человеческих мускулов.


Очень долго этот кусок камня отделяли в каменоломнях от родной скалы. Невероятные усилия были нужны, чтобы дотащить обтесанную вчерне глыбу из каменоломен до Тикаля. Сколько же труда, пота, мучений, а часто и человеческих жизней было затрачено на то, чтобы воздвигнуть все те многочисленные храмы, дворцы, стелы и другие громадные каменные сооружения, находящиеся перед нашими глазами!


Мы застаем стелу уже в самом конце ее долгого путешествия. Но все-таки должно пройти еще более двух часов, пока глыбу подтащат к предназначенному ей месту на храмовом участке.


Оставим на время медленно ползущий монолит и двинемся снова к центру города. Но не успеваем мы сделать и нескольких десятков шагов по улице, как наш слух поражают резкие хрипящие звуки деревянных труб, писк свистулек, изготовленных из больших морских раковин и глины, сухой треск тыквенных погремушек и глухие удары барабанов.


Перед нами появляется большой воинский отряд. Это воины Тикаля возвращаются после победоносного сражения с армией соседнего города-государства Йашчилана. — Впереди в паланкине несут накона — верховного военного вождя, окруженного музыкантами и подчиненными ему военачальниками. У последних в руках отрезанные головы побежденных врагов — наглядное доказательство успеха похода. Бесстрастное лицо полководца выражает лишь спокойствие и важность, но в глубине души он доволен и горд одержанной победой: ведь не только разбито вражеское войско, захвачена богатая добыча и много пленных, но и сам предводитель войск Йашчилана побежден в поединке наганом и взят им в плен… На ярком полуденном солнце переливаются драгоценные перья кецаля, котинги и других птиц, которыми расшита мантия, наброшенная на плечи победителя, на руках и на груди накона поблескивают великолепные украшения из нефрита.


За паланкином стройными рядами идут воины, одетые в пухлые простеганные ватные панцири, в которых жарко и душно: из-под деревянных шлемов, украшенных пучками птичьих перьев, клыками животных и раковинами, на темные от загара лица воинов непрерывно катятся крупные капли пота. Но в столицу, само собой разумеется, надо вступить в полной боевой форме!


В руках у воинов оружие: тяжелые деревянные (майя этого времени не знают еще ни одного металла) мечи, с обеих сторон усаженные плотно вделанными обсидиановыми лезвиями с острыми как бритва краями, дротики, копьеметалки. Некоторые воины несут пращи и запас камней, другие — боевые дубины. Волосы у всех участников похода выкрашены красной краской — знак готовности умереть в сражении. Вот среди рядов мелькнуло как будто знакомое нам лицо. Ну конечно, это Ах-Кукум, брат того жреца, которого мы видели молящимся в храме Эк-Чуаха. Братья очень похожи друг на друга, поэтому мы сразу узнали младшего.


Долго идут, один за другим, ряды — много воинов может выставить могучий Тикаль. А ведь в военных действиях участвовали и отряды других подчиненных властелину Тикаля городов и селений. Но после победы након отпустил их по домам, к своим семьям.



Воин. Статуэтка


За отрядом в сопровождении нескольких воинов едва движутся пленные, несущие награбленную в побежденных селениях добычу. Здесь мешки с кукурузой, фасолью, маниоковой мукой, сладким картофелем, съедобным орехом брозиум, похожим по вкусу на каштаны, мешочки с какаовыми семенами (они служили у майя денежной единицей), сосуды с опьяняющим напитком бальче, тюки тканей, оружие и различные изделия искусных мастеров, которыми всегда славились города и поселения в долине реки Усумасинты. Окруженный особой стражей идет, еле передвигая ноги, након Йашчилана, он был тяжело ранен в последнем бою.


Многое из захваченной добычи попадет в обширные царские кладовые, в дома верховного жреца, накона и других знатных лиц Тикаля; пленные навсегда станут их рабами. Но часть добычи будет распределена среди воинов согласно боевым заслугам каждого.


Наш знакомый Ах-Кукум уже предвкушает, какой восторг он вызовет в семье, когда принесет домой свою долю добычи. Он очень отличился в последнем сражении, и сам након похвалил его перед товарищами. Кроме того, он захватил во время боя в плен вражеского воина, и по существующим правилам этот пленный станет его рабом.


Отряд победителей направляется к пятиэтажному дворцу — царской резиденции. Опередим его и посмотрим, что делается там, пока посланный вперед быстроногий воин-гонец не предупредил властелина Тикаля о приближении победоносного войска.


Во дворце множество помещений. Кроме жилых комнат здесь немало маленьких святилищ и складов, где хранятся богатства правителя. Владыка Тикаля уже отобедал и теперь принимает батаба (градоправителя) соседнего поселения Волантуна. Царь после игры в мяч переоделся и сейчас в домашнем наряде: на нем только красного цвета набедренная повязка, на переднем конце которой вышита эмблема его рода, и белая куртка с короткими рукавами. В собранных пучком волосах воткнуто длинное хвостовое перо кецаля. В левой руке у него кривой жезл в виде карлика с одной неестественно длинной ногой — главный символ царской власти. Владыка государства сидит под балдахином на низком каменном троне, покрытом ягуаровой шкурой. Это животное считается родоначальником царской династии. Повелитель Тикаля курит толстую сигару. Многие народы Америки употребляли табак, именно там его сделали культурным растением. А древние майя изобрели сигары.



Сцена триумфа. Рельеф


Батаб Волантуна привез предназначенную правителю подать. Пока управляющий дворцовым хозяйством, слуги и писцы пересчитывают и записывают привезенные продукты и вещи, владыка Тикаля беседует с посетителем о том, что же теперь будет делать после поражения правитель Йашчилана. Слева и справа от трона в почтительном молчании стоят сановники, царский карлик, палач, придворные. Один из них, однако, думает про себя, что теперь лучше было бы позаботиться о другом: сосед на юго-востоке — государство Пусильха в последнее время стало проводить явно враждебную политику. Следовательно, оттуда можно ожидать каждый день нападения, а оборонительный ров, охраняющий южную границу столицы, обветшал и почти разрушился. Вот о чем следует тревожиться.


Прибежавший гонец, едва переводя дух, сообщил одному из придворных о приближении отряда, а тот, выждав удобный момент, шепнул об этом самому повелителю… Царь выходит наружу и останавливается посреди верхней площадки дворцовой лестницы. Стоящий сзади него слуга заботливо защищает большим пестрым зонтиком его голову от знойных лучей солнца, а двое опахалоносцев усердно отгоняют стаи надоедливых жужжащих мух.



Пленник. Резьба по кости


У подножия лестницы након вылезает из паланкина и медленными шагами поднимается навстречу правителю под торжественные звуки труб. После взаимных приветствий царь и военачальник проходят в зал совещаний, где након отдает владыке Тикаля краткий предварительный отчет. Через два или три дня полководец будет подробно описывать все происшедшей уже перед большим собранием всех руководящих лиц Тикаля и подчиненных ему городов и селений, а затем последует праздничная церемония, во время которой самые знатные из побежденных будут принесены на виду у всех в жертву.


Обрадованный успехами войска и богатой добычей, царь благодарит накона и воинов, а затем, посоветовавшись с подошедшим к нему верховным жрецом, назначает на сегодняшний вечер торжественные танцы в ознаменование одержанной победы. Након отпускает наконец воинов, и они со смехом и радостными возгласами устремляются по своим делам. Среди них и довольный Ах-Кукум. Пока повелитель беседовал с военным вождем, молодой воин уже успел договориться с одним из придворных, что тот купит захваченного им раба. Предложенная цена — 150 какаовых бобов — вполне устраивает предприимчивого Ах-Кукума.



Вельможа майя. Деталь рельефа


Прежде чем мы покинем дворец, заглянем еще в несколько его помещений. Он расположен на склоне холма, поэтому только спереди кажется пятиэтажным. В действительности два средних этажа покоятся не на крыше нижних, а немного отступя, на выровненном уступе холма, точно также воздвигнут и пятый, верхний этаж. Комнаты везде небольшие, темноватые из-за отсутствия окон, но в жарком тропическом климате это даже приятно. Непременная принадлежность каждого жилого помещения — длинное каменное возвышение у стены вроде лежанки. В одной из комнат на таком возвышении, устланном покрывалами, среди множества подушек лежит младшая жена царя, нянчащая грудного ребенка. Он довольно гукает. Стены помещения расписаны яркими фресками; мебели, кроме табурета и маленького столика, нет. В большом блюде на столике горкой лежат плоды: маслянистые авокадо, папайя, нансе. Свои одежды и украшения царица держит в искусно сделанных плетеных корзинах, нагроможденных у противоположной стены. Около ложа стоит большой расписной сосуд с букетом свежих цветов, похожих на наши розы. Легкий аромат их чувствуется по всей комнате.



Знатная дама. Деталь рельефа


В дворике первого этажа девочка лет одиннадцати — дочь старшей жены — играет с ручным олененком Древние майя одомашнили оленей и небольших почти бесшерстных собачек, не умевших лаять. Рядом стоит рабыня-нянька, присматривая за ребенком.


В противоположном углу дворцового двора мы замечаем небольшое круглое здание. Заглянем на минутку в него. В центре расположен большой каменный очаг который окружают три невысокие каменные же скамьи идущие по окружности. Внутри больше ничего нет. Это паровая баня, что-то вроде наших старых русских каменок. На раскаленные камни очага выливается настоянная на ароматических травах вода, и правитель сидящий на скамье, с удовольствием парится. По мнению майя, это незаменимая лечебная процедура, помогающая при многих болезнях. Здесь же принимают роды у царских жен. Воду в баню, как и в другие помещения дворца, таскают в больших глиняных корчагах из соседнего озера рабы.


Часы нашей прогулки по Тикалю протекают незаметно. Отправимся теперь на центральную площадь, куда уже дотащили наконец известняковую плиту для новой стелы.


Здесь начинается новый этап работы. Монолит поднимают на заранее приготовленный бревенчатый помост, имеющий с одной стороны пологий, медленно поднимающийся вверх наклон, а с другой — крутой спуск, У нижнего конца последнего в земле уже приготовлена большая яма для укрепления стелы, обложенная крупными каменными плитами. Стела, втащенная на помост по отлогому наклону, располагается так, что нижний конец ее нависает над крутым спуском. При дальнейшем ее продвижении глыба начинает скользить по крутому откосу, и конец ее попадает в приготовленное в земле гнездо. Затем при помощи треног, веревок и примитивных блоков стелу ставят в вертикальное положение и нижний конец ее наглухо закрепляется в гнезде, чтобы она не могла потом как-нибудь изменить свое положение.


Неподалеку от работающих над установкой стелы стоит пожилой скульптор, окруженный молодыми помощниками. Он медленно переводит задумчивый, пытливый взгляд то на монумент, то на развернутую полосу тонко выделанной оленьей кожи, которую он держит в левой руке. На этой коже искусной рукой жреца выведена та иероглифическая надпись, которая должна быть высечена на боковых сторонах памятника. Сейчас скульптор обдумывает, как он изобразит на передней плоскости победоносного повелителя Тикаля в день завершения катуна.


Наконец решение принято. Ваятель медленно удаляется в свою мастерскую, чтобы вылепить из глины модель произведения. Такое миниатюрное воспроизведение стелы было найдено недавно археологами при раскопках. Скульптору предстоит еще немалая работа. Потом он нанесет углем основные линии рисунка на поверхность камня, вот тогда и начнется самая трудная и ответственная часть работы: ведь любой неосторожный удар гранитного резца может испортить многодневный труд. А времени до праздника остается так мало!


Наблюдая за установкой стелы и работой скульптора над моделью, мы провели незаметно еще несколько часов. Солнце уже заметно склоняется к горизонту, от пирамид протянулись длинные черные тени. Пойдемте побродим еще пару часов по городу, пока светло: с наступлением сумерек на улицах не увидишь ни одной живой души, кроме ночной стражи. Жители Тикаля, как и других поселений майя, рано встают, но зато и рано ложатся спать.


Медленно бредут по улицам возвращающиеся с работы на своих полях усталые земледельцы. Придя домой, каждый из них прежде всего примет теплую ванну: жена уже ждет его с нагретой водой, деревянным корытом и чистой одеждой. Чистоплотность — одно из самых насущных условий в жизни майя. Недаром по старому закону муж имеет право избить свою жену, если она не приготовит ему теплой ванны для купания ко времени его возвращения с работы. Гигиена прежде всего!


После купания и еды люди выходят из домов и направляются к центру города. Все уже знают, что правитель и жрецы назначили сегодня танцы в честь возвратившегося с победой воинского отряда. В группах идущих слышны самые разнообразные разговоры. Одни обсуждают виды на урожай, другие — нападение на Йашчилан. Но иногда тема беседы чисто житейская. Вот один земледелец уговаривает соседа прийти к нему на огород и посеять перец. У него перец уродился сладкий и недостаточно жгучий. А по поверью особенно едкий перец вырастает у того, кто часто бьет жену. Собеседник же известен во всей округе жестоким обращением со своей супругой, у него эта непременная приправа к каждому блюду майяского стола должна уродиться на славу. Тот соглашается — нельзя не помочь в таком немаловажном деле…


Присоединимся к одной из кучек горожан и пройдем с пей на центральную площадь Тикаля. Как много собралось здесь народа! Люди плотной массой окружили танцевальную платформу — невысокую, в человеческий рост, очень широкую насыпь, одетую каменными плитами и покрытую толстым слоем цементообразной белой облицовки. Бока ее скошены, а по двум противоположным концам на верхнюю площадку ведут широкие лестницы. Таких танцевальных платформ (они используются и для театральных представлений) в столице имеется несколько.



Девушка. Статуэтка


Повелитель Тикаля, его супруги, након и верховный жрец также находятся здесь. Они удобно расположились на верхней площадке соседней пирамиды и будут смотреть на танцы почти с высоты птичьего полета. Правитель при этом думает о своем деде, останки которого покоятся в склепе глубоко внизу, в толще пирамиды. Как он, давний враг Йашчилана, был бы рад услышать о причине сегодняшнего празднества!


Танцы у древних майя не имели того характера, который присущ им в настоящее время. Это были массовые театрализованные зрелища, в которых иногда принимало участие до восьмисот человек. Вот и сейчас на платформе находятся около двухсот юношей, неподвижно ожидающих начала танцев. Все они одеты в парадные костюмы, тела их щедро раскрашены красной, черной и синей красками, головы украшены пучками разноцветных перьев. У одних в руках копья, у других — длинные древки с небольшими флажками из ткани, богато расшитой птичьими перьями. Но вот владыка Тикаля на пирамиде махнул рукой. Это знак к началу танцев. Глухо раздаются удары большого деревянного барабана, вот к нему присоединяются второй, третий, четвертый… тревожно свистят флейты… гудят длинные трубы… Музыканты стараются изо всех сил.


Первый ряд юношей, взметнув над головой копья, делает длинный шаг и замирает. Второй, третий и другие ряды повторяют их движения. Удары барабана становятся все более частыми, и, повинуясь ритму музыки, движения танцующих также ускоряются… Один ряд молодых воинов грозно наступает на другой… Секундная ожесточенная схватка, и по-прежнему стройные ряды отступают к краям платформы.


Но это же не танец, скажем мы. Это, скорее, напоминает какие-то спортивные или военные упражнения. Да, таков характер танца, называющегося «холканокот».


Долго еще длится празднество; звуки музыки время от времени прерываются одобрительными возгласами зрителей. Но вот солнце, бросив прощальный луч на вершину храма IV, медленно скрывается за отрогами соседних гор. Танец кончается, Усталые участники и довольные зрители не спеша расходятся по домам, обсуждая события сегодняшнего необычного дня.


Мимо нас неслышно проскальзывает небольшая стайка девушек, во главе их идет старая женщина. Группа направляется в глубь лесного участка, чтобы там, около водоема, при свете полной луны совершить церемонию кайникте. Это старинный обряд насылания женских чар, обычно он проводится перед порой свадеб. Одна из участниц мечтает о молодом воине Ах-Кукуме, вернувшемся сегодня из похода. Может быть, ей удастся склонить его сердце, и тогда юноша принесет по старинному обычаю охапку дров к порогу хижины ее родителей. Связка топлива для очага у майя — знак сватовства. А отец и мать, мечтает девушка, уж наверняка согласятся на его предложение.


Скоро в огромном городе все затихает: уставшие за день люди крепко спят. Только из одного здания доносятся громкие печальные крики. Что там случилось?


В этом доме сегодня утром умер один из членов семьи — долго болевший старик. Днем умерших полагается оплакивать молча, и только с наступлением темноты разрешается дать волю своим чувствам. Похороны состоятся завтра.


Медленно плывет по небу полная луна, освещая своим молочно сияющим светом уснувшую столицу. Бодрствуют на вершинах храмов-пирамид только жрецы, занимающиеся изучением небесных светил. Они внимательно наблюдают и записывают расположение планет и звезд, а завтра, пользуясь этими записями, будут делать новые вычисления для календарных таблиц.


Глава 6. День в Теночтитлане


Пока существует вселенная, слава и честь Мехико-Теночтитлана не будут забыты людьми никогда.


Доминго Франсиско де Сан Антон Муньон Чимальпаин Куаутлеуаницин (Мексиканский историк XVII века, индеец по происхождению).



Находящаяся в долине высокогорного плато (высота — 2200 метров над уровнем моря) современная столица Мексики — многомиллионный город Мехико — стоит на развалинах древней ацтекской столицы Теночтитлана.


Жители Мехико, одного из самых больших городов мира, чтут свое прошлое. Одни из памятников древнего Теночтитлана, добытые при раскопках, хранятся в Национальном музее антропологии, другие органично включены в состав архитектурных ансамблей. Так, создана Площадь трех культур, где на разных уровнях расположены остатки ацтекских пирамид, церковь колониального времени и современное высотное здание (МИД Мексики). Многие постройки украшены росписями выдающихся муралистов (Диего Риверы, Давида Алъфаро Сикейроса и других) на темы древней истории страны. В интерьер одной из станций столичного метро («Пино Суарес») включена маленькая круглая пирамида — памятник ацтекской архитектуры. На площадях воздвигнуты современные монументы, изображающие последнего правителя ацтекской столицы героического Куаутемдка, погибшего от рук испанских завоевателей, вождей — основателей Теночтитлана и других.


Когда ацтеки после долгих странствий в XIII веке появились в этой долине, там уже издавна существовало несколько городов-государств с развитой и своеобразной культурой. Ацтекам, или мешикам, пришлось на первых порах вытерпеть немало оскорблений и притеснений от своих могущественных соседей. Наконец им удалось обосноваться на небольшом острове посреди озера, где около 1325 года они и основали свое поселение — Теночтитлан, названное по имени легендарного предводителя Теноча (есть и другие толкования названия города). Такое географическое положение сулило слабому племени сравнительную безопасность.


Мешика были трудолюбивым и воинственным народом. Постепенно развивалось и крепло ацтекское государство, росла и хорошела их столица. Через сто лет ацтеки в союзе с Тескоко и Тлакопаном — двумя соседними городами-государствами — стали владыками всей долины Мехико, а немного позже их войско, вышли и за ее пределы. Год от года все новые города-государства попадали под иго мешика. Ко времени испанского завоевания (1519–1521) ацтекское государство простиралось от берегов Атлантического океана на востоке до Тихого на западе и было самой могущественной политической силой на территории Североамериканского континента, а его столица стала красивейшим городом Месоамерикги Некогда скромное поселение Теночтитлан превратилось а огромный город. Достаточно сказать, что он занимал тысячу гектаров, то есть почти столько же, сколько Рим в III веке н. э. Широкие дамбы соединили остров с материком, по величественному акведуку в город поступала вода из горных ключей. Население Теночтитлана в это время достигало по меньшей мере 120–150 тысяч человек.


Вторгшиеся испанские завоеватели единодушно восхищались Теночтитланом, называли его «озерной Венецией», утверждали, что он красивее Севильи, Рима, Константинополя. Это восхищение не помешало им, однако, разрушить его до основания и заложить здесь новый, уже испанский, город. То, что мы знаем теперь о прежней столице ацтеков, основано на сообщениях индейских и испанских хронистов, на результатах раскопок, в частности остатков главного храма, а также на находках при сооружении в столице Мексики метрополитена.


Попытаемся представить себе обычный день этого замечательного города в 1510 году при правителе Мотекусоме II. Через девять лет испанцы, уже обосновавшиеся на островах Вест-Индии, появятся под предводительством Эрнандо Кортеса в долине Мехико, но пока эти два противоположных во многом мира не знают друг о друге.


Так как за день нам надо посетить очень много различных мест и постараться увидеть побольше, встанем рано. Солнца еще не видно из-за окрестных гор, но уже рассвело. В наше путешествие мы отправимся с северной части озера Тескоко и двинемся по дамбе, начинающейся около городка Тепейака и соединяющей материк с ацтекской столицей.


Вокруг видны хижины рядовых общинников. Они невелики по размеру и просты по устройству: углубленные в почву четыре столба и плетни между ними, обмазанные толстым слоем глины. Кровля наложена из тростниковых стеблей. Внутри тюфяки из охапок кукурузных сухих листьев и кое-какая утварь. Женщины уже хлопочут около очагов, расположенных во двориках, и растирают на плоских камнях — метатлях — очередную порцию вымоченных в воде с известью кукурузных зерен. Из получившейся густой массы они будут потом печь пресные лепешки; в современной Мексике эти лепешки теперь называются «тортильи», а в ацтекское время — тлашкалли. Мужья работают на земельных участках, пропалывая свою кормилицу — кукурузу, или трудятся на приозерных огородах, по-ацтекски — чинампа. Это изобретение древних земледельцев, освоенное ацтеками, приносит необычайно богатые урожаи. Плетнями огораживается кусочек озера, на поверхность воды помещается также плетеная из ивовых прутьев основа, а на нее накладывается толстый слой плодородного озерного ила. Все растения, высаженные здесь, великолепно развиваются и под жарким южным солнцем быстро созревают. Вот и сейчас несколько масеуалли (ацтекское название общинников) укладывают в лодки свежие овощи, чтобы отвезти их на рынок. Другие каноэ уже быстро скользят по водной глади, направляясь к виднеющемуся вдали Теночтитлану.


Вступаем на дамбу. Это массивное сооружение, прямое как стрела, длиной в несколько километров. Ширина его такова, что по нему в ряд могут проехать восемь всадников, как утверждал позднее Кортес. Сейчас же на дамбе видны лишь пешеходы. Лошадей, как и других домашних животных и птиц, кроме небольших, почти бесшерстных собачек и индюков, древние обитатели Мексики не знали.


В определенных местах дамба прерывается навесными мостами; это сделано с двоякой целью: при приближении неприятеля их легко убрать, а кроме того, в данном месте по озеру проходит сильное течение, и насыпь постоянно бы размывалась, поэтому здесь строители устроили специальный проем.


Таких дамб к Теночтитлану подведено три: с севера, запада и юга. Последняя при подходе к материку разделяется на две расходящиеся под углом части, в точке соединения этих разветвлений поставлено специальное укрепленное сооружение.


Солнце уже поднялось над цепью гор, и его лучи весело играют на волнах лагуны, чисто выметенная белая штукатурка дамбы манит вдаль. Число идущих по ней все увеличивается — сегодня в Теночтитлане рыночный день, и большинство людей торопятся именно туда. Широко шагают мужчины, наклоняясь вперед: тяжелый груз укреплен у них на ремнях за спиной. Широкая ременная полоса охватывает их лоб, помогая равномернее распределить нагрузку. Нарядно одетые женщины несут в корзинах птицу, овощи, фрукты. Вот идет молодая мать. На ней цветастая юбка ниже колен, обнаженную грудь прикрывает широкая лента, уходящая за спину. Эта матерчатая полоса придерживает у нее за спиной легкую лозняковую корзину, в которой лежит закутанный грудной ребенок. Такие переносные колыбели очень распространены у ацтеков — они удобны: ребенок рядом, и руки свободны.


Дневное светило, как всегда в тропиках, быстро движется по небу. Ацтеки верят, что их бог солнца Тонатиу путешествует до зенита на спине Огненной змеи, а после полудня, когда он движется на запад, его сопровождают в качестве почетного эскорта души женщин-воительниц — сиуатетео.


Вот наконец дамба незаметно переходит в широкую улицу, вдоль одной стороны которой тянется прямой, уходящий вдаль канал. Такая планировка очень удобна для лодочников с товарами — их можно доставить к месту назначения без утомительной перегрузки.


Город встречает нас такими же простыми прямоугольными хижинами, как и на материке. Но очень скоро они уступают место большим нарядным зданиям — жилищам знати. Многие из них двухэтажные, у большинства фасадов нет окон, но в каждом доме имеется внутренний двор, где разбиты сад и цветники. Ацтеки, как и другие народы Мексики, очень любили цветы, и у нас еще будет возможность убедиться в этом. Плоские крыши представляют собой удобные террасы, часто и на них устроены прекрасные цветники. Высоко над домами видна могучая пирамида, увенчанная храмом. Это главный храм Тлателолько, когда-то города — соседа и соперника Теночтитлана. При поселении на острове ацтеки разбились на две части, возглавляемые каждая своим правителем. То дружественные, то враждебные отношения между городами-близнецами продолжались около полутора веков. И как символ этого противостояния вдали виден еще более высокий и величественный храм — святилище главного бога ацтеков Уицилопочтли. Но в 1473 году ацтеки Теночтитлана завоевали Тлателолько, последний правитель его после проигранной битвы покончил с собой, бросившись с пирамиды родного храма. С тех пор город-близнец потерял свою политическую независимость и был включен в состав столицы по приказу владыки Теночтитлана. По улицам Тлателолько мы и идем сейчас, следуя за толпами людей, спешащих на рынок. Торговля на нем происходит ежедневно, но каждый пятый день она особенно обширна и разнообразна.


Наконец и рынок. Он располагается на большой, окруженной аркадами площади подле храма. Прежде всего поражает количество собравшихся здесь людей: по самым приблизительным подсчетам, их около 45–50 тысяч. Вот что значит главный торговый день! Обычно же (то есть остальные четыре дня) здесь присутствует только половина названного числа людей.


Несмотря на такое количество присутствующих, удивляют царящие здесь строгий порядок и относительная тишина. Дело и в привычке сдерживать себя, что воспитывалась в индейцах с детства, и в том, что по рынку непрестанно шагают специальные надзиратели. В их обязанность входит наблюдение за тишиной и порядком во время торговли. Если кто-то повышает голос, начинается ссора, покупатель и продавец обвиняют друг друга, то тианкиспан-тлайакаке — так именуются эти надзиратели — сразу же ведут нарушителей спокойствия к одному из троих судей, постоянно присутствующему на краю площади. Здесь же происходит суд, решению которого беспрекословно повинуется каждый.


Пройдемся немного по торговым рядам, посмотрим на выставленные товары. Каждому виду отведено свое место. Расчеты производятся или путем простого обмена или при помощи своеобразных денежных единиц. Ими служили семена какао, связки хлопковых тканей определенного размера, маленькие медные топоры Т-образной формы, полые стержни птичьих перьев и костяные трубочки, наполненные золотым песком.


Вот участок тканей. На выбор покупателя представлены плащи, набедренные повязки, юбки самых разнообразных форм и расцветок. Более дорогие изготовлены из хлопка, дешевые — из волокон агавы. Здесь же можно приобрести занавески, одеяла, куски ткани, пряжу, самой различной длины и толщины веревки и канаты, нитки…


Рядом расположились представители оригинального искусства, неизвестного народам Старого Света, — составители мозаик из птичьих перьев. В основу из редкой ткани вделываются перьевые стержни, и на лицевой стороне получается сказочная цветовая гамма самых различных оттенков. Из таких тканей делаются плащи для знатных лиц, подобными же мозаиками с изображениями мифических животных и геральдических орнаментов покрываются деревянные щиты прославленных воинов. Каждая вещь здесь говорит о трудолюбии, таланте и мастерстве ремесленников, приобретенном годами упорной работы.


В отделе ювелирных изделий ярко блестят на солнце тысячи изящных украшений из золота и серебра: массивные нагрудные цепи и тоненькие филигранные цепочки, ожерелья, перстни, многие с драгоценными камнями, блюда и кубки, наручные и ножные браслеты, великолепные статуэтки, изображающие божеств, людей, зверей, птиц и рыб. Все эти замечательные произведения ацтекских, сапотекских и миштекских мастеров вскоре будут безжалостно превращены алчными и невежественными конкистадорами в бесформенные слитки драгоценных металлов, чудом уцелеют лишь единицы. Один из таких шедевров древнемексиканских торевтов — отличительный знак предводителя союза «воинов-орлов» — хранится теперь в Государственном Эрмитаже. Тут же продаются и украшения из раковин всех цветов и оттенков, перламутра, драгоценных и полудрагоценных камней, изделия из горного хрусталя, оникса, жадеита и нефрита. Последние два минерала ценятся особенно дорого, за небольшой кусочек нефрита можно получить два, а то и три золотых кольца. Прекрасны броши с мозаикой из бирюзы, принесенной из далеких горных районов Мексики. Они тщательно оправлены в золото.



Знак предводителя ‘воинов-орлов’. Золото


Вот ряд кожевников. Здесь можно приобрести обувь, шкуры ягуаров и пум, лис, койота и оленя, свежесодранные или уже дубленые; рядом лежит окрашенный в различные цвета кроличий пух. Переливаются всеми цветами радуги пучки аккуратно связанных птичьих перьев: красных и желтых попугаев, орлов, ястребов и соколов, голубой котинги, колибри. Не видно лишь длинных хвостовых перьев кецаля великолепного зеленого цвета, носить их в своих головных уборах могут лишь представители высшей знати.


Привлекают своим видом гончарные изделия всех форм и размеров: чаши, блюда, горшки и кувшины, жаровни, курильницы, пряслица, разнообразные детские игрушки, штампованные фигурки божеств. Рядом стоят сосуды и блюда, вырезанные из различных пород деревьев, одни из них ярко раскрашены, другие, покрытые бесцветным лаком, позволяют любоваться естественным натуральным рисунком причудливо изогнутых древесных волокон.


Пора, однако, уже перекусить. Это можно сделать, не покидая территорию рынка. В ряду для припасов у нас просто разбегаются глаза. Здесь продаются тушки кроликов, зайцев, жирных индюков, уток, куски мяса крупной дичи, маленькие жирные собачки, почти безволосые и не умеющие лаять, — это одно из любимых блюд ацтеков; все продукты, доставляемые озером, — от рыбы, лягушек и раков до своеобразного вида икры из яиц насекомых, собираемых на поверхности воды… Громоздятся горы кукурузы, фасоли, перца, какао, семян чин, из которых давят масло, сладкого картофеля, лука, масса других видов овощей и съедобных трав, самые различные фрукты.


От молодой женщины, хлопочущей у жаровни с раскаленными угольями, мы получаем миску горячей кукурузной каши, приправленной острым перечным соусом, и пару тамалли — небольших пирожков из кукурузного теста, начиненных фасолью, мясом и перцем и сваренных на пару. Несколько глотков холодной воды, которую тут же предлагает нам мальчик из большого кувшина, и завтрак окончен.


Надо все же спешить дальше — впереди еще главные чудеса Теночтитлана. Поэтому торопливо пройдем оставшиеся ряды. Чего только здесь не увидишь! Мед и сироп, приготовляемый из кукурузных стеблей или из сока агавы, соль, бумага разных сортов, изготовленная из листьев фикуса или волокон агавы, краски для письма (рукописи ацтеков с их рисуночным письмом ярко раскрашены), кошениль и индиго, тыквенные бутылки и чаши, разнообразная мебель, циновки, музыкальные инструменты, кремневые и обсидиановые ножи, доски и балки для построек, камень и известка, хворост для очагов и древесный уголь для жаровен, смоляные факелы, цилиндрические глиняные и бамбуковые трубки, уже набитые табаком, благовония из редких смол для возжигания перед статуями божеств, самые разнообразные лекарства…


Но вот ряд, перед которым невольно останавливаешься. Здесь продают рабов. Одни из них не связаны и. стоят свободно, другие — с тяжелыми деревянными ошейниками, прикрепленными к длинным гибким шестам. Здесь и мужчины, и женщины, и дети. Их не меньше трехсот человек. Без ошейников — это люди, добровольно продающие себя в рабство из-за тяжелых материальных условий, чтобы выручить семью, получить себе кров над головой, одежду и пищу. В узах же пленники или рабы, продаваемые вторично за строптивость…


Общество ацтеков — раннеклассовое, в нем существуют и знать, и простолюдины-общинники, и рабы («тлакотли» — буквально «купленный»). Впрочем, рабство в древнемексиканских городах-государствах имело своеобразный характер и заметно отличалось от положения рабов в античной Греции и Риме. Ацтекский раб питается и одевается так же, как и свободный общинник-масеуалли. Он имеет право владеть имуществом (личные вещи, дома, земли) и даже собственными рабами. Не существовало препятствий для браков между рабами и свободными. Все дети рождались свободными, даже если оба родителя были рабами. Из рабства можно было выкупиться. Если раб мог добежать до дворца правителя и проникнуть за двери, то он становился свободным. При этом во время бегства его могли задержать только хозяин или его сыновья; всякий другой человек, сделавший такой проступок, сам становился рабом. Таким образом, рабство у ацтеков имело еще переходный характер.


Миновав рынок, мы попадаем на территорию городской общины — «кальпулли» по-ацтекски. В Теночтитлане их более двадцати. Испанцы впоследствии называли их не вполне правильно — барриос, или кварталами. Помимо жилых домов здесь обязательно имеется несколько общественных зданий, расположенных вокруг центральной площади: храм кальпулли, посвященный местному богу, школа-кальмекак и школа-тельпочкалли, наконец, дом-совет кальпулли. Свой осмотр мы и начнем с него.


Войдя в это главное здание общины, мы застаем его верховное лицо — кальпуллека — занятым беседой со старейшинами, главами больших семей. Они задумчиво рассматривают большой план, испещренный пестрыми значками — пиктограммами, и размышляют вслух. Недавно молодой человек и девушка вступили в брак, и новой семье надо выделить земельный участок. Во время последнего похода, в котором участвовал и новобрачный, он не отличился; очевидно, ему суждено остаться простым общинником. А свободных участков в распоряжении совета почти нет…


Оставим кальпуллека и его советников решать этот трудный вопрос и заглянем в соседнее здание. Это школа-кальмекак, где обучаются дети местной знати и жрецов. Сейчас здесь идут занятия. Старый, аскетического вида жрец торжественно скандирует строфы эпического сказания об основании Теночтитлана. Перед глазами внимательно слушающих мальчиков встают как живые картины странствования их предков. Вот они бредут по болотистым берегам озер долины, высматривая обещанный их племенным богом Уицилопочтли чудесный знак: город должен быть основан там, где увидят орла, сидящего на большом кактусе-теночтли и терзающего ядовитую змею. И вот — о чудо! — перед старейшинами племени действительно среди осоки, рогозы и тростника появляется кактус с орлом на вершине, в его клюве извивающаяся змея. Пророчество божества свершилось — можно приступать к закладке города.


Далее жрец повествует о трудностях, сопровождавших обоснование ацтеков на избранном месте. Всякий город начинается с воздвижения храма, а островок болотист, ни строительного камня, ни крупных деревьев на нем нет. Что же делать? «И мешика собрались и сказали: купим камень и дерево за все то, что находится в воде, — рыб, аксолотлей, лягушек, раков, водяных мух и озерных червей, уток и лебедей. За все это мы купим камень и дерево!» В память этого и учрежден праздник «Канаутлатоа», когда жрецы входят в воды озера и кричат, изображая голоса уток, ибисов и хохлатых цапель.


Дети внимательно слушают, и лица их светятся гордостью за свой мужественный и трудолюбивый народ. Они вспоминают современный храм Уицилопочтли, видный издалека со всех берегов озера, блеск и могущество теперешнего Теночтитлана. Вот чего достигли мешика за такой недолгий период своей истории!


А со двора здания напротив, где тоже находится школа, но школа молодых воинов — тельпочкалли, доносятся громкие задорные крики. Там под руководством старого воина, покрытого ужасными шрамами, шести-семилетние ученики, разделившись на два отряда, нападают друг на друга. Каждый вооружен палкой, и сражение идет всерьез. Ведь только показав себя храбрецом на настоящем поле битвы, юный обитатель города получит первое звание — ийак, что значит — молодой воин. И если он так же успешно будет сражаться еще в двух-трех кампаниях, то только тогда юноша становится настоящим воином и ему открыт путь к славе и почестям. В противном случае он обязан отказаться от оружия и стать масеуалли.


Ацтеки считают, что мальчик рождается для войны, он предназначен быть воином. Чтобы обеспечить ему удачную судьбу, пуповину младенца зарывают вместе с миниатюрным щитом и маленькими стрелами на поле битвы. При рождении повивальная бабка объявляет ему, что он появился на земле, чтобы сражаться.


Покинем эту общину и перейдем на территорию другой. Здесь на главной площади мы застаем поучительное зрелище. Один масеуалли пристрастился к вину и стал пьяницей. Пьянство в ацтекском обществе — тяжелое преступление, за которое полагается суровое наказание. Пить опьяняющий напиток октли, изготовляемый из перебродившего сока агавы (в современной Мексике он называется «пульке»), разрешено только старикам, и то в очень небольшом количестве. Так как божество октли имело культовое имя Два-кролик, то опьянение у ацтеков измерялось в условных единицах «кролик». «Два кролика» — это совсем легкое опьянение, предел же — «400 кроликов». Наказываемый достиг уровня «300 кроликов», и его не пощадят. Разумеется, во время ритуальных празднеств дело с употреблением алкоголя обстоит несколько иначе, но в общем жизнь любого ацтека — от верховного правителя до раба-тлакотли — строго регламентирована, бесчисленные религиозные и морально-этические правила определяют его поведение не только каждый день, но и в любой час суток.


Мы приближаемся к самому сердцу Теночтитлана — центральной площади; с одной стороны ее ограничивает храмовый комплекс, с других — дворцы правителей.


Храмовый комплекс — это в сущности целый город в городе. Он огражден со всех сторон высокой зубчатой стеной с рельефными изображениями змей. Колоссальные, с раскрытыми пастями головы их, выполненные в круглой скульптуре, покоятся на низком массивном парапете, идущем вдоль стены. Мы проходим на территорию храмового участка через северные ворота, но такие же ворота имеются и на южной, восточной и западной сторонах.


Миновав вход, мы оказываемся в святая святых ацтекского государства: храмы, жертвенники и еще какие-то сооружения непонятного назначения теснятся друг около друга. Начнем осмотр, здесь торопиться нельзя: слишком много вокруг интересного, важного и значительного.


Основная черта ацтекской архитектуры — прямоугольность построек, которые покоятся на основаниях в виде ступенчатой пирамиды. Они могут быть разными по размеру, но принцип построения одинаков. Тем более необычно здание, к которому мы сейчас приближаемся: оно имеет форму высокого цилиндра, поставленного на круглое же ступенчатое основание. Еще более удивителен вход, он сделан в виде раскрытой пасти гигантской пернатой змеи: два клыка нависают над входом, а нижняя челюсть образует высокий порог. Туловище змеи, покрытое длинными перьями кецаля, изображено рельефом на передней части здания. Все детали декоровки ярко раскрашены: перья зеленые, клыки белые, внутренность пасти ало-красная, глаза цвета бирюзы. В рельеф вделаны крупные самоцветы, и они играют в лучах полуденного солнца. Это храм великого бога Кепалькоатля-Ээкатля — благодетельного божества ветра и воздуха, творца и покровителя культуры и искусства. И само имя его в переводе означает «Змея, покрытая перьями кецаля», то есть «Драгоценная змея».



Кецалькоатль. Статуя


Осторожно проскользнем внутрь святилища доброго бога. Там, как и во всех других ацтекских храмах, полутемно. В глубине у стены, противоположной входу, высится величественная каменная статуя Кецалькоатля; он изображен в виде человека, но с большой маской-клювом, прикрывающей рот. Перед скульптурой стоят две жаровни с пылающими угольями; от благовоний, насыпанных на них, струится ароматный дым. Здесь же горкой, насыпаны приношения верующих: нефритовые и золотые украшения, початки кукурузы, перья кецаля, сосудики с ароматной смолой копалового дерева и многое другое. Все это потом будет убрано в кладовые храма.


В левом углу помещения два пожилых жреца, стоящие на коленях, тихо спорят друг с другом. Прислушаемся к их словам: темой ведущейся дискуссии является порядок и продолжительность мировых эпох.


Ацтекские мудрецы считали, что вселенная пережила несколько эпох, или эр, в каждой из них солнцем становился определенный бог или богиня. Но число этих эпох и их последовательность были разными в различных жреческих школах. Если в Теночтитлане считали, что прошло четыре эры и современное человечество живет в пятой, то в Чолуле жрецы насчитывали уже восемь завершившихся эпох мироздания.


Вот и сейчас наши жрецы ведут спор на эту очень важную для них тему. В числе завершившихся эр они согласны; их волнует другое: какой бог станет творцом-устроителем мира в будущей шестой эпохе, когда текущая завершится сокрушительным землетрясением. Один утверждает, что им будет бог звездного неба, ночи и молодых воинов Тескатлипока, другой уверен, что благодетельный Кецалькоатль. И не случайно, когда Кортес через несколько лет высадился со своим войском на атлантическое побережье Мексики, ацтекский правитель послал ему на выбор парадные одежды и Тескатлипоки и Кецалькоатля. Испанского предводителя первоначально народы Мексики считали божеством, и это сыграло определенную роковую роль в завоевании, но ацтекам важно было уточнить: каким именно?


Оставим жрецов продолжать их бесплодный диспут, выйдем из храма Кецалькоатля и двинемся дальше. Мы проходим мимо здания для игры в мяч, состоящего из двух длинных, параллельно стоящих сооружений в виде стен необычной толщины, верх их составляют площадки, где может уместиться много людей. На них и размещаются зрители. Между этими стенами находится игровая площадка. Правила игры не допускают, чтобы к мячу прикасались руками или ступнями, поэтому игроки действуют в основном локтями и голенями. Цель игры — прогнать тяжелый, из литого каучука мяч через массивное каменное кольцо, укрепленное вертикально в одной из стен.


Пройдя около сотни шагов, мы натыкаемся на необычайное сооружение. На низкой пирамидальной базе покоится огромный плоский камень, верхняя часть которого украшена сложным рельефом. Поднимемся по девяти ступенькам пьедестала и всмотримся внимательно в изображение на камне. В центре — человеческое лицо с высунутым языком, далее по четырем сторонам камня — квадратные знаки с ликами божеств. По окружности идет сложный орнамент из бусин, звезд и солнечных лучей. Все это — символическое изображение истории вселенной: лицо в центре — бог солнца Тонатиу, олицетворитель текущей космической эпохи, четыре знака напоминают о божествах — владыках прошлых эр: Тескатлипоке, Кецалькоатле, Тлалоке и Чальчиуитликуэ.



Камень Солнца. Рельеф


Теперь этот рельеф стал своеобразным символом Мексики; его бесчисленные изображения можно увидеть на медалях, марках, открытках, керамике, изделиях из серебра, тисненой кожи и на других материалах. Его не совсем правильно называют Ацтекским календарем, Камнем Солнца и т. п. В действительности же этот камень, вернее, каменная плита служила темалакатлем — местом для «совершения особого вида жертвоприношения. Захваченный в плен вражеский воин привязывался веревкой к центру камня, другой конец ее был прикреплен к его поясу, так что он мог передвигаться по поверхности рельефа. В качестве оружия ему давали длинную палку, украшенную свежими цветами. Против пленника выступали пары «воинов-орлов» и «воинов-ягуаров». Это были прославленные в сражениях опытные бойцы в полном вооружении: деревянные мечи, усаженные обсидиановыми пластинами, кремневые кинжалы, палицы, щиты. Конечно, исход такой схватки был предопределении обычно жертвоприношение свершалось быстро. Известен, однако, случай, когда вождь из Тлашкалы (соседнего с. ацтекским города-государства) Тлауиколь так долго и искусно оборонялся на темалакатле от своих противников, что восхищенные мексиканцы даровали ему жизнь. Более того, они доверили ему командование большим военным отрядом, направленным против северных соседей — тарасков Мичоакана. Тлауиколь успешно провел эту трудную кампанию, но, вернувшись в Теночтитлан, досыпанный почестями, он потребовал смерти на жертвенном камне у главного храма Уицилопочтли и получил ее.


Эта каменная плита — один из шедевров ацтекского скульптурного искусства — была доставлена сюда из Койокана с помощью веревок и стволов деревьев, служивших катками. Произошло это в правление ацтекского владыки Ашайякатля (1469–1481), в транспортировке монумента участвовало около пятидесяти тысяч человек. Скульпторы высекали рельеф уже после установки его на базе.



Коатликуэ. Статуя


Многое еще можно рассматривать в храмовом комплексе. Храмы теснятся друг подле друга. Вот помещение, где находится куаушикалли — огромный ритуальный сосуд в виде лежащего ягуара, в него складывали сердца принесенных в жертву. Здесь же верховный правитель и жрецы постились в определенные ритуалом дни и приносили божеству свою кровь, пронзая острыми колючками агавы ноги и руки. Кровь, струившаяся из ран, собиралась на бумажные листы, которые помещались перед статуей божества.


За этим зданием высятся храм Тескатлипоки, многообразного божества ночи, войны и молодости, видящего в своем магическом зеркале все, что свершается в мире; святилище древней богини-матери Сиуакоатль и бога солнца Тонатиу; Коакалько — Дом змеи, где помещались божества завоеванных ацтеками городов (после подчинения мешика забирали их с собой, чтобы они служили победителям). Пантеон ацтеков был очень многочисленным. Всюду размещены огромные скульптуры из базальта: монумент правителя Тисока, двухметровая статуя божественной девы Коатликуэ, матери Уицилопочтли, и другие.


Можно было бы провести остаток дня, рассматривая эти великолепные произведения ацтекской монументальной пластики, но нас давно уже манит к себе громада теокалли (дома богов) — главного храма Теночтитлана. Уделим, наконец, внимание этому архитектурному чуду.


Массивная пирамида из пяти ступенчатых уступов поставлена на прямоугольном основании, имеющем длину сто метров (с севера на юг) и ширину восемьдесят метров (с востока на запад). В тело пирамиды среди камней и цемента было помещено при строительстве множество драгоценных камней и золотых изделий — строительная жертва, распространенная у многих народов мира. Очень широкая двойная лестница расположена на западной стороне; по обоим краям ее тянутся балюстрады в виде извивающихся змей, огромные головы их лежат на земле, обрамляя вход на лестницу. Здесь же и монолит, изображающий голову ацтекской богини луны — Койольшауки. Поднимемся по 114 крутым ступеням наверх и осмотрим святилища, а затем полюбуемся видом на город, отсюда он виден, как на ладони.


На верхней платформе стоят бок о бок два величественных храма, один из них посвящен древнему богу дождя и растительности Тлалоку, а второй — Уицилопочтли. Святилище Тлалока, расположенное у северного края, расписано в белый и голубой цвета; стены храма Уицилопочтли на южном краю платформы покрыты белыми узорами на красном фоне и декорированы скульптурными черепами. Высокие кровли с каменной стеной посередине также украшены рельефными изображениями: у Тлалока — морские раковины, являющиеся символом воды, у Уицилопочтли — бабочки, символизирующие огонь и солнце. Наверху лестницы, на платформе, стоят каменные мужские статуи; в их руках по праздникам помещали древки знамен, изготовлявшихся из многоцветных перьев тропических птиц.


Каждое из святилищ имеет широкие входы, один с востока, другой с западной стороны. Перед входами размещены большие продолговатые, слегка выпуклые камни. Это жертвенники, на которых жрецы совершают свои ужасные обряды человеческого жертвоприношения.


Не следует удивляться, что мы так часто упоминаем об этом мрачном религиозном ритуале. Человеческие жертвы существовали во всех древних религиях. По мнению же ацтеков (как и многих других народов Древней Мексики), существование таких жертв было жизненной необходимостью: человеческая кровь питает солнце, без нее оно прекратило бы свое движение по небу, и вселенная тотчас бы погибла. Ацтеки делали все, чтобы предотвратить преждевременную гибель мира.


Подойдем к краю платформы и посмотрим на город. С тридцатиметровой высоты хорошо видно, что сеть больших и малых каналов, проспектов и улиц Теночтитлана четко делится на четыре самостоятельные части.


На севере расположен район, поэтически названный Куэпопан — Место цветения цветов; к востоку от него — Теопан. — Место бога; на юге — Мойотлан — Место комаров, и на западе — Астауалько — Дом цапель. Это не только территориальные деления, но и административные: во главе каждого района стоит особое лицо, отвечающее за него перед ацтекским властителем; ему же подчиняются главы всех кальпулли. В случае войны он становился командующим корпусом воинов своего района.


За бесчисленными постройками Теночтитлана виднеются гладь озер, другие ацтекские города, расположенные на их побережьях. А замыкает чудесную картину гигантская рама из горных цепей, вершины которых покрыты вечными снегами. На юго-востоке среди них выделяются две особенно большие горы (обе по высоте превышают Монблан): левую ацтеки называют Иштаксиуатль — Белой женщиной, потому что очертания ее действительно похожи на лежащую женщину, одетую во все белое; правая — Попокатепетль — Дымящаяся гора — является действующим вулканом, отсюда и ее название. Между ними проходит главный путь, ведущий из долины Мехико к Атлантическому побережью. По ацтекскому преданию, божества этих горных вершин — муж и жена. Но самая красивая гора находится ближе к Теночтитлану, на полуострове, разделяющем озера Тескоко и Шочимилько, это Ситлальтепетль, или Звездная гора. Здесь ацтекские жрецы проводили самые важные религиозные обряды.


Оторвемся наконец от созерцания прекрасных окрестностей Теночтитлана и войдем в храм, естественно, сначала в святилище главного бога теночков — Уицилопочтли. Там полутемно, как и во всех других мексиканских храмах, окон нет. В неверном, колеблющемся свете жаровен, в которых дымится благовонная смола копал, нашим взорам предстает огромная каменная статуя божества. У него широкое лицо с большими суровыми глазами, приземистое тело опутано изображениями извивающихся змей, в одной руке лук, в другой, откинутой от туловища, связка стрел. На шее у него висят несколько человеческих масок и цепь из золотых и серебряных сердец. Это и есть Волшебник-колибри слева — так переводится слово «Уицилопочтли» — самый могущественный и первый бог ацтекского пантеона, древний покровитель мешика. Рядом с ним стоит статуя поменьше — это его посланник Пайналь (Торопящийся); он вооружен коротким копьем и золотым щитом. Обе статуи покрыты разноцветной мозаикой из нефрита, бирюзы, маленьких золотых пластинок и жемчуга. Небольшая группа жрецов в черных одеяниях, склонившись передо божеством, поет гимн на непонятном языке. Он очень древний, и сами поющие не понимают его смысла. И статуи, и стены святилища, и пол его забрызганы запекшейся человеческой кровью, это следы недавних жертвоприношений. Поспешим побыстрее отсюда! В соседний храм Тлалока заглядывать не стоит: древнее божество влаги тоже не пренебрегает человеческими сердцами!


Неподалеку от главного храма находится дворец повелителя ацтеков Мотекусомы Шокойоцина; чтобы попасть в него, достаточно выйти из храмового комплекса и пересечь центральную площадь города. Царская резиденция, как правильнее следует назвать этот дворец, занимает немалую площадь: ведь в нее кроме жилища правителя входят и кухни, и склады, огромные сады, или парки, зверинец и многое другое.


Сейчас как раз обеденное время, и мы можем наблюдать, как проходит обед ацтекского правителя. Обычное меню его обеда включает на выбор тридцать блюд. Готовятся, как правило, от трехсот до тысячи порций каждого кушанья, так как после Мотекусомы обедают важнейшие сановники и приглашенные во дворец гости.


Правитель сидит на невысокой скамье перед низким o столиком, уставленном блюдами, Здесь и оленина, и домашняя птица, и рыба. Кушанья быстро приносятся и уносятся, Мотекусома ест мало. Трапеза завершается фруктами, сладостями и пирожными, изготовленными из кукурузной муки, яиц и меда. В заключение подается напиток чоколатль (от этого ацтекского слова и происходит наше слово «шоколад»). Растертые в порошок бобы какао заливаются теплой водой и взбиваются мутовкой до густоты сливок. Затем туда добавляются ваниль и другие пряности, и напиток готов. В отличие от нашего какао он имеет горьковатый вкус. Отхлебывая чоколатль из золотого кубка, ацтекский повелитель одновременно курит. И какао и табак пока неизвестны на Европейском континенте, они войдут там в употребление только после испанского завоевания Мексики.



Жертвенный сосуд в виде ягуара. Камень


Мотекусома II — высокого роста худощавый человек с бледным лицом и небольшой черной бородкой, последняя редко встречается у индейцев. Обедает он всегда один. Поэтому часть залы, служащая столовой, отгорожена от взоров присутствующих большими позолоченными ширмами. Перед ними сидят четыре почтенных мудрых старца на случай, если повелитель пожелает побеседовать с ними.


Воспользуемся временем, пока Мотекусома завершает обед, и осмотрим бегло его дворец.


В соседнем зале толпятся сановники и придворные. Какое разнообразие и пышность одежд и головных уборов! Вот один вельможа в плаще желтого цвета, по полю которого разбросаны головы чудовища на красном фоне, беседует вполголоса с другим важным лицом. На его собеседнике плащ, на нем вытканы рисунки морских раковин на светло-голубом фоне. Эти рисунки обрамлены двумя рядами перьев — темно-синим и белым. Нижний край одеяния оторочен бахромой из кроличьей шерсти, выкрашенной в красный цвет. Находящийся рядом пожилой жрец носит на своем темно-зеленом тильматли (плаще) изображения человеческого черепа и скрещенных костей. Куда ни взглянешь — всюду вытканные или составленные из перьев эмблемы: солнце, нефритовые диски, рыбы, кактусы, кролики, бабочки, геометрические мотивы, ягуары, змеи. На руках и ногах золотые браслеты, на груди цепочки и пекторали из того же металла. У одних в руках веера, у других букеты свежих цветов. Немало в этой толпе и женщин.


В одежде всех присутствующих отсутствует только один цвет — бирюзовый. Тильматли такого цвета может носить только один человек — владыка Теночтитлана!


Переходим в другое помещение. Это так называемый «зал оружия» — своеобразная оружейная палата ацтекских правителей. В ней мы можем видеть и боевые мечи из твердого дерева, в которые вделаны лезвия из обсидиана, и палицы, и дротики, и копьеметалки. Многие из них богато украшены перламутром, золотом и драгоценными камнями. Следует упомянуть и о своеобразных, искусно свертывающихся щитах, которые удобно переносятся и чрезвычайно быстро развертываются в случае необходимости. В соседней комнате на стенах висят великолепные костюмы «воинов-орлов» и «воинов-ягуаров», шлемы их сделаны в виде больших голов птиц и животных с широко раскрытыми клювами и пастями. Здесь же свалены кучами и ватные панцири — длинные рубашки, простеганные пучками хлопка. Они достаточно хорошо защищают от дротиков и камней из пращи. Около них суетятся, пересчитывая, особые надзиратели, а в стороне стоит главный управитель дворца с инвентарной книгой. Во дворце ведется строгий учет всего находящегося в кладовых. Оставим их и выйдем в сад или, скорее, парк — так обширен он и разнообразен.


Каких только растений здесь нет! Они собраны со всех концов Мексики. Этот парк в сущности представляет собой огромный ботанический сад. Всюду клумбы с искусными рисунками из цветов, много искусственных гротов, пруды, ручейки, бассейны, изящные мостики. На внимательный обзор этого комплекса садовой архитектуры нам пришлось бы затратить несколько дней, а не те два часа, которые мы провели здесь.



Макуильшочитль — бог-покровитель песен и танцев. Статуя


К парку примыкает зверинец. Он тоже может быть назван чудом. Здесь и ягуары, и пумы, и койоты, и другие хищники. На прокормление их отпускается ежедневно пятьсот индюков. В больших клетках содержится неисчислимое множество птиц разных пород, в том числе с редкостными расцветками. Немало и домашней птицы. За всеми присматривает штат птичников, которые следят за кормлением, чистотой, здоровьем и правильным размещением по клеткам, насестам и гнездам. Представлены и змеи, причем в большом количестве. В прудах плавают самые различные рыбы. Тот представитель рыбьего или птичьего царства, которого почему-то, не удалось заполучить, изображен здесь в золоте, серебре и драгоценных камнях…


Уже близится вечер, пора вернуться к Мотекусоме. Повелителя ацтеков мы находим в зале, называемом. Домом песен. Здесь он и посетившие его гости слушают музыку и стихи. Течет оживленная беседа. На завтра назначена игра в мяч. Собравшиеся, улыбаясь, убеждают правителя Тескоко Несауалпилли не горячиться. Некогда молодой тескоканский властелин в азарте игры поставил свое царство против индюка, но, к счастью, выиграл. Нельзя рисковать во второй раз так крупно, шутят участники поэтического соревнования.


Затем начинается своеобразное состязание в поэтическом искусстве. Древние жители Мексики высоко ценили и любили поэзию. Вот и сейчас престарелый Несауалпилли, полузакрыв глаза, читает нараспев стихотворение:


Место, где гремит барабан из нефрита,

где ему отзываются нефритовые флейты,

излюблено Владыкой неба.

Его ожерелье из красных перьев

трепещет над нашей землей,

несказанными цветами

волнуется небо…


Флейты музыкантов, находящихся за занавесом, тихо вторят декламации, барабан едва слышно отмечает ритм стихов.


Присутствующие единодушно одобряют новое произведение, воспевающее поле сражения. Тогда Несауалпилли признается, что оно принадлежит не ему, а юному Какамацину, его сыну, сидящему рядом. Похвалы возобновляются с новой силой.


Не надо думать, что эти слова вызваны простой вежливостью. Нет, почти все здесь — истинные знатоки поэзии. И сам Мотекусома — тоже одаренный поэт. Присутствующие знают и ценят его поэму, посвященную памяти погибшего двенадцать лет тому назад в битве брата. Исключение, пожалуй, составляет лишь племянник ацтекского владыки Куаутемок.


Судьба почти всех собравшихся здесь печальна. Только Несауалпилли умрет своей смертью до появления чужеземцев. Правитель Чалько Попокацин будет четвертован испанцами, Какамацин удушен, Темилоцин, верховный военачальник, вместе с Куаутемоком будут героически защищать родной Теночтитлан и попадут в плен к врагам…


Оставим их наслаждаться поэзией и незаметно выйдем. Темнеет, огромный город постепенно затихает; скоро становятся слышны лишь песнопения жрецов на храмовых пирамидах, они, сменяя друг друга, будут бодрствовать всю ночь. В общем покое невольно привлекают внимание какой-то шум и оживление в одном районе столицы. Заглянем туда.


В этой части Теночтитлана живут почтека, или остомека. Так называются по-ацтекски торговцы, отправляющиеся с большим грузом товаров в соседние с Теночтитланом города-государства. Иногда их караваны достигают тихоокеанского побережья Гватемалы или территории народов, живущих около Мексиканского залива на востоке. Перед вступлением на чужую землю они переодеваются в одежду местных жителей и говорят только на их языках. Это понятно, ведь почтека часто приходится попадать и к враждующим с ацтеками народам.


Расстояния, которые проходят их караваны, огромны, а опасности угрожают повсюду. Случается, что почтеков грабят, даже убивают, и это приводит к войне: правитель Теночтитлана защищает своих купцов. Конечно, ацтекские торговцы сами выступают в роли военных разведчиков: находясь в той или иной стране, они выведывают, какова величина военных сил там, каково их состояние, где пролегают наиболее удобные пути для нападения ацтекских воинов и т. д.


Все грузы переносят на спине носильщики — тамеме, поэтому состав отрядов почтека бывает очень многочисленным.


В свою столицу почтека доставляют хвостовые перья кецаля, изумруды, нефрит, — жадеит и бирюзу, морские раковины, черепаховые панцири, перья попугаев и котинги, шкуры ягуаров и других хищников. Знать охотно приобретает привезенные ими изделия из золота и серебра: кольца, браслеты, серьги и лабретки — губные вставки. Большой спрос и на доставляемые ими семена какао. Вместе с ценными товарами караваны почтека нередко приводят рабов. Ацтекские купцы в обмен предлагают поделки из обсидиана, ножи, бритвы и вставки для боевых палиц, кошениль, лечебные травы и пряности, кремень, охру и искусные вещи из кроличьего пуха.


Прошедшей ночью такой караван возвратился в столицу из далекого и опасного путешествия в область Шоконочко (Тихоокеанское побережье современной Гватемалы). Возвращение пришлось на канун одного из культовых праздников почтека. Поэтому сегодня предводитель торговой экспедиции устраивает в своем доме торжественный прием, таков обычай. Были приглашены наиболее почетные гости — все из почтеков. Эта общественная группа, где профессия передается от отца к сыну (а браки заключаются только внутри ее), держится замкнуто и имеет своеобразные обычаи.


Может удивить более чем скромный наряд, почти рубища, прибывающих на пиршество. А ведь среди гостей и двое почтекатлатоке — главы этой корпорации. Но таков закон, господствующий в Теночтитлане, — торговцы, как бы богаты они ни были, не должны выделяться своей одеждой или драгоценными украшениями. При нарушении правила их имущество конфискуется в пользу старых заслуженных воинов. Правда, некоторые из гостей, войдя в дом, сразу же снимают накидки из нитей агавы и остаются в роскошных одеяниях.


Участники празднества занимают места за длинными столами, установленными во внутреннем дворе дома. Ярко пылают факелы, освещающие оживленное застолье: праздники почтека всегда бывают ночью.


Сначала гостям подают воду, чтобы они могли прополоскать рот и обмыть руки. Затем появляются изысканные кушанья; из напитков на столах видно только какао. После молитвы богу торговцев Йакатекутли и речи-отчета начальника торговой экспедиции начинается сама трапеза. Едят неторопливо, в промежутках между блюдами идет оживленный обмен мнениями о возможностях торговли в различных городах, старики вспоминают диковинные приключения и былые опасности. А в примыкающем к двору помещении помощник хозяина?готовит подарки, которые будут поднесены гостям: здесь и изящные глиняные и каменные сосуды из далеких краев, и чаши из черепаховых панцирей, и пестрые ткани, и золотые кольца… Все подношения должны быть тщательно продуманы в соответствии со значимостью одариваемого и его вкусом. Кроме того, каждый гость получит по двести семян какао. Должная доля повелителю ацтеков была отправлена во дворец еще днем…


Оставим почтека пировать, такие празднества могут продолжаться у них по двое суток, и выйдем из дома. Минуем Почтлан, так называется район столицы, где живут купцы, и двинемся к границам города. Неподалеку от места, где перекрещиваются под прямым углом две улицы, мы видим небольшой храм, к которому примыкает пустой, незастроенный участок. Почти в середине его явно на страже неподвижно стоят двое молодых мужчин, оба вооружены мечами и боевыми палицами. Время уже близится к полуночи. Что же охраняют здесь эти люди?


Два дня тому назад у одного из них, молодого воина, умерла при родах жена. Рожающая женщина у ацтеков приравнивалась к воину, идущему на битву. Как тот на поле боя захватывает пленного, так и роженица сражается, чтобы добыть для мира нового члена общества. Поэтому повивальная бабка, ободряя, называет будущую мать орлицей, храбрым бойцом, отважным воином-ягуаром. Рождение ребенка повитуха, выскочив во двор, знаменует боевым кличем, как извещают об одержанной победе в бою.


Но здесь случилось иначе: исход оказался печальным. Скончавшуюся обмыли, обрядили в чистую одежду и на носилках, украшенных перьями, понесли к храму, возле которого мы находимся — к святилищу Сиуатетео. Вдовец, родственники его и покойной, их друзья шли возле носилок вооруженные: им приходилось обороняться от нападавших юношей, еще не побывавших в сражениях. Они пытались отбить тело. По ацтекским поверьям, средний палец руки умершей при родах или локон с ее головы являлись могущественным талисманом в битвах прикрепленные к щиту, они парализовывали врагов. Поэтому схватки на всем пути процессии были нешуточными. Плакальщицы, не переставая голосить, тоже яростно отстаивали умершую. Стычки продолжались до самого храма, где совершилось погребение.


А теперь овдовевший и его друг будут охранять могилу в течение четырех суток. Ведь кроме юношей-воинов добраться до тела жаждут и воры-домушники: считается, что левая рука умершей роженицы — волшебное средство, позволяющее им стать невидимыми для хозяев…


Может показаться странным, что не заметно скорби на лицах молодого вдовца и его друга. Но по ацтекским представлениям, участь умершей очень счастливая: ведь она скончалась подобно воину на поле брани. Через четыре дня ей суждено стать одной из богинь Сиуатетео — тех, кто провожает солнце в его пути от зенита на запад.


Оставим их на этом торжественном посту и поспешим в дальнейший путь. Вот и берег озера. Вдали мерцают огни на пирамидах Тлакопана — города на материке. Воспользуемся челноком и отправимся туда; холодный ночной ветерок, тянущий с гор, заставляет поеживаться. Надо поскорее добраться до горящего очага и желанного ужина.


Ростислав Васильевич Кинжалов. Шесть дней Древнего мира


Этнографические очерки

Рецензенты — доктор исторических наук Ю. В. Кнорозов, доктор исторических наук А. Д. Столяр.

Редактор Т. Н. Зенюк

Заведующий редакцией А. В. Коротнян

Младший редактор И. Г. Мельничнова

Художники В. П. Аксенов, А. В. Сергеев

Художественный редактор И. В. Зарубина

Технический редактор И. В. Буздалева

Корректор В. В. Безымянская

ИБ № 4671. Сдано в набор 12.08.88. Подписано к печати 16.11.88. Формат 84 X 108 1/32. Бумага кн.-журн. Гарн. литерат. Печать высокая. Усл. печ. л. 10,08. Усл. кр.-отт. 10,92. Уч.-изд. л. 10,80. Тираж 50000 экз. Заказ № 609. Цена 50 коп. Лениздат, 191023, Ленинград, Фонтанка, 59. Типография им. Володарского Лениздата, 191023, Ленинград, Фонтанка, 57.


Примечания


1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 1, с. 414

2 Петра — древний город в Аравии, столица государства Эдем, а затем царства набатеев (I тысячелетие до н. э.). Петра являлась одним из главных центров караванной торговли, связывавшей Аравию, Индию и Вавилон. В конце III века н. э. город утратил свое прежнее торговое значение и постепенно опустел.

3 Территория Гватемалы делится на административные области, называемые департаментами. Петен — самый большой из них.

4 Так как в древнеегипетском письме не передавались гласные, то огласовки в именах и названиях имеют условный характер, особенно в древнейших текстах.

5 Сказанное, конечно, относится только к рассматриваемому в очерке раннему периоду Древнего царства

6 Кемет — Черная земля, так называли древние египтяне свою страну

7 Египетские ювелиры умели путем присадок придавать золоту различные оттенки цвета, вплоть до зеленого

8 Перевод М. Э. Матье

9 Для сравнения напомним, что пирамида Хуфу на 25 метров выше шпиля Петропавловской крепости и на 45 метров выше Исаакиевского собора.

10 Систр — музыкальный инструмент: между двумя отрогами натянуты проволоки с нанизанными на них металлическими пластинками. При сотрясений они издают мелодичные звуки.

11 Перевод М. Э. Матье

12 Главная река в Апулии, родине Горация.

13 Мифический предок населения Давний, области Апулии, бедной водными источниками.

14 Перевод Н. И. Шатерникова.

15 Многие исследователи считают, что сохранившееся в греческих преданиях слово «минос» означало не собственное имя правителя, а титул, как «фараон» в Древнем Египте.

16 Хальма — современная греческая игра типа шашек, в которой могут участвовать два или четыре человека. В качестве фишек употребляются от тринадцати до девятнадцати разноцветных камешков, которые надо провести в противоположные углы, с доски фишки не удаляют.

17 Речь идет о так называемом фестском диске — уникальном памятнике неизвестной письменности, найденном итальянским археологом Л. Пернье в 1908 году при раскопках дворца в Фесте — древнем городе на юге Крита. Он до сих пор не расшифрован

18 Современные матадоры утверждают, впрочем, что подобный трюк выполнить невозможно

19 Имеется в виду катастрофа на острове Фере, где при недавних раскопках были обнаружены остатки минойского города

20 Метрет — древнегреческая мера жидкости, равная 39,39 литра

21 Египетский стадий — 174 метра

22 Ахилл Татий. Левкиппа и Клитофонт, V, 1. Пер. с греч Б. Чемберджи.

23 Талант — приблизительно 26,2 килограмма.

24 Артаба — мера сыпучих тел в птолемеевское время от 24 до 40 литров.

25 Локоть — около 0,5 метра.

26 Триера — основной тип древнегреческого боевого корабля.

27 Около 45 тысяч рублей золотом.

28 Одно из морских божеств, мифический владыка остров Фарос.

29 Тавров Рог (Бычий Рог) — один из трех каналов, которые вели от моря к Александрии.

30 Перевод Л. Блуменау.

31 Перевод М. Гаспарова

32 Синопа — теперь одноименный город на черноморском побережье Турции.

33 В действительности от фресок на остатках храма сохранились лишь небольшие фрагменты и поэтому при описании использованы мотивы росписей на сосудах.

34 Такие бобы неоднократно изображаются в росписях на сосудах. При раскопках городищ мочика археологи находили крупные бобы с геометрическими узорами, раскрашенные в разные цвета. Назначение их полностью не выяснено, однако, опираясь на сравнительный этнографический материал, можно предполагать, что они использовались при гаданиях. Перуанские исследователи Рафаэль Ларко Ойле и Виктория де ла Хара считали, что эти рисунки представляют собой вид иероглифического письма, но гипотеза их вызвала существенные возражения

35 Мочика разводили морских свинок в качестве домашних животных. Жаркое из них и сейчас является популярным блюдом в национальной перуанской кухне

36 К. Д. Бальмонт здесь ошибается: речь идет о глубине ступени

37 Бальмонт К. Змеиные цветы. СПб., 1910, с. 42)

38 Самая большая из известных нам стел майя — стела «Е» в городе Киригуа, в Гватемале, — весит 65 тонн. Высота ее равна почти одиннадцати метрам



ГлавнаяКарта сайтаПочта
Яндекс.Метрика    Редактор сайта:  Комаров Виталий