|
Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Философия КультурыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Раритеты

Очерки русской культуры XVIII века



Издательство Московского Университета

1986



Очерки русской культуры XVIII века, часть первая

Продолжает серию «Очерков русской культуры» XIII—XVII вв., опубликованных в 1969—1979 гг. и удостоенных Государственной премии 1982 г. В предлагаемом издании рассматривается историко-культурный процесс в условиях «нового периода русской истории». В книге дается общая характеристика основных тенденций развития и особенностей русской культуры XVIII в.; исследуются культура сельскохозяйственного и промышленного производства, торговля и пути сообщения, поселения, жилище, одежда.

Для историков, филологов, а также широкого круга читателей, интересующихся историей и культурой нашей Родины.

ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР «ОЧЕРКОВ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ» АКАДЕМИК Б. А. РЫБАКОВ

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

В. А. АЛЕКСАНДРОВ (зам. ответственного редактора), М. Т. БЕЛЯВСКИЙ, Л. Н. ВДОВИНА (зам. ответственного редактора), А. Д. ГОРСКИЙ, С. С. ДМИТРИЕВ, П. П. ЕПИФАНОВ, Л. В. КОШ-МАН, | Б. И. КРАСНОБАЕВ | (ответственный редактор), | А. К. ЛЕОНТЬЕВ | Д. В. САРАБЬЯНОВ, И. А. ФЕДОСОВ, В. С. ШУЛЬГИН

Рецензенты:

член-корреспондент АН СССР В. Л. ЯНИН кандидат исторических наук М. Н. КУЗЬМИН

1985 Г.

Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Московского университета


Очерки русской культуры XVIII века Часть первая

Зав. редакцией Н. М. Сидорова. Редактор Г. В. Кошелева. Художник Е. А. Михельсон. Художественный редактор М. Ф. Евстафиева. Технический редактор Г. Д. Колос-к о в а. Корректоры Л. А. А й д а р б е к о в а, Г. В. Зотова

Сдано в набор 19.02.85. Подписано в печать 11.10.85. Л-114352. Формат 70X108/16. Бумага для

глубокой печати. Гарнитура литературная. Высокая печать. Уел. печ. л. 33,6+вкл. 0,7 Уч.-изд. л. 33,99. Тираж 12 260 экз. Заказ 38. Цена 2 р. 70 к. Изд. № 3226

Ордена «Знак Почета» издательство Московского университета. 103009, Москва, ул. Герцена, 5/7. Типография ордена «Знак Почета» изд-ва МГУ. 119899, Москва, Ленинские горы

Издательство Московскогоуниверситета, 1985 г.


Предисловие


XVIII столетие—важный и во многом переломный период в истории русской культуры. Сложный и зачастую противоречивый процесс развития русской культуры XVIII в., органически связанной с культурой предшествующего времени, особенно XVII в., можно понять лишь с учетом общеисторических процессов, происходивших в России. Весь ход исторического развития России именно к началу XVIII в. поставил перед страной и ее народом во всех главных сферах жизни — экономической, социальной, политической и культурной'—ряд неотложных задач. Большинство этих задач и было решено в той форме и степени, которые определялись накопленными в течение многих веков политическими, социальными, экономическими, демографическими, культурными потенциями страны, ее природными условиями.


Россия в течение XVIII в. во многом успела преодолеть свое отставание от уровня передовых стран Западной Европы, вставших или начинавших вставать на путь развития исторически прогрессивного тогда капиталистического производства и связанных с ним буржуазных отношений. Это отставание было следствием тяжелейших испытаний, которые выпали на долю России. Сначала это были небывалые по своим разрушительным масштабам нашествия монголо-татар, разоривших Русь и существенно деформировавших (главным образом путем подрыва городов как важных социально-политических, экономических и культурных центров страны, а в перспективе — первоначальных очагов зарождения буржуазных отношений) развитие огромных регионов Восточной Европы.


Огромных усилий и потерь стоило русскому народу героическое сопротивление нашествиям завоевателей, а затем более чем двухсотлетняя борьба за освобождение от иноземного ига. Эти усилия и эта борьба имели важное всемирно-историческое значение: они обеспечили спасение общеевропейской цивилизации от уничтожения.


В результате иноземных вторжений XIII—XIV вв. от Руси был отторгнут ряд плодородных населенных земель, что сильно осложнило процесс складывания единого государства и замедлило хозяйственное и социальное развитие будущей России. Однако и освободившись в конце XV в. от непосредственного иноземного гнета, Россия оставалась в политической, экономической и культурной изоляции от передовых стран Западной Европы. Стремление преодолеть эту изоляцию (Ливонская война в XVI в., попытки установления политических, экономических и культурных контактов с Германской империей, с Италией и т. д.)


наталкивалось на сопротивление соседних феодальных монархий. В начале же XVII в. против России была предпринята интервенция польско-литовских и шведских феодалов, были захвачены жизненно важные северо-западные и западные районы страны. Постоянно сохранялась угроза агрессии со стороны крымско-турецких феодалов, а ее реальные проявления приводили к хозяйственному разорению южных районов страны, тяжелым людским потерям.


Все эти особенности исторического пути России способствовали консервированию феодальных отношений и как следствие — утверждению системы крепостного права, создавали опасность застоя в экономическом и общественно-политическом положении страны, грозили серьезным ухудшением ее международных позиций.


Попытки преодолеть отставание страны предпринимались уже в


XVII в., особенно во второй его половине. В области экономической они проявились в организации первых крупных предприятий с мануфактурным производством; в политической — в усилении самодержавной власти царя и централизации управления (затухание практики созыва земских соборов, ослабление политического влияния церкви, умаление роли Боярской думы, издание единого законодательного кодекса — Соборного Уложения 1649 г., создание полков нового строя и т. д.). Во внешнеполитической сфере активизировалась борьба за возвращение отторгнутых русских земель, за воссоединение Украины и Белоруссии с Россией, а также защита украинских и русских земель от агрессии крымско-турецких феодалов.


Отражением назревших задач социально-политического развития были и новые явления в русской культуре, прослеживаемые уже в


XVII в.: усиление светских элементов, расширение базы ее развития путем использования достижений украинской культуры после воссоединения Украины с Россией, и в некоторой степени — достижений общеевропейской культуры.


Однако действенные и решительные перемены во всех этих областях совершились в основном именно в XVIII в. Начало их—для современников, в исторической памяти народа, в национальном самосознании— тесно связывается с именем Петра I, Петра Великого. На протяжении XVIII столетия в условиях сохранявшихся феодальных отношений происходят серьезные сдвиги в экономическом развитии России, прежде всего в промышленном производстве. Создается новый, в те времена решающий для промышленного развития страны, уральский горнозаводской район, и прочные позиции занимает мануфактура как форма крупного промышленного производства. Немаловажные успехи были достигнуты в усовершенствовании техники мануфактурного производства (особенно металлургического, оружейного, текстильного), в кораблестроении, гражданском и военном строительстве. В сельском хозяйстве развитие производительных сил наиболее четко отразилось в освоении новых земельных пространств, в попытках интенсификации земледелия и скотоводства, интродукции новых культур. Во второй половине XVIII в. зарождается русская агрономическая наука.


Всем этим изменениям способствовали развитие торговли и правительственные меры ее активизации (отмена внутренних таможенных пошлин, финансовые реформы, основание банков), а также огромные работы по строительству путей сообщения и созданию внутри- и межрегиональных транспортных связей, учреждение регулярной почтовой связи.


Экономическое и политическое развитие России в XVIII в. происходило на основе феодального способа производства, в недрах которого


во второй половине века начали активно проявляться капиталистические отношения, прежде всего в сфере промышленности и торговли.


Существенные изменения происходят в XVIII в. в социальной структуре общества. Дальнейшая консолидация господствующего класса феодалов, законодательное оформление его сословных прав и привилегий, а также государственной системы тяжкого для народных масс крепостного права (к концу столетия приближавшегося в России*; по выражению В. И. Ленина, к «настоящему рабству»), происходит одновременно с ростом значения купечества в социально-экономической жизни, которое тоже организуется в особое сословие. Во второй половине XVIII в. окончательно складывается сословный строй, с закреплением прав, привилегий, повинностей, учреждений ряда сословных групп.


В течение XVIII в. в России утверждается абсолютизм, т. е. такая * форма феодального государства, при которой власть всецело и безраздельно принадлежит монарху, форма открытой диктатуры дворянства, характерная для последнего периода существования феодального строя. Россия становится империей, великой державой. Бесспорным становит- 0 ся ее военное могущество на суше и на море. В XVIII в., наконец, в состав России возвращаются исконные восточнославянские земли, страна обретает выход к Балтийскому и Черному морям. Хозяйственное освоение Сибири и грандиозные географические открытия на Востоке страны привели к тому, что Россия начала превращаться в тихоокеанскую державу. В результате естественного прироста и вхождения в состав России в XVIII в. новых территорий (Украины, Белоруссии, Прибалтики, Крыма, частично Казахстана) значительно увеличилась численность ее населения: с 15,5 млн. человек по первой ревизии (с 1719 г.) до 37,4 млн. человек по пятой ревизии (1795 г.).


Абсолютизм окончательно лишил церковь ее экономического и политического могущества, подчинил ее своей власти и превратил фактически в своеобразную составную часть государственного аппарата (отмена патриаршества, учреждение Синода (Духовной коллегии) при * Петре I, секуляризация церковного землевладения при Екатерине II), что способствовало упрочению господства светской культуры. XVIII век принес огромные изменения в области материальной и духовной культуры. Как в любом антагонистическом обществе, эти изменения коснулись прежде всего культуры господствующего класса. Они отразились в жилище и поселениях (распространение дворянских усадеб, городских и сельских), в градостроении (регулярная планировка губернских и уездных городов, «типовая» застройка городского центра присутственными, торговыми и иными предписанными властью зданиями), в одежде (распространение «европейского» платья, преимущественно среди дворян, введение уставной одежды и униформы для армии и военно-морского флота, а впоследствии и для чиновников), в распространении «европейских» предметов дворянского быта (мебель, утварь, украшения и т. д.).


В результате, как никогда ранее, в XVIII в. резко проявляется сословность культуры; с одной стороны, господствующего класса (дворянства) и отдельных социальных групп (чиновничество, купечество), а с другой стороны — широких народных масс (в первую очередь крестьянства), сохранявших традиционные элементы и формы культуры во всем ее многообразии — в хозяйственно-бытовой, духовно-эстетической, в частности в фольклоре, обычно-правовой и др. сферах. - Л


В области наручных знаний существенные изменения, как и во всех передовых странах Европы, определяются становлением естественных и общественных наук. Это нашло свое выражение в создании Академии


наук и Московского университета, в организации научных экспедиций, в географических, научных и научно-технических открытиях, в крупнейших изобретениях, в попытках применения естественно-научных знаний в практике промышленности (а в ограниченных масштабах — в области здравоохранения, например оспопрививание). Успехи науки и просвещения в XVIII в. связаны с именем великого Ломоносова, с деятельностью его талантливых учеников и последователей в Петербургской Академии наук и Московском университете.


В XVIII в. начинают свое развитие в России и гуманитарные науки (философия, правоведение, историческая наука, языкознание). Научные основы внедряются в военное, а также военно-морское строительство и искусство.


Серьезные сдвиги по сравнению с предыдущим временем происходят в просвещении и школьном деле. Постепенно складываются специализированные системы образования (военное, гражданское, духовное; начальное, среднее, высшее образование; домашнее и т. д.); определяется социальная направленность этих систем. Развивается книжное дело. Именно на протяжении XVIII в. печатная книга окончательно вытесняет рукописную; зарождается и развивается богатая периодическая печать — газеты и журналы:ОСкладывается новая светская художественная литература, тесно связанная с общественными идеями века Просвещения, поэтикой и жанрами классицизма и сентиментализма. Возникают начатки литературоведения. XVIII век отмечен становлением русского профессионального театра, новой, светской музыки. Больших высот за столетие достигают русская архитектура, скульптура, живопись и графика. Русское зодчество и изобразительное искусство становятся в XVIII в. неотъемлемыми и полноправными элементами общеевропейской культуры.


В отличие от предшествующего времени, когда авторство произведений материальной и духовной культуры, в том числе шедевров ее, в абсолютном большинстве случаев остается неизвестным, XVIII век оставил множество имен создателей этих произведений. Это одна из важнейших черт новой русской культуры, в создании которой заметно выступает творческая личность строителя, художника, писателя, актера, музыканта — мастера своего дела.


Отмечая достижения русской культуры XVIII в., следует помнить, что в основе их в конечном счете лежали созидательный труд народных масс, их непрекращающаяся борьба за социальное освобождение, помнить об огромном, сложном и разнообразном мире народного творчества, развивавшегося и взаимодействовавшего со сферой упрочившегося профессионального искусства (достаточно указать на шедевры деревянного крестьянского зодчества XVIII в., на развитие фольклора и т. дД.


XVIII век —это век обострения классовых противоречий, век кре-постппчества, век двух крестьянских войн и многих крестьянских восстаний, век борьбы горнозаводских работных людей, век распространения просветительской идеологии, век зарождения революционных идей в России, начало которому положил первый русский революционер-республиканец, борец против самодержавия и крепостничества


А. Н. Радищев.


Отражением и нередко выражением сложнейших общественных процессов в России XVIII в. являются те свершения, которые характеризуют русскую культуру этой эпохи. Многие из отмеченных явлений XVIII в., естественно, имели свое продолжение в XIX в., и немало выдающихся представителей русской культуры продолжили и завершили свою деятельность уже в XIX в.


Настоящее издание является частью серии «Очерки русской культуры», издаваемой Лабораторией истории русской культуры исторического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. В 1969—1979 гг. вышли в свет шесть томов «Очерков», посвященных истории русской культуры XIII—XVII вв. Они были подготовлены под руководством члена-корреспондента Академии наук СССР, профессора МГУ Артемия Владимировича Арциховского и профессора МГУ Анатолия Михайловича Сахарова.


Данные «Очерки русской культуры XVIII в.» в четырех томах представляют собой непосредственное продолжение начатого дела. Первый из этих томов посвящен культуре различных отраслей хозяйства и быта; второй — культурным аспектам развития государственного строя, права и просвещения; третий — развитию науки, общественной мысли, литературы; четвертый — искусству XVIII в.


Предлагаемый читателю первый том «Очерков русской культуры XVIII в.» открывается очерком его ответственного редактора Бориса Ильича Краснобаева, возглавлявшего в 1978—1983 гг. Лабораторию истории русской культуры и руководившего подготовкой издания. В этом очерке Б. И. Краснобаев, известный специалист по общим проблемам культуры и по истории русской культуры XVIII в. в особенности, изложил свое понимание основных черт и тенденций развития русской культуры XVIII в., выделил спорные, нерешенные проблемы, существующие в научной литературе.


Последующие очерки настоящего тома посвящены культуре сельскохозяйственного и промышленного производства, торговле, развитию путей и средств сообщения, культуре быта (очерки о поселениях, одежде, крестьянском жилище).


В подготовке данного тома участвовали сотрудники Лаборатории истории русской культуры исторического факультета МГУ В. А. Александров, Л. А. Александрова, Л. Н. Вдовина, В. А. Дорошенко, В. А. Ковригина, Н. В. Козлова, Л. В. Кошман, И. А. Кроткова, В. И. Моряков, И. А. Перфильева, В. В. Пономарева, Е. К- Сысоева, В. Р. Тарловская, Л. Б. Хорошилова.


Основные черты и тенденции развития русской культуры в XVIII в.



Б. И. Краснобаев


Наш XVIII век гораздо труднее своих предшественников для изучения»,—-говорил В. О. Ключевский1. Авторы и издатели предлагаемых читателям «Очерков русской культуры XVIII в.» в полной мере смогли убедиться в процессе их подготовки в справедливости этого мнения маститого историка. Трудности определяются в первую очередь усложнением историко-культурного процесса в новое время по сравнению с предшествующим периодом, переходным характером изучаемой эпохи. Кроме того, в последние годы возросли требования к работам по истории культуры в связи со значительным развитием культурове-дения, становлением истории культуры как исторической дисциплины — отрасли исторической науки2. В свете этих требований острее, чем прежде, осознается потребность в создании целостной картины истории русской культуры3. Созрела как исследовательская и методологическая задача изучения русской культуры в контексте мировой культуры. Явственно обнаружились недостатки «повекового» членения историко-культурного процесса. В частности, для понимания развития русской культуры в XVIII в. приходится учитывать, что многое в ней — и существенно «новое», и «старое» — началось задолго до 1701 г. и не завершилось к 1800 г. В литературе еще не накоплен опыт изложения истории культуры в соответствии с современными научными требованиями.


Цель предлагаемого очерка — наметить некоторые общие закономерности развития истории русской культуры в XVIII в., выявить ее особенности по сравнению с предыдущим и последующим рремепем


Мы отметили уже, что не было таких существенных явлении к> /и туры, которые имели бы свое начало либо завершение в \pono/ioi и к ских пределах века. Принципиально новое по сравнению v др.„.р> ской культурой возникло в XVII в. (по нашему мнению, примерно во второй его трети); в 60-х—80-х гг. XVIII в. значительно интенсифицировался и приобрел новое качество процесс складывания культуры русской нации, но он продолжается на протяжении и последующего века, переживая последовательные этапы своего развития4.


И все же нельзя не обратить внимания на стойкую традицию выделения XVIII столетия как целостного по своим особенностям в политическом, общественном, культурном, бытовом отношениях. Едва ли еще какое-либо столетие привлекало внимание ученых, публицистов, исторических романистов, просто любителей истории именно как таковое, именно как «XVIII век». Культуру допетровской России обычно объединяют понятием «древняя» (иногда «средневековая»). Культуру XVIII в. привычно отграничивают от «древнерусской», но также и от последующего времени. Напомним хотя бы о характерных названиях бартеневских сборников «Семнадцатый век»1 или сборников «XVIII век», издаваемых с 1935 г. ленинградскими литературоведами, объединенными в исследовательскую группу такого же названия2, о многочисленных изданиях по истории литературы, различных видов искусства. Интересно отметить, что в Англии существует «Исследовательская группа по изучению XVIII века в России», издающая свой ежегодник («Newsletter»), организующая международные конференции. Ничего подобного не наблюдается по отношению к другим «векам» русской культуры, хотя это отнюдь не значит, что другие периоды не вызывают интереса — речь идет о восприятии именно «века» в его цельности.


Своеобразие культуры XVIII в. несомненно, порой оно завораживало и исследователей. Преувеличивалось значение реформ Петра I для «разрыва» с древнерусской культурой, что влекло за собой поиски причин столь внезапного и коренного переворота вне закономерностей русского культурно-исторического процесса, во внешних факторах — воле Петра, западных влияниях. Строились концепции истории культуры XVIII в., которые только усложняли и запутывали проблемы этого, и без того полного проблем, столетия.


Таким образом, существование понятия «культура XVIII в.» и соответственно специальное выделение этого времени для научного рассмотрения имеет известное историческое и тем более историографическое оправдание, хотя, конечно, нельзя считать хронологическими гранями рассматриваемого периода точные границы века. В качестве начальной даты мы принимаем 1690-е гг., когда новые явления в культуре начинают складываться в целостную систему, а в качестве конечной— Отечественную войну 1812 г. (с обязательным указанием на их условность).


Война как грань этапа в истории культуры может вызвать недоумение. Но война 1812 г. — особая, это первая в русской истории Отечественная война, первое общее историческое действие русской нации. Еще одна важная ее особенность — она не была изолированным явлением внешней политики двух враждующих сторон, но одним из важнейших звеньев в цепи многообразных событий всемирно-исторического значения, главными из которых были: 'французская буржуазная революция, наполеоновские войны, борьба народов Европы против внешнего порабощения, переплетавшаяся с борьбой за социальное освобождение и национальную консолидацию, национально-освободительная борьба славянских народов, сопровождавшаяся формированием славянских наций и культурным подъемом.


Понятие «культура XVIII в.», традиционное для «Очерков русской культуры», охватывает не только то, что относится к духовной культуре, а и культуру сельскохозяйственного производства, политическую, культуру, военное искусство, способы деятельности людей того времени в области суда и права,' медицины и здравоохранения, изучения природных условий страны, торговли и т. п.


Не одни только результаты, выдающиеся достижения, создаваемые деятельностью людей духовные и материальные ценности, но в первую очередь организация, стимулы, формы, условия и т. д. человеческой деятельности позволяют объединять понятием «культура» столь разнообразные явления, как труд работного человека на мануфактуре, труд издателя журналов и книг Н. И. Новикова или поэта Г. Р. Державина. В частности, такой подход к понятию «культура» позволяет избежать элитарной ее трактовки, когда внимание исследователей (и любителей) направляется преимущественно на те явления, которые им представляются достижениями наиболее выдающихся деятелей культуры. Невольно из сферы культурной деятельности исключается реальная многообразная жизнь всех общественных слоев, в контексте которой только и могут быть адекватно поняты высшие достижения науки, общественно-политической мысли и художественного творчества.


Понятие «русская культура XVIII в.» охватывает собой культуру русского народа в целом в определенный период его истории. Однако это понятие заключает в себе множество противоречий самого различного характера и уровня, как и всякое научное понятие, оно содержит мысль о существенных свойствах, связях и отношениях объективной действительности. В данном случае оно охватывает единой мыслью культуру русского феодального общества, разделенного на антагонистические классы, сословия и другие общественные группы, живущего на пространствах огромной, в различной степени хозяйственно и культурно освоенной территории, по-разному взаимодействующего с культурами различных народов, населяющих Российское государство, и с зарубежными культурами. Более того, русская культура в изучаемое время развивается ускоряющимися темпами и опять-таки неравномерно в разных слоях общества и в разных районах страны. Тенденции и направленность развития культуры разных общественных классов и слоев в XVIII в. также неодинаковы, а порой противоположны. Все это требует разработки понятийного аппарата, при помощи которого можно выразить более гибко и рельефно то противоречивое, динамичное единство, которое мы обозначаем общим понятием «русская культура XVIII в.»


Это понятие должно быть включено в развернутую систему понятий, чтобы выполнять свою научную функцию. Во-первых, его необходимо поставить в ряд понятий, которые помогут связать его с мировым культурным процессом: мировая культура — европейская — славян


ская — восточно-славянская — русская. Во-вторых, оно естественно войдет в состав понятия «русская культура», охватывающего ее историю со времени зарождения до наших дней и далее — будущее.


Понятие «русская культура XVIII в.» включает в себя частные понятия: культура промышленного, сельскохозяйственного производства, общественная мысль, искусство и др. Еще один круг парных понятий: средневековая (традиционная)—новая культура; культура народности— национальная; дворянская — крестьянская; городская культура— культура усадьбы и т. д. Мы сейчас не предлагаем системы четко соотнесенных друг с другом понятий — она еще не разработана наукой Речь идет о том, что сложное явление культуры должно быть проанализировано с различных сторон, именно для этого и необходимы различные понятия. Некоторые из них будут раскрыты в данном очерке, все они так или иначе используются авторами всех очерков.


Русская культура XVIII в. привлекала к себе внимание издавна/ Ей посвящали специальные исследования или уделяли значительное место в общих трудах, ее оценка играла важную роль во многих концепциях русского — не только историко-культурного, а и общеисторического процесса. К сожалению, историография русской культуры, в частности XVIII в., почти совсем не разработана3. При всем внимании и интересе к культуре XVIII в. она не анализировалась как целостность, как система.Имеются многочисленные иногда превосходные (работы по истории литературы, искусства, общественной мысли, исторической науки, образования и т. д., но почти отсутствуют исследования по культуре как особом общественном феномене, не сводящемся к простой сумме составляющих его «отраслей». Это не мешало, однако, многим авторам пытаться строить на основе своего ограниченного анализа именно историко-культурные концепцивуУ тех ученых, кто создавал общие труды по русской истории или специально по истории русской культуры, «XVIII век» занимал одно из ключевых мест в концептуальных построениях — как время перелома от «древней» к «новой» России. (Наиболее глубокие из дореволюционных историков — С. М. Соловьев и В. О. Ключевский — видели связь явлений, определившихся еще в XVII в., с реформами Петра I и последующим развитием русской жизни. Ключевский рассматривал период начиная с 20-х гг.


XVII в. и до 50-х гг. XIX в. как цельный, что дало ему возможность сделать убедительные выводы о роли и значении крепостного права для " усской культуры не только в указанное время, но и до начала судебной реформы


При многих различиях во взглядах, оценках тех или иных явлений культуры XVIII в. ряд основных положений, казавшихся аксиоматичными, разделялся почти всеми писавшими об этом времени в дореволюционную эпоху. Культура XVIII .в. представлялась полным разрывом с национальными традициями, усвоением чуждых, «западных» образцов. Она казалась несамостоятельной, подражательной, в лучшем случае ученической. fB зависимости от общественной позиции > автора отказ от самобытной культуры и обращение к «Западу» оценивались как необходимое и положительное (прогрессивное) дело и ставились в заслугу Петру I или, наоборот, подвергались «охулению» — по выражению М. М. Щербатова в его памфлете «О повреждении нравов в России», «повредившихся» именно в результате петровских реформ Разумеется, было немало оттенков в высказываниях различных авторов, и сами эти высказывания могут быть оценены только с учетом общественно-политической обстановки в стране в тот период, когда они были сделаны, так как очень часто они становились фактами общественной мысли и борьбы своего времени в большей степени, чем науки4. Иначе и быть не могло, ибороблема взаимодействия культур тогда не была поставлена на строго научную почву. Даже Ключевский, всю-жизнь размышлявший над проблемами связей русской истории и культуры с «Западом», как бы принял в готовом виде вопрос о «влияниях»,, не замечая противоречий в своих построениях, того, что не все факты поддаются толкованию с этих позиций 10J Ни один из авторов не раскрыл с научной глубиной понятия «влияние». Еще существеннее то,, что никто не объяснил, что, собственно, подразумевается под «западноевропейской культурой», при этом не «вообще», а в конкретный исторический период, именно в XVIII в. Поэтому/,попытки при помощи «западного влияния» понять сложные явления и процессы русской культуры XVII—XIX вв. не дали убедительных результатов Они скорее-уводили в сторону от действительного решения проблемы.


Вторым важным положением, влиявшим на концептуальные построения дореволюционных авторов, следует признать взгляд на государство как на надклассовую силу, «закрепостившую» все сословия и: игравшую решающую роль в развитии общественной жизни и культуры j Конкретные оценки, отношение к государственной власти и ее деятельности в области культуры зависели от общественной позиции того-или иного авторa.’jB большинстве случаев споры вокруг культурной политики Петра I и его преемников имели то же значение, что и вокруг проблем, рассмотренных- выи», а именно: они были фактами скорее общественной борьбы своего времени, чем науки. Ключевский писал по-этому поводу: «Научный вопрос о значении реформ Петра превращался в шумный журнальный и салонный спор о древней и новой России... историческая перспектива заменялась философскими построениями двух противоположных миров, России и Европы» Делалось это без излишнего ученого груза, '«остроумные догадки принимались за исторические факты, досужие мечты выдавались за народные идеалы» 5.


\При различии общественных позиций авторов общим было отсутствие историзма в подходе к культуре XVIII в.Да также в немалой мере недостаточность источников, неосведомленность о многих фактах.


(«Мы очень мало знаем наше XVIII столетие», — отмечал Герцен6,, который провел огромную работу для расширения и углубления этих знаний — с освободительных, антисамодержавных позиций «„Потаен* ный XVIII век" был для конца 1850-х гг. одним из актуальных сюжетов как в вольных, так и в подцензурных изданиях» 7, что, несомненно, было связано с общественным подъемом этих лет. Передовая русская мысль вела борьбу против реакционно-монархического истолкования отечественного прошлого, в особенности нового периода русской истории. сВ XVIII в. искали и находили корни свободомыслия своего времени. Герцен публиковал документы, мемуары — строго засекреченные в России «Записки» Екатерины II, Е. Р. Дашковой. Он напечатал в одном конволюте «О повреждении нравов» Щербатова И'—впервые после авторского издания — «серьезную, печальную, исполненную скорби книгу» 14 — «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева


Если деятели освободительного направления середины XIX в. искали в прошлом близких им традиций, если они пытались это прошлое концептуально осмыслить, то в среде либеральных ученых интерес к духовной культуре (в первую очередь литературе, журналистике, некоторым явлениям общественной мысли) привел к складыванию в 1840—1850-х гг. «библиофильско-библиографического» и «академического» направлений в изучении XVIII в. Сторонники этих направлений «сделали очень много для изучения литературы XVIII в. в фактическом отношении, но оказались совершенно неспособны осмыслить литературный процесс, философски осветить его. Впрочем, и последующие буржуазные историки литературы XVIII в. не внесли в этом плане ничего существенного» 8.


Для исторической литературы, которая с середины XIX в. начинает испытывать всевозрастающий интерес к русской новой истории и культуре, характерно обращение к указанным проблемам. Важнейшее значение имел выход томов, посвященных XVII и XVIII вв., «Истории России с древнейших времен» С. М. Соловьева, в особенности 13-го тома, в котором был дан широкий обзор хода древней русской истории и нарисована картина «России перед эпохой преобразований» 9. Соловьев синтезировал «в своем научном творчестве наиболее сильные (и вместе с тем слабые) стороны поднимавшейся тогда буржуазно-либеральной исторической науки» 10. Одним из серьезных научных завоеваний Соловьева была выработка цельного взгляда на русский исторический процесс, в котором «революция» конца XVII — начала XVIII в. представала как результат, следствие предыдущего развития 11.


Таким образом, (Соловьев более основательно, чем многие до и после него, подошел к проблемам перехода России к новому периоду истории, к причинам преобразований Петра I, заимствованиям достижений передовых стран в области культурьу


История русской культуры XVIII в. занимает большое место в научном творчестве) другого крупнейшего дореволюционного историка, ученика С. М. Соловьева В. О. Ключевского Он много размышлял над ее проблемами, что нашло отражение и в «Курсе русской истории», и в ряде других работ.vJEcTb у него произведения, прямо посвященные историко-культурной тематике XVIII в. Во многом он шел от Соловьева, повторяя, развивая его общеисторические и историко-культурные построения


лючевский усматривал в современной ему историко-культурной ситуации продолжение и следствие того пути, на который русская культура вступила еще в XVII вдВ этом и сильные, и слабые стороны его концепции. С одной стороны, она позволяет ему выявить внутренние противоречия в развитии культуры, которую он отнюдь не рассматривает в «едином потоке», что было свойственно многим буржуазным историкам. Он полон горячего сочувствия к народу (крестьянству в первую очередь), ненависти к угнетающему его дворянству с его блестящей, но поверхностной, заимствованной культурой. С другой стороны, его концепция приобретает порой черты субъективизма, а оценки роли различных классов, в частности дворянства, в историко-культурном процессе лишаются подлинного историзма, на весь новый период русской истории ложится отсвет политических и культурно-исторических взглядов буржуазного либерала конца XIX — начала XX в.12


ф самом конце XIX в., в 1896 г., появилось первое специальное исследование, посвященное русской культуре: «Очерки по истории русской культуры» в 3-х частях ученика Ключевского П. Н. Милюкова. Характеризуя общий ход исторического развития России, Милюков-«считал основными его отличительными чертами крайнюю замедленность всего общественного, и прежде всего социально-экономического прогресса, его предельную элитарность и контрастный характер всего-исторического развития России сравнительно с Западом» 13j Разделы,, посвященные XVIII в., наименее интересны, в особенности в том, что касается духовной культуры. Увлеченный предвзятой мыслью о полной несамостоятельности русского искусства, литературы, образования и т. д., Милюков, видимо, никогда не только не изучал их, но и не пожелал посмотреть на них всерьез. Поэтому его высказывания вроде: «Русская архитектура на полтора столетия становится простым сколком с голландской, французской и т. д.» или: «Самыми характерными чертами русской литературы в течение всего почти XVIII столетия-оставались условность содержания и формы: ложно-классическое направление и искусственно сочиненный язык»14 и т. п. ничем не подтверждаются, не аргументируются и не имеют научного значения. Более основательному рассмотрению Милюков подверг общественную мысль, историю которой он попытался осмыслить в понятиях «национализм» и «критическое воззрение». «Национализм», «националистический» употребляются автором, по его разъяснению, в смысле «относящийся сочувственно к национальным чертам»15.


Несмотря на ряд интересных положений и наблюдений, изложение П. Н. Милюковым истории русской культуры XVIII в. вызывает глубокое чувство неудовлетворенности. Историческое произведение о русской культуре слишком напоминает политический трактат на злобу дня. В нем отсутствует человек как субъект культуры с его своеобразием, обусловленным конкретной эпохой, что было привлекательной чертой творчества Ключевского. Словом, объемистый труд Милюкова может служить источником для изучения общественно-политических взглядов буржуазного либерала конца XIX — начала XX в., но не истории русской культуры, по крайней мере XVIII в.


( В 1915—1918 гг. вышел еще один общий «Очерк истории русской культуры» — М. Н. ПокровскогоЭто была первая, во многом несовершенная, методологически непоследовательная попытка марксистской интерпретации истории русской культуры. jXVIII век занимает сравнительно небольшое место в построениях автораРусская общественно-политическая мысль оценивается Покровским крайне невысоко. Характерно понимание Покровским Н. И. Новикова как «крупного предпринимателя», рассчитывавшего в своих издательских делах на «буржуазию» (купцов) как на главную публику 16.Покровский разделял распространенный взгляд на подражательность, низкий уровень, оторванность от русской жизни литературы и искусства XVIII в


Однако этот взгляд начал уже подвергаться сомнению и критике* с различных сторон. Сказывались результаты работы многих поколений исследователей, публикации большого количества разнообразных, источников. «Нет, надо быть справедливым! — писал Г. В. Плеханов.— Следует в полной мере воздать должное нашей литературе XVIII века.


И пора отвергнуть ходячее у нас мнение об ее бессодержательности.


Она была содержательна, но, разумеется, на свой собственный лад»17


.Плеханов стремился дать в своем труде марксистскую концепцию' истории России и русской культуры. Он основывался главным образом на материалах литературы, журналистики, публицистической мысли,, искусствaj


Плеханов разделял взгляд буржуазных историков на «закрепощение государством всех общественных сил» в России и постепенное* «раскрепощение» дворянства в течение XVIII bJ18 Это приводило к существенным искажениям в его оценках развития русского абсолютизма и дворянского класса-сословия XVIII в., в частности и в том, что* касалось правительственной политики в области культуры. На плехановском труде отразились и общественно-политическая борьба его времени, меньшевистские взгляды автора19.


Преувеличение роли внешних влияний сказалось на выводах и наблюдениях Плеханова относительно развития русской культуры * XVIII в., делая их нередко поверхностными и малоубедительными. Однако даже и преувеличивая внешние влияния, Плеханов настойчиво-проводил идею обусловленности их восприятия характером исторического развития России и других европейских стран, а не «свойствами народного духа» и т. п. Он справедливо возразил против огульного-употребления понятия «влияние». «Что такое французское влияние?»— задавал вопрос Плеханов. И отвечал: «Французское аристократическое* общество оказывало одно влияние, а французские энциклопедисты, и вообще мыслящие представители третьего сословия, влияли совсем-иначе». Фонвизинский Иванушка (из «Бригадира») мог заимствовать нелепые рассуждения «разве лишь у светских шаркунов», но отнюдь не у просветителей28.


Плеханов решительно выступил против господствовавшего более столетия взгляда на русскую литературу XVIII в. как на оторванную-от жизни, сплошь подражательную и т. дЧто касается отражения общественных идей в живописи, архитектуре, музыке и других искусствах, то этого он не касался, не располагая, вероятно, необходимыми материалами. Между тем в конце XIX — начале XX в. здесь было уже сделано немало, наметились новые подходы. Началось даже «увлечение* XVIII веком»29, в журналах «Старые годы», «Столица и усадьба» и др.


публиковались материалы, репродукции, статьи о русском искусстве XVIII в.


Большое значение для повышения уровня изучения культуры XVIII в. имел 200-летний юбилей М. В. Ломоносова. Была развернута выставка «М. В. Ломоносов и елизаветинское время», издан ее каталог, вышло несколько сборников статей20, талантливая книга Б. Н. Меншут-кина 21jСтолетняя годовщина со дня смерти Державина не только оживила интерес к его творчеству, но и привела к попытке пересмотреть традиционные представления о «псевдоклассицизме» XVIII в.


Подобных фактов можно привести немало, но все же было бы заблуждением думать, что в конце XIX — начале XX в. произошел коренной поворот к существенно новому пониманию искусства и литературы XVIII в. Статьи авторитетного в первые два десятилетия XX в. искусствоведа Н. Врангеля пестрели эстетическими определениями XVIII в.: «пряный», «волшебная атмосфера XVIII в.», «мир красивой лжи», «смешение утонченной изысканности и грубой животной страсти» и т. п. Как будто и не было трудов С. М. Соловьева, В. О. Ключевского и многих других русских историков, Врангель продолжает утверждать: «Со времени Петра Великого полчища пришельцев «из иныя земли»... полонили растерянных и ленивых русских людей.., грозным велением русского императора, желанием одного человека сведено на нет, уничтожено, без следа забыто то, чем столетия жили миллионы человеческих существ... начертана твердой рукой линия культуры иностранной...» 22


Таким образом,{изучение русской культуры XVIII в. носило противоречивый характернее одной стороны, усиление интереса к ней стимулировало публикации источников, расширение тематики исследований. С другой — внимание сосредоточивалось на элитарных явлениях дворянской культуры, впечатления о жизни придворных кругов неправомерно обобщались, русская культура многими авторами по-прежнему противопоставлялась «западной» как чуждая ей или же способная лишь на рабское следование образцам.


послереволюционное время проблемы культуры приобрели, как никогда ранее, конкретное практическое значение. Достаточно перечитать выступления, статьи В. И. Ленина первых послереволюционных лет, чтобы убедиться, как часто встречается в них слово «культура» Для нас особенно важно отметить, как решительно возражал Ленин против примитивно-прямолинейного толкования положения о двух культурах в каждой национальной культуре, против требований и попыток создать какую-то особую, «пролетарскую культуру», отказаться от культурного наследия .Принципиально важными были положения


В. И. Ленина о культуре и культурном наследстве Они легли в основу начинавшейся разработки , новой советской историографии русской культуры, в том числе и культуры XVIII в. сВ. И. Ленин писал, в частности: «Пролетарская культура должна явиться закономерным развитием тех запасов знания, которые человечество выработало под гнетом капиталистического общества, помещичьего общества, чиновничьего общества» uj


Однако вульгарный социологизм долгое время мешал становлению** советского культуроведения. Особенно трудно было именно с XVIII в., который поверхностному взгляду представлялся веком полного господства дворянской культуры, оторванной от потребностей народа, чуждых ему. Именно так литература XVIII в. характеризовалась в популярной в те годы «Истории русской литературы с древнейшего времени до наших дней (в самом сжатом очерке)» П. С. Когана (М., 1928).


Тем не менее следует подчеркнуть, что» уже в 1920-х гг. начали складываться принципиально новые предпосылки для постановки изучения русской культуры XVIII в. Необычайно расширились источнико-вая база и возможности ее использования широким кругом исследователей; были национализированы и превращены в музеи многие памятники культуры (например, Архангельское, Останкино, Кусково, что позволило создать в 1922 г. общество по изучению русской усадьбы); частные коллекции живописи, скульптуры и т. п. были переданы в государственные хранилища, музеиЗ


Советские историки направили свое внимание на изучение тех сторон исторического процесса, которые или замалчивались, или решались методологически неудовлетворительно в дореволюционное время. Центральное место заняли проблемы социально-экономической истории,, общественно-экономических формаций закономерностей общественного развития в различные исторические эпохи, судеб непосредственных-производителей, классовой борьбы. Это закладывало основы для разработки концепции истории русской культуры. Однако приходится признать, что истории культуры вообще и XVIII в. в частности уделялось явно недостаточное внимание. Положение стало меняться в последние два десятилетия. Необычайно возросло количество монографий, статей, докторских и кандидатских диссертаций, публикаций источников по самым различным отраслям истории культуры XVIII в. не только у нас в стране, но и за рубежом35. Углубляется теоретико-методологический подход к явлениям культуры23, совершенствуется методика научных исследований.


Проблемы связи культуры нового времени и древнерусской, общего и особенного в русской и мировой культурах, самобытности и народности культуры XVIII в. продолжают оставаться научно актуальными. В системе современной исторической науки на основе достижений марксистской методологии с привлечением новых источников созданы предпосылки для более глубокого осмысления этих и иных проблем-истории русской культуры интересующего нас времени. Да и сами проблемы приобрели иное звучание и значение. Для советских историков культуры характерно стремление включать историко-культурную проблематику в контекст общеисторического развития эпохи, не ограничиваясь при этом, как было сказано выше, рамками одного столетия и только одной страны. Сама русская культура рассматривается как развивающаяся во времени и пространстве система, единая в своей противоречивости.


Русская культура XVIII в. развивалась в новую всемирно-историческую эпоху, которая началась в Европе в середине XVII в., уходя корнями в более раннее время. Это была эпоха интенсивного складывания в передовых европейских странах капиталистических отношений. Для большинства стран Европы в рассматриваемый период наиболее характерным, определяющим основные общественно-экономические, политические, культурно-исторические процессы было противоборство двух антагонистических систем — феодальной и капиталистической. Соотношение сил между ними быстро и непрерывно менялось при общей тенденции к постепенному перевесу капиталистических отношений. Это имело важные последствия как для каждой страны в отдельности, так и для комбинации сил и взаимоотношений в масштабе континента, а затем и за его пределами. Этапы движения обозначаются успехами становления новой формации. Английская буржуазная революция


XVII в., освободительная война се¥ёро:американских колоний,, Вели-кая Французская буржуазная революция события мирового масштаба, имевшие значение и для судеб . России и русской культуры. Однако не в том прямолинейно-поверхностном смысле «влияний» и «заимствований», как это понималось старой историографией. Настаивая на необходимости рассматривать историю нашей страны и ее культуры в контексте общеевропейского развития, можно указать на два возможных и необходимых исследовательских подхода: с точки зрения единства закономерностей исторического процесса европейских стран, особенно рельефно проявившегося именно в новое время, и с точки зрения реальных связей России с другими странами, ее включения в XVIII в. в «концерт европейских держав», как выражались современники.


Ни одна национальная культура не может быть понята как нечто самодовлеющее, только из самой себя. Закономерности развития любой локальной культуры есть частный случай проявления общеисторических закономерностей. Любая конкретная культура существует и движется только как воплощение перекрещивающихся, взаимообога-щающих, стимулирующих, противоборствующих, взаимоотрицающих межкультурных общений. Чем богаче и напряженнее культурная жизнь данного этносоциального организма, тем' более многообразно ее общение с другими культурами. И более того, чем богаче общение, тем самобытнее и своеобразнее выявляются черты той или иной культуры, весомость ее вклада в мировую культуру24.


При этом необходимо подчеркнуть, что характер общения культур определяется в первую очередь типологическими особенностями взаимодействия культур. Хотя типология культур недостаточно разработана, ясно, что главным, определяющим при отнесении данной культуры к тому или иному типу должна быть принадлежность ее к той или иной общественно-экономической формации. Однако имеют значение и другие факторы — этнические традиции, действующие нередко на протяжении нескольких формаций, религия и т. д. Нельзя не учитывать роль и конкретно-исторической ситуации, в которой развертывается общение. Определение типа культуры — важная исследовательская задача.


Установив формационную характеристику культуры, мы выясняем, какие классы являются движущими силами ее развития, находим главное структурообразующее дайной культуры, получаем возможности системного подхода к ее изучению. Поэтому естественно и неизбежно обратиться именно к этому кардинальному вопросу — о формационном типе русской культуры XVIII в.


В рассматриваемое время на территории Российского государства господствующей была феодальная формация. В ряде регионов страны (Сибирь, например) жили народности, сохранявшие еще дофеодальные отношения. «Диалог» русской культуры с их культурами имел сбоюдоважное значение и заслуживает внимательного анализа. Однако сколько-нибудь серьезного .значения для основного направления развития русской культуры это не имело. Казалось бы, нет препятствий к отнесению русской культуры изучаемого времени к феодальному типу. Однако ряд фактов ее истории, по-видимому, противоречит такому решению или во всяком случае требует объяснения. С одной стороны, не вызывает никаких сомнений многовековое существование феодального строя в России, а следовательно, и феодальный характер культуры до середины XIX в. Но, с другой стороны, во второй половине XVII в. (или, по мнению некоторых ученых, в начале XVIII в.— датировка в данном случае не имеет большого значения) в русской культуре происходят настолько значительные изменения, что многие мыслители и историки видели в них коренной разрыв с прошлой культурой, рождение совершенно нового качества. Даже при несогласии с такой крайней точкой зрения естественно может возникнуть сомнение в правомерности отнесения культуры XVIII в. к тому же типу, что и древнерусская или средневековая. Как видим, мы снова подошли к традиционной проблеме о «старой и новой России», о средневековой русской культуре и культуре нового времени.


Решение вопроса о характере и формационном типе русской культуры XVIII в. невозможно без уяснения проблем, связанных с развитием феодальной формации в России в новое время. По этому поводу существует большая литература. Известно, что среди советских историков были и отчасти сохраняются разногласия по вопросам генезиса капитализма, складывания всероссийского рынка, характера абсолютизма и т. д.25.


Мы будем исходить из положения, что в России до 60-х—80-х гг. XVIII в. феодально-крепостнический строй господствует безраздельно. С этого времени начинается медленное, мало заметное даже для самых наблюдательных современников, выявляемое лишь исследовательским анализом разложение феодализма и развитие в его недрах капиталистического уклада. Дальнейший процесс, приведший феодальную формацию к кризису, к буржуазным реформам 1860-х — 1870-х гг., в своем генеральном направлении достаточно ясен (хотя многое здесь и в базисных, и в надстроечных явлениях требует еще конкретно-исторического изучения и теоретического осмысления). Что же касается историка русской культуры последней трети XVIII — начала XIX в., то он испытывает и при изучении этого периода немалые трудности, в значительной степени объясняемые тем, что процессы в области культуры, в особенности духовной, не выводятся прямолинейно и непосредственно из изменений в производственной и базисной сферах.


Примерно два столетия — с середины XVII по середину XIX в.— могут быть, следовательно, объединены в период возникновения и развития капиталистического уклада и утверждения капиталистических отношений в России. Говоря иначе, этот период — последний этап в. развитии феодально-крепостнического строя, когда он, достигнув своего апогея, вступает затем в стадию разложения и кризиса. Таким образом, это переходный период, в котором 60-е — 80-е гг. XVIII в. начинают качественно новый этап. Переходность обусловила многие особенности периода, коллизии в его развитии, противоречия, выявляющиеся, в частности, и в характере культуры. Это же обусловливает его особый интерес для историка, что отметил И. Д. Ковальченко на основе изучения социально-экономических процессов этого времени. В переходную эпоху, пишет он, «наиболее ярко проявляется объективный характер исторического процесса, обнаруживается решающая роль в нем борьбы нового и старого, неизбежность победы нового»26.


С точки зрения общеисторических типов, выражающих внутреннее содержание исторического развития культуры и строящихся по признаку социально-экономических формаций, следует отнести русскую культуру XVIII в. к феодальному типу. Действительно, до 1860-х гг. оставались феодальными, при всех модификациях, такие социальные и социокультурные институты, как органы государственного управления, суд, пенитенциарная система, армия, школа, церковь,, и т. д. Феодальными оставались господствующая идеология, право, мораль, взаимоотношения сословий, система общественных ценностей и др. Однако ограничиться указанием на феодальный тип культуры XVIII в. явно недостаточно. В соответствии с переходностью всего периода культуру этого времени следует также рассматривать как куль-туру переходного характера (или переходного типа). Борьба старого и нового в ней выявляется необычайно ярко. Как мы уже говорили выше, никто, кажется, не усомнился в отличиях культуры XVIII в. от средневековой, скорее эти отличия преувеличивались. Следовательно, встает задача объяснить и оценить тот эмпирически наблюдаемый, явственный уже для современников факт возникновения и довольно интенсивного развития в русской культуре таких новых явлений, которые делали ее решительно непохожей на традиционную русскую культуру предыдущих столетий и сближающейся многими чертами с современными ей культурами передовых европейских стран.


Для дальнейших рассуждений необходимо ввести понятие, которое помогло бы мысленно вычленить из общего массива русской культуры возникшие новые явления в различных ее отраслях и свести их к определенному единству. Таким понятием может служить «новая культура». Оно сосредоточивает внимание не просто на «новом», которое в жизни возникает постоянно в любом развивающемся социальном организме, но на новой культуре, т. е. на известной системе взаимосвязанных однотипных явлений. Вместе с тем, позволяя вычленить для анализа эти явления, оно .дает возможность повременить с выводом о качественной их характеристике до тех пор, пока не проведен необходимый анализ. С понятием «новая культура» соотносится парное понятие— «старая», в данном случае обозначающее ту '«средневековую», традиционную русскую культуру, которая существовала уже много веков, развиваясь, но при этом сохраняя ряд основных определяющих черт неизменными. Сразу скажем, что культура, выражаемая понятием «средневековая», не была чем-то однородно-неподвижным. В ней существовали противоречия различного характера и остроты, в частности между народной культурой и официальной27. Эти проблемы далеко недостаточно прояснены в науке, поэтому ограничимся обобщенной характеристикой в расчете на то, что читатель найдет обильный фактический материал в «Очерках русской культуры XVII в.» и в других исследованиях28. Важность вопроса о соотношении новой и традиционной культур для наших «Очерков» вытекает из того, что обе они существовали на протяжении всего интересующего нас периода. Как ни странно, на первый взгляд у них в основании было немало существенно общего, а их взаимоотношения менялись в ходе истории — от полного взаимного неприятия и борьбы до взаимовлияния и взаимопроникновения в процессе становления национальной культуры. Таким образом, дело не только и даже не столько в истоках, сколько в реальной жизни культуры XVIII в. как системы феодальной культуры, в которой «традиционная» и «новая» культура могут быть поняты как взаимодействующие субсистемы, противоречивые взаимоотношения которых составляли ее существенные особенности и определяли во многом ее движение.


Некоторые характерные черты новой культуры выясняются непосредственно при первом же с ней знакомстве. Это в первую очередь ее светскость — черта, отмеченная при самом возникновении новой культуры, в XVII в., и оцененная тогда же как «обмирщение». Распространение светских элементов будет происходить на протяжении всего периода, хотя и не без коллизий. Светскость — результат нарастания противоречий в системе старой культуры.


■ Перед Российским государством в XVII в. вставали небывалые по трудностям задачи: необходимость выхода из хозяйственного кризиса; тяжелейшая борьба за сохранение государственного суверенитета, за возможность нормального развития в условиях усиления экспансионистской политики государств Северной, Средней и Западной Европы; наконец, задача централизации власти феодального класса. Для этого ко второй половине XVII в. сложились определенные экономические предпосылки. Началось постепенное, медленное, но неуклонное складывание всероссийского рынка, углубление разделения труда в масштабах страны, консолидация тех слоев общества, которые были заинтересованы в государственной стабильности, обеспечении свободного, безопасного и удобного передвижения обозов и судов с товарами, упорядочения торгового законодательства, денежной системы и т. д., защиты своих торговых интересов от конкуренции более развитого и организованного иностранного капитала. Большое значение имело заметное оживление городской жизни — в хозяйственной, социальной (обострение классовой борьбы, выразившееся в городских восстаниях) и идеологической областях.


При безраздельном господстве феодализма реализовать сложившиеся, но все еще слабые предпосылки экономического подъема в условиях, как уже сказано, неблагоприятной для России политической, экономической, военной конъюнктуры в масштабах Европы и, в частности, на юго-западных и северо-западных границах и т. д. можно было только на пути дальнейшего закрепощения крестьян в системе помещичьего владения и, что не менее валено подчеркнуть, в системе государственного феодализма. Эффективной политической формой дворянского господства мог быть абсолютизм.


Символично и неслучайно, что в борьбе за политическое господство столкнулись силы светской и церковной власти. Обе отражали потребности времени. Но силы, стоявшие за светской властью, уже тронулись в сторону возникавшей светской культуры. Церковь представляла в этом столкновении религиозную культуру, ориентирующуюся на вековые традиции, на обособление от неправославного мира. Но те социально-экономические и политические тенденции, о которых мы только что говорили, могли быть приведены в действие силой, опирающейся на более гибкие, совершенные институты, чем те, что существовали во второй половине XVII в. в России и те, которые была бы способна создать православная церковь.


Шел процесс выработки более соответствующих изменяющимся: жизненным условиям способов человеческой деятельности и в области: культуры промышленного производства (возникновение мануфактур,, например), и в системе политических институтов (попытки усовершенствования войска — введение полков нового строя, отмена местничества и т. п.), и в области книгоиздательского дела (начало издания книг светского содержания), в быту (театральны постановки при дворе, интерес к живописи, в частности портретной), в общественной мысли (обсуждение проблемы человека, например). Расширялись знания об' окружающем мире29. Параллельно, а во многом и взаимосвязанно с этим происходило падение церковного авторитета, усиленное к тому же церковным расколом. Победа светской власти над церковью сильно' помогла утверждению новой культуры, повышению интереса к ней в дворянской и посадской среде. Государственная власть, освободившись от церковной опеки, постаралась поставить новую культуру себе на службу. Петр I и его окружение сознательно приняли новую культурную ориентацию и решительными, порой насильственными, мерами-поддержали и ускорили становление новой культуры. Если начиная примерно со второй трети XVII в. можно наблюдать в различных областях общественной жизни возникновение новой культуры в виде отдельных проявлений, нередко вскоре угасавших, то с 1690-х гг. она переживает период интенсивного становления и распространения.


Однако следует иметь в виду, что все, о чем сейчас шла речь, происходило в условиях господства феодально-крепостнической системы. Феодальное государство в принципе не могло отказаться от союза с церковью как институтом, от религии как идеологии. Подчинив себе церковь, абсолютизм сделал все для использования ее в своих интересах. В соответствующем очерке будет наглядно показапо, как на протяжении всего XVIII в. (конечно, и в последующее время), «суеверие священное и политическое», по словам Радищева, подкрепляя друг друга, «союзно общество гнетут» — «на пользу общую». Само понятие светскости должно быть ограничено и в качественном и в количественном смыслах. Светскость новой культуры не означала отрицания ни религии, ни церкви. Во всех областях жизни, в воспитании: в повседневном быту, в искусстве, наконец, в мировоззрении, во всем духовном мире людей XVIII в., за редчайшими исключениями, религия в примитивной или утонченной форме продолжала играть большую роль, что нередко приводило людей к душевным коллизиям. Все это придает немало своеобразия всей культуре XVIII в.


Указанный характер светскости объясняет, почему абсолютизм без колебаний пошел на поддержку, казалось бы, чуждой всему феодальному духу новой культуры, почему она сравнительно быстро распространилась в дворянских кругах. Новая культура вошла в систему феодальной культуры как ее подсистема, она подчинялась задачам феодального общества и государства, обслуживала их потребности. Она помогала укреплению абсолютизма, поставляя государству светски образованных людей, способных обеспечивать своей службой бюрократическую систему, проводить реформы; строить и водить морские корабли, разыскивать и пускать в хозяйственный оборот естественные богатства страны, поднимать престиж государственной власти, строя дворцы и парки, развивая светское искусство. И все же в новой культуре было заложено нечто, не совместимое с феодально-крепостническими отношениями, с феодальной культурой. Выявиться это могло только по мере ее собственного развития вглубь (познание реального мира, стремление овладеть им, что все дальше уводило от системы феодально-религиозного мировоззрения) и вширь (распространение, хотя и медленное, среди все более широких слоев общества). Эти противоречия в полную меру проявились и приобрели опасный для феодальноабсолютистского строя характер, только когда созрели силы, начавшие подтачивать его основы. Это произошло не ранее последних десятилетий XVIII в.


Какие еще черты новой культуры определили ее особенности? Ее светский характер снял, в частности, вопрос об «опасности» общения с людьми иных вероисповеданий, чем была озабочена средневековая церковь. Самая направленность новой культуры на реальную деятельность, на познание мира обусловливали необходимость и желательность культурного взаимообмена с другими народами. Ксенофоб-ная замкнутость, грозившая усугубить отставание России от передовых европейских стран, сменилась жадным стремлением познакомиться с жизнью других народов, расширить свой кругозор. В России люди «нынешних времен обычай имеют, каждый желает свету видеть»,'— записал в своем дневнике во время путешествия по Западной Европе князь Б. И. Куракин, сподвижник Петра I43. Главное здесь состояло в том, что развитие новой культуры, использование ее абсолютизмом содействовало закономерному включению России в экономическую, политическую, культурную системы европейских народов, вступивших в новую всемирно-историческую эпоху капиталистического развития. Прогрессивность этого явления можно оценить в полной мере лишь в широкой временной перспективе, так как речь идет не о временных успехах или поражениях в торговых, военных, научных или иных делах, а о развитии народной жизни и национальной культуры как самобытно-оригинальном выражении общеисторического движения ко все более высокой социально-культурной организации человечества.


Для новой культуры было характерным значительное по сравнению со средневековой ускорение темпов развития, смены стилей, вкусов. Именно в системе новой культуры возникло такое явление, как мода, с ее быстрой и прихотливой изменчивостью. Антиох Кантемир в примечании к одной из своих сатир первым дал определение моды: «... обыкновение в платье и уборах, и самих нравов человеков»44, а


Куракин Б. Дневник и путевые записки 1705—1710 гг. — В кн.: Архив кн.


Ф. А. Куракина, т. I. Спб., 1890, с. 130.


44 Кантемир А. Сатира II. На зависть и гордость дворян злонравных. Примечание к стиху 159. — В кн.: Кантемир А. Собрание стихотворений. Л., 1956, с. 83, 72.


через сто лет Пушкин уже писал: «Лихая мода, наш тиран, недуг новейших россиян». Но мода —это только внешнее выражение существенных процессов.


Ускорение темпов развития истории — одно из важнейших и характерных признаков новейшего времени. «Основная причина этого громадного ускорения мирового развития есть вовлечение в него новых сотен и сотен миллионов людей», — писал В. И. Ленин45. В России в. XVIII в. началось это вовлечение масс в мировое развитие. Реформы начала века, строительство новых городов, в том числе новой столицы— Петербурга, освоение пространств Сибири, Дальнего Востока, Причерноморья, Крестьянская война 1773—1775 гг. и т. д. — все это были. важнейшие факты развития русского и других народов нашей страны. Передвижение масс людей по просторам страны способствовало ломке местных традиций и образованию общенациональных, вырабатывало общий язык, сближало и взаимно обогащало культуры разных народов, помогало преодолевать узость кругозора, ограниченность. Конечно, это ускоряло процесс развития культуры. Ускорение стимулировалось и накоплением «овеществленной» культурной деятельности: знаний, книг, библиотек, школ, архитектурных сооружений, предметов искусства и т. д. В свою очередь, это рождало новые культурные потребности, искавшие себе удовлетворения.


Рассмотренные процессы определяли и структурные изменения культуры: менялась иерархия ее отраслей, иерархия ценностей (что-взаимосвязано). Все большее значение стали приобретать такие отрасли культуры, которые или не существовали в системе средневековой культуры, или занимали низшие ступени в ее иерархии. Имеем в виду, в первую очередь, науку,' новое значение и видоизменение способов и характера межлюдского общения, информации, театральное дело, поэтическое творчество, портретную живопись и многое другое. Естественно, что значительно потеснились все виды культурной деятельности, связанные с религией и церковью (хотя следует помнить об относительности этих изменений). Соответственно' менялась и структура производства и потребления культурных ценностей, рождались в связи с ее развитием новые, видоизменялись старые общественные группы. /Средневековая культура не знала таких общественных групп, как,, например, журналисты или подписчики на газеты, журналы и книги. В XVIII в. трудно назвать деятеля культуры, который не был бы связан с книжным делом, в широком смысле этого термина, — как издатель журналов или книг, автор статей или рецензий и, разумеется, как подписчик и читатель. Характер чтения изменился количественно и качественно. Печатная и рукописная книги XVIII в. — ярчайший фактор и одновременно результат развития и распространения новой культуры]


Постепенно менялся характер связей «общество — культура». Развитие новой культуры помогало формированию самосознания классов и сословий в XVIII в., в первую очередь дворянства. Овладение дворянством новой культурой способствовало дальнейшей поляризации классов и сословий. Но одновременно шел и противоположный процесс— консолидации великороссов благодаря разнообразному освоению страны, территории их расселения, распространению школьного образования — от начального до университетского (создание Московского университета в 1755 г., Казанского и Харьковского в 1804 г.), разнообразной информации, в особенности через периодическую печать, формированию нового литературного языка и т.


На определенном этапе, примерно к последней трети XVIII в., развитие новой культуры начало сливаться, взаимопроникаясь с еще более важным и намного более сложным процессом складывания культурной общности нового качества — национальной русской (великорусской) культуры. Завершающие этапы формирования русской национально-буржуазной культуры выходят далеко за пределы нашего периода30. Однако уже к XVIII в. были сделаны значительные шаги по этому пути и возникли серьезные научные проблемы.


Йтак,/подход к культуре XVIII в. как единой не только не исключает, но скорее предполагает осознание ее гетерогенности, сложной структуры, определяемой различиями и даже антагонизмами классов, сословий и других общественных групп./Весьма заметными были различия, порой противоположность и враждебность между средневековой, продолжавшей играть значительную роль в XVIII в., и новой культурой, а соответственно, между теми, кто принял новую или сохранил прежнюю культурную ориентацию во второй половине XVII в., но особенно в период петровских преобразований. Культурная ориентация совпадала обычно с политической. В последующее время дворянский класс-сословие, овладев новой культурой, поставив при помощи абсолютизма ее себе на службу, использовал ее для своей консолидации как правящего класса-сословия, повышения уровня своего господства. Сложнее обстояло дело с другими классами — в первую -очередь' с крестьянскими массами.


* Культура русского крестьянства XVIII в. почти совсем не изучена: В данном издании будет сделана одна из первых попыток дать обобщенное представление не только о материальной, но и о духовной культуре крестьянства: выяснить его эмпирические знания о природе, юридические и исторические знания, круг и характер чтения, формы общения и способы передачи культурной информации, роль календарных праздников и т. п. Это даст возможность поставить вопросы о традиционном и новом в русской крестьянской культуре XVIII в., о роли и значении ее для формирования национальной культуры.


Сейчас мы только кратко обозначим проблему отношения крестьянства к новой культуре. Прй кажущейся ясности она требует, на наш' взгляд, внимательного анализа. Пока что в литературе имеются лишь отдельные высказывания и наблюдения. Еще в 1822 г. Пушкин сформулировал резкое отличие «образов жизни» ставшего на путь новой культуры дворянства и народа. «Народ упорным постоянством, удержав бороду и русский кафтан, доволен был своей победою и смотрел уже равнодушно на немецкий образ жизни обритых своих бояр»31. Пушкин обдумывает явление с двух разных точек зрения: «Фразу как бы начинает историк, просвещенно иронизирующий («победа... бороды и кафтана»), но заканчивает — «сам народ», насмехающийся над историком и ему подобными «обритыми боярами» (выражение чисто народное)»32. В культуре находили отражение — иногда прямое, чаще косвенное — сопротивление крестьянства и вообще эксплуатируемых слоев народа усилению крепостничества, борьба дворянства за укрепление своего политического господства: В период петровских преобразований «новое пробивало себе дорогу так же свирепо' и беспощадно, как цеплялось за жизнь отжившее старое»33.- Но позиции тех, кто держался за старину, должны быть оценены различно. Та часть феодального класса, которая не хотела принять новой политической и культурной ориентации, масса духовенства, сопротивляясь новому, тянули страну назад, наносили ущерб национальным интересам. Характерно, что впоследствии, когда, в значительной степени благодаря проведенным Петром I реформам, феодальный класс консолидировался в дворянский класс-сословие, успешно овладел тем в новой культуре, что соответствовало его интересам, сопротивление ей со стороны дворянства или прекратилось, или приобрело принципиально новые черты.


Крестьянство нередко выступало противником новой культуры, упорно держалось за свои культурные традиции. Этот факт не может быть оценен одной какой-либо формулой, он требует многостороннего' подхода и анализа. Условия хозяйства и жизни массы крестьян были рутинными, более того, эта рутинность, низкий уровень насильственно5 сохранялись как одно из условий и одновременно следствий крепостнической, «барщинной» системы хозяйства. Поэтому, естественно, новая культура не вызывалась потребностями крестьянского производства. Последнее вместе с другими факторами обусловливало воспроизводство сложившейся в течение веков традиционной крестьянской материальной и духовной культуры. Она была по-своему развитой и обеспечивала жизнедеятельность всего крестьянского мира, его общинных, семейных ячеек и индивидуумов, удовлетворяла духовные их потребности.


Можно ли поставить знак равенства между понятиями «средневековая» и «крестьянская» культура? Такой вопрос встает в связи с отмеченным выше сохранением и постоянным воспроизводством на протяжении интересующего нас периода явлений, традиций, уходящих корнями в средневековье.


На этот вопрос мы отвечаем вполне отрицательно, хотя и видим-некоторые сложности его решения. В период средневековья культура не была чем-то монолитным, в ней различались народная культура и «ученая», в основном клерикальная. «Народная культура этой эпохи — новая и почти не разведанная еще в науке тема. Идеологам феодального общества удалось не только оттеснить народ от средств фиксации его мыслей и настроений, но и лишить исследователей последующих времен возможности восстановить черты его духовной жизни... Аристократическая, элитарная трактовка средневековой культуры, принимающая в расчет мысли лишь тех «высоколобых» — богословов, философов, поэтов, историографов, — прочно утвердилась и господствует по* сей день»34. Это сказано по поводу раннего западноевропейского средневековья, но может быть, с некоторыми поправками35, распространено' и на русскую средневековую культуру.


Понятие «средневековая культура», которое мы прилагаем к хронологическому средневековью, а также и к определенным пластам культуры XVIII в., охватывает все-таки в первую очередь именно феодальную культуру, в которой преобладают интересы, социокультурные


институты, господствуют мысли феодального класса. Крестьянская культура, основанная на земледелии, общинной организации жизни, скла- » дывалась до феодальной эпохи и не исчезла с ее концом. Мир крестьянской материальной и духовной жизни не принимал в XVIII в. «новую культуру» не в силу своей реакционности, но потому, что ему пока еще нечего было делать со знаниями, которые давала светская наука, с наслаждениями, которые приносили светская музыка, театр, живопись и прочее/Для крестьян новая культура представлялась дво- ♦ рянской, а следовательно, враждебной. Она ассоциировалась в их глазах с усилением крепостничества. Крепостничество во много раз утяжеляло крестьянскую жизнь, всегда связанную с не очень благоприятными природными условиями для земледелия, зависимостью от качества земли, погодных условий. Систематическое недоедание, особенно в неурожайные годы, плохие гигиенические условия, большая смертность, особенно детская36, — все это, усугубленное бесправным, приниженным положением, конечно, способствовало консервации традиционных форм жизни и культуры, которые помогали крестьянству приспосабливаться к нелегким природным и социальным условиям. Для освоения и развития «нового» не оставалось ни времени, ни сил.


Однако для уточнения картины необходимо сказать о неоднородности русского крестьянства в изучаемое время и о различном его отношении к новой культуре и участии в ее развитии. Повторим, что неизученность вопроса вынуждает ограничиваться лишь самыми общими положениями (некоторый конкретный материал читатель найдет в ряде очерков). Нельзя забывать, что из крестьянского сословия вы- * шел М. В. Ломоносов, возвышающийся над л>юбым русским деятелем культуры XVIII в. Вспомним, что он совершенно сознательно, преодолевая все трудности, «сделал» себя человеком нового культурного типа. Его односельчанин Ф. И. Шубин стал одним из самых крупных * русских скульпторов. Хотя эти примеры можно умножить, все же это исключения, а не правило. Кроме того, следует иметь в виду, что Ломоносов был сыном зажиточного помора и происходил из той части страны, которая не знала крепостного права. Ни Ломоносов, ни Шубин, ни подобные им деятели науки и искусства не были представителями «крестьянской культуры», притом что Ломоносов не забывал своего ♦ происхождения, гордился им, хорошо знал крестьянскую жизнь и разрабатывал меры повышения ее экономического, культурного, нравственного уровня.


Не только в северо-западных, но и в других районах страны складывались, хотя и очень медленно, условия для более разнообразной деятельности крестьян. Посещение рынков и ближайших торгов, ярмарок, посещение городов, в том числе и столичных, для доставки оброка помещику — все это несколько расширяло горизонты жизни крестьянства, давало пищу для наблюдений и размышлений. Не случайно помещики старались ограничить посещения рынков крестьянами, считая, что это их отвлекает от работы и «развращает»37. Конечно,, многое в городской культуре отталкивало крестьянина, вызывало ощущение совершенно чужой, не русской жизни. Все же можно уверенно-предположить, что знакомство с новой культурой проходило не бесследно, хотя выявлять эти следы чрезвычайно трудно из-за скудости


источников. То, что известно из истории последующего времени — не только до реформы 1861 г., но и значительно позже, — говорит о медленности и трудности процесса.


В рассматриваемом вопросе есть еще один — громадной важности— аспект: крестьянская культура становилась одним из самых полнокровных источников, которые питали складывающуюся национальную .культуру. К сожалению, и здесь мы вынуждены констатировать неизу-ченность механизмов впитывания, усвоения, переработки национальной культурой того, что было создано многовековой деятельностью народа — всех его слоев, но в первую очередь крестьянства, новой культуры, творившейся главным образом образованными слоями общества, .культур других народов — и родственных славянских, и более или менее далеких географически и по историческим судьбам.


Под национальной мы понимаем культуру, достигшую определенной степени общности (внутреннего единства), необходимой и достаточной, чтобы стать одним из ведущих факторов в процессе формирования нации. Ключевое понятие в этом определении — общность. И до складывания нации русские (великороссы) представляли собой известную общность — русскую народность (сложившуюся в XIV—XV вв.) со -своей «культурой русской народности». В нации эта общность поднималась на более высокий уровень и приобретала новое качество. Нация я национальная культура могут быть поняты только в движении, в их противоречивом развитии. Трудно назвать точные даты начала процесса, невозможно говорить о его завершенности, ибо нация — живое, развивающееся, противоречивое единство38. Национальным в культуре может быть названо, по нашему мнению, только то, что выражает процесс сплочения нации, способствует ему, отвечает общенациональным интересам. И наоборот, все, что разъединяет, что препятствует складыванию национального единства, не может быть включено в понятие национальной культуры. Исходя из этого нельзя представлять себе складывание национальной культуры как механическое включение в нее культурных явлений, особенностей различных народных слоев и групп. Процесс формирования национальной культуры шел не только ►стихийно, но и вызвал в русском обществе усиленную, вполне сознательно целенаправленную работу мысли и практическую деятельность. ‘Одним из важнейших направлений здесь было изучение, распространение, усвоение культуры народных масс, в первую очередь крестьянства, в интересах развития национальной культурной общности. Подчеркнем .длительность и этого процесса, который в известном смысле, не завершился и в наши дни (приобретя, разумеется, качественно иное содержание). Начало же его падает на последние десятилетня XVIII в. Тогда же начался пересмотр отношения к средневековой русской истории и культуре, усилился интерес к проблемам национального характера, национальных традиций. В соответствующих очерках будут приведены и проанализированы факты отражения указанных явлений в исторической мысли, издательской деятельности (издания народных .песен, пословиц, поговорок, сказок и т. д.), художественной литературе, музыкальном творчестве русских композиторов, в дискуссиях, которые велись на страницах журналов.


Несомненно влияние на общественное сознание таких крупнейших событий отечественной истории, как Крестьянская война под предводительством Е. Пугачева и Отечественная война 1812 г. Как ни различны были эти события по своему характеру, в них заключалось нечто существенно общее с точки зрения проблем, о которых мы сейчас говорим. Крестьянин выступал в них не как индивидуум, крепостной помещика или государства, но как соучастник общего дела, имеющего значение для судеб всей нации, всей страны. С каких бы позиций не решался мыслящими людьми крестьянский вопрос, после «пугачевщины» он вошел в национальное самосознание, а крестьянин уже воспринимался как личность и крестьянство как известная общность (понятие об общественных классах не сформировалось в изучаемое время даже в такой передовой стране, как Англия) 39 со своими собственными нуждами, интересами, взглядами, наконец своей культурой. Отечественная война 1812 г. с новой стороны показала роль крестьянства как основы нации. Но одновременно война высветила невыносимость дальнейшего раскола русского народа на рабов-крестьян и господ-по-мещиков, что становилось одним из главных препятствий в формировании нации и национальной культуры. Здесь — корни патриотической революционности декабристов.


Развитие национального самосознания нашло одно из выражений в усилении интереса к отечественной истории, к культурному наследству предыдущих веков. Проблема культурного наследства хотя и не была четко сформулирована, но возникла именно в последней трети


XVIII в. Вопрос об отношении образованного общества того времени к культуре прошлого начал изучаться лишь недавно. Однако уже есть интересные факты и выводы. Все большее внимание исследователей привлекают факты, которые свидетельствуют в пользу идеи о единстве русского историко-культурного процесса, единства, понимаемого, разумеется, как изменчивое и противоречивое. «Культурное наследие было живым не только в Петровскую эпоху, но... преемственность и одновременно борьба с ним будут проходить на протяжении всего XVIII века»40. При этом совершенно справедливо, на наш взгляд, в наследство, воспринимавшееся XVIII веком, включаются не только традиции древнерусской культуры, но и культуры второй половины XVII в., когда уже рождалась новая культура, вступавшая в сложные взаимоотношения с традиционной. Обращает на себя внимание в этом смысле археографическая деятельность Н. И. Новикова. Она является одновременно и выражением тенденции к усвоению и осознанию важности для складывающейся национальной культуры традиций истории и культуры прошлого, и одним из проявлений национального самосознания и культуры в изучаемое время. Со свойственным ему размахом и организаторским талантом Новиков объединил вокруг дела публикации памятников отечественной старины множество различных людей, увлеченных русской историей (М. М. Щербатов, Г.-Ф. Миллер, П. К. Хлебников, Н. Н. Бантыш-Каменский, А. Ф. Малиновский и др.).


Постепенно в сознании людей рубежа XVIII—XIX вв. начинает складываться понятие историзма 41. Это делает их представления о своем времени и о ходе русской и мировой истории более объемными, сообщает им историческую глубину, помогает более верно оценить прошлое и осознать настоящее. В России и за рубежом было тогда немало людей, «которые думали и писали, что до времен Петра Великого Россия не имела никаких книг, окроме церковных, да и то будто только служебных»,— утверждал Н. И. Новиков. Его публикации исторических документов имели одной из целей «обличение несправедливого мнения тех людей»58.


Ускорившийся процесс формирования национального самосознания вызвал обострение идейной борьбы в русском обществе, что отразилось в самых разных областях культуры.


В последней трети XVIII —начале XIX в. в русской культуре происходят существенные изменения, не вполне, как нам кажется, оцененные в исторической литературе. Интенсификация процесса складывания национальной культуры была вызвана, несомненно, глубинными изменениями социально-экономического характера. Большое значение имели крестьянский протест против феодально-крепостнической экспансии и его восприятие в дворянском и вообще образованном обществе. И в бытовой жизни, и в общественной мысли, и в литературе, искусстве нарастает внимание к положению крестьянина, к его личности. Постепенно наполняется новым содержанием понятие «народ». Начинает вырабатываться сознание, что существует национальное единство, включающее в себя не только привилегированные слои, а и крестьян, купцов, разночинцев. Но это, естественно, рождало вопрос о взаимоотношениях социальных групп, в первую очередь вопрос об отношении «просвещенных» людей (т. е. дворян) к крестьянам. Точнее, вопросов возникало множество, среди них такие, например: необходимо ли и в какой мере просвещать крестьян? Что следует сделать раньше — дать свободу крестьянам или сначала просветить их? Может ли крестьянин обладать собственностью — движимой или недвижимой?


Помещики стали больше вникать в сельское хозяйство, ближе столкнулись с проблемами крестьянского труда, острее почувствовали связь своего благоденствия с трудом крестьян, необходимость как-то рационально регулировать свои взаимоотношения с крестьянами. Сочиняются и издаются различные советы и наставления помещикам о том, как целесообразнее организовать сельское хозяйство, руководить крестьянскими работами, поведенйем крепостных, их бытом59. Пол лером авторов этих, вполне крепостнических, сочинений крестьянин представал существом ленивым, нерадивым не только в помещичьем, но и в своем домашнем хозяйстве, требующим неусыпного наблюдения и руководства. В передовой публицистике крестьянин рисуется совсем иным, а причины его бедности объясняются не его леностью, но жестокосердием владельцев. «О вы, худые жестокосердные господа! Вы дожили до того иесчастия, что подобные вам человеки боятся пас, как диких зверей...» — так восклицает автор наиболее смелого до радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву» выступления в печати по крестьянскому вопросу—«Отрывка путешествия в... И... Т...», опубликованного в новиковском «Живописце». Впрочем, идеал большинства гуманных дворян-— патерналистские взаимоотношения с крестьянами. Н. И. Новиков высказывает пожелания «поселянам» па новый 1770 год в журнале «Трутень»: «Я желаю, чтобы ваши помещи:58 Древняя российская идрография... Спб., 1773, с. 5 (предисловие Н. И. Новикова— издателя).


09 См., например: Друковцев С. В. Указ. соч.; Друг крестьян, или Разные мнения и предложения о сельском благоучреждении; о разных полезных заведениях; о по-печительности нравов; о сельских забавах; и о воспитании крестьян. М., 1793.


ки были ваши отцы, а вы их дети. Желаю вам сил, здравия и трудолюбия. Имея сие, вы будете счастливы. А счастие ваше руководствует ко благосостоянию всего государства»42. Важной здесь является мысль о благосостоянии государства как результате «счастия», т. е. материального довольства, крестьян. Все же, как видим, даже Новиков смотрит на крестьян как на «детей», т. е. как на существа хотя и обеспечивающие благосостояние государства и заслуживающие человеческого к себе отношения, но все же по умственному своему развитию стоящие не на уровне просвещенных и гуманных господ. Такой подход, типичный для большинства даже передового дворянства додекабристского периода, оставался в пределах феодального мышления. Это являлось одним из серьезных препятствий для складывания национальной культуры: помещик и крестьянин продолжали оставаться духовно чуждыми друг другу.


Однако нельзя, по-видимому, недооценивать складывавшейся системы отношений и взглядов передового общества к крестьянству и вообще народным массам. Обычно в литературе сосредоточивают внимание на том или ином мыслителе или деятеле своего времени, анализируются его высказывания, сопоставляются с другими. Но уже накоплен впечатляющий материал, позволяющий говорить именно об устойчивом общественном интересе к крестьянству. Он выражался и в постановке и общественном обсуждении крестьянского вопроса, в интересе к крестьянской жизни и культуре, в появлении произведений .художественной литературы и искусства на крестьянскую тему, с крестьянами как действующими лицами и т. д. Взгляды, жизненная позиция того или иного представителя общества (даже и передового) могли быть умеренными, нерешительными, непоследовательными, в особенности в том, что касалось поисков решения 'острых вопросов жизни. Но складывалось новое системное качество, закладывалась глубокая традиция национальной культуры, которая с особой силой проявится в XIX в. Это был уже прорыв за рамки феодальной идеологии и культуры. И совершенно закономерно связать с этой системой отношений, взглядов, чувств, нравственных норм и возникновение русского просветительства, и революционной мысли А. Н. Радищева, и, наконец, вообще складывание русской национальной культуры. При этом необходимо учитывать, что все указанные явления находились в со< стоянии сложного динамического единства.


Осознавался ли обществом последних десятилетий XVIII.— начала XIX в. процесс складывания национальной культуры? В полной мере, разумеется, нет, тем более в привычных нам сейчас понятиях и терминологии. Однако уже отмеченные явления внимания к народной жизни, взаимоотношениям различных народных слоев, интереса к родной истории позволяют говорить об активной работе общественной мысли в этом направлении. Можно указать и на другие факты, еще более приближающие нас к ответу на поставленный вопрос. Судя по периодике, поэзии (особенно Г. Р. Державина), отчасти драматургии и другим источникам, животрепещущей становится проблема патриотизма в разных ее аспектах: формирование любви к отечеству в процессе социализации, борьба с уродливостями галломании («Бригадир» Д. И. Фонвизина, журналы Н. И. Новикова и многое другое), отношение к культурам других стран и народов (П. А. Плавильщиков в «Зрителе», Новиков в предисловии к «Древней российской вив-лиофике» и т. д.), прославление подвигов русских солдат и полководцев (М. В. Ломоносов, Г. Р. Державин). Но мы придаем особенное значение возникшему тогда же вопросу о различии между патриотизмом истинным и ложным. Перед Ломоносовым он еще не вставал. Радищев поставил его со всей определенностью. Он выступил со статьей,, в самое название которой был вынесен вопрос о том, «что есть истин-ный сын отечества». Так, Радищев сразу же указал на то, что могут быть и истинные, и 'неистинные «сыны отечества», иными словами, истинные и неистинные патриоты.


Такая постановка вопроса была чрезвычайно актуальной для своего времени. Формирующаяся нация на новом уровне начинала все более осознавать самое себя, говоря иначе, формировалось национальное самосознание. Перед мыслящими русскими людьми вставали вопросы о месте России и русской нации среди других народов в настоящем и прошлом, о степени развития в России просвещения (синоним «культуры» в то время), о национальном характере русских, о системе общечеловеческих и национальных духовных и культурных ценностей. Задумывались они над вопросом, который вскоре, уже в.


XIX в., станет одним из главных — о путях развития России, о характере этого развития (впервые «концептуально» и остро столкнутся в спорах о путях России за'падники и славянофилы). Попытки решения или даже только постановки этих вопросов в изучаемое время делались в обстановке напряженных идейно-нравственных исканий, идеологической борьбы. Для понимания всего этого необходимо учитывать высокий уровень культуры образованного русского общества, состоявшего не только из передовых в идейно-политическом смысле людей, но> и из консервативно настроенных (типа М. М. Щербатова), и из реакционеров. Сразу же оговоримся, что мы не видим в последней трети XVIII — начале XIX в. четко оформившихся, осознанно противостоящих друг другу «лагерей», если не брать, конечно, полярные точки — столкнувшихся в непримиримой идейной и политической борьбе императрицы Екатерины II и революционера А. Н. Радищева. В целом в обществе антагонизмы не поднялись на такой уровень определенности и осознанности. Это, в частности, предостерегает от излишне жестких формулировок, требует осторожности в выводах. Но высокий уровень культуры образованной части общества сомнений не вызывает: достаточно обратить внимание на то, как в полемике представители различных точек зрения оперировали аргументами, ссылками» опиравшимися на труды мыслителей античности, нового времени, своих современников, т. е. пользовались богатствами идей и культуры европейского мира.


Вернемся к статье Радищева. Отвечая на вопрос, что есть сын отечества, Радищев начал с утверждения: «Не все рожденные в отечестве достойны величественного наименования сына отечества». Этот наименования не достойны крепостные крестьяне — рабы. Такая точка зрения не противоречила как будто общепринятому в дворянских и. официальных кругах наименованию «сынами отечества» только дворян. Мысль «или Отечество быть может у рабов?» также была высказана в русской литературе именно в том же 1789 г., когда написана была радищевская статья. В трагедии Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский» эти слова произносит непреклонный республиканец Вадим, презирающий людей, «лобызающих свой ярем». Хотя здесь речь шла не о крестьянах, мысль эта заслуживает внимания и сопоставления с радищевским утверждением. Радищев исключает из круга патриотов не только крепостных. Последние не могут быть достойны имени сынов отечества потому, что они лишены суверенности как личности, они «...суть не что иное, как движимые мучителем машины, мертвые трупы, тяглый скот!», они «...походят на человека только видом, в прочем обременены тяжестью своих оков». Недостойны называться патриотами и те, кто погряз в роскоши, разврате, насилии над ближним, кто готов уничтожить тех, «кои осмеливаются произносить слова: человечество, свобода, покой, честность, святость, собственность...»


«Человек, человек потребен для ношения имени сына отечества!»— восклицает Радищев. Но «человек» — это тот, кто свободен, кто обладает полной суверенностью своей человеческой личности, в системе духовных ценностей которого понятия «человечество» (т. е. человечность, гуманность), «свобода», «честность», «святость», «собственность» 61.


Мы обратились к статье Радищева в связи с вопросом о формировании национального самосознания и о направлении, в котором оно развивалось. Констатировав наличие в общественной мысли представления о том, что не все живущие в отечестве могут считаться патриотами, что, следовательно, патриотизм определенного слоя людей — не истинный, попробуем выяснить, чем было вызвано такое представление и откуда такая полемическая страстность в статье Радищева, да и в приведенных словах княжнинского Вадима. Ответ следует, видимо, искать в особенностях формирования русской национальной культуры в условиях крепкого еще феодального строя и отсутствия сформировавшейся, осознавшей себя как класс буржуазии.


Феодальная социально-экономическая и политическая система оказалась на протяжении всего изучаемого периода достаточно жизнеспособной и гибкой, чтобы применить в своих интересах, использовать для своего укрепления и развития новую светскую культуру, казалось бы, не совместимую с феодальным строем, его идеологией и культурой. Более того, новая культура развивалась в XVIII в. не столько в .противовес и вопреки феодально-крепостническим отношениям, сколько в рамках этих отношений при прямой, в петровское время могучей, поддержке абсолютизма и тех слоев дворянства, которые вместе с Петром I приняли новую культурную и политическую ‘Ориентацию. В этом было заложено несомненное противоречие. Оно выявлялось в самых различных сферах культуры: и в медленном (в особенности в сравнении с объективными насущными потребностями страны) развитии и распространении народного образования, науки и научных знаний, в слабом проникновении научных и технических достижений в промышленное и сельскохозяйственное производство, в невнимании правящих слоев к взращиванию, поддержке, поощрению отечественных деятелей на поприще культуры. Обращение к иностранным ученым, специалистам, художникам было полезной мерой, оно давало более быстрый результат, но этот результат был весьма ограниченным, неполноценным, и он мог быть лишь временным решением проблем, стоявших перед страной.


К тому же он нес в себе и издержки — не только материальные, но главным образом морального характера, тормозя, чем далее, тем сильнее, развитие национальных черт духовной культуры, развивая преклонение перед всем иностранным без разбора у одних, неверие в свои силы и возможности у других.


Новая культура имела слишком узкую базу, она охватывала слишком небольшой круг людей, почти не затрагивая крестьянство и другие низшие слои населения, мало проникая в области производства, политической культуры и т. д. Церковь и религия, хотя и были потеснены новой культурой, сохраняли огромное значение в духовном мире людей всех сословий, в быту, в строе человеческих отношений и т. п.


Но это и было одной из важнейших причин, почему абсолютизм и дворянство охотно усваивали многое в новой культуре. Ее светский характер при ограниченности распространения не представлялся опасным для идеологических основ строя. Новая культура могла успешно' развиваться в рамках феодализма еще и потому, что она базировалась на доведенном до предела разделении общественного труда, когда основная масса народа обрекалась на непрерывный изнуряющий труд лри постоянном воспроизводстве традиционной материальной (производственной в первую очередь) и духовной культуры.


Несмотря на все эти ограничения существование и развитие новой культуры, постепенно складывавшейся в систему, таило в себе угрозу феодальному строю, находясь в противоречии с основами его идеологии и культуры. В последней трети XVIII в. начался уже интенсивный процесс формирования национальной культуры — процесс ’ глубокий и мощный, захватывавший в свою орбиту все национально общезначимое и из традиционной общенародной культуры, и из того, что было достигнуто в новой. Посредством новой культуры шли в значительной степени усвоение и переплавка в национальное достижений культур других народов и стран, в первую очередь европейских. Но процесс формирования национальной культуры не мог по самой своей сущности ограничиваться какой-то одной общественной прослойкой. Он вел к сближению народа на новой социально-экономической основе и был несовместим с феодально-сословным строем, с крепостническими порядками, мировоззрением, моралью, культурой. Формирование нации и национальной культуры могло идти успешно только вопреки феодализму, только преодолевая его сопротивление. Складывающаяся буржуазная (национальная) культура была направлена против феодализма, и эта антифеодальная направленность сплачивала различные элементы формирующегося буржуазного общества, которые впоследствии вступят в борьбу друг с другом43.


В России последних десятилетий XVIII и начала XIX в. сохраня-, ф лось господство класса феодалов, а русская буржуазия еще не конституировалась в класс с собственным самосознанием, особыми требованиями в области экономики, политики и культуры. Поэтому указанные процессы. следует понимать, во-первых, лишь как тенденцию,, а во-вторых, следует учитывать особую роль передовых людей из дворянства, которые в силу сложившихся исторических условий нередко становились выразителями национального, в конечном счете буржуазного, развития. В связи с этим необходимо хотя бы вкратце сказать о некоторых весьма знаменательных явлениях в дворянской культуре последней трети XVIII—начала XIX в. Для понимания истории русской культуры XVII—XVIII вв. без понятия «дворянская культура» не обойтись. Иногда в литературе культуру всего XVIII в. и отчасти XIX в. называют дворянской. Читателю уже несомненно ясно, что мы с этим согласиться не можем.


«Дворянская культура» — понятие, охватывающее явления, связанные,с конституированием и существованием дворянства как сословия в его противопоставлении другим сословиям и группам общества. Эти явления могут быть выделены без особых усилий: дворянское воспитание и обучение с определенным кругом изучаемых предметов (обязательно танцы, фехтование, иностранные языки и т. д.), со сложившейся к началу 1730-х гг. системой домашнего обучения, смотров недорослей, казенных сословных учебных заведений, частных пансионов; манеры, одежда, характер общения между членами сословия; понятие «чести», дуэли и т. п. Разумеется, реальная культура дворянства не может быть полностью охвачена и охарактеризована одним понятием. Дворянство было сложно по своему составу, тенденция к сплочению его как сословия, к обособлению от других сословий хотя и была сильна и проявлялась в жизни, но она не могла осуществиться полностью, она вступала в противоречие с другими тенденциями в русском обществе и культуре — с тенденциями к формированию общенациональных связей, национальной культуры. Более того, внутри самой дворянской культуры противоречия были сильны и все более обострялись по мере того, как процесс разложения феодально-крепостнического строя углублялся и начинал осознаваться в обществе. Противоречия внутри дворянства и его культуры приведут (в числе других причин) к декабризму, к выступлению «лучших людей из дворян» против основ дворянского сословного строя, против взрастившей их культуры, против собратьев по классу. Но уже в изучаемое время становятся ясными и расслоение в дворянстве, и расхождения в дворянской культуре. Она как бы размывается, утрачивает энергию, лучшее, жизнеспособное в ней захватывается в орбиту общенациональной культуры, а ее ограниченность, поверхностность подвергаются острой критике изнутри (достаточно назвать сатиры А. Кантемира, В. В. Капниста, пьесы Д. И. Фонвизина). Передовая часть общества особенно резкими чертами изображала отрыв дворянской культуры от национальной почвы, т. е. именно то, что мешало формированию национальной культуры. Но, кроме того, множество самых различных свидетельств говорит об усиливающемся неприятии интеллигенцией такой специфической, даже «ведущей» части дворянской культуры, как культура императорского двора и его окружения. Традиция сатирического изображения придворных была заложена еще Антиохом. Кантемиром, уподоблявшим их «плясалыцикам веревочным». В последней трети века «дворская жизнь» предстает как больная, способная отравить заразой соприкоснувшегося с ней человека, его восприятие жизни и самой природы («Ужель тебе то неизвестно, что ослепленным жизнью дворской природа самая мертва», — вкладывает Г. Р. Державин программное заявление в уста своего друга


Н. А. Львова).


Противопоставление «дворской» культуры и городской жизни сельскому уединению в кругу близких людей, семьи, поэтизированному миру сельской дворянской усадьбы становится излюбленной темой поэтического творчества, переписки, бесед. Особенно ярко и талантливо эти черты проявляются в творчестве дворянской интеллигенции, группировавшейся вокруг Н. А. Львова, Г. Р. Державина, В. В. Капниста, а также Н. М. Карамзина. Это явление, в свою очередь, противоречиво— здесь и отход от сословной узости дворянской культуры (не только отход от культуры «дворянской», но и обращение к миру крестьянской культуры, что мы отмечали выше), и ее развитие в форме усадебной культуры. Архитектурное, парковое, театральное, музыкальное, живописное творчество во многих усадьбах не только стояло на большой высоте, но и выражало передовые тенденции культуры. Однако именно здесь с особой остротой развертывается противоречие культурного исторического процесса эпохи: складывание национальной культуры в условиях начинающегося разложения феодально-крепостнического строя.


Если бы явилась необходимость выразить в одном слове главное в русской культуре изучаемого времени, то этим словом мы, не сомневаясь, выбрали бы— движение. В XVII в. из кризиса и противоречий средневековой культуры родилась новая, позволяющая хотя бы частично этот кризис преодолеть, а России сделать серьезную заявку на активное участие в общеевропейском культурном развитии. Преображались русские города, рождались новые, возникла наука, появились невиданные прежде социокультурные институты, складывался человек нового типа, выдвинулись деятели культуры европейского масштаба. Движение продолжалось. Вопреки феодально-крепостническому строю, все больше тормозившему развитие, складывалась качественно более высокая культурная общность — национальная культура. Но и она была полна противоречий, в ней зрела культура Радищева и будущих декабристов, стремившаяся эти противоречия решать революционно.


Культура сельскохозяйственного производства 44



Л. В. Милов, Л. Н. Вдовина


1. Общие предпосылки и основные тенденции развития агрокультуры и агротехники


Культура сельского хозяйства и прежде всего земледелия совершенно особая область материальной культуры человечества. Ее развитие обусловлено рядом закономерностей общего характера.


Главной отличительной чертой прошлой деятельности человека в области земледелия является чрезвычайно слабая взаимосвязь между вложением труда и интеллекта в земледелие, с одной стороны, к результатом этой деятельности в виде урожая тех или иных культур или продуктивности земледелия в целом — с другой. Указанная взаимосвязь имеет стохастический, или вероятностный, характер и прослеживается лишь в масштабе громадных хронологических периодов, на итогах земледельческой практики многих поколений людей.


Это обстоятельство имеет решающее воздействие на облик культуры аграрного производства, на характер и механизм ее функционирования. Основа аграрной культуры — совокупный человеческий опыт, который накапливался десятками поколений непосредственных производителей в виде бесконечной череды удач и бедствий сельского хозяйства. Но перед каждым поколением крестьян-земледельцев этот опыт предстает в императивной форме традиции и обычая. Особая императивность традиции и обычая в области аграрной культуры проистекает из несоизмеримости масштабов жизненного практического опыта каждого индивида-земледельца и совокупного опыта многих: поколений крестьян. Таким образом, традиции и обычаи составляли основной фонд аграрной культуры. Их безраздельное господство сочеталось с безжалостным отрицанием в народной земледельческой практике всех индивидуальных начинаний и новаций как не прошедших многовековой проверки практикой земледелия вообще и механизмом колебаний погодных условий в частности. Поэтому аграрной культуре докапиталистических обществ свойственны особый консерватизм и медленные темпы развития.


Русский кретьянин эпохи позднего феодализма, как и все земледельцы средних широт, ориентировался в целом на большой и сложный комплекс традиций земледелия, завещанный ему предшествующими поколениями. Документы XVIII в. фиксируют удивительное единообразие в приемах ведения земледелия в пределах отдельных: регионов с коренным русским населением. Так, в топографическом описании Ярославской губ. (1798 г.) читаем: «Способ хлебопашества и земледельческие орудия везде одинаковы»45. Русские агрономы и помещики-экспериментаторы XVIII в. подмечали бросающиеся в глаза проявления этой тенденции: крестьяне «больше следуют старым обычаям», иногда (в отношении, например, сроков сельскохозяйственных работ) просто вступая в противоречие со здравым смыслом46.


В условиях Европейской России стойкость и консерватизм традиционных приемов земледелия были усугублены рядом фундаментальных обстоятельств.


Во-первых, здесь были наиболее неблагоприятные в Европе при-, родно-климатические условия. Обширные плоские, поросшие беско-‘ нечными лесами, малоплодородные равнины были в зоне так называемого избыточного увлажнения, с характерными резкими скачками температур в осенне-весенние периоды. Наоборот, не менее обширные черноземные и степные районы были извечно под угрозой засух, с теми же скачками температур в осенне-весенние периоды. Русское крестьянство, осваивая бескрайние * земельные просторы Восточноевропейской равнины, на каждом этапе развития общества получало уровень урожайности основных земледельческих культур, явно несоизмеримый с громадной массой вложенного труда. Это издавна побуждало крестьянина к максимальной осторожности в «технологии» земледелия, т. е. делало его еще более приверженным традиции и обычаю, заставляло его в стремлении к росту прибавочного продукта идти преимущественно лишь по пути постоянного расширения производственных площадей. В этом, на наш взгляд, кроется объективная обусловленность преобладания экстенсивного пути в развитии земледелия, которое в период феодализма в конечном счете приводило к ‘освоению и вовлечению в орбиту агрикультуры огромных земельных пространств, что само по себе имело важнейшее историческое значение. В этом противоречивая диалектика развития русского земледелия.


Вместе с тем сам путь экстенсивного развития земледелия был далеко не прост. Во все исторические эпохи в пределах Восточноевропейской равнины было мало почв, наиболее благоприятных для земледелия. Крайняя пестрота качества почвенного слоя земли, лоскутный характер локализации плодородных ’ земель характерны практически для всей нечерноземной полосы. Типичным примером может служить Тверская губ.47 В северных же районах (Вологодской, Архангельской губ.) плодородие почв еще более мозаично. Существенные различия почв и плодородия были и в ряде иных районов России (север и юг Нижегородской, Тульской, Рязанской, Тамбовской, запад и восток Орловской, Саратовской губ. и т. д.)


Каждому определенному моменту в развитии производительных сил соответствовали свои экономические критерии плодородия. Медленный, но тем не менее вполне ощутимый внутриформационный прогресс агротехники и агрикультуры делал возможным на том или ином этапе развития вовлечение в производство земель, совсем еще недавно полностью непригодных для этого. Таким образом, с каждым существенным сдвигом в развитии производительных сил площадь более или менее плодородных земель в делом увеличивалась. Вместе с тем этот рост сравнительно плодородных земель отнюдь не был пропорционален общему росту производительных сил, поскольку с течением времени плодородие земель при довольно частом отсутствии должных вложений в землю труда и капитала падало, так как земли постепенно «выпахивались», становились бесплодными.


Отсутствие должных компонентов интенсификации земледелия помимо названных обстоятельств усугублялось еще и социальным фактором — феодальной эксплуатацией. По словам К. Маркса, истощает землю прежде всего угнетение земледельца48. В условиях русского земледелия этот фактор играл особо существенную роль, поскольку в эпоху крепостничества объем изымаемого прибавочного продукта в отдельные исторические периоды достигал критических размеров.


Примерно с середины XVIII в. помещичий гнет непосредственно начинает сказываться на уровне агрикультуры крестьянского, а отчасти и помещичьего (господского) хозяйства. Ученый наблюдатель-путешественник Василий Зуев, описывая сельское хозяйство под Мцен-ском, подчеркивал, что «когда придет время жать, то, убирая господский хлеб, крестьянин со своим почти отчаивается»49. В прениях в Уложенной комиссии 1767 г. депутат Иван Чупров приводил яркие1 примеры чисто агротехнических следствий неумеренной барщины. Так, на пространстве от Архангельска до Москвы в июне 1767 г. только одни помещичьи крестьяне не пахали паровое поле ни разу. За-' поздалая пахота «засохлой земли», требуя чрезмерных трудовых за-"' трат при нарушении сроков обработки и сева, дает губительные результаты. Депутат Маслов отмечал в Комиссии 27 мая 1768 г., что помещики в ряде случаев подрывают хозяйственные ресурсы непо-г средственного производителя, даже не выходя из рамок наиболее распространенной в 60-е гг. XVIII в. двухдневной барщины. «Есть же, —; говорил он, — и такие владельцы: истребовавши на ту крестьянскую* (барщинную. — Л. М.) работу, он может двумя днями наверстать на1' всю неделю и в два дни может неустроенною, без умеренности тяжкою работою всех крестьян поделать пешими — без лошадей — и при-[ весть их в самое изнеможение»50. Видный агроном XVIII в. П. Рычков убеждал помещиков не заставлять крестьян на барщине обра’ба-* тывать больше 1,5 десятин на тягло во всех полях, иначе «землю не-' хорошо вспашет и будет безвременно жать и убирать в гумно» 51.;Те' же доводы приводил и другой деятель агрономической науки XVIII в.:


А. Олишев: «что ж от обширнейших полей и великого посеву происходит? Ничего, кроме лишнего и бесполезного труда, а крестьянам крайнего раззорения и самой нищеты. Так что, не имея времени пере'-' троить свою землю, возят навоз на целизну», где он и «пропадает’ без’ тюльзы»52. Число таких свидетельств легко умножить. Русский крестьянин чаще всего не имел ни физических, ни экономических ресурсов .для восполнения плодородия земли.


В итоге воздействия и взаимодействия названных (как, впрочем, и ряда иных) факторов на характер развития земледелия русское крестьянство постоянно сталкивалось с необходимостью более или ме-1нее регулярно забрасывать старые, выпаханные земли и осваивать новые 53.


Думается, что прежде всего эта особенность — ярко выраженная экстенсивность русского земледелия (да и не только русского)—лежала в основе существования общины и общинного землеустройства и землепользования крестьянства, в свою очередь усугублявших традиционализм русского земледелия. Индивидуальное крестьянское хозяйство на протяжении многих веков не стало полностью самодовлеющей и изолированной ячейкой производства. Периодическое включение коллектива общины в расчистку лесов, освоение целины, залежей в виде участия в различного рода «помочях» и т. п. оставалось в конечном счете важным элементом процесса воспроизводства.


Общинный быт, в свою очередь, особенно в период крепостничества, ставил крестьянскую инициативу в жесткие рамки традиции. В этих условиях роль индивидуального опыта еще чаще всего сводилась к минимуму. Лишь экстраординарные обстоятельства делали этот опыт явью, причем сразу же в масштабе всей общины. Тем не менее, постепенно накапливаясь в веках, подобные новации в конечном счете составили богатство местных особенностей агрикультуры, получили статус местной традиции или обычая.


Следовательно, в каждый исторический период в агрикультуре и агротехнике всегда присутствуют два компонента, два .слоя. Основной ■слой — многовековой устоявшийся и незыблемый опыт поколений русских земледельцев в виде общепринятых норм, обычаев, традиций. Второй слой, гораздо более тонкий, быстро меняющийся в своем конкретном содержании, — опыт различного рода новаций, опыт, связанный главным образом с деятельностью индивидов.


В системе русской земледельческой культуры XVIII столетия (главным образом середины и второй половины) соотношение общих норм и местных особенностей уже определялось как старыми факто' рами, порождаемыми условиями натурального хозяйства, так и новыми, вызванными к жизни особенностями формирования в экономике России капиталистического уклада.


В эпоху, когда характер и условия развития классического феодального общества претерпевают резкие изменения, когда мощным фактором развития экономики становится промышленность с ее потенциальными возможностями обратного воздействия па производительные силы земледелия, извечный феодальный традиционализм агрикультуры в глазах передовых современников все ближе граничит с консерватизмом и даже косностью. Происходит постепенное возрастание роли индивидуального опыта, который становится достоянием тех или иных общностей.


Таким образом, соотношение в общей системе земледельческой культуры ее общерусских элементов и местных особенностей для XVIII в. является важнейшим ключевым моментом именно в силу того, что местные особенности теряют свой старый традиционализм.


В условиях растущего общественного разделения труда происходит умножение местных особенностей, в основе которых — либо сложное переплетение старых и новых факторов, либо исключительно новые экономические импульсы. Разумеется, это не исключает существования в русской агрикультуре к концу XVIII в. местных особенностей, так сказать, реликтового характера.


На более ранних этапах развития феодализма в основе «статуса» как общих, так и местных особенностей лежал критерий, который, можно квалифицировать как практическую целесообразность, обусловленную, в свою очередь, критерием рациональности трудовых усилий непосредственного производителя для получения: жизненно необходимых средств к существованию, способствующих более или менее расширенному воспроизводству. В условиях классового общества эти средства составляли совокупный объем необходимого и прибавочного продукта.


Критерий целесообразности практически и объективно формируется при максимальном учете местных природно-климатических условий. Если практически необходимый объем совокупного продукта дает даже примитивная обработка земли, то в основе такой деятельности лежит критерий целесообразности, основанный на максимальной эксплуатации плодородия земли и на натуральном характере хозяйства. Однако такие, образно говоря, реликтовые процессы и явления в XVIII в. наблюдаются лишь в регионах, сравнительно молодых с точки зрения освоения и накопленного опыта поколений. Это, как правило, южные степные и юго-восточные вновь осваиваемые районы с'русским и иным населением (например, Саратовское Поволжье) 54. По мере накопления опыта такая практика исчезает. В целом же для эпохи феодализма критерий целесообразности интегрирует такие моменты, как: 1) затраты труда и бюджет рабочего времени, иначе говоря, степень совершенства того или иного производственного процесса; 2) объем необходимой продукции и даже остроту необходимости получения того или иного вида продукции земледелия; 3) соотношение объема производства данного продукта земледелия с остальными; 4) степень стабильности климатических условий. Наиболее важен этот критерий для оценки степени развития культуры земледелия в условиях прежде всего господства натурального хозяйства.


Понятие «уровень развития» агрикультуры для сельского* натурального хозяйства, на наш взгляд, не применимо. Это понятие не рефлексивно, т. е. неизбежно подразумевает соотношение между собой различных уровней развития земледельческой культуры тех или иных местностей, регионов, целых стран и государств. Но такое соотнесение характерно и оправдано лишь для эпохи товарного хозяйства, и развитого общественного разделения труда, когда на рынке на основе закона стоимости сопоставляются качество и количество того или; иного товара, независимо от места его производства и затрат труда.. Здесь есть единый критерий — общественно необходимые затраты труда, выраженные в стоимости товара. Стало быть, категория уровня!


развития культуры земледелия применима там и тогда, где и когда в силу развития общественного разделения труда функционирует товарное производство продуктов сельского хозяйства. Это понятие более высокого ранга, уже включающее в себя мерило практической целесообразности.


В XVIII в. в русском земледелии в основе местных особенностей агрикультуры лежали как старые критерии целесообразности, так и новые, порождаемые необходимостью товарного производства и конкуренции. На русском Севере, в частности в пределах Вологодской губ., в XVIII в. бытовал оригинальный .принцип севооборота на неполевых пахотных землях, т. е. вне трехпольного севооборота, описанный в 60-х гг. XVIII в. видным русским агрономом А. Олишевым. «На подсеках, — пишет он, — сеют ячмень весною вместе с рожью и, когда ячмень поспеет, то оной сожнут, а остальную ржаную озимь вытравят. В будущий год тут изрядная рожь родится — и так на одной земле всегда два хлеба снимают»55. Казалось бы, этот интереснейший эксперимент может быть свидетельством интенсификации сельскохозяйственного производства, обусловленной ростом его товарности. Но вот в документах XVI в. (например, в записках А. Гваньини) мы наводим указания, в сущности на ту же практику смешанного посева ячменя с озимой рожью12, дчмень с его коротким вегетативным периодом (всего от 6 до 9 недель) в условиях короткого лета и длительного светового дня был единственной надежной урожайной культурой, Однако господство монокультуры могло быть экономически целесообразным лишь при развитом общественном разделении труда и товарообмене. Сдвоенный посев ржи и ячменя, появившийся, видимо, ранее XVI в., был продиктован, таким образом, слабостью развития .товарообмена, господством натурального хозяйства, т. е. необходимостью иметь в достатке основную продовольственную культуру — рожь, менее приспособленную к местным условиям. В основе данной специфики лежит, таким образом, фактор целесообразности и учет природно-климатических условий.


Однако местные особенности агрикультуры в XVIII в., главным образом во второй его половине, формируются и под влиянием новых факторов, генетически связанных с механизмом действия закона стоимости. Здесь уже вступает в действие критерий уровня развития агрикультуры.


Можно сопоставить влияние на культуру возделывания одного и того же сельскохозяйственного продукта разных факторов — традиционных и новых. В свое время А. Т. Болотов проделал такое сравнение на примере льна, взяв два района — Каширский уезд (Московской провинции) и Псковщину. В Каширском уезде лен разводили в силу «домашних потребностей», это был элемент воспроизводства натурального крестьянского хозяйства. Природно-климатические условия этого района для культуры льна были не весьма благоприятны. Земли большей частью покатые, почва серая с подслоем глины (так называемой «хомяковины»). Лен на такой почве короток стеблем (27—36 см), и былинка его довольно тонка. Часто он затягивается илом и проладает. Сеют лен в Каширском уезде в полях трехпольного севооборота на «ненавозной», «простой, только двоеной земле»13.


Да и в яровом поле специально для льна землю не выбирают. Сеется лен либо по вспаханному сохой, т. е. по бороздам, полю с последующим боронованием, либо при посеве ограничиваются простой забо-ронкой. Время сева общее для всех яровых культур, очередность высева которых отчасти определяется и важностью в хозяйстве. Чаще сев бывает рано, примерно в половине мая (сам-то Болотов считает лучшее время сева льна около 20 июня). Густота сева очень большая, поэтому лен растет с тонким стеблем. Загущенность высева, возможно, объясняется тем, что лен в этих краях забивает сорняк «рожен-чик», который мало отличим внешним видом ото льна14. Кроме того, сами крестьяне стремятся к тому, чтобы стебель был тоньше, а стало быть, и пряжа. Теребят (т. е. вырывают с корнем) лен, когда созревают головки. Его сразу везут на двор и там «растыкивают по кольям» на несколько дней для первой обсушки. Потом снопики льна сушат в овинах, а иногда и в избах. После этого лен молотят, собирая семя, и выстилают на лугу на 3 недели или несколько дольше. Лежащий лен периодически переворачивают, однако иногда он на стли-ще загнивает. Далее снова следует сушка в овинах или избах. Наконец, лен мнут мялками, треплют, чистят и вяжут в вязки.


На Псковщине процедура возделывания льна гораздо сложнее и требует не столько большего времени, сколько внимания и тщательности в крестьянском труде. Во-первых, для льна выбирают особую землю. Вблизи селений («в ободворках») это лучшая земля — чернозем, серая, на худой конец, «суглея». Наилучшими считались низкие и влажные почвы. Часто под лен выделяли «новины», т. е. луговые земли и пожни. «На пашенной же земле, — писал А. Т. Болотов,— пашут и боронят... три раза и потом по забороненой в третий раз сеют и заборанивают в четвертый раз»15. На мягких землях ограничиваются двоением, но при многократном («прилежном») бороновании после каждой вспашки 16. Сроки сева разные для разных почв: на глинистых и худых — около 4 июня, на «доброй земле» — за 7 или за


9 недель до Ильина дня, т. е. около середины июня. Сеют в тихую погоду, утром или вечером, не сразу после дождя, но и не в сушь. Сеют редко, не горстью (пястью), а тремя пальцами. Там, где сеялась бы четверть овса, льна идет четверик, т. е. .примерно один луд17. Лен вырастает высокий с толстым стеблем (естественно, во многом помогает здесь прополка). Урожай семян с десятины сам-3, сам-4, а волокна до 10 пудов (в урожайный год). В жаркую сухую погоду «берут лен еще недозрелый, когда только нижние листочки станут обваливаться». Снопы вяжут под самыми головками и у комля. Затем при хорошей погоде ставят в бабки по 10 снопов.


Лен мочат в речных заводях (реже — в больших лужах, прудах) для получения особого бело-серебристого оттенка будущей пряжи. На течении лен не мочат, так как песок «переедает» волокно. Кладут снопы рядками в воду друг на друга головками к берегу. Сверху накрывают хворостом, жердями и даже камнями. Через 2 дня, когда


земли, т. е. пахоты и боронования. Отделяет такие циклы период «отдыха» земли (подпарки или пара).


Труды ВЭО, 1766, ч. II, с. 143, 144, 153, 212—213.


15 Там же, с. 212—213 и далее.


16 О посеве и приборе льна. По достоверным опытам написано для ее пр-ва [В. А. Тутолминой]. Спб., 1786.


17 Четверть (мера объема) льна составляла 7—8 пудов, четверть овса — 3—4 пуда; в четверти 8 четвериков.


лен вздувается, его топчут ногами и погружают глубже в воду. Срок мочки зависит от погоды (5—9 дней). Ход вымокания льна крестьяне; контролируют, сгибая прядок по 5 или 6, следя, ломается ли оболочка («костер») вся от корня до вершины или нет. Готовое волокно отделяется от костера целиком и делается как паутинка. Готовые снопы льна на сутки ставят к специальным кольям для подсушки. Потом выстилают на пологих, закрытых от ветра лугах, стараясь не пере-толстить стлани, так как при толстом слое страдает белизна льна. Лежит лен недели 2—4 —точный срок зависит от проб. Готовый лен вяжут в большие снопы — «кубачи». Потом везут на гумно и кладут на подмостки кучами, накрыв ржаной соломой. Сушат лен и в избах., и в овинах. В овинах сушат обычно зимой, употребляя наиболее жаркие дрова. Потом лен мнут мялками, вычищают «перепалками», треп-лят, чистят, вяжут в связи по 20 фунтов. Лен готов к продаже.


Влияние товарного производства на агрикультуру явственно сказывается на процессе обработки снятого урожая льна. Головки не молотят, а срезают сначала самые крупные и красноватые на семена,, часто идущие на продажу. Перед мочкой лен сортируют по длине, отделяя короткий от длинного. При мялке льна его сортируют на 3 «разбора» (сорта)—белый или серебряный лен являлся лучшим и шел не столько на внутренний, сколько на внешний рынок. Лен так называемого водяного цвета или синеватого (от долгой мочки) считался вторым «разбором» и шел только на продажу. Наконец, третий сорт — черный или красный лен (от пересушки)—был наиболее хрупок и редко шел в продажу. Была и традиционная сортировка, обычная для всех районов. От трепания льна отходом служила пакля, а от чесания — так называемая верхница, из которой ткался хрящевый холст. Тонкое же льняное волокно каширских крестьян шло только на изготовление своей одежды.


Таким образом, в основе местных особенностей производства льна в Псковской губ. лежат благоприятные природно-климатические условия. Однако сложность и строгость агротехники принадлежат, несомненно, к новым явлениям, органично связанным с новым критерием— котировкой качества товара на рынке56.


Во второй половине XVIII в. псковский лен считался лучшим в России, но он был дорог. Главное же — его было мало. Тем не менее в ряде районов России весьма ощущается влияние псковской агрикультуры льна, прежде всего в плане интенсификации процесса производства,— явление, качественно новое для XVIII столетия. Примером могут служить льноводческие районы Тверской губ., в частности, Кашинский уезд. По наблюдениям В. Приклонского, здесь четко разделены два направления агрикультуры льна — местного, называемого «плаун» («плавун»), и привозного — псковского, который именовался здесь «ростун». Технология возделывания «псковика» была сложнее («ростун... имеет большие за собой старания», по сеют его здесь очень, много»).


«Ростуном» занималось исключительно помещичье хозяйство края, сбывая на рынок, в частности в Москву, тонкие льняные полотна высокого качества и льняные нитки, идущие на кружевные и плетеные изделия. Несмотря на то что псковские семена «ростуна» «теряли доброту» через каждые два года, помещики постоянно сеяли этот лен, пользуясь, правда, и «домашними ростунами» в довольна большом количестве. Норма высева «ростуна» гораздо меньше, чем местного льна, который сеялся «чаще ржи» 57. Происходило это, видимо, потому, что «плавун» шел главным образом на масло. «Ростун» в господских хозяйствах обрабатывается гораздо тщательнее: «весьма прилежно за тем смотрят и стараются вычищать как можно чище». Треплют его несколько раз. Потом, если «не хорош», чешут специальными щетками из свиной щетины, оставляя «одну только жилку». «Чрез то приводят, что и худой лен бывает мягок и идет в тонкую нитку». При этом отход льняного волокна очень велик58. Такой лен очень дорог (пуд — 4 руб. в 60-е гг. XVIII в.) 59. Итак, влияние товарного производства на агрикультуру льна в Тверской губ. было очень сильным.


Более или менее близок к этому уровню был ярославский лен, а также лен из некоторых районов Владимирской губ. (Переяславль, Владимир, Киржач и др.). Впрочем, технология возделывания была здесь, видимо, проще, а основную роль играли благоприятнейшие почвенно-климатические условия. В Переяславле господствовали очень редкие высевы льна, чтобы он рос «выше и чище». Брали его так же, как тверской «плавун», с прозеленью. Семена дозревали в «побочках» на поле60. В остальном технология была общей.


Растущая текстильная мануфактура очень быстро поглощала ресурсы льна в центре России. Уже в 50-х гг. XVIII в. крупные русские мануфактуристы в погоне за дешевым льняным сырьем обратили свои взоры в районы Нижегородского и особенно Казанского Поволжья. В 60-х гг. XVIII в. их закупочные операции фиксируются уже в западно-русских районах близ Полоцка, где льны не уступали своим качеством псковским, в Белоруссии и т. д. Таким образом, растущая потребность промышленности хотя и медленно, но способствовала повышению уровня агрикультуры льна в других районах. Это уже реальное проявление экономической действенности нового критерия в развитии материальной культуры, в данном случае культуры аграрного производства. Однако этот процесс был еще крайне замедленным, ибо прямым препятствием форсированному распространению агрикультуры льна и расширению его посевов была, в частности, консервативная система трехпольного севооборота. Лучший псковский лен сеялся в крайне ограниченных рамках ярового поля, теснимый необходимыми крестьянину другими яровыми культурами (овсом, яч< менем и т. п.).


Не менее интересны и показательны процессы изменения агрикультуры конопли. Эта культура в XVIII в. получила широкое распространение в ряде губерний России (Калужская, Тульская, Орловская, Курская и др.), причем в силу не только благоприятных для нее природно-климатических условий, но и благоприятной рыночной конъюнктуры на конопляное масло и особенно на пеньку, имевшую спрос как на внутреннем рынке (благодаря интенсивному развитию парусно-полотняных мануфактур), так и на внешнем.


Технология возделывания конопли сравнительно несложна. Сеяли ее весной. В Орловской, Курской, Воронежской губ. обычная норма высева на «указную десятину» — 8—10 четвериков61. Считалось, что «на доброй земле надлежит сеять гораздо чаще, потому что оный хлеб ростет однобыльно и чем чаще конопля, тем лучше бывает пенька». Загущенные посевы конопли достигали 16 четвериков на десятину62. Редкие высевы были рассчитаны на выращивание особо прочного волокна. Урожайность конопли в названных районах сам-6, сам-8. В более южных краях (Воронежская и др. губ.) —сам-3, сам-4. Пеньки при хорошем, урожае получали с десятины один берковец (10 пудов), иногда больше. В июне — июле брали «дергунец» — пустоцвет конопли, стебель которого раньше зреет. Он шел на тканье поскони — особо грубого полотна. Осенью драли всю коноплю и вязали в снопы, сушили в поле или в овинах63. В Нечерноземье коноплю часто сушили на специальных козлах в 4—5 рядов так, чтобы головки предыдущего ряда накрывались последующим. Высушенные головки обмолачивались, а семя шло на масло и семена. В Курской, Орловской губ. и в более южных районах коноплю молотили цепами и ставили копнами на поле на всю зиму. В марте—апреле замачивали недели две «в проточных реках и прудах», потом ставили в поле на сушку (около


10 дней) 64. Затем так же, как и лен, обрабатывали в мяльцах, трепали трепалами, чистили и вязали в вязки для продажи.


Товарный характер производства конопли повлиял на интенсификацию ее возделывания. Повсюду, даже на тучных черноземах, это выразилось главным образом в обильном унавоживании отводимой под нее земли. Конопля — одна из немногих сельскохозяйственных культур, которая выдерживает большие дозы удобрений. На десятину посева конопли в лучших помещичьих хозяйствах вывозили свыше 3 тыс. пудов навоза. Обычно же старались, чтобы под коноплю навоза шло вдвое больше, чем под рожь. «Одинакой», т. е. малосемейный (что чаще означало бедный), крестьянин в Калужской губ. мог, например, ежегодно унавоживать не более трети десятины конопляника65. Помещики и отчасти крестьяне там, где это было возможно, стали практически весь навоз вывозить под коноплю. Ежегодные обильные удабривания давали устойчивую и высокую урожайность, но это не позволяло расширять площади, отводимые под коноплю. В ответах по Калужской провинции на анкету ВЭО прямо заявлялось о невозможности расширить посевы конопли «для того, что оную сеют на одобренных и на унавоженных землях, чего земледельцы за мало-имением навоза исполнить не в состоянии»66. В конце XVIII в. во многих уездах Орловской губ. конопля в яровом поле занимала одно из основных мест, уступая по площади посева лишь таким культурам, как овес и греча (Карачевский, Севский, Мценский, Трубчевскин у., Брянскии округ). Однако в большинстве уездов конопля составляла лишь 3—-8% ярового поля. Препятствием для расширения уже в 80-х гг. XVIII в. в Орловской губ. посевов конопли в помещичьем хозяйстве, по мнению Болотова, была также нехватка навоза, что объяснялось недостаточным поголовьем скота 67.


Практика осенней вывозки навоза с последующей двукратной весенней вспашкой конопляников прослеживается в середине XVIII в. и в более южных однодворческих поселениях Слободской Украины, хотя здесь агрикультура конопли заметно уступала великороссийской. Конопля здесь была с тонким стеблем и низкая68. Естественное плодородие земель этого края периодически давало большие урожаи, в частности таких культур, как гречиха, весьма неприхотливая для этих мест и требующая минимальных затрат труда культура, а так-ike большие урожаи тем более неприхотливых ржи и овса. Поскольку их производство имело вполне товарный характер, это толкало земледельцев на путь бесконечного расширения пахотных угодий за счет лугов и главным образом пастбищ. Последнее, в свою очередь, приводило к резкой нехватке кормов (и навоза).


В некоторых районах возделывания конопли довольно отчетлива видно, как традиционная технология выращивания и первичной обработки этой культуры подвергалась корректировке в силу особой товарной специализации продукта. Агрикультура уже подчинялась здесь не просто общим стоимостным критериям, а шла дальше, до приспособления к специфичности рыночной конъюнктуры. Так, в Калужской и особенно Рязанской губ. коноплю после сушки в овинах и обмолота семян сразу везли мочить в прудах и болотах, а иногда и реках. Конопля в рязанских землях бывала в воде по месяцу и больше. В Калужских краях, видимо, несколько меньше. Очевидцы писали,, что коноплю «потом, вынувши из воды, сушат в избах и мнут в ручных мяльцах». Так приготовлялся особо прочный вид пеньки, который на Рязанщине звали «моченец». «Моченец» шел в продажу преимущественно «для конопачения судов и в пряжу на неводы и бредни»69. Средняя цена такой пеньки в 60-е гг. XVIII в. — 40—45 коп.70


Сверхдлительное вымачивание волокна — это уже шаг к появлению в области товарного земледелия так называемых «секретов производства» (по аналогии с промышленностью), т. е. к выработке особой, уникальной технологии специализированного земледельческого труда.


Однако в XVIII в. роль таких «секретов производства» в возделывании уникального по тем или иным качествам сельскохозяйственного продукта, по сути, все еще играло неповторимое сочетание почвенно-климатических условий, впрочем, теперь уже усиленное культурой земледельческого труда. Притом, например, что в «сеянии и приготовлении» конопли в Калужской губ. отличий от других районов не было (т. е. все делали «равно как и в других провинциях»), конопля и соответственно пенька здесь выделывалась, пожалуй, лучшая в России. Единственное резкое отличие в производстве — чрезвычайно высокие нормы унавоживания конопляников. Вместе с тем в рязанских землях обработка десятины конопляника (т. е. весь цикл пашенных работ, уход за культурой вплоть до дерганья) стоила в 60-е гг. XVIII в. 2 руб., а в Калужской губ. такая же работа наймом оценивалась в 5 руб. с десятины71. Разумеется, за этим стоит высокая интенсивность возделывания конопли. Недаром в ответах на анкету Вольного экономического общества по Рязани о возделывании конопли или льна сказано, что льна сеют мало, а «пеньки довольно», «а чтоб... прилагаемо было совершенное старание, сего сказать не можно». В Калужской провинции, наоборот, «весьма стараются о разведении пеньки». Даже не в «конопляных» районах, в частности в Тверской губ., где конопля давала неплохое семя на масло, резко повышалась интенсификация обработки земли. На конопляниках Кашинского уезда практиковалось «троение» пашни72.


Таким образом, яркой спецификой культуры русского земледелия XVIII в. является усложнение и трансформация факторов, формирующих местные особенности агрикультуры. На традиционные факторы, в основе которых лежит критерий целесообразности, наслаиваются, а иногда даже подавляют их, новые факторы развития агрикультуры, формирующиеся под воздействием закона стоимости. В то же время вполне очевидно, что серьезнейшим препятствием повышения уровня агрикультуры был сложившийся на основе паровой системы земледелия трехпольный севооборот с его традиционным ассортиментом озимых и яровых культур. В рамках общинного землепользования и землеустройства это был еще и принудительный севооборот.


2. Паровая система с трехпольным севооборотом и ее модификации в XVIII столетии


Паровая система земледелия в ее варианте трехпольного севооборота была в XVIII в. абсолютно господствующей на гигантских просторах Европейской России. Основу ее составляли, как известно, два действующих поля — озимое и яровое — и поле «отдыхающее», где почва «прела», т. е. «парилась». Земля .под паром, подвергаясь обработке пахотными орудиями, умягчалась (поскольку после зерновых культур земля «твердела») и освобождалась от «дикой трапы». Период пара использовался и для внесения удобрений — в XVIII в. это был по-прежнему «скотский навоз». В условиях последовательной смены функций каждого из трех полей размеры их должны были быть примерно равными. Господство трехполья — это прежде всего итог многовекового отбора наиболее рациональных для русского крестьянского хозяйства культур.


Основной культурой в XVIII столетии оставалась озимая рожь,, она сохраняла ключевое значение в крестьянском хозяйстве от северных пределов распространения (Вологодская и отчасти Архангельская губ.) до южно-степных и заволжских районов (Воронежская, Оренбургская и др. губ.). Рожь, занимавшая все озимое поле и составлявшая 50% площади всех возделываемых культур, была для крестьян и в XVIII в. нужнее «на пищу всякого другого хлеба», «ржаной хлеб пред пшеничным почитают они за здоровейший»73. Рожь была «прочнее в зернах и в муке нежели пшеница», т. е. дольше не портилась в условиях бытового хранения. «Уважают еще и то, что рожь в солод годится лучше, нежели пшеница, и варение пив и квасов без ржаного солода хорошо и здорово быть не может». «На винокуренных заводах ржаной солод и ржаной хлеб за самый лучший почитается». Рожь была и самой выгодной в хозяйстве зерновой культурой. Ее отличали наиболее надежная урожайность, рациональность затрат труда по ее возделыванию. Не требуя весенне-летней прополки, рожь давала приемлемый урожай на любой земле. Поспевшая рожь, как говорили современники, была «в колосьях всякого ярового хлеба крепче», т. е. меньше всех теряла зерно на корню, и в сжатом виде. А в южных районах при мягкой зиме рожь иногда выстаивала до весны. Таким образом, господство ржи как основной зерновой культуры — итог многовекового воздействия на агрикультуру русского земледелия критерия целесообразности. Важную роль играла и яровая рожь, которая часто страховала озимый посев при гибели всходов от червя. Ярова я рожь пользовалась популярностью и как кру~ пяная культура.


Из яровых культур аналогичное место занимал, овес, шедший «к содержанию лошадей»; он же был в крупах «лучше и прочнее всякого хлеба»74. Не менее существенны и чисто агротехнические достоинства овса. Он неприхотлив, а стало быть, растет и на плохих «без-навозных» землях, требует минимальной обработки. Почти повсеместно почву под овес пахали и боронили лишь один раз, а это — громаднейшая экономия крестьянского труда. Овес из всех яровых культур требует для посева меньше земли из-за необычайной густоты высева: он сеется по норме, вдвое и втрое большей, чем основные зерновые культуры — рожь, ячмень и пшеница. Наконец, самое главное достоинство овса — стабильность его, хотя и сравнительно невысокой, урожайности (сам-3, сам-4, сам-5). Относительную стабильность урожайности крестьянин предпочитал резким ее колебаниям, какая свойст* венна, например, пшенице.


Важное место в ассортименте яровых культур занимал ячмень («жито»). Эта важнейшая крупяная культура была также сравнительно неприхотлива. Ячменный солод шел на варение пива и браги. Обладая самым коротким вегетационным периодом (от 6 до 10 недель, по сравнению с 12—16 неделями яровой ржи, пшеницы), ячмень был второй (вслед за овсом) культурой со сравнительно надежной урожайностью. Зерно ячменя было крупнее пшеничного, а примол ячмень имел больше, чем у ржи. Ячмень прочно входил, таким образом, в круг минимально необходимых для крестьянина культур на громадной территории от Архангельской губ. на севере до Воронежской и Курской на юге, Урала и Оренбурга на востоке. Современни-



ПАХАРЬ С СОХОЙ


ки свидетельствуют о бытовании в XVIII в. в южных районах России сорта ячменя, называемого «голым», т. е. без кожицы у зерен (голозерный) ; колос такого ячменя был безостый («без усов») 75.


Пшеница (яровая) также была одной из тех культур, которые более или менее прочно входили в круг потребностей крестьянской семьи и на севере, и на юге, и на востоке России. Однако очень небольшие размеры ее посева были, видимо, закреплены традицией: «сие обыкновение.., — писал П. Рычков, — есть самое древнее». В основе этого — особенности агрикультуры и агротехники пшеницы. Лишь во второй половине XVIII в. в результате народной практики был создан сорт пшеницы, более или менее адекватный природно-климатическим условиям России — «ледянкЪ» (особый вид яровой культуры). Важнейшим достоинством «ледянки» является ее сверхранний посев, причем на землю, вспаханную и заборрненную еще с осени. (К такой агротехнике в русском земледелии был приспособлен дотоле лишь мак). Ледянка «сеется весною, как скоро снег сойдет и земля несовершенно еще растает»76. Отсюда и ее наименование. В частности, в районе Каширы урожайность ее на хорошей земле достигала иногда чрезвычайного уровня (сам-8 и больше). Но что особенно важно — «ледянка» могла расти на хорошей, но неунавоженной земле77. Сверхранний посев делал «ледянку» способной не заглушаться травами, меньше болеть. Главное же ее достоинство — оптимальная приспособленность к экономическим условиям трехполья. Как и любая пшеница (озимая и яровая), «ледянка» требовала хорошей вспашки земли. В общем чередовании и бешеном темпе весенних работ двойная затрата труда на подготовку земли для яровой пшеницы была часто для крестьянина просто непосильным бременем. В условиях роста эксплуатации барщинного крестьянства, вызванного развитием товарного помещичьего хозяйства во второй половине XVIII в., весенний цикл работ крестьянина был настолько напряжен, что часто ставил под угрозу воспроизводство самого крестьянского хозяйства. Единственным минимальным резервом трудовых ресурсов была осенняя послеуборочная пора, поскольку молотьба не была в большей части России сопряжена с сезонно-погодными условиями. Постепенно со второй половины XVIII в. именно этот резерв и начинает использоваться в Центральной России и на Северо-Западе для так называемой зяблевой вспашки, в частности под пшеницу-ледянку. В 60— 70-е гг. XVIII в. ее посевы отмечены в Переяславль-Залесской провинции («пшеница, называемая ледянка, красная и скороспелая»), Тульской, Тверской и др. губ.78 Однако А. Т. Болотов отмечает, что в 60-е гг. XVIII в. эта разновидность пшеницы только начинает распространяться.


В осенний резерв времени крестьянина-земледельца вторгается прежде всего помещик. И посевы пшеницы-ледянки — это прежде всего элемент зернового хозяйства помещика, как и вообще все виды пшениц. А. Т. Болотов отмечал, что в Тульской провинции крестьянские посевы пшеницы-ледянки были лишь в некоторых деревнях, да и то преимущественно у оброчных крестьян79. Несмотря на это в целом появление и распространение пшеницы-ледянки было выдающимся агрикультурным достижением русского земледелия XVIII в.


Достоинства пшеницы-ледянки оттеняют недостатки озимой и яровой пшениц как очень прихотливых, капризных, «нежных», как говорили в XVIII в., хлебов. Прежде всего эти «хлеба» требовали исключительно хороших, плодородных, тучных или же добротно унавоженных земель. В условиях XVIII в., когда в Нечерноземье преобладали считавшиеся малоплодородными, минимально удобряемые земли, это создавало большие трудности и приводило в итоге к минимальным высевам, и притом главным образом яровой пшеницы, озимая не могла еще конкурировать с рожью. В черноземных краях, где уровень плодородия почв был высоким, более или менее широкому распространению как озимой, так и яровой пшеницы препятствовала слабая устойчивость тогдашних сортов этой культуры к болезням (головня, костер, так называемый «пух»). А. Т. Болотов с горечью писал в бб-х гг. XVIII в., что хорошие всходы озимой пшеницы, чаще всего благополучные до стадии колошения, «потом заглушаются пухом, костером и другими худыми травами», или «недозрев или в самый налив ложатся на землю и большая половина сопревшая с пустыми колосьями приходит»80. Практически те же причины, но прежде всего трудоемкость, обусловили слабое распространение яровой пшеницы в крестьянском хозяйстве Заволжья и Оренбургского края. Были здесь и чисто местные препятствия расширению пшеничных посевов: даже новые земли под пшеницей особенно быстро выпахивались («после 2-х или 3-х севов требует пшеница новой распашной земли») 81._ Итог был один — минимальные сравнительно с'товарными


потенциями посевы в крестьянском хозяйстве как озимой, так и яровой пшеницы.


Встречались, однако, и редкие исключения — в районах Суздальского и Владимирского опольев, очагов древних культурных зон плодородия. Так, в 21 вотчине Спасо-Евфимьева монастыря Суздальского у. в 1761 г. посевы пшеницы составляли 15% ярового поля, а во владимирских вотчинах монастыря (с. Мордош, Коврово, Торки и Новое) в том же году —27%. В конце XVIII в. посевные площади под пшеницей в Орловской губ., наиболее крупном районе ее производства, достигали всего 9,8% (493 99 дес.) 44.


Пшеница была, таким образом, культурой, возделываемой прежде всего помещичьим хозяйством. Она имела максимально допустимый удельный вес в рамках трехпольного севооборота на огромных просторах Тульской, Орловской, Курской, Тамбовской, Пензенской* Симбирской, Воронежской и др. губ. Преимущество и здесь было за яровой пшеницей.


Среди остальных культур ярового клина необходимо упомянуть горох и гречу, также входивших почти всюду в непременный ассортимент культур крестьянского хозяйства. Посевные площади под ними достигали иногда 8% и 12% ярового поля. В крестьянском хозяйстве дорожили не только их ценнейшими качествами как продовольственных культур (греча из круп считалась лучшей и наиболее ценной), но и сравнительно нетрудоемкими процедурами их возделывания.


Наконец, обязательными для парового трехполья культурами были лен и конопля. Лен очень плохо рос на черноземе, конопля, наоборот, в Нечерноземье. Но будучи важнейшим элементом натурального крестьянского хозяйства, они, хотя и в минимальных размерах (до 2%)., сеялись в самых неблагоприятных зонах (правда, в Оренбургской губ. лен совсем не рос) . Остальные яровые культуры (полба, чечевица, репа, просо, бор — разновидность проса, мак и др.) сеялись лишь по тем или иным природно-климатическим зонам в размерах, значительно уступающих всем остальным культурам.


Живучесть трехпольного севооборота опиралась прежде всего на натуральный характер крестьянского хозяйства. В XVIII в., даже во второй его половине, в условиях довольно сильного проникновения товарно-денежных отношений в деревню, натуральный характер крестьянского хозяйства все же преобладал. При сравнительном многообразии ассортимента культур, возделываемых в крестьянском хозяйстве, вовлечение в орбиту товарно-денежных отношений производства одной-двух, редко трех культур, не могло повлиять решающим образом на натуральный характер хозяйства в целом. Крестьянину почти все необходимо было иметь свое. Такова специфика феодального хозяйства, такова специфика и взращенной этим хозяйством психологии крестьянина. Трехпольный севооборот был могучим фактором реальной действительности. Новые моменты в развитии агрикультуры с трудом пробивали себе дорогу.


Передовая агрономическая мысль XVIII столетия в лице одного из виднейших деятелей, А. Т. Болотова, уже к 60-м гг. четко осознавала известный анахронизм и консерватизм трехтюльного севооборота (впрочем, не только его, но и системы общинного землепользования и землеустройства). «Земли, которые крестьянин и на себя и на госпол4 Баранов М. А. Крестьяне монастырских вотчин накануне секуляризации. М., 1954. Рук. дисс., с. 95—98; ЦГАДА, ф. 273, on. 1, д. 19 068, л. 202—205.


дина своего пашет, лежат не вместе, но в разных местах и от дворов по большей части в дальнем расположении...» Сложное переплетение, дробность помещичьего землевладения и общинного землепользования и землеустройства создавали, в частности, ситуацию, когда «ни помещику, ни крестьянину всю землю свою унавозить никак невозможно, хотя б он и довольное количество навоза имел. Унавоживаются только придворныя земли или в близости лежащия десятины, а прочия всегда без всякого унавоживания оставляются и весьма худую пользу приносят»82. Консерватизм и архаизм трехполья и дробности полей А. Т. Болотов суммировал в коротком и емком определении «че-рездесятинщина» (что в XIX в. стало именоваться «чересполосицей»). «Черездесятинщина» была, по мнению А. Т. Болотова, основным препятствием «малою своею землею по своему хотенью пользоваться»83.


Хотя жесткая определенность трехпольного севооборота паровой системы земледелия и в середине XVIII в. все еще имела в своей основе экономические реалии, в ее рамках в XVIII в. были возможны ограниченные, но весьма существенные сдвиги в развитии агрикультуры и агротехники. Разумеется, иного севооборота в рамках трехполья быть не могло, но выбор для той или иной культуры поля того или иного достоинства существовал вполне определенно. В 60-е гг.


XVIII в. лучшие загонки ярового поля в районах южнее Тулы и Рязани отводились под пшеницу и ячмень, которые выступали в черноземных районах своеобразными конкурентами. Овес как наиболее могучая по выносливости культура сеялся на худших и посредственных землях. Для льна и конопли, если это были товарные культуры, отводились лучшие земли. Просо в черноземных регионах сеялось преимущественно на новых землях. Наряду с обычным просом в Курской, Воронежской, Оренбургской и др. губ. был широко распространен так называемый «бор», или «дикуша». Эта разновидность, известная и в Европе, отличалась способностью давать урожай сам-20, сам-30 и более при самой примитивной обработке поля и даже вовсе без нее. В Оренбургском крае в XVIII в. в агрикультуре обычного проса сохранилась интересная и, видимо, очень древняя традиция: «чтоб родное (урожайное. — Л. М.) и доброе просо иметь, то некоторые мужики так скоро, как оно всход окажет, перепахивают его сохой, токмо... оную перепашку зделать в дождливую погоду». Перепаханные таким способом всходы давали в итоге обильный урожай (рекордный — сам-ЯО).


В ассортименте культур крестьянского хозяйства России были вместе с тем и такие, которые активно использовались в трехпольном севообороте с целью улучшения плодородия полей. Для черноземов России и отчасти для ее Центра — это гречиха, обладающая свойством очищать поля от сорняков, поскольку густая листва ветвистой гречи подавляла все вокруг. П. Рычков, обобщая наблюдения крестьянской практики, писал, что «та земля, на которой бывает греча по-сеена, хотя б она и плохая, по снятии ее бывает весьма мягкою и тучной, чего ради и сеют ее на старых десятинах нарочно, чтоб одобрить землю»84. А. Т. Болотов также отмечал, что в .пределах Тульской провинции сеялась «гречиха на самой худой земле, что оставалась от посева овса» (который, в свою очередь, сеялся далеко не на лучших землях). В Калужской провинции греча обычно сеялась также не на очень удобренных землях85. Общеизвестно, что гречиха, будучи отменным медоносом, опыляется почти исключительно пчелами. Вследствие этого огромные ее посевы там, где мало лугов, требуют специальной организации опыления. По Рязанской провинции мы имеем прямые данные о массовом разведении в XVIII в. пчел для опыления гречи. Здесь «почти у всякого мужика 'по нескольку ульев пчел есть». Главный мед был гречишный: «когда гречи недород, то и пчел по здешнему местоудовольствию получить не отчего»86. Так, видимо, было и в других районах. Следовательно, в рамках консервативного трехполья культура возделывания гречи на громадных пространствах черноземного Центра России была на весьма высоком уровне, являясь вместе с тем довольно действенным средством повышения плодородия.


Посевы гороха также играли важную роль как средство восстановления плодородия. Русская земледельческая культура, видимо, чисто экспериментальным путем выявила эти особенности гороха — обогащать (как и др. бобовые) почвенный слой азотом. П. Рычков, опираясь на народную практику, писал, что «земля после гороху утучняется и бывает мягка». Больше того, на тучных землях горох «нежился» и бежал в плети, давая плохой урожай. А. Т. Болотов писал, что навоз для гороха просто вреден. Самое же интересное в наблюдениях Болотова заключается в том, что горох старались (за «вредностью») не сеять на одной и той же земле чаще одного раза в 6—10 лет87. Таким образом, создавалась ситуация, когда в рамках трехполья «гороховый клин» «кочевал» по всем полям, способствуя восстановлению плодородия.


Столь целенаправленная практика использования ценнейших свойств гороха и гречи явственно проступает даже по самым скупым сведениям о распространенности культур. В частности, в Меленков-ском, Ковровском, Юрьев-Польском, Переяславском, Александровском у. Владимирской губ. преобладали посевы трех культур — ржи, овса и гороха. В Гороховецком и Муромском у. кроме ржи, овса и гороха чаще всего сеялась греча. В Суздальском, Киржачском и Покровском у. той же губернии кроме ржи, овса и гороха существенное место занимали посевы ячменя. В Вязниковском у. преобладали посевы ржи, овса, ячменя и гречи, а в Шуйском — ржи, ячменя, овса и гречи88. Разумеется, ассортимент культур этих районов явно вынужден обстоятельствами: широкое распространение в яровых полях посевов гороха, а кое-где и гречи скорее всего — проявление усилии по поддержанию плодородия довольно тощих почв этого региона (исключая небольшие территории Владимирского, Юрьевского и Суздальского опольев).


В XVIII в. были уже весьма ощутимы пути развития культуры земледелия, связанные с модификацией парового трехполья. Одним из таких путей было качественное перерождение социально-экономической сущности ряда глубоко архаичных приемов земледелия, вторая жизнь которых была обусловлена серьезными изъянами жесткой и неподвижной модели парового трехполья. В этом 'перерождении факторы традиционной целесообразности агрикультуры натурального хозяйства обретали новую сущность факторов, порожденных стоимостным механизмом товарного производства.


Типичная архаика подсечного земледелия сохранилась в XVIII в. преимущественно в северных, изобильных лесом местностях89, причем там, где земледелие не играло сколько-нибудь значительной роли. В частности, современники писали, что в южной части Олонецкой провинции в 60-х гг. XVIII в. «жители по большей части питаются купленным хлебом». Тем не менее подсечное земледелие местами там еще сохранялось и развивалось. Виды подсеки зависели от возраста леса. Десяти—двенадцатилетний лес с кустарником- давал после рубки и выжигания пашню со сравнительно коротким сроком использования и не очень высоким урожаем.. Рубка и выжигание «посредственно крупного или 50 лет стоявшего леса» давали пашню, на которой «в хорошие годы рожь в 20, а овес по два лета в 10, 12 и 15 крат» приносили урожай по сравнению с посеянным. Наконец, встречался тип лесной пашни, называемый «подстой». Для «подстоя» лет не сводили, ибо это был, как правило, двухсотлетний строевой бор. Он очищался от кустарников, а большие деревья оголялись от коры и засыхали. Земля же иногда вспахивалась, а иногда сев шел прямо по выжженной почве, на которой потом было «столько уголья, моху, хворосту и пеплу, сколько потребно к прикрытию семян. И так сеют хлеб на голую выжженную землю, и загребают семена граблями». Влаги на такой земле было достаточно от тени стоявших деревьев. Иногда при «подстое» деревья очерчивали, т. е. обрабатывали 'почву отрезом или чертежом. «На сей земле в хорошие годы обыкновенно родится рожь и овес по 2 лета сряду от 40 до 50 крат» по сравнению с посевом. Столь баснословная урожайность была обратно пропорциональна сроку использования такой пашни. Подсечное земледелие давало эффект лишь за счет одномоментного насыщения почвы пеплом и компонентами гниения хвороста, сучьев и т. п., сама же почва, наоборот, выгорая, становилась совершенно бесплодной. Это был крайне экстенсивный способ земледелия, сохранившийся в XVIII в. только в роли реликтового явления.


Уровень" агрикультурных знаний русского крестьянства XVIII в. был в целом уже таков, что земледелец Нечерноземья не гнался за одномоментным баснословным урожаем на лесном пепелище. Четко осознавался вред почвенному слою от бурного лесного пожара. Как правило, в XVIII в. лесные росчисти освобождались от стволов и крупных сучьев. В Кашинском у. Тверской губ., например, расчистка пашни из-под леса сопровождается практическим использованием всего леса, кроме прутьев и сучьев, которые сжигали на месте. Такая практика приводила к тому, что иногда первый урожай бывал самым скромным. Больше того, нередко, обработав пашню, первый год оставляли ее пустой. Но, «чем далее пашется, тем более урожай приносит». Срок действия таких росчистей с самой высокой урожайностью 4—5 лет как минимум, а при росте интенсивности обработки — S лет90. В Кашинском у. однократная вспашка и боронование росчистей бывали лишь в первые два года, «но для посева третьего хлеба


пашня двоится»91.


Именно здесь, на лесных росчистях, зарождалась новая для Нечерноземья плодосменная система земледелия с чередованием яровых,, а иногда и озимых культур. В Калязинском у. в первый год сеяли овес. Во многих районах Нечерноземья в первый год сеяли лен, на второй — ячмень и овес, потом шла озимь, т. е. летом землю «парили». Очень важную роль для восстановления плодородия таких земель играли посевы репы92. Такая система уже в XVIII в. получила в народе свое название — «обороты», что почти не отличается от позднейшего «севооборота» — термина агрономической науки.


При первых признаках «выпашки» земли, т. е. падения урожайности, землю вновь запускали лод лес. В Олонецкой провинции была практика осушения заболоченных земель. Они непрерывно использовались десять лет подряд, после чего временно' запускались под сенокос. Росчисти после 8—10 лет активного и непрерывного севооборота включались в дальнейшем в трехпольный севооборот, т. е. становились полевыми землями. В том же Кашинском у. при первых признаках выпашки росчисть часто начинали удобрять, т. е. включали ее в число регулярных пашен93. Таким образом, традиционная практика краткосрочных росчистей была заменена качественно иными методами земледелия, представлявшими собой в зародыше систему плодосмена. Часто этот процесс сливается с общей тенденцией увеличения пашенных угодий, обусловленной ростом народонаселения.


Важнейшим изъяном модели парового трехполья в эпоху позднего феодализма являлось постоянное снижение плодородия регулярных пашен. Так называемая выпаханность почвы была буквально бичом для русского крестьянина. Зародившаяся в XVIII в. русская агрономическая наука видела в этом главную и чуть ли не единственную беду сельского хозяйства. Кратковременный пар лишь замедлял темпы потери плодородия, но не ликвидировал ее. «Как бы земля ни хороша была, — писал П. Рычков, — однако через десять, двадцать, а инде через 30 лет и более выпахиваясь, лишается растительной своей силы»94.


В условиях феодализма сама система земледелия представляла весьма малые возможности для добавочных вложений в землю труда и материальных затрат на ведение производства. Об этом писал


В. И. Ленин: «Возьмем за данное: трехполье, посевы традиционных зерновых хлебов, навозное скотоводство, отсутствие улучшенных лугов и усовершенствованных орудий. Очевидно, что при условии неизменности этих данных пределы добавочных вложений труда и капитала в землю крайне узки»95. В сельскохозяйственной практике


XVIII в. чаще всего эти вложения просто отсутствовали.


Уже во второй половине века наблюдается острая нехватка навозного удобрения. Это связано прежде всего с вовлечением в пахотный массив всевозрастающего числа земель малоплодородных или вовсе «худых», требовавших повышенных норм удобрения. Вместе с тем, как показывают отдельные исследования, около 60% земель, удобряемых навозом, получало его в половину меньше нормы96. Многие земли удобрялись нерегулярно97. А. Т. Болотов уже в 60-х г.


XVIII в. писал о Каширском у., что там обычно «большая половина земель ненавозных», а навозные удобряются в 9-й и 12-й год. В связи с тем что удобрялись далеко не все пахотные земли, в XVIII в. фигурировала весьма характерная классификация пахотных земель: «навозные, добрые, средние и худые»98. К такому положению приспосабливали и высев культур. Например, овес, греча сеялись на мало или вовсе неудобряемых землях, на землях худых и «средственных».


Выпаханные земли, как правило, в конце концов забрасывались, .но взамен их в пахотный массив включались новоросчистные земли. Упоминания о них в XVIII в. постоянны и повсеместны. В Галицкой провинции «для расчищения поль и лугов довольно рубят лес и кустарник; оный выжигают и сеют пшеницу, где весьма изрядно родится». Во Владимирском ополье, там, где были лесные территории, «выжигают леса и кустарники для расчищения полей»99. Такие сведения постоянно фигурируют в материалах по Новгородской, Смоленской, Московской, Ярославской, Костромской, Вологодской, Тверской, Нижегородской, Вятской, Тамбовской, Рязанской, Калужской и др. губ.


Важнейшую часть их составляют прежде всего так называемые дальние поля, иногда фигурирующие как «запольные земли» трехпольного севооборота. В Калужской провинции к ним относилась, в частности, такая земля, «которая от» поль отделена и навоз на нее возить далеко, и пашется без одобрения столько лет, доколе в силах производить хлебные произрастания. А когда урожай на ней начнет становится худ, тогда оной земли дают отдыхать до тех пор, покуда на оной вырастет небольшой лес или кустарник... Потом опять оную распахивают и почитают ее за новую землю»100. Такие земли были даже в помещичьем секторе феодального хозяйства. В конце концов они запускались, хотя по статусу, своему числились пашней. В итоге этих большей частью стихийных, но тем не менее постоянных процессов запуска одних и освоения других пашенных массивов в общей совокупности пашенных угодий существовал постоянный резерв пустующих земель в виде залежей, перелогов, незасеянных внеочередных паров и т. п. Следовательно, объективно, т.е. вне четко осознанной культурной традиции, трехпольная система земледелия сочеталась с периодическим обновлением той или иной части общего массива полевых земель101. Иначе говоря, в XVIII в., как и в более раннюю эпоху, паровая система земледелия с трехпольным севооборотом далеко не всюду была классической, т. е. замкнутой и целиком автономной, системой. На огромных просторах России она существовала во многом за счет постоянного обновления части полевых земель из. резервов пашенных угодий. Лишь со второй половины XVIII в. эти. резервы, дававшие серьезный импульс сохранению и повышению плодородия полевых земель, начинают исчезать. В итоге это приводит к абсолютному господству классической замкнутой системы парового-трехполья, которая при отсутствии должных вложений труда и капитала ведет в конечном счете к падению плодородия земли. Вот так, например, выглядел этот процесс изменения в соотношении площади: пашенных угодий и посевных площадей по Тульской губ. 1788— 1859 гг.102.


Таблица 1


Годы


Посевная площадь (тыс. дес.)


Процент от общей площади пахотных угодий


1788


894


46,7


1821


1451


76,9


1847


1972


98,1


1859


1983


99,2


Из данных таблицы вполне очевидно, что даже к концу XVIII в., пашенные угодья постоянно использовались едва наполовину и лишь, в 50-е гг. XIX в. посевы стали занимать всю пашню.


Вполне естественно, что процесс систематического, хотя в значительной мере стихийного, обновления части земель парового трехполья нельзя считать доказательством существования архаических' пережитков переложной системы. При перелоге обязательно соотношение регулярной пашни с залежью как 1: 5, но такого соотношения нигде в XVIII в. уже не было. Залежь или перелог составляли здесь; от 20% до 50% регулярной пашни. Больше того, после 4—5-летнего' или 10—12-летнего отдыха переложные земли вводились в орбиту парового трехполья, а это принципиальное отличие от перелога.


Агрономическая мысль XVIII ст. пыталась обобщить практичен скйй народный опыт, предлагая так называемую 4-польную и; 7-польную системы разделения полей. В основе их было восстановление плодородия путем продления отдыха. А. Т. Болотов пйсал: «Полугодовой пар, а особливо мало скотом унавоженный, мало пользы приносит, но чтоб также мало пользы происходило от трехлетнего перелога, того, ка-1 жется'мне, никоим образом утвердить неможно»103. В дальнейшем предложенные в XVIII в. системы были модернизированы травосеянием.


В черноземной полосе к нарушению трехпольного севооборота, к периодическому обновлению пахотных угодий толкало бессилие крестьянина в борьбе с сорняками. Буйное плодородие чернозема и неэффективность древней традиции агрикультуры приводили' к тому, что поля трехпольного, севооборота весьма скоро погибали от сорняков. В конце XVIII в. современники отмечали, что «чернозем, лучшая почва... прино65 Крутиков В, И. Об изменении размера, наделов помещичьих крестьян в 1-й’ пол.


XIX в. — Ежегодник по аграрной .истории Восточной Европы, 1969 г. Киев, 1979, с. 158—165.


сит с хлебом пополам дикую траву»104. Однолетний пар служил традиционным средством повышения плодородия и здесь, но функция его была вместе с тем иной. Как 'правило, это было так называемое «толоч-ное поле». «Толока» — специфический и для этой зоны весьма эффективный способ борьбы с сорняками. На поле иногда на 10—15 дней, а чаще на весь период «пара» выгоняли скот, который выедал и выбивал копытами ненужную растительность. Толока — повсеместный прием агротехники черноземья и степных районов105. Там же, где скотоводство было развито слабее, применялось выжигание полей: «часто, случается, когда вся степь весною походит как бы на великое огненное море». Сгорание верхнего слоя почвы в тучных черноземах приносило даже пользу, так как несколько умеряло бурное плодородие земли и сохраняло хлеб от полегания. Главное же состояло в очищении почвы от сорняков. Во многих районах Тамбовской губ. стерню из-под озимых специально жгли под посевы овса, ячменя, мака, гороха и проса 106.


Помимо этого существовала и широкая практика запуска выпаханных (засоренных) полей на три, «а излиществом (т. е. в слишком благоприятных условиях. — Л. М.) — на четыре года». Постоянному введению в оборот новых земель способствовало и еще одно обстоятельство — потребность в хороших сенокосах, которые бывали лишь на землях, запущенных из-под пашни107.


Таким образом, внутренние противоречия парового трехполья, его изъяны приводили к постоянной практике расчистки и распашки новых земель. В одном из самых интересных экономо-географических очерков


о России XVIII столетия, помещенном в известном Словаре Аф. Щека-това, классификация пашенных земель дана с учетом именно этого обстоятельства: «Земля обыкновенно, а особливо в губерниях, лежащих в окружностях Москвы, делится иногда на четыре поля, т. е. на новину, озимь, яровые и перелог». Точно такую же классификацию мы находим и в более раннем источнике — путешествии Ивана Лепехина 1.768— 1769 гг.: крестьяне «разделяют пашню на четыре рода, из которых первой называется новиною, другой — яровою, третий — озимовою, а четвертый— паром»108.


«Новина» была в итоге временной возможностью выйти из-под зависимости трехпольного севооборота и увеличить посев наиболее выгодных с точки зрения рынка культур. «Обыкновенно на нови сеяные хлеба» были лучшими109. В Орловской губ. это была пшеница, урожай которой достигал сам-10—12 110. В черноземных районах Тульской губ. это были мак и просо (в инструкции А. Шестакову предписывалось занимать «по 9 дес. каждый год из лугов под мак и под просо»); в Курской на новине сажали арбузы, пшеницу, просо; в нечерноземной полосе новину отводили большей частью под лен111. Практиковалось это и в издавна славящейся льнами Псковской губ. Причем на новине сначала «взрезывали... луг разами и давали недели 2 на солнце выгореть, потом заборанивались опрокинутыя дернины бороною и не делая более ничего, тотчас так по дернине и сеелось, а потом заборанивалось в другой раз». Лен на новине считался лучшим75.


Борьба с сорняками и стремление сохранить «зимнюю сырость» для весенних всходов яровых культур привели к широчайшему распространению в черноземье зяблевой вспашки. В Острогожской провинции в середине века обычно «с половины сентября принимались за пахоту, заготовляли на вешнее время в другой год к посеву ярового хлеба ниву. Даже до тех пор, пока усилятся морозы»76, т. е. до ноября включительно. Зяблевая вспашка, безусловно, содействовала вымерзанию корней многих сорняков. Весной же большую часть яровых хлебов (яровую пшеницу, пшеницу-арнаутку или «горновку», овес, яровую рожь, ячмень, коноплю и др.) сеяли уже по вспаханному осенью полю и заборанивали семена, дабы всходы появились как можно раньше. От такой практики иногда страдали лиш.ь посевы ячменя, всходы которого угнетались весенними заморозками и отставали в росте от сорняков, которые потом, в свою очередь, угнетали его, засоряя поля. Возможно, что именно по этой причине сроки сева яровых не были слишком ранними. Весной же пахали землю лишь под просо и гречиху, которые боялись весенних утренников и сеялись позднее других культур.


Чрезвычайно ранняя зяблевая вспашка и раннее созревание основных яровых культур повлекли за собой другое важное изменение в классическом паровом трехполье. Озимые культуры в этой зоне сеяли после яровых на яровом же поле, а паровое поле, наоборот, стало засеваться не озимыми, а яровыми и притом лишь следующей весной. Именно такая практика отражается в не вполне ясном на первый взгляд описании севооборота в Острогожской провинции: «в озимо-вом поле, где бывает рожь, сеются и другие скороспеющие хлебы, то есть яровая рожь, пшеница, ячмень, овес, и горох, а в яровом — кроме озимой ржи весь вышеписанный хлеб, к тому ж просо, греча, конопля, лен»77. Иначе говоря, традиционно считавшееся озимым паровое поле шло под «скороспеющие» яровые хлеба. И наоборот, в поле, традиционно считающемся яровым, сеялась озимая рожь. Вместе с тем современник отмечает, что этот кардинально иной севооборот существовал в крае наряду с традиционным.


Столь сильная модернизация парового трехполья была, видимо, итогом длительного приспособления к специфике природно-климатических условий степного черноземья, где колоссальное плодородие сочеталось со знойно-жарким, большей частью засушливым летом. В этих условиях выносливая озимая рожь успешно боролась с сорняками и использовала «зимнюю сырость», будучи посеена не на «толоч-ном поле», а сразу после яровых. Главный же упор в агротехнике делался на подготовке земли для яровых.


В XVIII в. осваивались устойчивые к зною сорта, в частности пшеница-арнаутка (по-российски ее звали «горновка»), любившая сухую и теплую почву. В округе Таганрога и Мариуполя в придонских степях получали сказочные урожаи пшеницы: «тридцатикратные и дахозяйство России во второй половине XVIII в. М., 1957, с. 347; Лепехин И. И.


Указ. соч., с. 63.


75 Труды ВЭО, 1766, ч. II, с. 212.


76 Труды ВЭО, 1768, ч. VIII, с. 182.


77 Там же, с. 165.


же сороковые пшеничные жатвы в сих странах не суть редкость». Правда, речь идет о «новине» в первые 4—5 лет «на одном поле без унавоживания»112. Вскоре поле запускалось на 3—4 года для получения в итоге наиболее чистой «нововзрезанной пашни». Постоянный запуск земель в залежь и распашка их создавали «оборот», так ска-зать, параллельный паровому трехполью, хотя проявлялся он лишь частично, поскольку и эти земли подвергались периодической «толоке». Однако подобная практика, во-первых, создавала резкие диспропорции в величине озимого, ярового и «толочного» полей, во-вторых, приводила, в сущности, к «пестрополью».


Парадокс заключается в том, что залежная система земледелия и «пестрополье» более чутко, чем классическое трехполье, реагировали на запросы рынка. Именно на них наиболее успешно воздействовали стоимостные факторы товарного производства, удельный вес тех или иных культур во второй половине XVIII в. в значительной мере был обусловлен не только потребностями крестьянского хозяйства, но и запросами рынка. Типичным примером здесь могут быть данные о площадях под отдельными культурами в двух уездах Курской губ. (80-е гг. XVIII в.). Так, в Корочанском у. озимые составляли около 40%, а яровые — около 60% всего посева. Резко выделялись огромным удельном весом во всем посеве пщеница (14%), греча (14%) и конопля (7%). По другому уезду, Щигровскому, картина несколько иная. Здесь посевы пшеницы составляли всего около 3%, но посевы гречи были еще более огромными (около 31%). Также велики и посевы овса (около 26%), а рожь составляла около 36% всех посевов. Если по Ко-рочанскому у. площадь ржи взять за единицу (иначе говоря, величину обычного ярового клина при трехполье), то пшеница составит 1/2, греча — 1/2, овес — 1/2, ячмень — 1/5, горох — 1/5, просо — 1/5, конопля — 1/3 и только лен — 1/Ю113. Иначе говоря, под яровыми, коноплей и льном было 2,4 единицы собственного ярового клина (если размер ярового поля считать традиционно равным ржаному полю). Сходные аномалии классического трехполья наблюдаются к концу века и в более северных районах. По ведомости 1797 г. в Брянском округе (уезде) Орловской губ. ржаное озимое поле составило 80,6% посевной площади, а все яровые — 19,4%; в Ливенском у. той же губернии ржаное поле тогда же составило 61% посевной площади и т. д.114


Такого рода процессы приводили к зарождению и бытованию «оборотов» сева, когда постепенно прояснялись оптимальные предшественники для тех или иных культур. В частности, для этой зоны в целом характерно, 'что ячмень сеют после пшеницы, после ячменя— овес, после овса — гречу и только после гречи — озимую рожь. Напомним, что часто при севе озимой ржи после яровых, особенно гречи, пашню не пахали, сеяли по стерне и только потом запахивали семена, получая при этом «изрядный урожай»115.


Другая возможность вырваться из рамок парового трехполья предоставлялась в том случае, если ту или иную культуру можно было выключить из севооборота. Народная агропрактика издавна выделила такую культуру. Это была конопля, способная при соответствующих условиях расти на одном и том же поле многие годы подряд. Это свойство конопли особенно активно использовалось во второй половине


XVIII в., когда получила бурное развитие парусно-полотняная промышленность. В районах, где были наиболее благоприятные условия для конопли (главным образом, северо-запад Курской, северная половина Орловской, почти вся Калужская губ. и др.), поля, ближайшие к селениям, а иногда и часть усадебной земли, отводились под конопляники.


Наконец, был еще один путь избежать узких рамок трехполья — это полный отказ от него. Однако в XVIII в. это случалось крайне редко, так как для этого необходимы были особо благоприятные условия. Речь идет о селениях, расположенных в непосредственной близости к крупным промышленным центрам, в первую очередь к Москве. «Поселяне, и особливо живущие по близости Москвы упражняются в сажа-нии огородных овощей,., так что во многих селениях почти все поля обращены в огороды»116. Во второй половине XVIII в. специализация г. Боровска и Вереи на производстве лука и чеснока захватила и пригородные селения. Наконец, огородническая специализация Ростова, Петровска и специфические условия вокруг озера Неро способствовали появлению в кони.е XVIII — начале XIX в. поселений, специализирующихся на огородных культурах. Разумеется, подобных районов в ту эпоху было очень мало и их роль была ничтожна. Можно указать еще один пример отказа от трехпольного севооборота. Это район вокруг г. Мологи, где сильные разливы Волги и ее притоков привели к специализации селений лишь на яровых культурах117. Наконец, встречались и случаи отклонения от парового трехполья с тенденцией к многополью. Мы имеем в виду применение в некоторых районах (например, Дмитровский у.) нечто вроде занятого пара, посев в паровом поле репы. Это давало крестьянам возможность вносить под репу гораздо больше удобрений, чем под озимые хлеба, и тем самым достигать более высокого общего плодородия земли. В Переяславль-Залесской провинции загонки под репу пахали в июне, потом 2 недели парили, потом вносили в почву навоз, пахали второй раз, сеяли репу (семена, смешанные с песком) и боронили118. В Гжельской, Гмелинской, Гвоз-динской и других волостях Бронницкого у. Московской губ. в помещичьих селениях систематически сеяли репу 1«на полях и на задворках», т. е. дальних полях, а после того «на репищах сеют овес и лен». В Калужской провинции в 60-х гг. XVIII в. «репу сеяли по большей части в полях между хлебом»119. Иначе говоря, здесь было тоже нечто вроде занятого пара. Регулярно сеяли репу и в Оренбургском Заволжье. В Тверской губ. репу сеяли по «лядам», т. е. росчистям. Причем, поскольку довольно часто росчисти в первый год не засевались, то репище также играло здесь роль занятого пара. 11апример, в Бежецком у. в первый год сеялась репа, на второй — ячмень, па третий — озимая рожь и т. д.120


Таковы были в общих чертах довольно разнообразные агрикультурные и агротехнические явления, влекущие за собой постепенное разрушение системы парового земледелия с трехпольным севооборотом. Эти процессы былц характернейшим явлением русской земледельческой культуры именно в XVIII в., особенно его второй половины. В них отразился переломный характер эпохи, когда различные модификации индивидуального опыта, обретая социальную опору в общностях разного масштаба и уровня, выступали в форме так называемых местных особенностей. Однако их социально-экономическая суть как проявлений аграрной культуры была связана не со старым традиционализмом, а с новыми факторами развития товарного производства.


Вместе с тем этот процесс был сложнейшим: новое наслаивалось на старое и, наоборот, старое, традиционалистическое, служило новому.


3. Земледельческие орудия и обработка почвы


Важнейшим элементом традиционной культуры земледелия были почвообрабатывающие орудия.


Основным земледельческим орудием была в XVIII в., как и ранее, соха. Она имела традиционную, проверенную веками форму. Подавляющее большинство сох имело в XVIII в. отвальное устройство в виде перекладной («переметной») полицы (в XVIII в. ее называли палй-цей) для более экономного маневрирования в конце загонки у межи. Закончив борозду и развернув соху на 180°, крестьянин переменял отвал палицы с правого положения на левое, благодаря чему мог, не тратя время на заезды, начать прокладывать следующую борозду непосредственно рядом с только что сделанной. Общий вид великорусской сохи 50—60-х гг. XVIII в. зафиксирован в рисунке А. Т. Болотовым (см. рис. на с.65)87, а описание ее устройства в 1758 г. дал П. Рыч-


Сельскохозяйственные орудия: 1. Борона, 2. Соха с полицеи, 3. Сошники, 4. Коса, 5. Коса с крюком, 6. Грабли


ков: «Состоит она, во-первых, из розсохи, для которой приискивают удобное дерево и выделывают из ней две развилины, на коих два сошника насаживаются. На оглобли вырывают от корени крючья из осинового дерева, а в них вдалбливается неширокая доска, в кою вкла87 Труды ВЭО, 1766, ч. II, с. 129, табл. IV.


3 Очерки русской культуры XVIII века


дывается вышеозначенная розсоха верхним концом и утверждается в оглобленные крючья палкою, что называется валекв От сего валька вперед, разстоянием на аршин вдалбливается (между оглоблями. — Л. М.). палка длиною в арш;ин же, и называется поперешником. А к нему привязывают розсоху веревкою, кою именуют подвой, и утверждают по обе стороны (т. е. натягивают. — Л. М.) короткими палками* кои называют кляпы (кляп протыкает одну из веревок, и вращением кляпа ее свивают и натягивают, что вместе с тем сокращает веревку в длине; крепится кляп зацепом за другую половину веревки. — Л. М.) В подвой вкладывают брусок длиной вершков в пять и называется он кобылкой, на которую кладется железная палица, коя во время пашни прикладывается к обоим сошникам (попеременно. — Л. М.) к валит вспаханную сошниками землю на одну сторону, чего ради и перекладывают ее на обе стороны. Лошадь в соху запрягают без дуги, на задевают гужами в оглобленные концы и кладут на нее (т. е. лошадь — Лш М.) седелку с поперешником»121. Вращая кляпы вокруг подвоя и закрепляя их, земледелец поднимает или опускает нижнюю часть рассохи и меняет тем самым угол наклона сошников. Таким образом, легко менялась глубина вспашки, что было особенно важным в нечерноземных районах, где часто толщина почвенного слоя резко колебалась, даже в пределах одного участка пашни. Сошники могли быть без перьев и с перьями, представляющими зародыш лемеха. Перья увеличивали шдрину пласта поднимаемой земли. Поскольку у сохи не было опорной «пяты», то крестьянин мог пахать сохой с наклоном вправо,, когда пласт земли необходимо было круче отвалить в сторону. Крутизна положения железной полицы (иногда она была и деревянная)-способствовала не только отвалу почвы в сторону, но и рыхлению почвы, что было принципиально важным, так как могло освобождать иногда даже от вторичной вспашки и боронования сравнительно мягких грунтов. Сошники проделывали углубленную борозду, которая хотя при следующей загонке заваливалась почвой, но тем не менее служила своеобразным дренажом. В условиях перенасыщения влагой полей во многих районах России это было очень ценно.


Но, пожалуй, наиболее важным достоинством сохи была ее легкость — она весила около одного пуда. Это давало возможность крестьянину работать (особенно весной) даже на слабосильной лошади.


Разумеется, соха имела и недочеты. Известный русский агроном И. Комов писал, в частности, что соха «тем недостаточна, что излишне шатка и чрезмерно короткие рукоятки имеет, отчего владеть ею столь удручительно, что трудно сказать, лошади ли, которая ее тянет, или человеку, который правит, ходить с нею труднее»122. Однако эти неудобства были вполне преодолимы так же, как преодолимыми были и функциональные недостатки сохи. Мелкая вспашка сохой (от 0,5 до


1 вершка) компенсировалась «двоением», а иногда и «троением», т. е. двукратной и трехкратной вспашкой. «Двоение» давало дополнительное заглубление в нетронутый .слой почвы лишь на 30—40%. Видимо, тот же эффект был и от «троения». Широко применялась и углубляющая борозду вспашка «след в след»123. Общая глубина вспашки чаще всего-определялась толщиной плодородного слоя земли, т. е. собственно почвы. Древнейшая традиция запрещала выворачивать подпочвенный слой


(глину, песок и т. п.). Конечная глубина вспашки (при двоении и троении) колебалась от 2 до 4 вершков, т. е. от 9 до 18 см91. Для того чтобы достичь такой глубины, нужна была многократная вспашка и вспашка «след в след».


Разумеется, разные типы пахотных орудий были способны входить в землю на разную глубину. Собственно соха пахала мелко. В Пере-яславль-Залесской провинции она, как правило, врезалась в землю «в полвершка с небольшим», косуля — в полтора, а плуг «землю прорезывает глубиною в 2 вершка и более». Так, вероятно, было в большинстве нечерноземных районов. По наблюдениям И. Лепехина, соха «не глубже как с небольшим на вершок прорезывает землю»92. В редких случаях глубина вспашки была большей во Владимирском ополье, где соха проникала в конечном счете на'четверть аршина — 18 см. В Пере-яславль-Рязанской провинции «во время пахания опускают соху в землю вершка на три». В Калужской провинции двулемешными сохами «в землю не более впускают как на 2 верщка, а в мягкой земле и на


3 вершка»93, но, видимо, двулемешные калужские и рязанские сохи — это косуля.


Что же касается борьбы с сорняками, то, по убеждению Лепехина, при повторной запашке «соха столько же... искоренять может, как и глубоко проникающее пахотное орудие». Соха была незаменима на песчано-каменистых почвах, так как пропускала меж сошников мелкие камешки. Достоинства этого орудия были проверены народной практикой и на лесных росчистях, так как она легко преодолевала корневища и т. п.


Простота конструкции, дещевизна сохи делали ее доступной даже бедному крестьянину. Там, где не было суглинка, тяжелых глинистых и иловатых почв, соха не знала конкуренции. На песчаных и супесчаных, серых с супесью почвах Новгородской, Вологодской, Тверской, Ярославской, Владимирской, Костромской, Московской, Рязанской, Нижегородской и ряда иных губерний соха вполне себя оправдывала. Залежь черноземного региона соха вряд ли одолевала, но выручало плодородие почвы, выдерживавшее самое поверхностное рыхление. На старопаханных почвах соха была выгоднее плуга. Недаром она быстро проникала в XVIII в. и в черноземные Орловскую, Тамбовскую, Курскую, Воронежскую губ.94 На Урале соха стала конкурентом сабана, который был несколько л.егче украинского плуга, но требовал тяги как минимум 4 лошадей95. Преимущественно соху употребляло русское население Ставропольской, Уфимской и Йсецкой провинций, где ею достигалась глубина пахоты до 4 вершков (вероятнее всего, также путем многократной перепашки)96. Автор интереснейшего топографического описания Черниговской губ. Аф. Шафонский ратовал за внедрение сохи в земледелие этого края97. Даже на тяжелых почвах сохи


51 Труды ВЭО, 1766, ч. II, с. 106; 1774, ч. XXVI, с. 19; 1768, ч. X, с. 82; 1767, ч. VII, с. 56, 144—148; Генеральное соображение по Тверской губернии.., с. 5.


*2 Лепехин И. Указ. соч., с. 66.


93 Труды ВЭО, 1767, ч. VII, с. 56, 139; 1769, ч. XI, с. 92, ч. XII, с. 101.


w Лященко П. И. Крепостное сельское хозяйство России в XVIII в. — Истори


ческие записки, т. 15, 1945, с. 110, 111.


*5 Мартынов М. Н. Земледелие на Урале во 2-й половине XVIII в. — В кн.: Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства. Сб. VI. М., 1965, с. 103—104.


96 Рычков П. Письмо о земледельстве.., ч. I, с. 419.


97 Черниговского наместничества топографическое описание.., сочиненное Аф. Ша-фонским...


применялись при второй и третьей перепашке. В этом случае они выступали в той же роли, как и позднейшие сохи-черкушки. Так, во владении Спасо-Евфимьева монастыря с. Светниково Владимирского у. пар поднимали плугами, запряженными 2 лошадьми, а вторичную вспашку под посев озими производили уже сохами.


Таким образом, соха со всеми ее недостатками была оптимальным: вариантом пашенного орудия, поскольку обладала широким агротехническим диапазоном, была экономически доступна широким хмассам непосредственных производителей и в целом отвечала производственным запросам и возможностям крестьянского хозяйства.


В XVIII в. произошел и существенный сдвиг в развитии пахотных орудий в виде массового распространения косули — орудия плужного типа. Резкое расширение пашенных угодий за счет «посредственных» земель (как правило, это были тяжелые глинистые и иловатые грунты), увеличения лесных ро.счистей повыщали нужду в более мощном пахотном орудии. Косуля в Европейской России употреблялась там, где соха была бессильна перед твердостью грунта. Постепенно утверждается практика, когда сохой «пашут только старую пашню, а дербу„ или новую пашню, дерут косулями, которая от сохи тем разнится, что глубже идет в землю и дерет вершка на полтора глубиною»124.


Об устройстве косули можно судить по одному из ее изображений 60-х гг. XVIII в. (см. рис. на с. 69) ". Главное отличие косули от сохи состоит в том, что вместо одного из сошников (левого) устроен отрез,, который выдвинут несколько вперед. Стойка косули уже не раздвоена, т. е. не имеет вида россохи, а делается из плотного бруса. Правый сошник сделан теперь уже так, что в нем слиты воедино собственно сошник, отвал и лемех. Таким образом, косуля стала отвальным орудием. В переяславской косуле, как видно из рисунка, стойка косули была «вдолблена» в валек, а нижняя половина ее крепилась к оглоблям, вероятно, не веревочным подвоем, а гнутыми жердями, концы которых опирались на два «поперешника». Российская косуля весила около 2 пудов. В нее обычно запрягалась одна лошадь, идущая по борозде,, «чего ради правая оглобля делается у нее кривой, чтоб лошаде бороздой ходить было свободнее» 10°.


Разновидности этой косули имели, как правило, местные названия но они кардинально друг от друга не отличались. Известна, например, ярославская косуля. Краткое описание косули аналогичного типа дал И. Комов, считавший, что он характерен для Переяславль-Рязанской провинции. Он называет ее косулей «об одном лемехе с полицею, несколько круто поставленными для отвала земли»125. Несомненно, что у этой косули также был отрез, или резец. По данным М. Л. Баранова, в середине XVIII в. косули с одним лемехом и отрезом были у крестьян Владимирской губ., в частности во владениях Спасо-Евфимь-ева монастыря (с. Мордош;). По наблюдениям этого автора, косули у крестьян появляются здесь примерно с 40-х гг. XVIII в. Правда, иногда отрез косули был железным, а иногда имел железный наконечник и даже костяной. Косули в этом районе пахали очень глубоко — па четверть аршина с небольшим (около 20 см) 126.


Сельскохозяйственные орудия: 1. Плуг, 2. Соха, 3. Косуля, 4. Борона


В сущности, косуля объединила и улучшила функции двух древнейших орудий — сохи и отреза, или чертежа (резца). В XVIII в. в некоторых районах, например в Псковской, Новгородской, Тверской губ., еще сохранялась в чистом виде комбинация работы этих орудий. Кроме того, отрезы, вероятно, были в практике в Бежецком, Краснохолмском, Старицком уездах и других. Отрезом делали первую обработку лесных росчистей: «сперва отрезом, а после сохами и несколько поборонив, сеют овес» (Каляз'инский у.) 127. Таким образом, принцип целесообразности, мотивированный во многом спецификой природно-климатических условий и, в частности, широкой практикой ежегодных расчисток леса в подавляющем большинстве уездов (исключением, возможно, были Тверской и Кашинский у.), сохранил своеобразную комбинацию почвообрабатывающих орудий, внешне выглядящую архаично. Существование отреза как особого орудия, видимо, оправдывалось еще и потому, что последующая обработка выжженной лесной земли, часто изобилующей щебнем и мелкими камнями, могла быть сделана только сохой. Так, видимо, было во многих районах севера. Больше того, в XVIII в., в частности в Вышневолоцком у., сохранилась соха без полицы (возможно, позднейшая соха-цапулька): «На вновь выженных местах обрабатывают оную (землю. — Л. М.) обыкновенную ж сохою, но без полицы. Сие называется цапать» 128. О «коловых» (в отличие от перовых) сохах на работах такого же типа сообщает Лаксман, встречались в практике и односошные и трехральные сохи 129.


Помимо однолемешной косули, т. е. косули в ее наиболее совершенной форме, преимущественно в окраинных районах был распространен тип орудия, которое позднее в XIX в. получило название «сохи с брылой». Это, видимо, самая начальная стадия объединения функций сохи и отреза, получившая свое завершение в косуле. К этому классу относятся многие разновидности так называемых «сох-односторо-нок». У «сохи с брылой» оба сошника были расположены, видимо, очень полого, но перо левого сошника загнуто вертикально вверх (собственно «брыла»), поэтому стало возможным отрезать слева пласт земли. Правый же сошник мог подрезать пласт снизу. Правый лемех и, видимо, переметная полица отваливали взрезанный пласт земли. Описание этого орудия в 1758 г. дал П. Рычков, называвший его косулей130. И. А. Гильденштедт описал этот тип орудия в дневниках путешествий по Украине в 1768 г., назвав его «нежинской сохой». Можно уверенно говорить, что именно «соха с брылой» под названием «двулемешной косули» была описана И. Комовым. Разумеется, как и все ученые-агрономы XVIII в., Комов дал весьма критичное описание этого орудия. «Что же касается до косули о двух лемешах, какие у нас в некоторых областях употребляются, она есть и для людей и для лошадей трудное и для глинистой земли вредное орудие, потому что землю в широкие глыбы режет и оныя не скоро отваливает, но загребает с собою для того что полица не довольно назад отогнута, но торчит из за-сошников почти прямоугольно»131. Двулемешное орудие могло отрезать широкую глыбу и в конечном счете отваливать только при наличии резца или отреза. Но поскольку Комов все-таки толкует о левом сошнике-лемехе, то, скорее всего, именно этот сошник-лемех был загнут вверх или повернут вертикально и отрезал «широкую глыбу». Разумеется, двулемешная косуля хотя уже и отрезала сбоку и снизу пласт земли, но сохранила еще рыхлящую функцию сохи. Такие сохи-косули были все-таки удобными в работе, обладали сравнительной легкостью и маневренностью. Различные модификации такого типа примитивных косуль в XVIII в. распространялись в заметных масштабах там, где еще не было собственно косуль (Оренбургская, Пермская, Уфимская, возможно Вятская, губ.).


Распространение усовершенствованных косуль в XVIII в. было внушительным прогрессом в обработке почвы. Это орудие было способно поднимать новину, пахать тяжелые почвы на двойной конной тяге в Ярославской и Владимирской губ., отваливать пласты вдвое шире, чем захват сохи. Косуля на тяжелых глинистых почвах проникала в глубину до 1,5 вершков и более радикально боролась с сорняками. Вместе с тем ею пахали в большинстве случаев одной лошадью, она была приспособлена к быстрому изменению глубины вспашки и не выворачивала подслой плодородной почвы.


В русском земледелии в XVIII в. заметная и важная роль принадлежала и собственно плугу, поскольку общий фойд тяжелых почв сильно увеличился. Там, где с крепким глинистым, иловатым грунтом или «серым суглинком» не справлялась косуля на двойной конной тяге, широко применялся колесной плуг. Общее представление о таком типе орудия дает гравюра с изображением плуга 60-х гг. XVIII в. из Переяславль-Залесской провинции (см. рис. на с. 69) 132. У плуга нет роз-сохи, вместо нее массивная стойка, вдолбленная в массивную горизонтальную балку-тесину, передняя часть которой лежит на оси двухколесного передка. Стойка крепилась в балке системой клиньев и особой рамкой, охватывающей балку со всех сторон. Снизу на стойку насаждался лемех-отвал, заканчивающийся внизу режущей сошниковой частью. Впереди лемеха-отвала крепился отрез в виде саблевидного широкого ножа, насаженного на деревянную основу-стойку. От колесного передка плуга по направлению к лошади шло деревянное звено, видимо, шарнирно (курком или, судя по рисунку, даже двумя курками) соединявшееся с передком плуга. На нем крепились постромки от упряжи. На переяславском плуге не видно полицы, тут работал лемех-отвал, переворачивающий пласт земли. Но на иных типах плугов еще, видимо, 'могла быть и' полица. Так, в частности, И. Комов писал о принципе работы плуга следующее: «Резец глыбы отрезывает, сошник взрезывает (т. е. подрезает снизу. — JI. М.), а полица их отворачивает и навзничь оборачивает»133. Этому способствует более отлогое положение полицы, закрепленной постоянно на правый вывал земли. Такой плуг по типу был, конечно, более примитивен и близок к косуле. Делался плуг из дуба и был дорогим пашенным орудием. Наряду с сохой и косулей плуг широко применялся в крестьянском хозяйстве Нечерноземья во Владимирском, Переяславль-Залесском, Александровском у. Владимирской губ., Петровском, Ростовском, Угличском, Мыш-кинском у. Ярославской губ., Краснохолмском и Бежецком у. Тверской губ. и других. Плуг был распространенным орудием даже в Курской губ. (главным образом для распашки новых земель) ио. Достоинством его, как и косули, была лучшая возможность избавляться от «травных корней». Применение плуга резко улучшало плодородие земли и за счет глубины вспашки, и за счет радикального уничтожения сорняков. Во Владимирском у. плуг пахал в конечном счете на очень большую глубину —- около поларшина (36 см) ш. Однако дороговизна орудия, необходимость тяги как минимум двух лошадей позволяла использовать его далеко не в каждом крестьянском хозяйстве 134.


В районах Северо-Запада, в частности южной части Олонецкого у. и долины р. Свирь, в 60-х гг. XVIII в. встречался так называемый «малый плуг», сходный с финским типом. На тучной земле такой «плуг» мог в конечном счете углубиться на пол-аршина, но «по большей части только на 6 вершков» (27 см).


На тучных черноземах в Воронежской губ., Белгородской провинции и среди русского однодворческого населения севера Харьковщины, Слободской Украины был широко распространен тяжелый малороссийский плуг «с одним отрезом» из. Такой плуг запрягался в 3—4 пары волов и требовал трех работников; работа шла медленно. У пахоты тяжелым плугом был недостаток: им пахали «не всю землю сплошь, но с некоторыми промежутками на четверть (около 18 см. — Л. М,) и более». Соха же пахала землю сплошь. Глубина вспашки в районе Острогожска по целине был'а не более 3 вершков (13,5 см.), на второй год — около 18 см, и только на третий год пахали до 6 вершков. Тяжелый плуг был очень дорогим орудием. В 60-х гг. XVIII в он стоил свыше 30 руб., а к концу века — до 160 руб. Имел его, примерно, лишь каждый десятый земледелец.


Наконец, орудием переходного типа, подменявшим и плуг и борону, было так называемое рало. Рало применяли на тучных степных черноземах для поверхностной обработки уже однажды вспаханной земли, или, например, в придонских степях, обрабатывали землю на второй, третий и т. д. годы после вспашки плугом 135.


Вторым важнейшим типом почвообрабатывающего орудия была традиционная борона. По описанию П. С. Палшаса, борона, какую «во всей России употребляют», устроена была следующим образом: «по паре жердочек связывают прутьями на-крест, вколачивают в прутяные кольца у креста зубья. И позади каждого ряда оных привязана еще третья жердочка, чтобы зубья не кривлялись» 136 (см. рис. па с. 65). Борона имела по каждой стороне 5 зубьев (всего 25). Впереди бороны приделывалась гнутая дуга (улух или передннца). К дуге крепится кольцо, к нему — веревка, а к веревке — гнутые оглобли. В Тверской губ. кольцо называют «попрыгушкой», к нему крепят валек, а к последнему — постромки137. А. Т. Болотов свидетельствует о том, что вся борона обрамляется так называемым лучком, «который как в раме держит борону». Каширский вариант бороны имел важную особенность. Зубья бороны сильно торчали как вниз, острыми концами, так и вверх — тупыми. «Когда земля глубиста или кореньев худых трав много, то боронится земля острыми концами», «а когда заборанивать посеянной и запаханной хлеб или земля рухла, то опрокидывается борона и боронит толстыми концами». В краях же, которые описал П. Рычков, этого нет. Там поверх бороны крепят 2 полоза («полоска», на которых борону возят в поле и из поля 138. Палки или жердочки назывались «хлудцами», делались они из ореха, прутяные кольца — из черемухи, или из вяза, или из дуба, зубья были дубовые. Длина «хлуд-цов», т. е. жердочек, 2 аршина и менее. П. Рычков писал, что в краях с твердой землей зубья были иногда. железными. Однако в XVIII в. это, видимо, было большой редкостью. Все экспериментаторы-агрономы XVIII в. отмечали главный недостаток бороны — ее легкость, что вызывало необходимость 'многократных боронований и имело тяжелые последствия для крестьянского бюджета времени. Крестьяне для утяжеления бороны клали на нее «колесо или отрубок дерева»139. С этой же далью бороны замачивали в воде. (Правда, была и иная причина — бороны скоро рассыхались и роняли зубья). Легкость бороны зажиточные крестьяне и, вероятно, помещики компенсировали тем, что запрягали одна за другой 3—6 борон, и в таком случае первая пускалась острыми, а последующие — толстыми концами. Обычный крестьянин сделать этого не мог (хотя для таких работ крестьяне могли объединиться), иногда он, экономя время и силы, ухитрялся во время заделки семян сохой сразу же и боронить, ведя вторую лошадь за повод, привязанный к поясу. Разумеется, это было возможно на мягких землях. Довольно часто боронили в две бороны на двух лошадях, захватывая широкую полосу пашни. Почвы же более твердые требовали многократного боронования.


На Северо-Западе и Севере России были распространены бороны из ели, наиболее дешевого и прочного материала этого региона, на нижней стороне у них «торчат подрубленные сучья на пядень длиною». И. Комов, называя эти бороны северными, дает им резкую характеристику: «только семена, и то на песчаной земле, заскореживать годятся, а твердой пашни пронять не могут»140. Во вновь осваиваемых районах, там, где не сложилось прочной земледельческой традиции, а плодородие земель было обильным, употреблялись и примитивные бо-роны-суковатки, которыми заделывали семена ржи и т. п. В Полоцкой губ. вместо бороны употреблялся «смык», сделанный из сосновых сучьев 141.


При'послепосевной обработке поля иногда, чаще в помещичьих хозяйствах, применялись деревянные катки для уплотнения поверхностного слоя земли и прикрытия семян.


Таким образом, в XVIII в. в русском земледелии господствовали частью древнейшие, традиционные типы орудий, частью же орудия если не позднего присхождения, то во всяком случае получившие именно с этого времени массовое распространение. Главная же суть прогресса культуры русского земледелия состояла в гибкости применения этих орудий, в функциональном их многообразии.


Как уже говорилось, для XVIII века характерно резкое усиление внимания, особенно в Центре России, к интенсивности, т. е. многократности, обработки почв. В основе этого лежало несколько причин. Прежде всего, это резкое увеличение массива пашенных земель и повышение удельного веса земель посредственного и худого плодородия. Во-вторых, распашка лугов и сокращение так называемых «пашенных лесов», т. е. лесов, пригодных для росчистей под пашню. В-третьих, нехватка традиционного и единственного удобрения — навоза — в нечерноземных зонах. Потребность в навозе остро ощущалась в XVIII в. в Переяславль-Залесской провинции, когда-то, в XVII в., плодородном крае; в Каширском у. в 60-х гг., по свидетельству А. Т. Болотова, стала распространяться практика «откупать стойлы, то есть чтоб стадо гкотское, принадлежащее той деревне, в полдни, когда оное отдыхает, держат не при воде в вершинах (как обычно. — Л. М.), но на чьей-нибудь десятине»121. В Тамбовском крае, в целом весьма плодородном, в некоторых .уездах (Елатомском, Шацком) в XVIII в. почву также стали удобрять навозом. Нужда в навозе была повсеместной в Ярославской и Владимирской губ. В Юрьев-Польском у. крестьяне скупали навоз и везли его за несколько верст на поля. В 60-х гг. XVIII в. в Рязанской провинции помещики «в недостатке иногда навоз для удобрения и покупают». В 23 монастырских вотчинах 10 уездов Центральной России в 60% случаев на поля вывозилась половинная норма удобрений (считая за норму 1500 пудов полупрелого навоза на дес.), а в 30% случаев — даже четверть нормы. Лишь в


14 вотчинах норму удобрений перекрывали примерно на четверть122. Положение в крестьянском хозяйстве было гораздо хуже: навоз, вывозимый крестьянами на поля, не был «сочным», много его пропадало «в возке от небрежения» и от долгой лежки «в кучах». Разумеется, в основе всех этих неурядиц сельского труженика лежал тяжкий гнет феодала, который срывал необходимый ритм и сроки крестьянской работы.


Однако прослеживаемая по источникам общая повышенная потребность в навозе четко, отражала и новую тенденцию — к интенсификации земледелия, порожденную развитием товарно-денежных отношений. Так, «в деревнях около Коломны... крестьяне прилежнее и искуснее всех почти в Московской губернии крестьян в земледелии, ибо навоз, покупая в Коломне... везут верст за 6 и далее от города». Из Москвы также «вывозили великое множество навоза»123. В Вологодском районе, где, в отличие от большинства регионов Нечерноземья, были изобильные пастбища и сенокосы, пашни интенсивно удобрялись навозом в озимом поле, «почему и родится хлеб с избытком, так что за продовольствием своим отвозят излишний в город на продажу»124. В районах, ближайших к Петербургу, в частности в так


называемой Ингрии (Ингерманландии), на скудных землях путем обильного удобрения, главным образом помещичьих пашен, в конце XVIII в. в некоторых местах получали огромные урожаи (до сам-15) 125.


Однако чаще всего навоза не хватало, а компенсация выступала в XVIII в. как тенденция к многократной обработке пашни, основанной на жизненных наблюдениях земледельца, что хлеб «выше, чаще, лучше и чище»126 всходит вблизи меж, где из-за необходимости маневрировать сохой или косулей земля часто вспахивается повторно (два и более раз) и особенно много боронуется.


Двукратная вспашка («двоение»), сама по себе сравнительно древний прием обработки земли, органично связана с вынесением на паровое поле навоза, который в июне запахивают в землю, боронуют


и, оставляя париться, т. е. преть почву с навозом, второй раз пашут и боронуют уже под сев озимых. Эта традиция характерна для большинства районов Центра России, разница только в сроках. Лишь в некоторых районах России, например на Севере, уже примерно с


XVI в. прослеживается трехкратная перепашка озимого поля. «Двоение» в XVIII в. охватывает практически все нечерноземные районы. Однако важнейшим актом интенсификации обработки почвы в XVIII в. является проникновение «двоения» в яровое поле. В Пере-яславль-Залесской провинции в 60-х гг. XVIII в. «в апреле месяце по сошествии снега сперва землю вспашут и заборонят и так оная под паром бывает не более 2 недель. Потом сию землю вторично вспашут и тот яровой хлеб, а также льняное и конопляное семя сеют и заборанивают». Перед нами, таким образом, не традиционное двоение, связанное с необходимостью удобрить землю, а интенсификация обработки почвы. Причем в этой провинции пашня двоилась не под все яровые культуры, а лишь под яровую пшеницу, ячмень, лен и коноплю. Овес выдерживал по-прежнему однократную вспашку и боронование. Во Владимирской губ. под яровые двоили пашню лишь в песчаных местностях. «Двоение» яровых, видимо, было в Ярославской губ., в Краснохолмском у. Тверской губ. В Кашинском у. двоили под яровую пшеницу, лен, дополнительно «подскореживая» пашню перед севом, точно так же двоили под овес, гречу и ячмень. «Двоение» некоторых яровых культур проникает и на юг от Москвы. В Каширском у. «двоили» под лен, яровую пшеницу, гречу и ячмень («под рожь по большей частью однажды только пашут и боронят» — весь навоз у крестьян уходит на конопляники). «Двоение» под некоторые яровые (мак, просо, пшеницу, коноплю и лен) было и в Курской губ.127 Под коноплю и отчасти яровую пшеницу здесь при «двоении» вносили навоз. Во Владимирском у. в апреле — начале мая вывозили навоз под пшеницу и отчасти под овес. Часть ярового поля ранней весной удобряли навозом и в Калужской провинции. Почти рядом, в Переяславль-Рязанской провинции, практика унавоживания полей изменена была кардинально. Здесь в большинстве своем отказались от вывоза навоза ранней весной: его возят на поле в глубокую осень, а также по первому зимнему пути «в Петров и в Великие посты», вносят почти под все яровые культуры, кроме гороха и гречи. Главное внимание было


125 ЦГВИА, ф. ВУА, on. III, д. 19 002, л. 3.


126 Сельский житель, 1779, ч. И, с. 386—390.


127 Труды ВЭО, 1767, ч. VII, с. 140; 1774, ч. XXVI, с. 27; 1766, ч. II, с. 157; 1769, ч. XII, с. 103. Топографическое описание Владимирской губернии.., с. 19, 66, 72; ЦГВИА, ф. ВУА, on. III, д. 19 176, л. 9 об., 69.


обращено на загонки с яровой пшеницей, унавоживание сочеталось с двоением ярового поля. Третий раз поле вспахивалось и боронилось после высева семян. Осенне-зимний вывоз на поля навоза — для этого региона явление необычное. Традиционно здесь возили осенью навоз лишь на конопляники. Иногда навоз вывозили зимой и в Олонецком крае. Осенне-зимний вывоз навоза вызывал необходимость специального, предварительного его сбора: «в осень пред октябрем тот навоз сгребают в кучи и в тех кучах оной горит», образуя перепревший «мелкий» навоз 142.


Таким образом, интенсификация обработки ярового поля повлекла за собой радикальное изменение традиции.


«Двоение» яровых полей (в частности под пшеницу) проникло даже в Самарское Заволжье, в пределы Оренбургской губ. Здесь в XVIII в. «двоение» наблюдается и при распашке новины. Причем начинается оно осенней зяблевой вспашкой с последующим паром, что является яркой агрикультурной особенностью края.


Итак, «двоение» под яровые культуры, предпринимаемое избирательно, — явление новое и широко распространенное для XVIII в. Важно отметить, что в источниках, как правило, под «двоением» имелась в виду только предпосевная обработка. С учетом же заделки семян пашня в итоге обрабатывалась трижды (а при «троении» — четырежды). Отметим, что к югу от Москвы и вообще в черноземных регионах обработка земли под важнейшие продовольственные культуры рожь и овес оставалась минимальной, так как давала экономически приемлемый результат. А. Т. Болотов писал, в частности, что под рожь крестьяне «по большей части однажды только пашут и боронят. Потом разсевают оную и, запахав, боронят, несмотря что земля иногда множеством глыб наполнена». Видимо, наиболее типичным при однократной вспашке и бороновании под озимую рожь является разрыв во времени этих операций, например в Калужской провинции — недели три143. Названные сдвиги в интенсификации обработки почв в XVIII в. были вызваны главным образом тенденциями товаризации крестьянского хозяйства.


Еще более интересно развитие практики трехкратной вспашки земли. Наиболее древнюю традицию оно имеет в Вологодской губ. В 60-х гг. XVIII в. «троение» с паром и перепаркой было существенным способом повышения урожайности (рожь до сам-10) и очистки полей от сорняков 144. Принципиально важной агрикультурной особенностью является «троение» озимых в Тверской губ. В некоторых уездах оно было распространено лишь частично (в Тверском, Бежецком, Осташковском). Примечательно, что при троении озимого поля в Кашинском у. иногда «троят, пахав все три раза тем же летом в то же время, как двоят». Видимо, бывал и перепое одного из циклон па осень. В большинстве же уездов пашня «троилась» «в основном», т. е. как правило (Старицкий, Корчевский у.). Часто определяющими моментами здесь были механические качества почв (троилась «иловатая и глинистая земля»). Однако во Владимирской губ. пашню «троили» под рожь главным образом на песчаных землях в Переяславль-Залес-ском, Гороховецком у.145.


С точки зрения развития интенсификации наиболее важно появляющееся в XVIII в. «троение» ярового поля, многократная вспашка которого не связана с необходимостью удобрений, так как они вносились только под рожь. Так, в Вышневолоцком у. «землю под яровое поле троят», в Новоторжском у. земля под рожь и овес «двоится», а «под прочий хлеб троится» т. Как уже отмечалось, в Псковской губ. пашня* идущая под лен в яровом поле, также «троилась».


В связи с многократной вспашкой в XVIII в. немаловажным стал вопрос о ее порядке. В принципе в земледельческой практике существовали два вида пахоты: первый из них обычно косулей и сохой — «в свалку», когда «поле во гряды пашут», т. е. остаются довольно частые и глубокие борозды с симметричным склонением боковых сторон 146. Такие поля были необходимы в районах, страдающих от «мокроты», борозды были ориентированы на сток воды и делались как можно прямее. В более ровных массивах пахоты применялась пашня «развалом», она осуществлялась рассеканием косулей или сохой каждого предыдущего уже отваленного пласта. В ровных черноземных полях, где применялась двойная вспашка, одна из них шла вдоль загонки, а другая — поперек ]34.


Многократная пахота там, где она не была связана с запашкой навоза, была направлена обычно на рыхление, или, как говорили в XVIII в., «умягчение», земли. Не менее, а может быть и более важной задачей была борьба с сорняками. Ориентиром в счете кратности перепашек было не просто рыхление земли, а число так называемых перепарок, каждая из которых занимала примерно около 2 недель. Именно перепарка и дает термины «двоение» и «троение». Подтверждением этого предположения могут быть наблюдения над практикой боронования в XVIII в. При однократной вспашке боронование было, как правило, многократным, пока пашня не достигнет нужной кондиции. Критический взгляд на эту практику XVIII в. (без сомнения, традиционную) высказывался неоднократно виднейшими агрономами этой эпохи. Например, А. Олишев, доказывая необходимость для Вологодского края «троения», писал, что нельзя вывозить навоз (в июне) на невспаханное поле после озими. После вспашки навоза «как бы много земледелец с бороною своею по той пашне, не ездил, то может только одну поверхность разборонить мелко» 147.


Практика многократного боронования (на двух лошадях двумя боронами одновременно) широко прослеживается в источниках для Тверской губ., в Каширском у., Тульском у.148 Между тем когда речь идет о «двоении» или «троении», то всюду употребляют формулировки «передвоить», «перетроить», как будто бы речь идет о том, чтобы вспахать и проборонить два раза, три раза и т. д. В пользу возможности неоднократной вспашки в каждом цикле «двоения» или «троения» говорят и наблюдения над конкретными затратами труда и времени (в человеко-днях и коие-днях) в сравнении с нормативами 149.


Таким образом, интенсификация обработки почв была крупнейшим шагом в повышении уровня агрикультуры. Этот процесс, вызванный главным образом тенденциями товаризации крестьянского хозяйства, шел в XVIII в. в форме нарастания волны индивидуального опыта, постепенно становящегося достоянием’ тех или иных общностей и выступающего как местная особенность того или иного района.


4. Сев и послепосевная обработка почвы


К 70-м гг. XVIII в. в российских краях в практическом использовании в полеводстве были следующие культуры: рожь яровая обыкновенная, рожь озимая, пшеница озимая, пшеница яровая (обыкновенная, пшеница-ледянка, или зяблая, арнаутка, или горновка, татарка), овес обыкновенный, овес многопледный, черный овес, сибирский овес,, ячмень обыкновенный, голозерный ячмень, черный ячмень, шестигранный ячмень, шестистрочетый голозерный ячмень, двугранный ячмень,, греча обыкновенная, греча сибирская, или озимая, чечевица обыкновенная, полба яровая, мак, просо белое и черное, бор желтый и красный, лен обыкновенный, лен псковский, лен великолуцкий, лен мари-енбургский, конопля обыкновенная, бобы русский (широкие), горох обыкновенный, горох сахарный, репа обыкновенная, репа плоская, большая толстая репа и др. Помещики широко использовали и европейские сорта зерновых (английскую рожь, английский ячмень, эрфуртский белый овес, восточный овес, валахскую озимую рожь и др.) 150. Даже из этого далеко не полного перечня культур, многие из которых возделывались исключительно в помещичьих хозяйствах, отчетливо виден процесс обновления фонда зерновых и иных культур за счет так называемой интродукции, т. е. переселения сортов и отдельных видов сельскохозяйственных культур из отдаленных районов Европы, Азии и т. д. Мы касаемся здесь этого процесса лишь в той его части, механизм которой был в значительной мере стихиен. Форсирование этого процесса целиком принадлежит функции агрономической науки, зародившейся в середине — второй половине XVIII в. Процессы интродукции являются в историко-культурном аспекте воплощением активизации личного, индивидуального опыта, а так как их основным носителем было помещичье хозяйство, то, стало быть, индивидуального опыта в чистом виде. Пожалуй, лишь в одном случае интродукция была в XVIII в. доведена до логического конца, т. с. переселенный вид к концу XVIII в. стал элементом агрикультуры значительной части крестьянства. Речь идет о картофеле, или тартофеле, прозванном в России земляными яблоками. Активная пропаганда сто началась примерно в 50-е гг. XVIII в., но только к 90-м гг. картофель стал заметен на крестьянских огородах.


Огромные пространства, где жило русское население, отличалось большим разнообразием природно-климатических условий. Поэтому переселение сортов-аборигенов в иные районы России представляется принципиально важным явлением интродукционного характера.


В XVIII в., в отличие от более раннего времени, весьма заметной отраслью сельского хозяйства стало семеноводство. Снабжение семенами лучших сортов льна районов Тверской, Калужской, Тульской, Рязанской и других более южных губерний являлось важнейшей функцией крестьянских и помещичьих хозяйств Псковской губернии и близлежащих районов. Правда, семена эти через два года, как говорили в XVIII в., «перерождались», но у многих это отнюдь не отбивало охоту иметь лучший товарный лен. В более южных районах, куда завоз льняных семян также прослеживается, успех их был неоднозначен («иногда лучше бывает, а иногда вовсе переводится»)139. Наблюдался, хотя и не столь ярко выраженный, и вывоз семян некоторых зерновых, особенно в неурожайные для Центра России годы. Так, по наблюдениям В. Приклонского, в районе Тверской губ. хорошо проявляют себя семена украинской ржи, менее надежны семена украинского ячменя — хорошо родится два года, а потом «перерождается» ио. Вместе с тем посевы украинской озимой пшеницы и конопли успеха не имели. Семена зерновых из южных и центральных районов России проникали в Галицкую провинцию, но «из других провинций привозимые семена никакого прибытка не произвели». В районах, где с успехом сеяли яровую пшеницу, закупка семян была постоянной. Так, в Калужской провинции «пшеничные семена непременно переменяют для того, что есть ли оныя долго одно сеют, то перерождаются...» Нежная и капризная пшеница явно способствовала интенсивной интродукции лучших, наиболее выносливых сортов. Так, в 60-х гг. XVIII в. началось активное распространение пшеницы-ледянки, а в южных степных районах — пшеницы-арнаутки. В Оренбургском крае все семена зерновых «время от времени закупают в лучших местах». В помещичьей среде во второй половине века стало складываться определенное мнение о несомненной пользе частой перемены семян. В Калужской провинции помещики, имеющие деревни в других провинциях, «семена свои переменяют» 141. То же наблюдалось в Тверской и др. губерниях. Видные агрономы-практики Вульф, Болотов и другие вообще считали частую перемену семян необходимой. Переселению сортов способствовали и характерные для крестьянства и части феодалов различного рода «агрономические поверья» о перерождении пшеницы в рожь, рожь — в головню, куколь, а ячменя — в овес и т. п.


В помещичьих хозяйствах перед высевом семена, как правило, опробовались в «ростли». Обычно пробную партию клали под дернину, иногда смачивали в навозной жиже. В крестьянских хозяйствах в большинстве своем приготовленные сыромолотом и отдельно хранящиеся семена сразу шли на высев.


Сроки высева были целиком во власти традиции как 151по отношению к озимым, так и к яровым. Вместе с тем лишь в редких случаях их выдерживали вопреки погодным условиям.


На Вологодском севере главная тенденция — оптимально ранние сроки высева яровых и озимых. В Каргопольском и Чаронском округах, по свидетельству А. Олишева, в лесах, на подсеках озимую рожь сеяли за неделю до Петрова дня (29 июня). В полевых землях — дней на десять позже. Около Вологды рожь сеяли с 15 июля до Фролова дня (18 августа). Первыми из яровых здесь сеяли овес, пшеницу, ячмень и лен. Сев шел в жестких рамках срока (15 дней), примерно с 25 мая142. В Олонецком крае в сроках высева решающую роль также играли микроклимат и почвенные условия. Около р. Свири ранний сев яровых и озимых считался лучшим, а ближе к Белозерскому у. сеяли позже, так как густая озимь зимой часто загнивала. Зимний период лучше выдерживали всходы либо в один коренной листик, либо в 1—3 листочка. Овес, горох и бобы сеяли здесь в конце мая, ячмень и пшеницу — «еще позже неделей». Озимая рожь сеялась по-разному: в конце июля — начале августа или в более поздний срок. Ячмень здесь созревал за 10 недель, а овес и пшеница — за 12 недель из. В Кашинском у. Тверской губ. горох и пшеница-ледянка сеялись в апреле или «скоро по растаянии снега», овес — с 9 по 21 мая, а при ранней весне — 1 мая. Пшеница часто сеялась одновременно с овсом или на 2—3 дня позже. Срок высева льна был очень жестким: с 15 по 20 мая; ячмень сеяли с 20 до 30 мая, коноплю, гречу и другие яровые — в конце мая. Озимая рожь и пшеница: ранний сев с 1 по 6 августа, а с 7 по 15 августа — всеобщий сев. Позже 18 августа сев озимых считался гибельным — рожь летом забивалась «метлою» 144. В Ярославской губ. яровые в редких случаях начинали сеять в последних числах апреля, большей же частью их сев проходил с начала и до середины мая. Срок высева ржи — август. В Переяславской провинции наиболее оптимальный в 60-х гг. срок сева озимой ржи — с начала до середины августа. Практически он часто затягивался до середины сентября. Сев яровых — с начала до конца мая. Во Владимирской губ., по данным 1784 г., рожь сеяли с «половины августа», а яровые — с конца апреля. Рожь созревала здесь через


11 месяцев, яровые — в среднем за 20 недель. Столь же долгие сроки вегетации были и в Галицкой провинции в 60-х гг. XVIII в. Примерно-те же сроки и в Рязанской провинции: срок раннего сева и сева озимой пшеницы — август, срок яровых — пшеницы, овса, проса, гороха, гречи, ячменя и полбы — май. В Калужской провинции в 60-х гг. XVIII в. озимую рожь сеяли с 15 августа по 1 сентября (при дождливой погоде сев был позже). Лучшие сроки — 10 и 15 августа. Из яровых первой сеялась пшеница, а также горох (в первых числах мая). Около 8 или 10 мая сеяли ячмень, овес и коноплю. С 15 до 20 мая (из-за погоды и позже) сеяли лен 145.


Наиболее обстоятельное описание сроков высева дает нам А. Т. Болотов по северной половине Тульской провинции (60-е гг. XVIII в.). Лучший срок сева озимой ржи — около 1 августа. Второй срок — около 6 августа. Существовал и третий срок — около 15 августа. Оптимальный срок для сева яровой пшеницы — около 9 мая (Николин день), для гороха — конец апреля или около 6 мая. Овес сеяли, пользуясь двумя сроками (первый срок около 9 мая, второй — около 20 мая). Сев гречи всегда был наиболее поздний (первый срок — около 9 июня, второй — около 15 июня). Срок сева ячменя был здесь ориентирован на время цветения калины (конец мая — начало июня). Коноплю, как уже упоминалось, сеяли либо на 5-ю, либо на 7-ю педелю после святой (т. е. после Пасхи). П. Рычков также пишет о трех сроках сева: раннем, среднем и позднем. Строгая цикличность в определении сроков (недельный и двухнедельный циклы) жестко связаны со сроками созревания культур и, следовательно, со сроками жатвы. В этом регионе, по Болотову, рожь зрела за 16 недель, озимая пшеница — за 19 недель (стало быть, жали ее после ржи), ячмень — за


Труды ВЭО, 1770. ч. XIII, с. 21.


144 'Труды ВЭО, 1774, ч. XXVI, с. 18—19.


145 ЦГВИА, ф. ВУА, on. III, д. 19 176, л. 9 об., д. 19 178, л. 69; Труды ВЭО, 1767, ч. VII, с. 55, 88, 105—106; 1768, ч. X, с. 83—91; 1769, ч. XI, с. 91—95, ч. XII,.


с. 92, 105—106.


9 недель (и жали его раньше других культур, на Успеньев день —


15 августа), яровая пшеница — за 15 недель (и жали ее с овсом вместе, а чаще на 1—2 недели позже), овес — за 15 или 16 недель, греча — за 12 недель, горох — за 17 недель (уборка овса, гороха, гречи шла практически одновременно). Конопля зрела за 18 и 19 недель и лен — за 11 —12 недель (драли и теребили их позже зерновых и бобовых) 14G. Интересно отметить существенную разницу в сроках высева между районами Калуги и Тулы, казалось бы, мало отличающимися климатически.


Сроки высева в черноземных и степных районах были чуть более ранними. В Курской губ. вообще пахать начинали «после Фоминой недели», т. е. с половины апреля. Овес и просо сеяли в апреле, гречу,, коноплю и лен — в мае. Лишь мак сеяли по зяби в последних числах марта, озимую рожь — с 1 августа до конца сентября 152.


В Острогожской провинции в 60-х гг. XVIII в. озимую рожь сеяли, как и всюду, в августе — начале сентября. Яровую рожь и ячмень — в конце апреля, а чаще так же как пшеницу, овес, просо, горох, коноплю, лен — в начале мая. Просо и гречу сеяли позже всего — в начале июня. В пределах юга Воронежской губ., отчасти и в пределах Харьковщины, высев проса и особенно гречи бывал и в середине и в конце июня («а более оная всегда морозом побивается»). Озимая, рожь от посева до жатвы зрела за 40 недель. Ячмень созревал здесь за 10 недель, яровая рожь, пшеница и овес — за 12 недель, греча — за 8 недель, а просо — за 16 недель. В Заволжье и Оренбургском крае озимую рожь сеяли «не спешно», с 1 августа по 15 сентября. Из яровых первым был сев ржи-ярицы, примерно в 20-х числах апреля. Вторым был сев гороха, чечевицы и мака (горох сеяли при роспуске: почек березы). После них шел сев полбы и овса (овес сеяли, когда появлялись листочки березы), потом сеялась яровая пшеница. Овес часто сеялся около 21 мая. Далее шел примерно одновременный сев. ячменя, гречи, проса (проса обычно около 21 мая), конопли и льна. Репу сеяли 8 июля 153.


Материал о сроках высева дает основание для вполне определенного вывода о том, что агрикультурная традиция при всей своей устойчивости давала достаточный простор для маневрирования сроками сева в зависимости от колебаний погоды. Вместе с тем эти сроки были жестко увязаны с трудовым циклом уборки урожая.


К области довольно жесткой традиции относится практика соблюдения норм высева, особых для каждой культуры. Сравнительная, плотность высева разных культур хорошо видна на расчетах А. Т. Болотова (60—80-е гг. XVIII в.) для севера Тульского края. Четверть ржи высевалась на площади 1920 кв. саж., четверть пшеницы — 1600 кв. саж., ячменя — 2400 кв. саж., овса — 860 кв. саж., гречи и гороха — по 2400 кв. саж. Самый густой высев у овса, самый редкий — у ячменя, гречи и гороха. Впрочем, реальные нормы высева каждой культуры колебались очень сильно, прежде всего в зависимости от уровня плодородия почвы. Высев на менее плодородных землях по


традиции гуще, на более плодородных — реже. Четверть ржи в Переяславской провинции высевалась на 1600 кв. саж., а в Каширском уезде — на 1920 кв. саж.154 Другой важный фактор — интенсификация земледелия, т. е. удабривание земель. На навозных землях густота высева снижалась иногда очень резко. Так, по Бежицкому у. Тверской губ. есть прямое указание, что на безнавозной земле вместо 8- четвериков (четверти) ржи сеяли 12,5 четвериков. В Краснохолмском у. той же губернии на безнавозной земле норма высева увеличивалась на 2—3 четверика. В Новоторжском у. посевы ржи и жита (ячменя) на неудобренных землях увеличивались лишь на 1/6 и 1/7, а у овса увеличение было еще меньшим 155°. Таким образом, разница была наибольшей там, где удобрение вносилось в достаточном) количестве (около 400 возов на десятину). Там же, где навоза не хватало, пропадал и эффект снижения густоты высева. Так, в Калужской провинции, где весь навоз осенью практически шел на конопляники при огородах, высев на удобренной и хорошей земле был равен 11—


12 четверикам, а на неудобренной — 13—14 четверикам. Третий, пожалуй, наиболее сложный фактор — степень засоренности полевых земель. Засоренность — самый страшный и неистребимый враг земледельца. Густота высева была тем большей, чем большей была угроза от сорняков. Разница достигала 150% и более. Часто понятие «хорошая земля» сливалось по существу с понятием «земля, чистая от сорняков». Это вйдно из наставления помещика Ф. Удолова своим приказчикам в петербургских имениях: «Ежели будет земля хорошая и довольно удобренная, на той должно сеять всякой хлеб редко, а на худой и неудобренной земле — чаще, а особливо яровой хлеб, на худой земле, редко посеянной, трава одолеет и ничего не уродится» 156.


По свидетельству современников, для Европейской России в целом для XVIII столетия характерна тенденция к загущению посевов. Агрономическая наука во второй половине века уже четко осознавала этот изъян широкой земледельческой практики, но такова была реальная действительность. Здесь действовал тот же многовековой принцип — «не рисковать!» А. Т. Болотов, описывая возделывание льна ка Псковщине, упоминает, что норма высева льна на десятину «в половину ржи», т. е. 6—8 четвериков. В близком Тверском у. высев льна на десятину — 8 четвериков. Высев же льна «на новине» в районе Пскова и Новгорода был равен, видимо, максимум 4 четверикам. Разница очень велика, даже если учесть, что часть ее приходится на повышенное плодородие целины и высокий уровень агрикультуры льна. В Тульской провинции земледельцы, борясь с засоренностью особенно унавоженных яровых полей, «семян употребляют в полтора раза или еще более против обыкновенного. А все сие и отнимает у многих охоту к... земель своих унавоживанию». Там же, где общий уровень агрикультуры ниже, разница эта резко снижается. Так, в Зубцовском у. Тверской губ. высев ржи на новорасчищенных землях был равен 9, а на старых (унавоженных) — 12 четверикам. В Кашинском у. на удобренную землю шло 12 четвериков ржи (в расчете на «мерную десятину» в 3200 кв. саж.), на среднюю землю — 14, а на «худую» —


16 четвериков. Овса шло вдвое больше ржи, а ячменя — треть от овса 157.


Разумеется, приведенные факты могут служить лишь самым общим ориентиром. Реальная практика земледелия была многообразнее. Приведем сводные поуездные данные о колебаниях бытующих норм высева в Тверской губ. в 80-х гг. XVIII в. (см. табл. № 2).


Таблица 2'


Нормы высева в Тверской губ. в 80-х гг. XVIII в**


Уезды


Культуры (высев в четвериках на казени. десятину —


2100 кв. саж.)


рожь


пшеница


OBGQ


ячмень


горох


греча


конопля


лен


Тверской. .......


10—13


до 10


до 32


до 16


8


9


9


8


Ржевский.......


10—14


10—12


до 32


10—14


ДО 8


ДО 10


до 10


до 8


Вышневолоцкий.....


8—12


ДО 16


24—32


до 16


5


6


9


12


Осташковский*.....


9—14


8—10


24—32


10—12


ДО 10


12


12


до 10


Старицкий .......


9—12


8—11


24—32


10—14


6—8


10—12


10—12


8—9


Корочанекий* ......


10—13


10—12


до 32


ДО 16


12


12


8—10


8—1 а*


Кашинский.......


7—12


6-8


24—32


10—16


8


9


9


8


Бежецкий*.......


8—10


5—7


20—24


14—16


14—16


9—12


7—9


4—6


Краснохолмский ....


12—15


8—10


28—32


13—16


9—10


8—10


8—10


9—10


Зубцовский*......


9—12


9—12


до 28


8—11


6—8


10—12


11—12


7


Весьегонский......


8—10


до 16


24—32


ДО 16


5


6


9


12


Новоторжский.....


8—10


10—12


20—24


10—12


8—10


8—10


10-12


10—12:


* В отмеченных уездах норма дана на «мерную» десятину, которая была обычно в 3200 кв. саж.


** Генеральное соображение по Тверской губернии . . . 1783—1784 гг. Тверь, 1875.


В более южных районах заметка тенденция к снижению общепринятых норм. Так, в инструкции приказчику А. И. Шестакову в дворцовое село Бобрики (Тульская губ.) высев озимой ржи и озимой и яровой пшеницы определен в 1,5 четверти (12 четвериков), гороха — в 10 четвериков, овса — в 3 четверти, а гречи — в 1,5 четверти. Буквально рядом, в Тульской провинции (Каширский у.), нормы высева для ржи — 10, пшеницы озимой и яровой — 12, ячменя — 8—9, овса — 20—24, гречихи — 8, 9 и 10, гороха — 8 и 9 четвериков в зависимости от качества почвы. В Острогожской провинции норма высева ржи — четверть на десятину, а для пшеницы еще меньше (четверть на 1,3 дес.). В условиях резко континентального климата, несмотря на южные широты, нормы высева некоторых культур резко повышаются. В Оренбургской губ. ржи высевали 2 четверти на дес. (столько же и пшеницы). Норма высева гороха и конопли — четверть, а репы —


2 гарнца (четверть четверика) на казенную десятину 158.


Нормы высева отражают общепринятые традиционные приемы агрикультуры; сопоставим их с данными, отражающими в той или иной степени реализацию этих норм по Орловской губ. (среднестатистические данные, см. табл. 3).


Наиболее ощутима разница между западными районами Орловской губ. и всей ее остальной территорией. В Карачевском, Брянском, Трубчевском и Севском уездах, где нет столь тучных черных земель, но в почве много извести, нормы высева существенно ниже (четверть ржи вместо полутора, четверть гречи вместо полутора и даже двух четвертей, две четверти овса вместо трех в большинстве уездов). Наибольшая разница в высевах проса и гороха. Если в одном из основных по посевам проса Елецком у. густота высева в среднем 4 четверика на дес., то в Севском у. она снижается до 0,6 четверика. Вообще в Севском у. самые редкие посевы проса, гороха и конопли (0,6; 0,5; 0,75 четверика). В уездах, специализирующихся на посевах гречи (все, кроме Трубчевского и Брянского), довольно четко видна тенденция к более густым высевам (Кромский и Волховский у. — 2 четверти на дес., Елецкий у.— 1,8 четверти на дес.). Только в Орловском и Мценском у. высев гречи — 1,5 четверти на дес.


Для городских полей нет какой-то особой закономерности в густоте высевов. Главное условие — характер почвы, степень чистоты от сорняков. Так, в Волхове, Орле, а отчасти в Ельце и Карачеве посевы овса были более редкими, чем в их уездах (разница в 2 раза и менее). Наоборот, в Орле пшеницу сеяли вдвое гуще, чем в уезде, И т. д.


Соотношение норм высева и реальной практики на уровне отдельных селений можно проследить на материале топографического описания Курской губ., составленного в 1783 г. В табл. 4 представлены обобщенные данные, отражающие долю селений, где встречается та или иная норма высева по трем уездам (Щигровский, Тимский, Белгородский), которые как бы разрезают Курскую губ. с севера на юг. Таким образом, при общем сравнительно однородном плодородии черноземов губернии можно выделить разницу в высевах по географической широте.


В Щигровском у. по ржи наиболее распространена норма высева в 1,5 четверти (12 четвериков) — 38% селений (всего посевы зафик-



сированы по 140 селениям уезда). Для черноземов это некоторое загущение посева. Оптимальной была бы норма в 8 четвериков, но она встречается здесь очень редко. Чаще практиковался высев в 10—


11 четвериков (15%). Наконец, довольно заметную долю (19%) составляли сильно загущенные посевы ржи (2 четверти на десятину). Вероятнее всего, это способ борьбы с буйными сорняками черноземных степей. В Тимском у., занимающем срединное положение в крае, уже заметно возрастает практика высева в 10—11 четвериков (34,4% всех селений — всего их 96). Но сильно загущенные высевы в 2 четверти распространены еще больше, чем в Щигровском у. (31,1%). В самом южном Белгородском у. губернии нормы высева ржи резка меняются. Хотя загущенные высевы в 16 четвериков достаточно заметны (22%), однако резко возрастает доля высева в 8 (21%) и самое большое распространение получает высев в 10—11 четвериков. В целом к югу посевы ржи сильно редеют. Важной причиной тому было наличие в этом регионе системы пестрополья, в которой существенно важную роль играла распашка залежей или целины, т. е. наиболее чистых от сорняков массивов пашенных угодий. Это, а также* природно-климатические факторы и приводили к уменьшению густоты высева ржи. Такая культура, как пшеница, пожалуй, наиболее чувствительна к изменению географической широты, даже в границах одной губернии. Если в северном Щигровском у. преобладают загущенные посевы в 16 четвериков (31,3%), а доля нормальных высевов в-8 четвериков очень невелика (12,9%), то в южном Белгородском у. картина резко меняется. Норма высева в 8 четвериков встречается уже в 26,7% селений (всего их 90), 9 четвериков — в 12,2%, и норма в 10—11 четвериков — в 36,6% селений. Загущенных посевов нет совсем.


Очень интересна практика агротехники овса. Это край, где овес-не столь плодовит, как севернее, но столь же необходим в крестьянском хозяйстве. Распределение норм высева соответствует этому. Всюду с севера на юг Курской губ. четко преобладают, как и в Орловской губ., нормы высева в 2 четверти (16 четвериков) на десятину. Для данного района это, видимо, оптимальная норма (в Нечерноземье обычный высев в 1,5—2 раза гуще). В Щигровском у. она составляет 36,7%, в Тимском — 55,1%, а в Белгородском — 32,5%. С другой стороны, в северных пределах губернии очень существенную долю занимают густые высевы овса (17—22 четверика — 9,3%, 24четверика — 23,7%). Наоборот, в южном Белгородском у. чаще встречаются и очень редкие высевы овса (10—11 четвериков в 29% селений, а 12 — в 11,6% селений). Видимо, такова доля овсяных посевов-на залежных, наиболее чистых полях.


Курская губ. входила в особый «гречишный район» черноземья России, где культура гречи имела товарный характер. В связи с этим практические нормы высева гречи особенно интересны. Норма высева в 8—9 четвериков встречается в 12—14% случаев в Тимском и Белго-' родском у. Основной нормой для Щигровского у., как и многих районов Орловской губ., был высев 1,5 четверти (12 четвериков) на десятину. Очень существенна здесь доля высевов в 13—16 четвериков (21,2%). В Тимском у. преобладает норма в 2 четверти на дес. (34%). И только в Белгородском у. господствует норма в 10—11 четвериков (35%). Видно, в этих районах, как и во многих районах Орловщины, греча сеялась главным образом на засоренных полях.


Конопля также являлась для этого района товарной культурой. Реальное распределение норм высева конопли здесь уже менее всего завйсит от того, южнее или севернее расположены те или иные поля.


Лишь в Белгородском у. заметна общая, но слишком сильная тенденция к ослаблению густоты высева. Для двух остальных уездов характерна наиболее резкая поляризация норм высева конопли: с одной стороны, преобладание редких высевов в 8 четвериков (в Щигровском у. — 32,8%, в Белгородском у. — 38%, в Тимском у. — 15,5%), с другой стороны, не менее заметное распространение густых (16 четвериков) высевов (в Щигровском у. — 22,6%, в Тимском у. — 29% и только в Белгородском у. — 15%). Это явление связано не с климатическими условиями, а скорее всего с рыночной конъюнктурой. Густые высевы предназначались на выделку тонкой пеньки и получение семян, а разреженные посевы — толстой пеньки.


Таким образом, материалы по фактическим нормам высева дают возможность говорить о том, что в реальной жизни от 25 до 30% крестьянских хозяйств, в силу тех или иных обстоятельств, не могли придерживаться нормативов высева, выработанных многовековой традицией. Еще больший процент крестьянских хозяйств ломал эти нормы под влиянием товарной специализации той или иной культуры.


Сев на огромной территории России был повсюду строго регламентированной процедурой. Сначала готовую к севу землю «разлежи-вали», т. е. делали борозды сохой через каждые 2 сажени, и так размечали весь загон, «чтоб видеть, как семя ложится, чтоб обсевки и ошибки не сделать». Земледелец одевал через плечо специально лукошко с семенами и, идя по борозде, бросал горстью зерно в край лукошка («обечайку») под особым углом для более равномерного разлета зерна. «В севе искусной человек в день может высеять и забороновать осьмину»159. Сев требовал особого уменья от земледельца и ■был очень напряженной работой. Сеяли и в дождь, и в сухое время, и после дождя, и перед дождем. В основе была местная традиция.


Заделка семян имела два основных варианта: «взборонив пашню и засеяв, сохою семена или плугом запахивают; или, вспахавши взбороненную землю и посеяв, заборанивают семена. Под плуг или под соху сеют по большей части озимь на паренине, а под борону... ярь на всякой земле» 160. Более глубокая заделка семян в конечном счете давала хорошее укоренение, сильный стебель и колос. В инструкции М. Голицына в с. Троицкое (1767 г.) это наблюдение формулируется очень четко: при заделке сохой или плугом рожь «родится соломою ядреная и колосом крупная, а которая сеетца под борону и на тех землях к сухому году родятся низки и колосом мелки». И тем не менее заделка семян плугом или сохою производилась далеко не всюду, а главное, далеко не для всех культур. Это объяснялось, во-первых, характером почв, сочетанием этого фактора с погодным, который всюду непосредственно влиял на способ заделки семян, во-вторых, качеством грунта: на рыхлой земле сеют «под соху», а на крепкой и глыбистой «под борону», так как всходы при излишнем заглублении в крепкой и иловатой земле могли погибнуть. Поэтому в пределах Тверской губ. можно было наблюдать то один, то другой способ заделки семян, а по всей Переяславль-Залесской провинции семена и озимых и яровых заделывали только боронованием, что, видимо, связано с интенсивной предварительной обработкой пашни («троение» и «двоение») и преобладанием тяжелых почв. Только овес сеялся сразу же после однократной вспашки и боронования161.


В северных пределах черноземья, там, где весенне-летняя влажность почвы недостаточна, а ее механические качества были более или менее удовлетворительны, заделка семян производилась и пахотой, и боронованием. Так, в Рязанской провинции земледелец семена «запахивает, а потом оною же бороною волочит (кроме ржи) всякой вешней хлеб, чтоб посеянные зерна наверху остаться не могли». В Каширском у. озимую рожь после однократной пахоты земли и боронования «разсевают... и запахав боронят». Пшеницу, ячмень, гречу сеют после двоения, а «посеяв пашут третий раз и заборанивают». Также поступают с овсом и горохом. В Тамбовском, Липецком, Борисоглебском и др. уездах Тамбовской губ. озимую пшеницу в 80-х гг. XVIII в. запахивали и заборанивали (а озимую рожь, как и яровые, только запахивали). На плоскогорьях Урала на «отвека... ненавожен-ных землях, вспахав первый раз, тот же час по тому и сеют, а потом немедленно заборанивают. Почему там крестьяне, зделавши помочь (т. е. на общинных началах. — JI. М.), завсегда одним днем всю свою пашню исправляют». Вполне возможно, что столь стремительная обработка и сев обусловлены недостаточной влажностью и необходимостью ранних сроков сева. В южных нечерноземных и степных районах России семена обычно запахивали, хотя влажность здесь была явно, недостаточна. В связи с этим заслуживают внимания наблюдения очевидцев, что на таких же землях сеют прямо на непаханное поле и потом только слегка запахивают, бороны и вовсе не употребляя 158. Расчет земледельца был здесь на почвенный запас влаги, из-за чего земля иногда даже не пахалась и сев шел по стерне. Как уже говорилось, чаще это было на чистых от сорняков полях (в частности, после уборки гречихи).


5. Уборка зерна и его хранение


Основные зерновые культуры (рожь, овес, пшеница, иногда ячмень) по всей России жали серпами и вязали в снопы, ставя снопы на землю колосьем вверх. Так они стояли «часа два, три, а иногда и до самого вечера. А тогда забирают их и кладут в крестцы». Сноп обычно был размером в 5 горстей (наборчков). В Тверской губ. снопы на поле складывали плашмя в крестец, т. е. крестом по 4 снопа колосьями внутрь. Один крест образовывал ряд, а всего в крестец клали 20 снопов (в 5 рядов) 159. Нижний сноп в основе крестца перегибался вдвое и клался к земле огузьями («вязкою»). Во многих местах Центральной России в крестец шло 12—14 снопов, т. е. в 3—4 ряда,, а сверху покрывали 15-м снопом колосьями вверх. Так формировалась копна. По свидетельству А. Т. Болотова, копны были разных размеров: в 15—17 снопов, в 52 снопа и в 60 снопов160. Если в Подмоссоображение по Тверской губернии.., с. 5, 23, 37, 48, 56, 66, 74, 94, 114, 128, 129; Комов И. О земледелии, с. 254; Труды ВЭО, 1767, ч. VII, с. 67, 91, 139—141.


158 Труды ВЭО, 1767, ч. VII, с. 57; 1766, ч. II, с. 157; Описание Тамбовского наместничества. — Собрание сочинений, избранных из месяцеслова, ч. VI Спб.„ 1790, с. 439, 447 (1784 г.); ЦГВИА, ф. ВУА, on. III, д. 19 002, л. 8, 10 об. См. также: Гильденштедт И. А. Путешествие.., с. 62.


159 Труды ВЭО, 1774, ч. XXVI, с. 30; Рычков П. Письмо о земледельстве.., ч. II* с. 43; К о м о в И. О земледелии, с. 273.


160 Труды ВЭО, 1766, ч. II, с. 159—160; 1769, ч. XII, с. 97—115.


ковье, как и вообще в Нечерноземье, при жатве сразу же сами жнецы вязали снопы, ставя их стоймя, то южнее Калуги и далее на юг уборка была несколько иной. Упор в технологии здесь делался прежде всего на сушку колосьев. Поэтому сжатые горсти и снопы долго лежат не связанными, поэтому и крестцы кладутся по-особому, так что два больших снопа, положенные друг на друга крестом, торчат колосьями наружу. В большинстве черноземных районов четыре таких снопа вместе с пятым, поставленным «крышей», образовывали копну. В Оренбургской губ. их звали «пятками»162. Обычно копны стояли недели две для перевяливания попавшей в них травы и подсушки соломы. Однако в той же Оренбургской губ. «пятки» уже вечером того же дня перекладывали в скирды или копны. В северных районах в условиях большой влажности (Вологодская губ. и др.) снопы формировались в «суслоны», где стоймя помещалось, включая навершие, 17 снопов. В Олонецких землях в суслон клали всего 10—12 снопов. Через две, иногда и более недель (например, в Переяславской провинции) из копен хлеб перевозили на гумно и клали стога и скирды с «одоньями» или без них (одонье — специальный настил из жердей и плетёного из сучьев пола, поднятого над землей на три четверти аршина и выше, опорами одонья могли служить бревна или дерновые столбы). В Тверской губ. в копны укладывали по 1 —1,5 тыс. снопов, а в скирды — по 4,5 и 8 тыс. снопов. Крестьянские снопы, как правило, клали в копны, а помещичьи — в скирды. Скирд в Оренбуржье клали в два ряда снопов зерном внутрь. Длина скирда была произвольной. В так называемую «большую кладь» загружалось около 200 телег снопов, в.«одонье» шло от 80 до 100 телег снопов. В телегу («одрец») помещалось примерно 3 суслона, или около 50 снопов163. В Вологодском крае первый нижний ряд скирда ставили вверх колосьями на «вязку» («огузья»). Остальные клали плашмя колосьями внутрь. Формировали скирд обычно 2—3 человека, стоя на самом верху. Сверху стлали ряд снопов колосьями вниз, формируя «навершие», или соломенную непромокаемую крышу скирда. Каждый скирд вывершивался опытными скирдовщиками, сверху его укрепляли жердями. В Воронежских краях хлеб клали в стога в форме усеченного конуса (в окружности около 10 саженей). Стога ставились на досках в 25—33 см от земли (т. е. на одоньях), снопы укладывались внутрь колосом; сверху стог покрывали соломой («вывершивали»). И. А. Гиль-денштедт считал скирдование и стогование хлеба лучшим способом его хранения: «если умело поставить стог, то хлеб сохраняется в нем невредимым около 10 лет и все еще бывает пригоден для посева». Того же мнения придерживался и И. Комов 164.


Как известно, указами Петра I в практику сельского хозяйства была внедрена косьба яровых хлебов косами со специальными крючьями на древке для одновременного с косьбой сгребания хлеба в рядки. К середине XVIII в. этот способ уборки прочно вошел в крестьянский быт. В Калужской провинции в 60-х гг. XVIII в. такими косами косили овес и гречу. Во Владимирском у. — гречу, чечевицу и горох, в Ка-широком у. — овес, гречу и «худой» ячмень, в Оренбургской губ. — гречу и горох ,64.


Горох часто косили и простыми косами. При косьбе овес, гречу и горох сушили в скошенных рядах. Овес только потом вязали в снопы. Горох же и гречу сгребали прямо в копны. Во Владимирском у. в копны ставили гречу и чечевицу, а горох — на «козлы, сделанные из кольев», в Кашинском у. Тверской губ. для сушки гороха делали полати, называемые «островом». В Оренбургской губ. гречу также не вязали в снопы, а сгребали в копны, горох сгребали в так называемые «шиши». Чечевицу, горох и мак, как правило, молотили прямо в поле. Особого внимания требовала в Оренбуржье жатва ячменя: его «жнут всегда в прозелень, для того, что у спелого солома и колос пополам ломятся и спадают». Жнут его серпом и расстилают горстями,, чтобы дозрел. Потом вяжут в снопы ржаной соломой или осокой и ставят в так называемые «боровки». После сушки везут на гумно и формируют клади или одонья 165.


Во Владимирском у. пшеницу, ячмень, гречу, чечевицу хранили в обмолоченном виде в амбарах. На Смоленщине и в южных черноземных районах зерно хранили в земляных ямах. Для устройства таких: ям нужен был непременно глинистый и сухой грунт. «Отверстие ямы бывает в 3 фута длины (около метра. — Л. М.) и 4 фута ширины. Под землею яма расширяется по произволу. Прежде чем высыпать в-нее хлеб, она накаливается и таким образом высушивается. Глубина ямы более 2 саженей. Высыпанный в нее хлеб покрывается соломой и отверстие крепко забивается землей» 166. В каждую из таких зерновых ям вмещается до 300 четвертей хлеба. «По словам жителей, хлеб может храниться в них невредимо лет десять, для посева же он уже через 3 года едва годится». При вскрытии яму долго проветривают. Обычно ямы закладывают осенью, и туда попадает хорошо высушенное зерно. Бывали случаи, когда зерно оказывалось вполне пригодным в пищу после 15 лет хранения. Но главный феномен хорошо сработан* ных зерновых ям заключался в том, что они хранили и не высушенное, сырое, даже перемешанное со снегом зерно. Такое зерно «высушивали» сами ямы, и оно хранилось несколько лет. Однако после семилетнего хранения подобное зерно отдавало в хлебе «противным погребным духом» 167.


Овины, в которых сушили зерно перед обмолотом во всех районах России, кроме черноземного и степных, были двух основных типов: 'с подовинником (яма, укрепленная срубом) и без него. Там, где близко' стояли грунтовые воды и вообще в низких местах, овины строили без.


Молотьба цепами


подовинников и гораздо выше обыкновенных168. Овины обоих типов были крайне огнеопасными сооружениями, и при сушке снопов необходим был постоянный сторож, следивший за огнем. Вверху овина температура доходила в среднем до 50—55°, в средней части — до 38—39°, а у пола — 12—14°. При этом условии семена сохраняли всхожесть. Срок сушки в разных местностях при разных модификациях овинов был разный. В южной части Олонецкой провинции в овине сушили 3 суток, иногда несколько меньше (если снопы неплотные и небольшие). Хорошо выстоявшийся в крестцах хлеб мог высохнуть при хорошем жаре за 8—9 часов. Обычно овин загружали с вечера, а ранним утром начинали молотить. В XVIII в. в помещичьих хозяйствах уже широко распространились вместо овинов так называемые «риги», т. е. сушильные сараи со специальными печами. При ригах помещики строили специальные крытые тока с двумя воротами. Такие риги были распространены в Нечерноземье и даже в Заволжье и Оренбуржье, где их, правда, было еще довольно мало. Крытые тока были в Тульской губ., но использовались только в непогоду. В овин обычно загружалось от 300 до 400 снопов ржи или пшеницы, овса около 500, мелких снопов — до 600—700 169.


Молотили, как правило, на открытых токах. Работало в овине и на току б—8 человек. «Сушильщик опускает из овинного окошка снопы, которые выстилаются на току в 2 ряда колосьями в середину и


молотятся дубовыми цепами, проходя раза по 2 и по 3 с одного краю на другой. Потом переворачиваются на другую сторону и опять молотятся». Потом «разрезывают ножом поясы у снопов и опять молотят, ударяя цепом уже не по колосьям, а по огусьям, ибо и в оных мелкий соломенки с колосьями имеются. Напоследок берет один мужик грабли, коими перебивает солому, отбрасывая оную по небольшому количеству молотильщикам, которые оную еще раз цепами быот. И тогда уже, усмотря, что ничего зерен в колосьях не осталось, сгребают солому». Зерна вместе с отходами молотьбы сгребали в ворохи, веяли на открытых токах при хорошей, умеренно ветреной погоде деревянными лопатахми, кидая по ветру. Крупное, полновесное зерно, падавшее сразу же, называли «семянным», падавшее подальше в Тверской губ. называли «другое», а мелкие зернышки, отлетавшие дальше всего, — «ухвостное». Еще дальше приземлялась «мякина», т. е. чешуя, сбитая с зерен. Наконец, последний вид отходов — «спаш-ки», «зернышки костеревых семечек, мышиного гороха, сметаемые с провеянного зерна тоненькими метелочками». «Стлань», или «посад», из снопов могли молотить и 3—4 раза, смотря по крепости колосьев. Снопы пшеницы и ячменя, кроме того, еще и толклись в специально сметанных после молотьбы цепами «в размах» узких грядочках170. Вся работа требовала большой тщательности и труда.


Особенно много времени занимало веяние зерна. На четверть зерна (8 пудов) иногда затрачивалось 4—5 часов. При плохом ветре приходилось перевеивать 3—4 раза. И. Комов подчеркивал огромную трудоемкость сушки в овинах и молотьбы. Еще один важнейший недостаток — выход копченой соломы, которая была плохим кормом для скота 171. И все же достоинства такого рода обмолота, пожалуй, покрывали его недостатки. Первое из них — возможность молотить хлеб по мере надобности в течение осени и даже зимы. Второе — наибольшая сохранность урожая. Нередко хлеб оставляли в снопах и в овинах на длительный срок, но осыпавшееся зерно все шло в дело. И наконец, тщательно высушенное зерно в овинах долго не портилось и даже иногда годилось на посев.


В Черноземье обмолот шел на гумнах (и на полях) на открытых, токах — начиная примерно с широты Коломны. Высохшие на поле снопы или сразу, или из скирдов по мере надобности молотили «сыромолотом» обычными дубовыми цепами «в размашку». Такой способ обмолота давал больше потерь зерна (оно не вымолачивалось до конца). Кроме того, сыромолотное зерно при неблагоприятных условиях могло скорее портиться, чем высушенное в овинах. Молотьба «сыромолотом» могла быть только при хорошей сухой солнечной погоде. В районах Тамбовской, Воронежской губ. она была, как правило, по окончании зяблевой пахоты (декабрь — февраль). Сыромолотом в большинстве районов России получали также семена на посев 172.


6. Урожайность и затраты труда


В историко-культурном исследовании вопросы урожайности целесообразно рассматривать в нескольких аспектах, выделяя при этом два основных: 1) зависимость урожая от интенсификации земледельческого производства; 2) зависимость урожая от климатических колебаний. В первом случае необходимо выявить разницу урожайности на землях, регулярно удобряемых, и землях, выпаханных или неудобряе-мых. Такие наблюдения можно сделать для Петербургской губ., Вологодского и Каширского у.173 Оказывается, что только за счет удаб-ривания можно было повысить урожай серых хлебов в 2—3 раза. Отсюда становится понятным упорное стремление крестьянства на громадных территориях Нечерноземья вносить навоз прежде всего под рожь или только под рожь. Экономический результат этого обстоятельства имел громаднейшее значение.


Вместе с тем во второй Головине XVIII в. вставшее на путь товарного производства помещичье хозяйство Нечерноземья и районов, пограничных с черноземно-степной зоной земледелия, столкнулось с парадоксом: излишние дозы унавоживания не вели к дальнейшему повышению урожайности, зерновые хлеба (пшеница, рожь и даже овес) быстро шли в рост и при малейшем дожде (и даже без него) полегали и прорастали, в итоге чего погибал весь урожай. В итоге у помещиков Нечерноземья урожаи овса, например, на навозных землях сам-4 и сам-6 были редкостью. И овес сеялся обычно на лучших ненавозных землях с урожайностью всего сам-2, сам-3, большей частью для соломы, т. е. для помещичьего скота и для навоза 174.


Именно эта особенность господствовавших тогда сортов зерновых — полегание — удерживала и от унавоживания тучных черноземов, где сильно развитое скотоводство вполне обеспечивало крестьянское хозяйство удобрением. Столь парадоксальная ситуация сдерживала в самых хлебородных районах рост урожайности, как правило, на уровне сам-10, сам-15, что для XVIII в., правда, само по себе было «чрезвычайной» урожайностью.


Другой важный момент в изучении урожайности — контраст между лучшими и худшими землями. Болотов пишет, что в Каширском у. Тульской губ. греча на худших ненавозных землях давала урожай сам-3, сам-4 и это считалось «нарочито хорошей» урожайностью. На более лучших землях ее урожайность повышалась сразу же до сам-5 и сам-6175. Это различие чрезвычайно важно, ибо нельзя изучать урожайность «вообще». Как уже говорилось, в XVIII в. в производственный оборот в нечерноземной зоне было вовлечено громадное количество земель худшего и посредственного плодородия, которые в более ранние эпохи вообще не могли быть использованы. Поэтому получение на них урожайности, на первый взгляд весьма скромной, было большим достижением агрикультуры и агротехники. В Галицкой провинции в 60-е гг. XVIII в. на глинистых тяжелых почвах в лучшие годы урожай ржи был сам-3, а овса — сам-2. В Ярославской губ. наиболее «хлебородными» были лишь три уезда — Мышкин-ский, Ярославский и Даниловский (т. е. здесь хватало на год своего хлеба «для себя и на продажу»). В целом же по губернии урожайность большей частью была сам-3 и сам-4, в редкие годы — сам-5. В лучшие сухие годы в Кашинском у. урожай пшеницы яровой был сам-2, сам-3, а гречи — также сам-3, сам-2. Во Владимирском у. в 50-х гг. обычная урожайность в «песчаных местах» была по ржи сам-3, а по яровым — сам-2. На менее плодородных землях рожь давала сам-2, а яровые — сам-1. Эти сведения уточняются данными конца 60-х годов. В обычные годы на лучших землях (а их в уезде больше половины) урожайность основных зерновых культур была сам-4, сам-5, а на менее плодородных землях (это меньшая часть уезда) — сам-2. Наконец, в лучшие, т. е. урожайные, годы там, «где земля влажнее», урожайность была «в пятеро и более», а на менее плодородных землях урожаи в лучшее время были сам-4 176.


Третий весьма существенный аспект, который надо иметь в виду, — выбор лучшей земли для той или иной культуры или лучшей культуры для данной земли. Несмотря на господство натуральной основы крестьянского хозяйства и консервативность трехпольного севооборота, эти явления агрикультуры постепенно пробивают себе дорогу. В Новоторжском у. Тверской губ. лучшая рожь была в селе Стуж-не, лучшая гречиха — в деревне Маслове, а лучший ячмень — в селе Упревичи, сельце Голубине и деревнях Пожитове и Млевичах. В Оренбургской губ. лучшая пшеница родилась в Сеитовой слободе, где урожай был сам-6, сам-7, изредка и сам-10177. Выше уже подробно говорилось о специализации ряда крупных районов по той или иной культуре (псковский и великолуцкий лен, калужская, орловская, курская конопля, рязанский «моченец» и т. д.).


В нечерноземной зоне, в Галицкой провинции пшеницу сеяли толь-.ко на подсеках. В Тверской губ. на подсеках и росчистях главной урожайной культурой была репа, хотя урожаи ржи, пшеницы и ячменя достигали сам-8, сам-10. То же самое наблюдалось и в Ингерманлан-дии («Петербургская губ.). В Вологодском у. лучший овес родился лишь в шести волостях, а рожь — около города и в 13 волостях и т. п.178


Особую проблему в изучении урожайности составляют неурожайные годы и так называемые «недороды». О них меньше всего сведений в источниках. Однако неурожаи не только тяжело сказывались на и без того нелегком положении крестьянства, но нередко влияли на саму агрикультуру.


В XVIII в. неурожайных лет было очень много, но захватывали они, как правило, сравнительно некрупные регионы. Тяжкими всеобщими недородами отмечены для второй половины XVIII в. 1767, 1778, и 1783—1787 гг.179. По Переяславль-Залесской провинции 60-х гг. современник отмечает: «урожай всякому хлебу бывает переменной, по большей части года через три, но в прочие два года собирают с нуждою семена». Говоря о крестьянском хозяйстве, Болотов замечает: «От ржи получает крестьянин худую прибыль, ибо и в самые лучшие


года не приходится и сам-5, а обыкновенно сама друга (сам-2.— Л. М.) и меньше». В 60-е гг. на огромных пространствах, главным образом Нечерноземья, сложилась тяжкая метеорологическая ситуация. Примерно с 1763 г. в течение по крайней мере пяти лет шли многомесячные дожди. Неурожаи этих лет далеко не самое главное бедствие: интенсивное переувлажнение пашни приводило к самому худшему последствию — вода вымывала даже отнюдь не низко расположенные поля от накопленного годами органического компонента. Поэтому плодородие ухоженных старопахотных земель — золотого фонда агрикультуры — стало катастрофически падать. Дренаж полей, окаймление их канавами, был земледельцу крепостной России не под силу. К тому же дренаж по периметру полей на суглинистых, иловатых, глинистых почвах был бы малоэффективен. «Крестьяне пробивались еще год или два старыми семенами, — пишет В. Приклонский.— Неурожаи не переставали, но еще более умножились. Наконец, хлеба у них не стало. Они принялись за скот, но который к пущему несчастью неоднократно помирал поветрием, что их и последнего лишило пропитания». Падеж скота, и без того очень частое явление в этой природно-климатической зоне, катастрофически усугубляет трагедию земледельца. К моменту, когда длительный цикл дождливых летних сезонов стал завершаться, «они (крестьяне. — Л. М.) стали мало содержать скоту. Следовательно, и земля навозу прежнего получать не стала. Выпашка от дурных лошадей и бороньба переменилась и пашня сделалась еще хуже» 180. Налицо резкое падение общего уровня агрикультуры. Такие метеорологические циклы, подобные дождливым годам 1762—1767, время от времени повторявшиеся в XVIII столетии, имели громадные последствия для всей аграрной экономики страны в целом. В частности, именно на 60-е гг. приходится наиболее стремительный взлет цен на хлеб, зерновые продукты и «съестные припасы». В эти периоды резко повышается тяга крестьян к эксплуатации росчистей, выжженных залежей и т. п.; поскольку там был «живой резерв» органического компонента почвы, способного дать высокий, хотя и непостоянный урожай.


В этих условиях средняя урожайность зерновых сам-2 была итогом упорного и тяжкого труда русского земледельца. В 80-х гг. XVIII в. во Владимирской губ. общая урожайность в Суздальском,. Покровском, Переяславском, Юрьев-Польском, Ковровском Ме-ленковском, Гороховецком, Муромском, Александровском, Шуйском, Вязниковском и Судогородском у. в урожайные годы была сам-4, сам-5* иногда и больше, в малоурожайные годы — сам-2. В Ярославской и Костромской губ. в малоурожайные годы получали «по большей части» сам-2181.


Бич засухи обусловил резкие скачки урожайности в черноземных ' и степных районах, характерные для Тамбовской, Пензенской, Саратовской, Оренбургской, Орловской, Воронежской, Курской губ., области Войска Донского и др.


Немалым злом земледелия России была своего рода «выборочная-неурожайность», т. е. недороды какой-либо одной-двух культур, иногда или озими, или яровых. Эти обстоятельства порождались либо сильными отклонениями в календаре рабочего сельскохозяйственного цикла (поздний сев, поздняя уборка и т. п.), либо стихийными эксцессами природы (весенние поздние заморозки, ранние заморозки осенью, болезни растений, медвяные и мучные росы, ржавчина, мгла, туманы, резкие пики в размножении сорных трав, выедание озимых всходов червями и т. п.). На Севере поздняя уборка овса приводила к тому, что он «крошился от стужи». Страшны были здесь и летние «калинники» (29 июля). В Калужской провинции нередко крестьяне убирали овес в мороз и в снег. В Каширском у. часто осенние заморозки заставали гречу в цвету, либо она гибла в наливе, от поздней косьбы. В Воронежской губ. греча, наоборот, гибла на всходах от поздних весенних утренников. В Оренбургской губ. греча, просо, горох гибли на стадии созревания от ранних заморозков, еще чаще от них снижалась урожайность182. Таким образом, эксцессы континентального климата создавали тяжелые условия для эволюции агрикультуры.


Урожайность так называемых «средственных» или нормальных лет, пожалуй, наиболее важный показатель уровня развития земледелия. В южных, черноземных и степных районах она была весьма высокой. В степной зоне донских степей урожай пшеницы был сам-10, сам-20. Пшеница-арнаутка давала сам-15 и более. Рожь в Слободской Украине и части Воронежской губ. имела обычную урожайность — сам-10, сам-12183. В Тамбовской губ. обычный благоприятный год давал в Моршанском у. по основным культурам урожай сам-5, в Усманском — сам-8, в Борисо-Глебском — не менее сам-8. В Курской губ. в такой же год в Щигровском у. урожай ржи был сам-7, пшеницы — сам-5, овса — сам-10, гречи — сам-8, гороха — сам-7, конопли — сам-6, льна — сам-1,5. В Судженском у. урожай ржи был сам-7, ячменя — сам-5, конопли — сам-6, проса — сам-8, льна — сам-1,5. В Тимском у. урожай ржи был сам-6, пшеницы — сам-4, овса — сам-9, гречи — сам-7, гороха — сам-6, ячменя — сам-8, конопли — сам-5, проса — сам-8, льна — сам-1,5. В Рыльском у. основные культуры давали урожай сам-6, сам-7, в Обоянском у. — сам-5, сам-9. В Оренбургской губ. обычный урожай ржи — сам-5, сам-6 и более, овса, пшеницы, полбы, ячменя и ярицы — сам-5, сам-6 и более, гречи, гороха — сам-10, проса — сам-20 (в особо урожайные годы просо давало сам-60, а мак — сам-100). В более северных районах, например в Рязанской провинции, в «благополучный год» урожай основных зерновых — сам-6, сам-7 и более. В Калужской провинции в «обыкновенные годы» урожай ржи сам-5, ячменя — сам-7, овса — сам-4, конопли — сам-4. В Каширском у. ячмень в «посредственные годы» давал урожай сам-5, сам-6, сам-7, горох — сам-6, овес — сам-3, греча — сам-5, яровая пшеница — сам-4, сам-6, озимая пшеница — сам-5. В Кашинском у. Тверской губ. в «обыкновенные годы» урожай ржи и овса был сам-2, сам-3, иногда сам-4, ячменя — от сам-4 до сам-7 184. Столь высокая урожайность обычных или нормальных земледельческих сезонов — результат весьма существенного развития агрикультуры и агротехники.


. В источниках часто дается так называемая средняя урожайность, которая сглаживает и обильные урожаи, и резкие падения урожайности в годы недородов. Для первой половины XVIII в. систематических данных нет. Попытки же систематизировать фрагментарные сведения по урожайности приводят, к сожалению, к завышению средних цифр. Примером таких обобщений может служить материал табл. № 5 185. Вероятнее всего, приведенные в ней не очень достоверные


Т а б л и ц а 5


Районы


Г оды


10-е


20-е 30-е Ю-е


50-е


10-е


20-е ,'Ю-е 10-е


50-е


10-е


20-е 30-е


40-е


50-е




Рожь




Овес




Ячмень



Центр.-Промышл.


2,7


3,2 3,5 3,8


3,2


2,0


3,2 3,1 3,2


3,1


5,2


6,9 5,9


4,4


3,7


Центр.-Чернозем.


4,0


4,3 3,2 4,7


4,6


3,1


5,6 4,9 4,5


4,2



3,9 4,0


4,4


4,8


Северо-Запад.


2,4


2,6 2,3 3,8


4,2


2,4


2,6 2,3 3,8


4,2


3,3


4,0 3,0


2,9


5,1


Северный


2,6


4,7 3,4 3,2


2,7


3,1


4,7 2,8 3,3.


2,6


3,4


3,4 3,4


2,9


3,0


Поволжье


3,0


3,3 3,7 5,1


4,0


3,0


3,4 2,8 4,9


3,4



— 4,0



4,7




Пшеница




Гречиха




Горох




Центр.-Промышл.


3,2


4,9 3,0 3,5


2,7


2,2


3,7 3,7 3,5


2,4


2,2


1,3 6,0




Центр.-Чернозем.


4,5


4,1 5,5 4,3


4,1


6,1


5,5 4,3 3,7


3,0



— 5,1




Северо-Запад.



3,3 3,5 —


2,7



3,5 3,7 3,5


4,0



2,5 —



8,0


Северный



3,0 — 3,0




— — —



4,2


3,3 5,1


4,3


4,5


Поволжье



3,0 3,7 —


3,6



— — 5,3




— —






Полба




Конопля




Лен




Центр. -Промышл.



— — 3,8



2,1


2,8 3,0 1,1


3,0


2,5


со


со




Центр.-Чернозем.



8,0 4,8 4,3




— 3,3 2,3


1,6



— —


2,1



Северо-Запад.



6,0 — —





2,8


2,0


3,1 2,3


2,1


1,7


Северный












Поволжье



— — —




— — 3,3




—■




данные основываются на урожайности помещичьих имений в лучшие, т. е. наиболее урожайные, годы.


Гораздо более надежный, а главное систематический материал появляется в 80—90-е гг. XVI11 в. в ведомостях, посвященных специально статистике урожайности 186. При всем их несовершенстве картина среднестатистического уровня урожайности в них гораздо ближе к истине. В табл. 6 приведена среднегубернская урожайность по семи губерниям Нечерноземья и двум губерниям, пограничным с Нечерноземьем. Урожайность ржи в Тверской, Московской губ. колебалась вокруг уровня сам-2. Особенно низкой за отдельные годы она была в Тверской и Ярославской губ. В Новгородской губ. ее уровень заметно выше — сам-3. И наконец, в Калужской и Рязанской губ. он выше сам-3, а иногда достигает сам-4. Для общегубернского показателя это очень высокий уровень урожайности. Урожайность такой капризной по отношению к почве и погоде культуры, как пшеница, была примерно такой же (хотя при этом доза трудовых затрат по крайней мере вдвое выше, чем у ржи). Урожайность овса в большинстве губер185 И н д о в а Е. И. Урожаи в Центральной России за 150 лет (вторая половина XVII—XVIII в.). — Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы, 1965 г. М., 1970, с. 146—150.


186 Рубинштейн Н. Л. Сельское хозяйство России во второй половине XVIII в. Историко-экономический очерк. М., 1957. Автором опубликованы ведомости губернаторов о посеве и урожае за 70-е, 90-е гг. XVIII в. по 39 губерниям. Нами использованы данные по 17 губерниям. Пересчет урожая в «самах» наш (см. табл. 6 и 7).


4 Очерки русской культуры XV7II века 97


Урожайность в Европейской России (в самах)


Г убершш


Рожь


Пшеница


Овес


Ячмень


Гречиха


Лен


Конопля


Горох


Олонецкая








2,0



1795


4,4



3,5


3,3


3,0


2,0


4,0


Московская








1,9



1782


2,5


1,8


2,1


2,2


1,7


0,75


1,8.


1795


2,6


2,6


2,0


2,3


2,0


1,7


1,7


1,4


Ярославская




2,2


2,1



2,1


2,0


2,5


1796


1,4


2,0



Костромская




2,1


2,1



2,1


2,3


1,5.


1788


2,3


2,1



Тверская






2,6


2,4


2,1



1788


1,9


1,9


2,0



2,1


1789


2,0


2,0


2,5


2,7


3,3


2,3


2,6


7,0


1790


1,9


2,0


2,8


2,6


1,9


2,2


1,1


3,0


1791


2,6


2,7


2,4


3,2



2,6


2,1


3,0


Новгородская





2,9


3,2


2,0


2,3


3,2


1788


3,1


2,5


2,8


1789


3,0


2,7


2,6


3,1


3,1


1,7


2,0


2,6.


1790


3,2


2,4


3,2


2,8


1,8


2,4


2,5


1,8.


1791


2,1


2,5


3,0


2,9


1,5


1,9


2,5


2,2


Калужская







2,9



1782


4,2


3,0


2,2


4,2


3,1


1,9


3,1


1783


2,9


2,7


4,7


2,6


3,0


2,0


3,6


2,7


1793


3,3


2,8


2,7


3,0


2,4


2,8


2,7



1794


3,3


3,1


3,0


3,3


7,8


2,1


3,2


2,4


1795


3,4


2,6


3,2


3,5


2,7


2,2


3,0


3,2


1796


3,0


2,5


2,8


3,5


3,7


2,5


3,3


2,6


Рязанская










1782


4,0


2,0


5,4


2,7


3,1


2,1


3,4


1,5


1789


3,9


2,2


2,5


4,8


3,5


2,5


3,1


2,9


1794


1,9


2,0


3,5


5,3


3,0


2,7


6,2


2,7


1796


3,5


1,7


2,5


2,1


2,4


0,6


2,9


2,8


ний приближалась к сам-3. В отдельные годы (судя по Калужской и Рязанской губ., они были редки) урожайность овса поднималась Д0! высокого уровня в масштабе губернии (сам-4, сам-5). Ячмень давал урожайность на Северо-Западе и к югу от Москвы выше сам-3. В Рязанской губ. в отдельные годы уровень его урожайности достигал сам-5. Лен, будучи в этой зоне одной из важных культур, давал, как правило, невысокий урожай семян (чуть выше сам-2). Резко выделяются урожаи конопли по Калужской и Рязанской губ. Они не высоки,, но очень стабильны. Отдельные годы, видимо, приносили весьма обильный урожай в губернском масштабе. Урожайность гречи была в этой зоне, за исключением недородов, в целом выше сам-3 (кроме Промышленного Центра). Наиболее высокими и стабильными они были в Рязанской губ. Очень неравномерна была урожайность гороха.


В табл. 7 собраны данные о среднегубернской .урожайности некоторых районов Черноземного Центра, Поволжья и Урала. Всеобщий недород 1787 г. четко виден на данных Орловской, Воронежской, Симбирской и Оренбургской губ. По 5 губерниям нет данных, и лишь в Саратовской губ. этот год был в целом урожайным.


По данным Воронежской и Симбирской губ. довольно ощутимо» даже в масштабе губерний видны недороды отдельных культур. В 1785 г. в Воронежской губ. был недород овса (сам-1,7), а в 1789 г. при общем недороде яровых был высокий урожай гречи. В 1790 г. бьш


Таблица 7


Урожайность в Европейской России (в самах)


Губернии, годы


Рожь


Пшеница


Овес


Ячмень


Гречиха


Леи


Конопля


Горох


Просо


Полба


Тамбовская












1782


3,4


2,7


2,8


2,3


3,0


1,8


2,9


3,1


5,2



1789


3,9


2,2


2,5


4,8


3,5


2,5


3,1


2,9


5,6



1794


2,3


2,2


3,0


1,4


2,2


1,8


1,4


1,9


3,9



1796


3,2


1 ,8


3,4


2,5


4,4


1,7


2,1


2,0


2,2



Орловская*








_


1780


4,4


1 ,7


3,2


2,7


3,5


2,9


3,4


4,0


8,7



1787


2,4


2,8


2,0


1,6


3,9


2,5


3,7


5,2


3,7



1788


3,6


1,7


0,9


1,8


3,5


2,5


3,7


5,2


21,5



1793


3,5


3,6


4,4


1,5


4,2


1,7


4,0


2,9




1795


4,2


1,8


1,3


1,5


3,8


1,8


3,3


3,9


_



1796


4,3


3,2


2,8


2,8


4,5


2,3


4,4


2,8


17,5



1797


3,8


3,4


2,8


2,8


3,3



4,3


4,5


28,0



Курская








_


1783


2,6


2,0


3,2


3,0


2,1


0,7


1,7


1,9


2,7



1790


5,2


3,9


4,5


3,5


3,5




3,6


7,3



1793


3,1


1,0


1,9



2,5


1,6


1,9


0,7




.1795


4,0


2,1


1,8


2,2


3,5


1,8


2,3


3,3


9,0



1796


4,1


2,6


3,4


2,5


4,0


2,0


3,4


3,6


14,7



.Воронежская







_


1785


7,1


6,9


1,7


8,9


9,1


2,5


3,0


3,0


39,5



1786


2,9


2,0


2,7


3,4


3,0


1,6


1,8


2,1


22,0



1787


1,5


1,3


1,5


1,4


1,9


1,7


1,5


1,4


18,7



1788


3,8


3,2


3,7


3,7


4,3




3,0


30,6



1789


3,1


2,1


1,8


1,8


6,0


1,3


1,1


1,6


9,6



1790


6,0


2,6


6,4


3,4


3,2


2,8


1,4


2,5


8,2



1791


5,7


2,7


6,0


3,4


3,3


3,9


2,5


3,2


18,0



1792


4,1


3,6


4,9


4,0


4,3


2,7


2,2


3,6


14,9



1795


2,5


1,7


2,7


1,8


6,5


1,8


2,1


3,7


11,8



Пермская










1793


2,9


1,7


2,7


2,8





2,2


_



1794


3,8


2,9


4,5


4,0





2,9


_



1796


3,6


2,7


2,9


2,9





2,6




Нижегородская











1792


3,1


0,8


2,3


1,9


1,8


1,6


1,8


3,2


2,0


2,7


1793


2,1


2,6


3,2


3,1


2,9


1,3


2,6


2,1


21,0


1,6


1794


3,1


2,3


4,6


2,7


3,5


2,4


3,4


2,3


6,6


4,4


Пензенская




1793


2,9


2,0


2,6


2,4


3,7


2,0


2,4


3,1


6,2



1795


3,1


1,6


2,2


1,2


2,1


1,9


2,6


6,4


2,9


1,5


1796


5,0


2,0


4,4


1,6


6,2


2,5


3,2


7,3


12,1


2,0


Симбирская





1785


2,8


2,6


1,9


3,1


2,0


2,5


3,0


2,4


6,3


2,9


1786


3,0


2,2


1,7


1,6


1,9


1,3


1,8


1,4


2,7


2,0


1787


1,5


2,0


1,7


2,4


2,4




1,7


2,9


2,3


1789


2,6


1,0


0,4


0,9


1,0


1,7


2,5


1,5


4,6


1,0


1793


2,7


2,3


2,5


4,5


2,5


1,6


1,6


2,0


4,4


2,5


1794


1,9


2,2


2,2


1,7


2,5


1,7


2,0


1,8


3,3


2,2


1795


1,5


1,4


0,9


0,8


1,3


0,5


2,0


1,8


2,9


1,0


Саратовская









1787


5,0


5,0


2,0


6,9


8,9



—.



8,1


7,0


1790


4,2


1,4


5,8


1,6


2,5


2,0


1,8


3,1


2,2


1,5


1791


4,1


1,5


5,2


4,8


2,7


2,5


2,2


2,2


4,2


2,0


1792


2,2


3,2


5,5


3,5


4,9


5,0


3,1


8,8


12,3


3,1


1794


1,6


4,2


6,3


3,6


4,0


1,3


2,7


8,9


10,3


3,3


Оренбургская











Уфимская)












1785


2,0


2,2


2,0


2,2



2,0


2,0


2,0


2,8


1,9


1786


2,3


2,0


2,2


1,8



2,0


2,1


2,0


2,6


2,0


1787


1,8


2,5


2,3


2,0



1,8


2,0


2,3


6,0


2,0


1789


2,4


1,4


1,5


1,4



1,1


1,7


1,8


4,2


1,3


1794


2,0


2,2


3,6


1,1



1,7


1,2


2,4


2,6


2,0


1795


1,8


0,4


0,5


0,6



0,6


0,6


0,2


1,0


0,2


* Данные за 1797 г: ЦГАДА, ф. 273, on. 1, д. 19 068.


высокий урожай овса и явный недород конопли. В 1795 г. здесь был явный недород пшеницы (сам-1,7) и ячменя (сам-1,8). В Симбирской губ. в 1789 г. при приличном урожае озимой ржи основные яровые культуры постиг сильный недород — по -некоторым культурам (овес, ячмень) не собрали даже семян. В 1795 г. в губернии был общ,ий неурожай.


Урожайность ржи в рассматриваемых зонах была, пожалуй, наиболее стабильной в Орловской, Курской, Пермской и Тамбовской губ., хотя уверенно утверждать это трудно из-за неполноты данных. Резкие контрасты в урожайности ржи характерны для Воронежской (от сам-7, сам-6 до сам-1,5, сам-2,5) и Саратовской губ. (от сам-5 до сам-1,6), хотя в целом уровень урожайности ржи здесь был весьма высоким. Низка урожайность этой культуры в Симбирской и Оренбургской губ. Урожайность пшеницы почти всюду была низкой, намного’ ниже ржи. Однако пшеница этих районов была наиболее товарной культурой. И причина этому в том, что сеяли ее, как правило, помещики. Урожай в сам-2 и сам-5 вполне позволял им поставлять на рынок крупные партии этой культуры. В отдельные же годы пшеница давала очень высокие урожаи (в Воронежской губ. в 1785 г. — сам-6,9; в Саратовской губ. в 1787 г. — сам-5, в 1794 г. — сам-4,2; в? Курской губ. в 1790 г. — сам-3,9). В некоторые годы в масштабах целых губерний давал высокие урожаи овес (в Воронежской губ. в 1790—1791 гг. — сам-6,4, сам-6, в 1792 г. — сам-4,9; в Орловской губ. в 1793 г. — сам-4,4; в Саратовской губ. в 1794 г. — сам-6,3, в 1791 г.— сам-5,2, в 1792 г. — сам-5,5; в Пензенской губ. в 1796 г. — сам-4,4). В отдельные годы очень высокие урожаи давал ячмень.


Для Курской, Орловской, отчасти Воронежской губ. важнейшей товарной культурой была гречиха. В Орловской губ. в большинстве случаев урожайность ее была на уровне сам-4 и более, что давало возможность широкой товаризации этой культуры. В целом в губернии посевная площадь под гречей составляла в 1797 г. 186 799 дес. и валовый урожай — 888,7 тыс. четвертей. Такую же площадь практически занимали только овсы (194 449 дес.). В 1787 г. греча занимала 193,9 тыс. десятин, в 1788 г. — 195 тыс. десятин. Высокая товарность-гречи обеспечивала очень стабильный размер посевов, в то время как под такими культурами, как ячмень, просо, горох и даже конопля, посевная площадь в масштабе губернии резко колебалась. Так, посевы ячменя в 80—90-е гг. колебались от 3,8% ярового поля до 0,28%, конопли — от 14 до 7,2%. Высокой была урожайность гречи в Саратовской губ. Для Воронежской губ. характерны резкие колебания ее урожайности: от сам-9,5 до сам-1,9; причина — весенние заморозки,, что и сдерживало рост посевов гречи.


По урожайности конопли резко выделяется Орловская губ. (средняя за 7 лет — сам-4,2). Конопля здесь в ряде уездов была ведущей товарной культурой — от 4,2 до 13% ярового посева. Учитывая огромную интенсификацию агрикультуры конопли, масштаб этих посевов должен быть оценен как выдающийся.


Очень интересны данные об урожайности проса. В Воронежской губ. уровень урожайности проса был высочайшим. Помимо высокой агрикультуры и агротехники весьма существенную роль играли уникальные природно-климатические условия, издавна, еще с Киевской Руси, способствовавшие чрезвычайно высоким в массовом масштабе урожаям проса и бора. В 1785 г. урожай был, видимо, наивысшим — в целом по губернии почти сам-40 (на отдельных делянках урожаи сам-60 считались рекордными). 1788 г. дал сам-30,6, 1786 г. — сам-22.


За девять лет, по которым есть систематические данные, лишь два были сравнительно неурожайными — сам-9,6, сам-8,2 (это гораздо выше обычной урожайности проса во многих других губерниях). Высокие урожаи проса часто были и в Орловской, и, вероятно, в Саратовской губ.


Урожайность полбы, посевы которой широко практиковались только в Поволжье и Оренбургской губ., видимо, вполне удовлетворяла нужды крестьян на «домашние расходы».


В целом агрикультура зерновых к концу XVIII в. имела в российских губерниях несмотря на тяжелейшие природно-климатические уело* вия весьма существенный прогресс, что отразилось в довольно высоком для ряда культур среднестатистическом уровне урожайности. Урожайность в историко-культурном!, аспекте оценивается прежде всего не как показатель производительности труда (хотя это очень важно)у а как наиболее общий косвенный показатель культуры земледельческого производства. Он выявляет действенность различных критериев развития материальной культуры, сочетание которых столь характерна для XVIII в. Это и традиционные критерии феодальной эпохи натурального хозяйства и новые критерии, связанные с воздействием, в частности, на земледелие законов товарного производства.


Характеризуя агрикультуру и агротехнику русского земледелия, мы все время сталкиваемся с фактом необходимости для крестьянина огромных затрат труда, вложение которого обусловлено прежде всего специфичностью природно-климатических условий Европейской России (погодные эксцессы, низкое плодородие большей половины земельного фонда, короткий сезон сельскохозяйственных работ и др.)* Специальное исследование затрат труда в земледелии Европейской России середины XVIII в. на монастырской барщине в расчете на десятину пашни в двух полях было проведено на основе формирования типической выборки, в которую вошли материалы 103 монастырских имений, расположенных как в нечерноземных, так и в черноземных районах Центральной России 185.


В итоге проведенного расчета интервальной оценки с использованием так называемого распределения Стьюдента можно констатировать, что средняя выборки отклоняется (с вероятностью ■ 90 %) от средней генеральной совокупности в следующих интервалах:


1) по нечерноземным губерниям (кроме района опольев)


72,6 чел.-дней<{1<73,61 чел.-дней 33,0 коне-дней<|1<34,4 коне-дней


2) по Владимирско-Суздальскому ополью


45,28 чел.-дней<(х<46,72 чел.-дней 18,92 коне-дней<|х<20,68 коне-дней


3) по черноземным губерниям


41,35 чел.-дней<|1<43,45 чел.-дней 21,90 коне-дней<(1<22,50 коне-дней


Полученные показатели, во-первых, надежно отражают общее положение в монастырских вотчинах середины XVIII в. Во-вторых, они дают убедительные доказательства огромной затраты труда в русском земледелии изучаемого столетия. Эти затраты являются не только показателем низкой производительности труда, характерной для феодального способа производства, но и непосредственно отражают тяжелые природно-климатические условия для развития земледелия этой зоны. Тяжкий земледельческий труд русского крестьянина был каждодневным подвигом, каждодневной борьбой со стихией.


Налицо громадные различия в земледелии нечерноземных и черноземных районов России. Немаловажным обстоятельством является то, что приведенные цифры отражают барщинный подневольный труд, производительность которого, конечно, ниже производительности труда земледельца в собственном хозяйстве.


Для получения представления о затратах труда в крестьянском хозяйстве этой эпохи можно использовать оценку затрат труда на монастырской барщине самими крестьянами, т. е. оценку с позиций крестьянского хозяйства, использовав данные о широко распространенной практике своеобразного откупа крестьян от барщинных работ, при которой барщинный крестьянин нанимал вместо себя либо постороннего, либо односельчанина для выполнения работ. Так, для середины XVIII в. появились материалы денежной оценки (по критериям вольного рынка) затрат труда на десятине двух полей, начиная со вспашки и кончая молотьбой снопов. В Ярославском у. в с. Пахонском с деревнями, с. Балакиреве с деревнями, в деревнях Малина и Выгоц-кая с десятины платили по 7 руб. В Вологодском у. в с. Ильинском — 4 руб., в с. Ивановском — 5 руб., в с. Сергиево — 6 руб., в с. Домино, Грезовицы с 59 деревнями, с. Троицком и Погодиеве платили с десятины 7 руб., в селах Лопуткове и Реброве с сельцом Гледене-вым — 8 руб., в с. Ивановском (архиерейском) — 9 руб. Наконец, в с. Богородицком, Коровничьем, Выпрягове, Тчанникове и в некоторых с. Тотемского у. платили по 10 руб. с десятины в двух полях, а в ярославских с. Карповском и Милославле — даже по 12 руб. В с. Андреевском Верейского у. — в среднем, 6 руб. 78 -коп.188


Из этого перечня видно, как разнообразны были затраты труда, вызванные главным образом громадной пестротой почвенных условий и уровня интенсификации приемов агрикультуры и агротехники. Это же громадное' разнообразие отражают и непосредственные данные о затратах человеко-дней и коне-дней в разных районах и микрорайонах Нечерноземья. Суммируя всю площадь господских запашек там, где был наем на барщинные работы, и стоимость всех видов работ на этой площади, мы получаем для конца 50-х — начала 60-х гг. приближенную среднюю характеристику стоимости всех работ на десятине в двух полях — 7 руб. 60 коп. В обратном пересчете, по расценкам Московской губ., это составит от 70 до 100—120 человеко-дней при 30—50 коне-днях на десятину. Проводя же этот пересчет на расценках в конкретных местах найма на барщину, получаем цифру в 54 человеко-дня при 20,4 коне-днях, что тоже составляет громадную затрату труда, оцененную не применительно к барщине, а непосредственно к крестьянскому хозяйству.


Большой интерес представляет соотношение данных затрат труда со стоимостными их эквивалентами в виде цены готовой продукции, выходящей на рынок. Примерный расчет показал, что применительно к Вологодскому у., исходя из цены на рожь в 50—60-е гг. XVIII в. в один рубль за четверть, а на овес в 60 коп. за четверть, при урожайности в сам-8 ржи и сам-5 овса, получался доход в 9 руб. 40 коп. Сделав надбавку за счет других культур, товарность которых давала минимальный доход, получим 10 руб. дохода на два поля, т. е. 5 руб.


ш Там же, с. 219—220.


с десятины в 2 полях. Аналогичный расчет по Ярославскому у. на десятину в двух полях — 4—4,25 руб. Таким образом, совершенно очевидно, что затраты труда земледельца не сообразуются с рыночной конъюнктурой. Иначе говоря, земледельческое производство ориентировано здесь главным образом на традиционные критерии натурального феодального хозяйства. Стало .быть, и в историко-культурном аспекте преимущественным критерием материальной культуры земледелия оставалась целесообразность. Новые тенденции в агрикультуре и агротехнике при всей своей существенности, важности и прогрессивности в целом еще не изменили природу крестьянского производства.


Иначе обстояло дело в районах Черноземья. К сожалению, здесь почти отсутствует материал по денежным эквивалентам затрат труда на десятину пашни в двух полях. Но можно прибегнуть к обычной экстраполяции. Если по Вологодско-Ярославскому региону затраты труда на десятину достигали примерно 71 человеко-дня, а денежный эквивалент был равен 7 руб. 60 коп., то в черноземных районах затраты на десятину в двух полях были равны примерно 42 человеко-дням. Отсюда получаем денежный эквивалент (при сохранении пропорциональности отношений) 4 руб. 50 коп. Оценка в деньгах всей суммы работ на десятине конопляника в Калужской провинции (а это очень высокая степень интенсификации труда земледельца) для 70-х гг. была равна 5 руб. Если она будет снижена к началу 60-х гг. XVIII в. до


4 руб., то степень совпадения нашей экстраполяции очень высока (при условии большой приближенности всех расчетов). Взяв урожайность ржи сам-7, а овса сам-5, получим, опираясь на цены ржи за четверть 60 коп., а овса — 40 коп., доход примерно в 5 руб. 20 коп. (с надбавкой — до 6 руб.). Даже столь грубый расчет свидетельствует о том, что здесь традиционные критерии натурального хозяйства сильно потеснены, а новые играют весьма существенную и важную роль, так как затраты труда в расчете на десятину не только балансируются с рыночными ценами, возможны довольно длительные периоды, когда цены на основные культуры выше денежного эквивалента трудовых затрат. В историко-культурном плане это чрезвычайно важно, ибо позволяет делать обобщенный вывод о том, что агрикультура и агротехника данных регионов уже в большей мере подчиняются рычагам стоимостного механизма товарного производства. На первый план здесь выходят новые критерии материальной культуры, которые мы обобщенно квалифицируем как уровень культуры (в данном случае, уровень экономической рентабельности).


7. Скотоводство


Развитие скотоводства в лесной, лесостепной и степной зонах Европейской России подвергалось влиянию целого ряда фундаментальных факторов.


Применительно к скотоводству нечерноземной зоны определяющим фактором, кардинально влияющим на характер его развития, являлись природно-климатические условия. Исторический центр Русского государства XVI—XVII вв., да и большая часть его территории были расположены в лесной зоне, где земледелец отвоевывал пашню у леса, в зоне, где так называемые «ополья», т. е. безлесные пространства, годные для пастбищ, были сравнительно редкими, а главное, всегда использовались для пашенного земледелия. Отсутствие просторов для беспривязной и безнадзорной пастьбы крупных скоплений рогатого и мелкого скота обусловило развитие скотоводства на протяжении ряда столетий как чисто вспомогательной отрасли русского земледелия.


Лесная зона была крайне неблагоприятной для развития скотоводства в сколько-нибудь крупных масштабах и потому, что порождала условия, способствующие постоянному возникновению эпизоотий самой различной этиологии. Это систематически подрывало базу для расширенного, а часто даже простого воспроизводства скота. Еще один фундаментальный фактор, действие которого в полную силу проявляется уже в XVIII в., — непосредственное соприкосновение, развившееся до экономического взаимовлияния лесной и степной зон Европейской России. Для первой половины XVIII в. и даже для более раннего периода эта непосредственная близость зоны традиционного земледелия Нечерноземья с гигантским животноводческим регионом, прямое соприкосновение двух огромнейших экономических областей с резко различной генеральной специализацией было явлением уникальным. Аналогий подобного масштаба Европа не’знала.


Столь своеобразная экономико-географическая ситуация имела своим результатом активное и длительное экономическое давление экстенсивного скотоводства лесостепной и степной зоны на уровень развития скотоводства в Нечерноземье. Больше того, близость громадной земледельческой зоны создавала предпосылки для раннего развития здесь торгового животноводства. Естественно, что гигантские гурты многотысячного поголовья малороссийского скота и скота из южных великороссийских губерний, двигавшиеся по бесконечным шляхам и трактам к крупнейшим рынкам сбыта — Петербургу и Москве,— это лишь наиболее яркая форма экономического давления скотоводческих районов. В большинстве случаев оно было менее заметно, так как, вероятно, имело форму многозвеньевых подвижек скота с юга на север, при которых какой-либо конкретный скот не испытывал длительной перегонки по дорогам, сбывался в ближайших к степи районах, которые, в свою очередь, сбывали товарные излишки скота в той или иной форме в более северные, и т. д. В результате в локальных районах Нечерноземья, наиболее благоприятных для животноводства, сдерживалось развитие торгового скотоводства. Лишь там, куда это давление не доходило, в частности в низовьях Северной Двины, в районе Архангельска и Холмогор, в XVIII в. торговое скотоводство было на весьма высоком уровне и развивалось быстрыми темпами.


Одновременно действовал еще и социальный фактор — общинный характер владения сенокосами и пастбищами. Более того, в подавляющем большинстве случаев это владение превращалось в совместное использование угодий и общиной, и феодалом-помещиком. Обильные укосы в этом случае для каждого крестьянина — дело случая. При необходимости заготовки кормов на период почти в 7 месяцев это играло весьма существенную отрицательную роль. «Луга, пишет А. Т. Болотов, — заказываются (от пастьбы. — Л. М.) обыкновенно поздно, косятся почти в одно время, несмотря 'поспела ли трава или еще не поспела. Разделены (луга, — Л. М.) весьма худо и не во многих местах разрезаны в десятины, а по большей частью хотя и разделены в десятины, но не разрезаны, а копаются на концах ежегодно маленькия ямки, которыя до сенокоса заростают, а от того перекашиваются иногда ряда на два или на четыре. Как сие обстоятельство ни маловажно... но последствия производит большие». Здесь имеются в виду споры из-за участков, драки и т. п. «В прочих же местах и сего разделения нет. Но для косьбы принуждены все владельцы зби-раться, делить луг веревками или косить вместе и потом копнами делить» 186.


Скотоводство в черноземных и степных районах имело наиболее благоприятные условия и с точки зрения природно-климатической, и с точки зрения экономической (особенно в период после прекращения набегов степных кочевников и полукочевников, завершившийся освоением Причерноморья и Северного Кавказа). Однако в более длительной перспективе уже в конце XVIII в. потенциальную угрозу ему представлял процесс своего рода «сползания» земледелия во все более южные районы на уникальные по плодородию черноземы. Вместе с тем реальностью это стало лишь примерно к середине XIX столетия.


Итак, что же представляло собой скотоводство нечерноземной полосы России в историко-культурном аспекте. Каков был суммарный, опыт разведения и содержания скота? Каково было соотношение традиций и индивидуального опыта?


Уровень численности в крестьянском хозяйстве домашнего скота определялся главным образом кормовыми ресурсами (летними пастбищами, сенокосами и так называемым гуменным кормом). На Северо-Западе, в южной части Олонецкой провинции и в долине р. Свирь, в 60-х гг. XVIII в. «посредственный» (т. е. нормальный, обычный) крестьянин держал не более двух коров, две или одну лошадь, четыре овцы и четыре свиньи. Козы встречаются у очень немногих. В Кашинском у. Тверской губ. «каждый мужик» имеет одну лошадь, две коровы или корову и телицу, две овцы, одну свинью, десять кур. Козы здесь также редки. Во Владимирском у. в 60-х гг. помещичьи и дворцовые крестьяне имели от одной до трех лошадей, одну корову, от двух до пяти овец, две-три свиньи. У бывших- монастырских крестьян было от двух до четырех 'лошадей, по три—пять коров, три—пять свиней, от пяти до десяти овец, по одной-две козы. У зажиточных бывало и более десяти лошадей, более пяти коров и т. д. В Переяславль-Залёсском уезде уровень численности домашнего скота примерно тот же. Монастырские и государственные крестьяне имели здесь «каждого рода по яять и более» голов скота. У помещичьих крестьян «по не-имуществу и бывает по две и по три лошади, тож и рогатого скота, овец и свиней» 187.


В районах, расположенных на границе нечерноземной и черноземной зон уровень скотоводства не выше. В Рязанской провинции в 60-х гг. помещичий, «несемьянистой крестьянин» имел две лошади» одну корову, 5—6 овец и 5—6 свиней. В Калужской провинции у помещичьих крестьян на тягло (т. е. 2 работника: 1 мужчина, 1 женщина) приходилось по две лошади, одной-две коровы, четыре овцы и одной свинье. В Каширском у. Тульской губ., по сведениям А. Т. Болотова, в 60-х гг. XVIII в. испытывался недостаток лошадей. Коров у многих крестьян было лишь по одной или вовсе не было. Овец на двор насчитывалось от пяти до десяти. При этом шерсти на нужды хозяйства явно не хватало. У редкого крестьянина, замечает Болотов*, было три коровы, 15 овец, 8 свиней и 2—3 козы. Многие имели лишь по одной-две коровы, 5—8 овец, 4—5 свиней. Это считалось весьма невысоким уровнем скотоводства не только в Каширском у., но и в


Переяславском, где общий уровень скотоводства 60-х гг. оценивался как «умеренный», так как «нет диких полей и больших степных мест». В Рязанской провинции, где на двор было по две лошади, не осуществлялось даже воспроизводство конского поголовья («а лошадей достают покупкою из разных степных мест», и не всякий содержит кобылицу). Нехватку лошадей отмечала анкета по Владимирскому у.191


При таком среднем уровне численности скота товарный выход излишков скота имела лишь часть зажиточного крестьянства. Видимо, в целом несколько более высокий уровень скотоводства был в районе опольев (Владимирского, Переяславского и Калужской провинции). И все же основная цель скотоводства всей этой земли — удобрение полей. В ответах по Переяславской провинции так и писали: «польза от них... та, что он (крестьянин. — Л. М.) получает навоз, для удобрения земли весьма нужной» 192.


В южных черноземных губерниях уровень скотоводства был значительно выше. В Орловской провинции у государственных крестьян было от 10 до 30 овец, 10 свиней на двор. В Елецкой провинции «некоторые» (зажиточные) крестьяне имели до 15—20 лошадей, 5—6 коров, 20—30 овец и 15—20 свиней. По расчетным данным, сделанным в 1784 г. по Курской губ., уровень содержания скота у государственных крестьян был следующим. Зажиточные имели в среднем на двор по 10 лошадей, 10 коров, 10 овец и 50 свиней, у средних — по 5 лошадей, 5 коров, 5 овец и 25 свиней, у бедных — по 2 лошади, одной корове, 5 овец и 10 свиней. Уровень скотоводства у помещичьих крестьян губернии был существенно ниже — в среднем на двор по 3 лошади, 3 коровы, 10 овец и 15 свиней193. В Ливенском у. Воронежской губ. по описанию 1781 г. у зажиточных земледельцев были настоящие табуны лошадей (до 60 голов), стада рогатого скота (до 60 голов) и овец (до 300 голов). В Калитвенском у. численность рогатого скота доходила в одном крестьянском хозяйстве до 50, 100 и 200 голов, а овец — от ста и до тысячи голов. В Острогожском у. рогатого скота зажиточные имели по 15, 20 и 30 голов, а овец — по 200, 500, тысяче голов, а у некоторых — по полторы тысячи голов. Во дворах среднего достатка было по 5, 10 и 15 голов рогатого скота и по 50—100 овец. В Заволжье и Оренбургской губ. скотоводство было сильно развито у казачества. Среди них было «много» таких дворов, где было 20 и «гораздо больше» лошадей, и редко встречались имеющие лишь по 3—4 лошади. Государственные и даже помещичьи крестьяне «наибольшей частью» имели по 2—3 лошади и «нередко» от 10 до 20 и более лошадей 194. Вполне естественно, что при таком уровне развития скотоводства товарность его, особенно у зажиточной прослойки, была очень высока.


Основной причиной низкого уровня скотоводства в нечерноземной зоне был недостаток кормов, особенно там, где 200 дней в году скот был на зимнем содержании. Приняв среднюю норму обеспеченности скотом крестьянства в одну единицу крупного скота на человека (на тягло, в частности в Калужской провинции, приходилось в пересчете на крупный скот 4 головы, а в тягле было большей частью 4 челове1191 Труды ВЭО, 1767, ч. VII, с. 53, 75, 101; 1769, ч. XI, с. 97; 1766, ч. II, с. 147, 168—169, 187; 1769, ч. XII, с. 107—108. ш Труды ВЭО, 1767, ч. VII, с. 86.


193 P у б и н ш т е й н Н. Л. Указ. соч., с. 283—284.


194 Там же, с. 288—289; Труды ВЭО, 1767, ч. VII, с. 123—124, 135.


ка). При норме зимнего питания в пуд сена в день на единицу крупного скота необходимо было примерно 200 пудов сена. При средней урожайности сенокосов в 60 пудов с десятины на единицу крупного скота требовалось 3,2 дес. сенокосов. Реальная же обеспеченность сенокосами была совсем иной. Вот данные об обеспеченности сенокосами на 80—90-е гг. XVIII в.:


Т а б л и ц а 8


Обеспеченность сенокосными угодьями в конце XVIII в.


Губернии


Количество сенокосов на 100 человек i(b дес.)


Количество сенокосов на 100 дес. пашни


Архангельская..............


86,7


197,4


Вологодская ...............


65,0


50,9


Олонецкая...............


51,4


30,4


Петербургская ..............


45,1


32,2


Новгородская...............


36,1


19,8


Псковская ................


31,2.


15,1


Смоленская...............


23,7


11,9


Московская...............


29,6


25,5


Владимирская ..............


18,6


23,1


Нижегородская.............


29,2


15,2


Костромская ...............


38,0


20,3


Ярославская ...............


26,9


19,6


Тверская ................


27,2


16,7


Калужская...............


19,9


12,4


Тульская ................


23,3


10,9


Рязанская ................


31,9


16,9


Орловская ...............


33,4


15,2


Тамбовская ...............


160,5


77,4


Курская ................


45,5


25,8


Воронежская..............


358,0


133,0


Пензенская .......... .....


60,9


28,9


Симбирская ...............


176,3


60,8


Саратовская ...............


862,0


258,4


Оренбургская ..............


561,6


203,1


* Ковальченко И. Д. К истории скотоводства... — В кн.: Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. Сб. IV. М., 1960, с. 190—191.


Применительно к нашим расчетам лишь сенокосы Воронежской губ. по своим размерам отвечали нормальному соотношению численности скота на «умеренном» уровне и кормовой базе. В Саратовской, Симбирской и Оренбургской губ. сенокосов было с большим избытком для «умеренного» уровня скотоводства. В Тамбовской и Пермской губ. кормовая база была примерно вдвое меньше расчетной. Вологодская, Архангельская и Олонецкая уступают им в 4—5 раз. А такие губернии, как Владимирская, Калужская, Тульская, Смоленская, Ярославская, Московская, имели сенокосов в 10—16 раз меньше расчетного уровня. Количество сена, снимаемого с десятины покоса, величина не постоянная —качество покоса год от года менялось. Да и сами сенокосы отнюдь не всюду были обильными. В районе юга Олонецкой провинции и около р. Свирь обычный укос — 25 пуд. с десятины. Еще меньше—15 пудов — снимали с десятины в Галицкой провинции. В Переяславль-Залесской провинции в хороший год снимали до 100 пудов с дес., но таких сенокосов было мало. Во Владимирском у. хороший год давал 90 пуд. с дес., а обычный — всего 50 пудов. В Рязанской провинции в хороший сенокос получалось всего до 60 пуд. с дес., «а в прочие года менее». В Каширском у. «в добрый год» получали не более 50 пуд. с дес., а обычно — 30—40 пуд.19 Таким образом, 100-пудовый укос, принимаемый некоторыми историками за норму, был практически недосягаемым идеалом, а 60-пудо-бый — реальным далеко не всюду.


Под давлением этих обстоятельств во второй половине XVIII в. начинается травосеяние. Впервые оно появляется в крестьянском хозяйстве Севера — Вологодской губ. и Шенкурского у. Архангельской губ., где вводилась культура палошника, или тимофеевки 188. Однако более широкое распространение травосеяния начинается с помещичьих хозяйств, прежде всего образцово поставленных (например, у А. Т. Болотова, В. А. Левшина). С 80-х гг. начинается практика травосеяния во все более широких масштабах, дававшая в конечном счете очень серьезные результаты. В частности, некоторые помещики Тульской губ. получали по 2 укоса дятловины (клевера)—в итоге более 600 пудов сена с десятины. Посевы же люцерны приводили к укосу до 100 пудов сена с десятины 189.


В 90-х гг. уже многие помещики сеяли кормовые травы, в Московской губ., в Тарусском у. Калужской губ. «охотники начинают сеять в полях травы... клевер, мидянку, люцерну и др.». В Мосальском у. той же губернии — клевер с ячменем или овсом. В Авчуринском имении Д. М. Полторацкого также широко практиковались посевы клевера, как и в Козельском у. в имении Бахметева, и т. д. Вблизи Петербурга в имениях (мызах) практиковали и удабривание лугов навозом, что повышало укосы до 300 пудов с дес.190


Способы хранения сена были сугубо традиционными — стога и скирды. Величина стога колебалась от 100 до 300 пудов. Этот способ хранения большого количества сена был наиболее рациональным. Сено сохраняло свои питательные свойства год и более. По наблюдениям А. Олишева, гибла лишь одна шестая доля сена (снизу стога и сверху). В Галицкой провинции стога формировали на специальных козлах191. Сено хранили также и в сараях, под навесами в специальных сенниках, но, когда его было много, таких помещений не хватало.


Ввиду острой нехватки сенокосов крестьяне широко использовали так называемый гуменной корм — солому яровую и озимую, колос, мякину, муку из «охвостного» семени, т. е. бросового легкого зерна, отруби и т. д. В Олонецком крае коров в осенне-зимнюю пору корми* ли 2, иногда 3 раза в день крупной соломой (ржаной и яровой), сено и мелкую солому (сечку) давали для «поманки». Лишь отелившихся коров несколько недель кормили мякиной с мелкой соломой, а также обваренным кипятком сеном. Телятам давали сено и мелкую яровую солому. Свиньям в морозы давали репу, а козам — кору от дров. Лошадей кормили сеном, мякиной и яровой соломой 200. Наиболее подробные сведения о кормовых рационах есть по Кашинскому у. Тверской губ. Здесь корм скоту давали трижды в день. Утром и вечером дойных коров кормили и доили не на скотном дворе, а в избе. В эти часы на корм шли мякина ячменная, обваренная кипятком, и сено. Скот во дворе получал овсяную, ячменную, иногда пшеничную солому. В полдень и за час до сумерек скот выгоняли на водопой к реке или ручью, после чего шла на корм яровая солома. Овцы сено почти не получали, за исключением маток с ягнятами. Вечерний корм был также из яровой соломы. Телятам давали, как правило, хорошее сено, овсяную муку, обваренную кипятком или разбавленную сывороткой. Годовалым телятам шел хлебный колос, сухой или замоченный кипятком. Лошадям (их кормили особо) шли сено, мелкая солома. Овес давали редко, только езжалым лошадям (т. е. тем, что в работе),201. Обычай доить коров в избе, держать в избе новорожденных телят и ягнят характерен был для многих районов Центральной России. Шел этот обычай от крайне бережного отношения к скоту, от стремления уберечь от падежа и болезней молодняк, сберечь маточное поголовье.


Во Владимирском у. дойных коров кормили, помимо обваренной соломы и мякины, квасной гущей. Мелкий скот и лошади получали солому, сечку, обваренный колос с ржаной мукой или отрубями и, наконец, сено. В Переяславском крае сено мелкому скоту и лошадям давали с примесью соломы (яровая солома здесь именовалась «пушной»). Рогатый скот получал лишь разновидности соломы. В Калужской провинции коровам давали ржаной и ячменный колос, ячменную солому (обычно обваренные кипятком), ржаную сечку с «осыпкой», т. е. обсыпали ее мукой и заливали кипятком. Овцы и козы получали сено и солому, свиньи — мякину. Лошадей здесь кормили сеном, ячневой и овсяной соломой, а овес давали лишь перед дорогой. В Каширском у. коров кормили в основном "яровой соломой, лишь в большие морозы давали сено. Овцам шли колосья с мелкой соломой (сечкой), сено тоже лишь в большие морозы и после ягнения. Молодняк держали в избе и кормили «мясивом из овсяной соломы с мукой и сеном». Кормили скот утром и вечером. Днем особо не кормили, а лишь устилали скотный двор (денники) ржаною соломой. Свиньям давали гречишную или иную мякину с отрубями, иногда с примесью ячневой муки 202.


В помещичьих хозяйствах этой зоны уровень кормления был гораздо выше. Как правило, скоту вволю давали сена, в частности коровам— около пуда сена в сутки. В инструкциях приказчикам иногда проскальзывают предупреждения о вреде лошадям овса в излишних дозах, о вреде кормежки хлебом (он давал слабость ногам молодых жеребят). И все же общая слабая обеспеченность кормовой базой животноводства Нечерноземья часто сказывалась и на собственно феодальном хозяйстве. Даже в дворцовых хозяйствах часто не хватало овса и сена. В подмосковных владениях соломенная сечка была обычным кормом лошадей. В 1737 г. на «гуменный корм» был переведен рогатый скот 203.


500 Труды ВЭО, 1770, ч. XIII, с. 9—12.


201 Труды ВЭО, 1774, ч. XXVI, с. 12—14.


202 Труды ВЭО, 1769, ч. XII, с. 97—101; 1767, ч. VII, с. 86; 1769, ч. XI, с. 89—90; 1766, ч. II, с. 148—149.


203 Индова Е. И. Дворцовое, хозяйство в России в первой половине XVIII в. М., 1964, с. 244.


В черноземных районах период стойлового содержания скота был существенно короче, больше было сена. Однако здесь также скоту давали яровую солому (ржаную — лишь в неурожайные годы), качество которой здесь было выше, поскольку это был сыромолот, а не солома, копченая в овинах. В ответах на анкету ВЭО довольно четко выражено суждение о том, что копченую солому (особенно ржаную) скот ест неохотно и от нее худеет. Кроме того, в черноземных и степных районах популярным видом корма была барда от винокурения (например, в Острогожской провинции). В ряде районов Орловской губ. в ход шел и весь ассортимент «гуменного корма», т. е. солома, мякина и колос 192.


К весне корма в крестьянском хозяйстве не хватало. Поэтому пастьба начиналась очень рано, как только сойдет снег. А в иные годы приходилось и по снегу, еще не сошедшему, гонять скотину в лес на веточки. Не хватало зимнего корма не только в Нечерноземье, но и в ряде черноземных районов (например, в Орловской провинции). В более южных районах скот, в частности лошадей и овец, почти круглый год содержали на подножном корме 193.


Уникальные условия для развития главным образом молочного животноводства были в низовьях Северной Двины. Несмотря на суровый северный климат здесь была великолепная кормовая база-—широкая, на протяжении 20 км, пойма Двины с заливными лугами по берегам и многочисленным островам. Травы поймы обладали исключительными питательными свойствами и были основным, практически единственным, кормом рогатого скота и зимой и летом. При зимнем содержании в сутки на корову шло примерно около пуда сена. Если была добавка овсяной или ячневой (иногда ржаной) муки, сена шло несколько меньше. Лишь в менее состоятельных хозяйствах в рацион включалась солома и мякина. Правда, то и другое в небольшом количестве: пашен здесь было сравнительно мало. Большая часть сена шла сухим кормом и лишь немного — в запарке. Интересно, что в практике двинского скотоводства имела место регулярная солевая подкормка (около 40 г в сутки). Это было возможно благодаря ближайшему расположению соляных месторождений и дешевизне соли. В летний период скот пасли в основном на островах с прекрасными водопоями без пригона в скотные дворы. Уникальный корм поймы сказывался на качестве рогатого скота, вес которого был почти вдвое больше обычного (300—350 кг), а удойность (по оценке Ф. И. Резникова) составляла 12—20 л в сутки. Доение осуществлялось 2, иногда (в продленные дни) 3 раза в сутки 194.


В XVIII в. холмогорское скотоводство имело ярко выраженный племенной характер. Особо благоприятные условия поймы еще с


XVII в. дали прочную основу для целенаправленной селекционной работы. Быков здесь, в отличие от всей России, держали и пасли отдельно. Селекция шла в трех основных направлениях. Прежде всего это создание особо рослой крупной породы коров и быков. В практике крестьянского скотоводства формировалось два критерия рослости скота (высота у холки животного и длина от холки до крестца или от холки до бедра). Холмогорский скот, по данным 1757 г., был очень крупным. Если обычный новгородский скот имел высоту у холки 93—111 см, то холмогорский— 120—128 см. Ему уступал даже украинский, так называемый черкасский скот (115—125 см). По живому весу холмогорский скот в среднем на 145 кг тяжелее черкасского и на 235 кг — новгородского. Это было выдающееся явление в области зоотехники и племенного скотоводства 195.


Зимой холмогорский скот помещался в хлевах, которые строились под одной крышей с жилым домом. Чаще всего над хлевами располагался сенник. В условиях лютых северных морозов скот был надежно от них укрыт. Зимнее содержание скота в разных зонах России резко различалось. В Олонецком крае скот содержали в закрытых сараях. Зажиточные крестьяне для коров, овец и свиней устраивали более теплые помещения, так называемые мшенники и овчарни.


В Тверской губ., как, видимо, и в большинстве районов Центра, коров, телят и даже овец держали частью в жилых избах, частью — в мшенниках. Остальной скот оставался на скотном дворе, над которым на зиму крыли соломенную крышу. Корм распределяли по яслям, колодам, прутяным плетюхам или просто кучами поверх застилаемой для навоза соломы. Примерно такие же услдвия были и во Владимирском у., где в стужу скот находился «в огороженных заборами и плетнями, покрытых соломою дворах». Овец, свиней и годовалых телят держали в теплых омшанниках, а коров «для обогрева» и дойки помещали в избу. В Рязанской провинции «каждый крестьянин содержит скот зимою под навесами. Где есть лесные места, то сии навесы огорожены бывают забором, а в безлесных — плетнем и от ветру и снегу1 скважины затыкают мохом и соломою». В Каширском у. ставили «вокруг крестьянского двора полусараи или навесы и плетенки», распределяя каждый вид скота в особое место. Такие же полусараи— навесы — были и южнее (в районе Саратова, в Острогожской провинции). В крупных скотоводческих хозяйствах юга строили специальные загонные дворы. Как правило, эти дворы были крытыми с настилом помоста. В них содержали и кормили лошадей. В Острогожской провинции встречались загонные дворы и без настилов, и даже без крыш 196. Короткий зимний период, зимы без длительного снежного покрова позволяли некоторым скотоводам вообще держать зимой лошадей и овец под открытым небом. Особенно часто это встречалось в районах, пограничных с Украиной, где овец, например, большей частью держали зимой на воле. Отсюда и украинский обычай— стричь овец лишь раз в году, весной. В то же время наличие у русских крестьян крытых и сравнительно теплых овчарен позволяло им стричь овец дважды — осенью и весной, что давало более мягкую шерсть 197.


Содержание скота в помещичьих хозяйствах было совсем иным. Почти всюду в имениях были теплые скотные дворы с отдельными омшанниками для овец, телят и свиней. Лошадей держали в специальных конюшнях с денниками, просторными стойлами с двойными дверями (плотными и решетчатыми). Матки и жеребята стояли в отдельных денниках198.


Плотность населения, сложнейшая система землепользования, сопровождавшаяся «черездесятинщиной», сокращение размеров пастбищ, резкие между ними отличия по ведущим типам трав — все это диктовало необходимость в нечерноземной полосе поднадзорной пастьбы скота, т. е. с пастухом. Этот обычай довольно цепко держался среди русского поселения и в южных районах. Так, в Оренбургских степях башкирский скот гулял вольно, а гурты и стада скота русских— казачьи и крестьянские — паслись с пастухами (и лошади, и коровы)199.


Тем не менее поднадзорный выгул скота в условиях Нечерноземья не спасал скот от эпизоотий, которые были столь часты, что нередко приводили к тяжелому ущербу поголовья на громадных пространствах этой зоны. Обилие лесов, низких сырых мест, погодные условия— все это способствовало болезням и падежу скота. Крестьянские традиции скотоводства, идущие издревле, были направлены лишь на создание условий максимальной изоляции территорий со скотом, пораженным той или иной болезнью, от соседних. Но с увеличением плотности населения это имело все меньший успех. Обычное лечение скота — наборы диких лечебных растений (пижма, горошек, глухая крапива, дикая рябина, молодой дубовый лист и др.), кровопускание, окуривания и т. п., с помощью которых пытались лечить болезни, которые назывались в XVIII в. «мотилица», «лихая», «чилчик» и др.200 Успех был, однако, в редких случаях, часты были падежи от бескормицы в неурожайные годы. Эпизоотии поражали в равной мере и крестьянский и помещичий скот. Разница была лишь в том, что в ряде случаев более упитанный и крепкий скот помещичьих хозяйств нес меньший урон во время падежа. То же самое было и со скотом во дворцовом хозяйстве. Известны крупные падежи лошадей и дворцового скота в 1720—1721, 1737—1738 гг. В 40-х гг. XVIII в. почти ежегодные падежи (1745, 1746, 1747, 1748, 1749 гг.) нанесли очень большой урон дворцовому коневодству и скотоводству201. Есть сведения, что с 1744 г. падежи шли почти беспрерывно вплоть до 1767 г. А. Т. Болотов в 60-е гг. вообще пришел к выводу, что почти постоянные эпизоотии вынуждали крестьянство ограничиваться лишь мини* мумом .скота202.


Хотя черноземные и степные районы также подвергались эпизоотиям, однако ущерб здесь был значительно меньше. Больше всего страдал рогатый скот, меньше всего — овцы, крупные эпизоотии которых были в южных районах раз в 20—25 лет. Частично объяснение этому лежит в природно-климатическом факторе — большей сухости климата, постоянных ветрах, отсутствии низких заболоченных пространств и т. п. Однако в историко-культурном плане наибольший интерес представляет опыт организации скотоводства этих районов. Речь идет о хуторском принципе скотоводства. Хуторская система порождена опытом крупного скотоводства южных великорусских и украинских районов. При этой системе крупные поселении, до нескольких сотен и более дворов, сочетаются с рассеянными по периферии многочисленными хуторами. Как правило, на хуторе было несколько (иногда до десятка) жилых строений и большие хозяйственные постройки для скота. Пашенных угодий на хуторах практически не было или было очень мало. Такая система создавала максимальные условия изоляции друг от друга на случай эпизоотий крупных овечьих гуртов, стад крупного рогатого скота и конских табунов. Хуторская система существовала не только в районах Украины, многочисленные хутора были в южных уездах Курской и Тамбовской и особенно Воронежской губ. и др.


Думается, что хуторская система скотоводства сформировалась и под влиянием организации племенного отбора, в частности в коневодстве. Конские табуны были разбиты на сравнительно некрупные косяки, где паслись кобылицы с трехлетними жеребчиками. «Крестьяне в табуны свои старых жеребцов не пускают», — писал знаток коневодства Ф. Удолов203. Естественно, что в подлинном смысле слова племенного дела в крестьянском коневодстве еще не было, но хуторская система создавала оптимальные условия поддержания нормальной плодовитости кобылиц, широкого применения ручного спаривания и т. д.


Помещичьи хозяйства этих районов во второй половине XVIII в. все больше переходили к организации конских . заводов. Вплоть до 60-х гг. конские заводы были преимущественно у казны. Наиболее крупные из них — Хорошевский и Бронницкий под Москвой, Даниловский и Сидоровский в Костромской губ., Гавриловский, Шешковский и Всегодичский во Владимирской, Скопинский и Богородицкий в Тульской и Рязанской губ. и др. К 60—70-м гг. XVIII в. поголовье конских казенных заводов достигало 7—8 тыс. голов. Наряду с селекцией отечественных пород (Богородицкий, Скопинский и др. заводы) на них были лошади шведской, немецкой, английской, испанской, итальянской, арабской, кабардинской, черкесской, персидской и др. пород. В середине XVIII в. было уже около 20 частных, заводов. В 80-х гг. в Московской губ. было 20 заводов, в Ярославской — 6, в Смоленской—10, в Тверской — 44, в Рязанской — 12, в Тульской — 24, в Курской — 29, Орловской — 50 и т. д. В 1776—1777 гг. в Бобровском у. Воронежской губ. был создан Хреновский конный завод А. Г. Орлова, где к концу века с молодняком числилось до 3 тыс. голов. В Воронежской и Тамбовской губ. также было большое число помещичьих конских заводов. Были такие заводы и в Поволжье. Частные заводы занимались в основном отечественными породами, но в. наиболее крупных шла работа с английскими, арабскими лошадьми и т. п. (например, в Авчуринском имении Д. М. Полторацкого).


На заводах вводились и усложненные рационы кормления животных. Применялись витаминные концентраты в виде толченой сосновой иглы. Весной жеребцов кормили горохом, бобами, сухим ячменем, миндалем, парным коровьим молоком. Ожеребившихся маток кормили неделю пареным овсом, поили теплой водой с овсяной мукой, давали соль. Жеребятам давали пареный толченый овес с теплой водой


и молоком, трижды в день — лучшее сено и т. д.204.


Цена породистых лошадей достигала нередко нескольких сотен рублей. Обычные российской породы лошади из помещичьих табунов были сравнительно недороги, хотя значительно дороже крестьянских. Это были рослые и сильные животные. В Калужской провинции, в частности, «помещики от небольших (до 50 голов. — Л. М.) своих конских заводов лошадей продают в Москве от 20 до 70 руб., крестьяне продают лошадей в ближайших городах от 2 до 15 руб». Здесь были и русские, и немецкие, и украинские породы. В Олонецком крае обычная рабочая лошадь стоила 12—20 руб. В Каширском у. крестьянская лошадь стоила 5—7 руб. Столь разная цена зависела от разного качества поголовья, так как в крестьянском хозяйстве выращивали и крупных, и мелких животных, и сильных, и сравнительно слабых205.


С поголовьем рогатого скота в крестьянском хозяйстве в большинстве районов племенной работы не велось, хотя скот был по качеству весьма неравноценный. В нечерноземных районах породы были преимущественно дойные, в отличие от южных черноземных и степных районов, где у коров молоко было часто водянистым и держали их для телят, т. е. для расплода. Это было типичное мясное скотоводство. Телят в Нечерноземье поили молоком лишь в первые недели, иногда до 4—5 мес., постепенно отучая от молока. В степных районах телята и ягнята росли на материнском молоке минимум полгода, а чаще до годовалого возраста. Вследствие этого скот южнорусских областей и Украины был более рослый, что естественно для мясного скотоводства.


При общем развитии северного холмогорского скотоводства как скотоводства элитного (отличавшегося формированием строго определенной масти: пестрочерной и черной с белой головой), предназначенного на товарном рынке сбыта для, улучшения молочного животноводства, в XVIII в. (далее это не прослеживается) была и побочная линия развития, связанная с мясным откормом телят, отбракованным от племенной группы. Это телята с менее развитым костяком, меньшим аппетитом и др. Таких телят (а также барашков) по «давнишней привычке» крестьяне отпаивали свежим молоком до 30—40-недельного возраста, это была единственная их пища. Для изоляции от другого корма телят держали в специальных ящиках или чуланах, в результате при убое получали мясо исключительной белизны. Годовалые телята достигали веса 17—20 пудов206.


Господствующей породой в овцеводстве была овца русская обыкновенная. Она шла как на мясо, так и на шерсть. Стрижка русских овец проводилась дважды: весной и осенью, что делало шерсть более мягкой, хотя и не столь длинной. Шерсть этой породы овец шла на грубые шерстяные сукна, которые главным образом выпускали русские мануфактуры. Во второй половине XVIII в. уже существовала впоследствии знаменитая романовская порода овец, овчина которой обладала выдающимися качествами. В 80-х гг. романовские купцы уже закупали в уезде «бараньи деланные овчины» и «мерлушчатые тулупы», которые шли на Петербургский рынок. Казенные овчарные заводы держали, кроме русских овец, породу «черкасских белых»207, шерсть которых очень ценилась. Один из крупнейших суконных мануфактуристов 80-х гг. XVIII в. И. Осокин считал, что «самые лучшие из русских овец белых и других шерстей находятся в южных урочищах реки Камы по левую сторону ее течения», т. е. в так называемых «закамских горах» Урала. Частично эта порода была и в Татарии. И. Осокин насчитывал у русских овец шерсть семи сортов и шести цветов. Лучшим сортом был подшерсток, или, как его называли в


XVIII в., «:пуш» молодых русских овец, который был даже лучше шерсти испанских овец. «Пуш» старых овец, по мнению И. Осокина, также мало уступал испанской шерсти 208.


Кроме овец русских пород, в Европейской России еще со времен Петра I разводили овец английской породы. Стада этих овец в 60-х гг. столетия были «в некоторых местах вдоль по Медведице реке»209. Шерсть их высоко ценилась на рынке (на месте фунт стоил 20—25 коп., а все руно украинской овцы примерно в это же время стоило 22 коп.). Довольно распространена была и так называемая «шленская» (шлезвигская) порода овец. По данным И. Осокина, в России разводили овец и испанской породы.


Таким образом, по уровню развития скотоводства, практическому опыту, организационным и зоотехническим основам различные регионы России резко отличались друг от друга в зависимости от природно-климатических и экономических условий. В нечерноземной полосе и в некоторых черноземных губерниях в большинстве своем господствовала традиционная система разведения и содержания скота, унаследованная от предшествующих столетий. Развитие скотоводства было здесь целиком подчинено принципам натурального хозяйства, критерию целесообразности. Стремление достигнуть какого-то реально возможного оптимума заставило прибегать к таким усложненным приемам, как зимнее содержание молодняка и коров в жилом помещении. Крестьянин шел на прямые осложнения своего быта во имя целесообразности, не считаясь с затратами труда и неудобствами. Тот же принцип целесообразности превращал обмолот зерна в изнурительную процедуру сбора до последней крохи так называемого гуменного корма для скота. Лишь в сфере помещичьего хозяйства идет процесс резкого возрастания индивидуального опыта, четко прослеживается усиление роли интродукции.


Совсем иную картину, совсем иной механизм, регулирующий методы содержания скота, мы видим в южных черноземных и степных районах. Здесь в большинстве своем совокупность зоотехнических и экономических приемов организации скотоводства была уже подчинена в конечном счете законам товарного производства. Действовали новые критерии в оценке накопленного обществом опыта, отборе более ценных идей и технологий.


От традиционного опыта скотоводства эпохи натурального хозяйства в XVIII в. здесь уже мало что уцелело, хотя в хуторской системе организации скотоводства и были существенные элементы архаики, получившие совершенно новую социально-экономическую основу. Тут уже критерий уровня развития культуры скотоводства получил широкую сферу влияния, реально воздействуя на способ содержания скота и организации скотоводства через рычаги рыночной конъюнктуры. Реальным итогом этого был гигантский поток продуктов скотоводства на север, причем в самом разнообразном виде, начиная от живого скота и кончая мясом, салом, шкурами, кожами, шерстью.


Купечество юга Московской, а также Тульской, Калужской, Рязанской, Орловской, Курской, Тамбовской, Воронежской, Пензенской, Саратовской, Оренбургской и других губерний в качестве важнейшей статьи своих торговых оборотов имело посредническую торговлю рогатым скотом, овцами и лошадьми. Среди крупнейших посреднических рынков были такие, как Кашира, куда выгонялось из малороссийских и южнорусских губерний в год до 16 тыс. голов скота для отправки в живом весе на рынки Москвы и Петербурга и столько же забивалось для первичной обработки. Через Зарайск прогонялось до


12 тыс. голов скота в Москву и Петербург с частичной переработкой на мясо, сало, кожи и т. ;п. Через Коломну проходило до 45 тыс. голов рогатого скота, большая часть которого перерабатывалась на 34 салотопенных заводах. Одной солонины коломенские купцы заготавливали до 400 тыс. пудов. Крупными центрами посреднической торговли скотом были Рязань, Калуга, Серпухов, Можайск и др. В меньших масштабах — Епифань, где, кроме того, был большой конский торг, Мещовск, Лихвин, Венев, Сапожок, Крапивна, Одоев, Пе-ремышль, Козельск, Боровск, где главным образом производились торговые операции с лошадьми, и т. д. Ежегодная продажа в Воронеже достигала 30 тыс. голов крупного и 5 тыс. голов мелкого скота. Купечество Острогожской провинции в крупных размерах закупало в провинции и в донских юртах лошадей, рогатый скот и овец и перепродавало их великороссийским купцам. Овечью шерсть везли непосредственно в Москву 210. Крупный торг рогатым скотом и лошадьми был в г. Бирюч. В Калитву на 4 ярмарки пригоняли табуны калмыцких, казацких и русских лошадей, рогатый и мелкий скот. В переработанном виде на рынки Воронежской губ. к 1797 г. поставляли свыше 150 тыс. пуд. овечьей шерсти, 525 тыс. овчин, 232 тыс. пудов говяжьего мяса, 68 тыс. пудов сала, 40 тыс. пудов коровьего масла и т. д. Продукты животноводства, поступавшие на рынок из Курской губ., в 80-е гг. достигали объема в 600 тыс. руб. Не меньшая доля продуктов скотоводства шла из Тамбовской и через Тамбовскую губ. В Тамбове был крупный торг «табунами лошадей», т. е. оптовая посредническая торговля. Большие партии скота и лошадей продавали в Борисоглебске. В Лебедянь на ярмарки «пригоняют в продажу заводских и табунами казачьих лошадей в бесчисленном количестве». В Козлове «главный торг рогатым скотом, который закупают в Малороссии и в Донской степи». Большая посредническая торговля велась на рынках Пензенской губ. На рынки Поволжья шел поток скота, лошадей и овец из Заволжья, Казахстана. Поволжские города — Дмитровка, Сызрань, Курмыш, Ардатов, Арзамас, Муром — принимали большие партии скота, лошадей и продукты переработки для посреднической торговли. Только в одном Оренбурге к концу века в год через рынок проходило от 30 до 60 тыс. баранов и овец, до


10 тыс. лошадей. По данным комиссии А. Р. Воронцова, через Оренбург и Троицк в 80-е гг. XVIII в. проходило до 4 тыс. лошадей и от 150 до 355 тыс. овец ежегодно 211.


8. Огородничество и садоводство


Как в полеводстве и скотоводстве, в овощеводстве России в XVIII в. происходит резкий перелом в традиционных методах ведения хозяйства. Вполне естественно, что русское крестьянство в большинстве своем занималось овощеводством на основе принципов натурального хозяйства. Вместе с тем в ряде местностей овощеводство поднимается на качественно новый уровень, превращаясь в торговое земледелие с высокой интенсификацией труда.


Поскольку главные затраты труда русского крестьянина поглощало полеводство, овощеводство оставалось на уровне третьестепенного занятия. Крестьянские огороды были, как правило, очень небольшими. В северной половине Тульской губ. «во многих местах в огороде не более 10—15 грядок», в Галицкой провинции «огороды малы».


В. Приклонский сообщает, что в Кашинском у. Тверской губ. каждого овоща «в огороде не в большом количестве». В Переяславль-За-лесской провинции в огородах также «всего по самому малому числу» 224 и т. д.


Ассортимент огородных культур ограничивался наиболее важными в хозяйстве. На выбор сажаемых' овощей влияли и климат, и почва. В Ингерманландии, под Петербургом и Нарвой русские крестьяне сажали на огородах в основном репу и капусту, кроме них огурцы, лук, морковь и свеклу. На юге Олонецкой провинции и в районе р. Свирь каждый крестьянин сажал репу и капусту. «Огурцы почитаются за редкость». Некоторые посадские, т. е. горожане, сеяли морковь и редьку. В Галицкой провинции, в частности, на крестьянских огородах, сажали репу, капусту, морковь, огурцы, лук и чеснок. В Переяславской провинции в о/ородах крестьян были репа, капуста, морковь, огурцы, свекла и прочее, «что кому потребно» 225.


Ведущими культурами крестьянских огородов были, без сомнения, репа и капуста. Репа особенно была популярна в Северо-Западном регионе. Здесь ее, как, впрочем, и во многих регионах Нечерноземья, сеяли не только на огородных землях, но и в поле. Главным же местом успешного выращивания этой культуры были росчисти. Под них выбирались ровные, не низкие участки, где земля была с супесью. После первой вспашки и боронования вывозили навоз, а после периода «пара» снова пахали и боронили. На следующий день жгли связки хвороста («кубыши»). Потом золу или пепел разбрасывали по земле * и тотчас боронили. Через два-три дня была снова вспашка. Иногда пахали еще и еще, добиваясь мелкой структуры грунта. Семена репы брались из расчета на десятину 17 «хлебальных ложек», смешанных с 6 четвериками земли. Сеяли из руки, как хлеб. Кое-где чистые семена брали в рот и с воздухом рассеивали по полю. Наиболее ценными считались семена репы желтого, а не белого или красного цвета. Репа от них родилась особенно крепкой и при хранении не вяла до рождества. Сев был либо накануне 24 июня (дня Ивана Купалы), либо несколькими днями позже. Ранний сев давал репу, негодную для хранения в так называемых репных ямах. Зрела репа к морозам


1224 Труды ВЭО, 1767, ч. VII, с. 95; 1766, ч. II, с. 122; 1768, ч. X, с. 79—82; 1774, ч. XXVI, с. 44.


225 Труды ВЭО, 1769, ч. XIII, с. 27; 1768, ч. X, с. 70, 79—82; 1767, ч. VII, с. 95.


Покрова дня. Урожай достигал 50 четвертей с десятины и больше 212.. Таким образом, в крестьянском огородничестве были культуры, приемы возделывания которых в XVIII в. уже необычайно тщательно отработаны, но требовали огромных затрат труда, оправдываемых тем,, что на огромных пространствах Нечерноземья репа вплоть до конца XVIII в. была «вторым хлебом».


В более южных районах происходит корректировка в наборе наиболее важных овощей. А. Т. Болотов сообщает, что в Каширском у. «репа и морковь весьма редки на огородах». В Рязанской провинции наряду с капустой и репой, морковью и огурцами сажали также свеклу, брюкву, тыкву, редьку, дыни, «а изредка и арбузы». В Оренбургской губ. в районах Яицкого городка, Ставрополя, Уфы и других сажали капусту, огурцы, морковь, редьку, репу, тыкву и горчицу, которые «родятся годом не худо». В Оренбурге были лучшие дыни, семена, которых привозили из Бухары. Огурцы росли здесь длинными — на четверть аршина — и были «очень вкусны солеными». Лучшие арбузы были в районе Яицкого казачьего городка, в Илецком городе и на хуторах 213.


Из «поваренных трав» на крестьянских и посадских огородах росли укроп, тмин, сельдерей, портулак, цикорий, мелкий и песчаный лук, салат и др., появлялась петрушка.


В России, а впрочем, не только в России, исторический процесс развития общественного разделения труда привел к тому, что в XVIII столетии центром овощеводства и садоводства стали преимущественно города, которые в силу тех или иных причин не имели сильно развитой мануфактурной промышленности и ремесла 214. Кроме того,, во многих промышленно развитых городах овощеводство и садоводство также обрели ярко выраженный торговый характер. В Центральной России, кроме собственно городского потребления, овощи везли из города в уезд. В анкете ВЭО по Переяславской провинции прямо отмечено, что овощи крестьяне «более по необходимости покупают в городе». Дмитровские купцы Подмосковья «овощами торгуют в своем, городе и уезде, также отправляют и в ближние города и уезды». В ярославском городе Данилове жители развозят овощи по уезду. В Можайске «капусту и огурцы садят в великом количестве, которые употребляются на продовольствие городских и уездных жителей». В Верее капусту и огурцы садят «для жителей городских и продажи посе лянам в близлежащих уездах» 215.


Торговый характер городского овощеводства неизбежно влиял на агротехнику и агрикультуру. В итоге взаимовлияния стоимостных рычагов и совершенствования агрикультуры постепенно торговое овощеводство городов подчиняется фактору специализации. Так, в Боровске уже в 60-х гг. XVIII в. «главный торг большею частию жителей — чесноком и луком, который родится лутчего рода в таком количестве, что в иные годы с лишним на 4 тыс. руб. отвозят в Москву и в близлежащие города» (Промышленного Центра и Украины). В г. Верее в, конце XVIII в. лук и чеснок производились в громадных масштабах —


сеяли ежегодно до 10 тыс. четвертей. Под посадки лука и чеснока здесь пошли не только все площади городских огородов, но и обширные пространства городских выгонных земель. Верейский лук славился «во всей России лучшим». Крупные партии его везли в Москву, Тулу, Тверь, Ржев, Торжок, Гжатск, Смоленск, Орел, Волхов, Ме-щовск, Козельск, в Белоруссию и Польшу 216, Другой крупнейший центр производства лука — волжский город Романов. Здесь горожане «садят капусту, чеснок, редьку, свеклу, морковь и лук не только для собственного расходу, но и на продажу, так что лук продается в городе и развозится водою и сухим путем ценою не менее до 20 тыс. руб.» Крупный центр овощеводства — подмосковный город Дмитров. Природно-климатические условия и рыночная конъюнктура, или, как говорили в XVIII в., «в рассуждении грунта и положения» места, были здесь наиболее благоприятными для производства лука, чеснока, капусты и огурцов, «знатное количество для продажи отвозилось в соседственные города и посады». Неменьший торг дмитровские купцы-огородники производили мятой217. Во .владимирском городке Лух большинство жителей имело «пропитание... от черных огородных работ», а объектом торговли — «лук, чеснок и протчей овощь» 218. Приокский город Муром специализировался на иной огородной культуре: «всему гражданству общий промысел состоит в огуречных огородах. Огурцы у муромцев разделяются на зеленцы и семенники. Зеленцы употребляют они для домашних расходов, а семенники попускают лежать на грядках до самой их спелости. Потом, разбивая, собирают семена и распродают в окрестные города и села на вес. И пуд семян от двух до восьми руб. продается». П. С. Паллас отметил, что в Муроме сажают также «множество поваренных трав» 219. Славился своими огурцами в 60-х гг. века г. Владимир. Подмосковный Можайск специализировался, пожалуй, на самых важных овощных культурах. Наиболее крупным городским центром торгового овощеводства был Ростов Ярославский. Здесь торговое овощеводство имело также многоплановый характер, занимая обширную низменность возле оз. Неро. Тут и важнейшие поваренные травы, тут и капуста, огурцы, тут и опыты по внедрению так называемого «кинаре-ичного семени», по вкусу напоминавшего современникам «сарочинское пшено». Наиболее важными культурами был лук, чеснок, огурцы220. Продукция ростовского огородничества шла прежде всего в Ярославль, поволжские города и города Промышленного Центра.


Как уже говорилось, рыночная конъюнктура и благоприятное расположение некоторых сел, деревень и даже районов во второй половине XVIII в. привели к практически полному отказу от традиционного зернового полеводства и переходу к торговому овощеводству. Во многих ближайших к Москве селениях «упражнялись в сажании огородных овощей... так, что во многих селениях .почти все поля обращены в огороды». В Верейском у, некоторые села специализировались на разведении чеснока и лука. В ростовском селе Поречье и других, по берегам озера Неро торговое огородничество стало основным типом земледельческих занятий 221.


Традиции огородничества, земельная теснота, обилие опытных умельцев-огородников привело к практике отхода профессионалов-ого-родников в другие районы. Так,*обитатели заштатного городка Петров-ска, близ Ростова, имели промысел: «отъезжая в Петербург, Ригу и Ревель, где, нанимая сады и огороды и оные обрабатывая, торгуют там садовыми и огородными произрастаниями, в чем по большей части и: занимаются» 222. Весьма вероятно, что эта практика привела и к распространению влияния культуры огородничества ростовцев. Поэтому пристального внимания заслуживает агрикультура возделывания важнейшего продукта огородничества, практикуемая русским населением в Копорском у. и, видимо, вообще в Ингерманландии. Главным-товаром, идущим из здешних сел в Петербург, Нарву, Кронштадт и др. города, была копорская белокочанная капуста. Возделывали ее на тучной, мягкой и не очень мокрой земле. Песчаные и глинистые грунты не годились. На старых капустниках землю пахали четыре раза,, унавоживали мелким навозом. Причем перед вывозкой навоза пахали и' бороновали, а тотчас после вывозки и разбрасывания навоза «подпахивают и заборонуют». Перед «сажкой» пахали и бороновали в четвертый раз. Потом делали гряды и ровняли их лопатами. Сажали, рассаду капусты в третьей декаде июня (на Иванов день — 24 числа, или на Петра и Павла — 29), обычно вечером, делая колышком ямки в расстоянии друг от друга «на ведро». Сажая рассаду в ямки, тут же поливали из ведра ковшом или уполовником. Предпочитали сажать в сухую землю. Потом шел полив в течение 3 суток по вечерам. В жаркую погоду поливали дважды в день (утром, «когда роса обвалится», и вечером, «когда перед закатом роса начинает засыхать»). Больше капусту не поливали до самой осени, считая, что от полива омывается корень, а капустный лист синеет и блекнет. Если очень-сильно пошли сорняки, делалась однократная прополка. Таким образом, были созданы сорта белокочанной капусты, которые требовали минимального-ухода. Борьба с главным вредителем капусты — капустным червем — шла главным, образом вручную: его собирали и. сжигали. Самая «сильная» капуста, которую не брали черви, была на лядинах и росчистях. Там землю удобряли пережиганием кубышей, т. е. вязок хвороста. «Случается, — писал современник, — что и до трех раз пережигают», «а коли дерн толст, то и топором его рубят, чтоб землю сделать мельче и рыхлее» 223. Спела капуста к стуже около Покрова дня. Тогда ее срубали, а отходы прессовали тут же в поле в особые кучи, огражденные тыном, туда лили теплую воду и ставили гнет. Это был корм скоту, «а по нужде и людям». Капусту в основном квасили на зиму.


Часть кочанов капусты хранили, а весной их высаживали на семена. Капустные рассадники делались на старых грядах величиной 3 сажени на 1,5 аршина (5x1 м). Гряды ровняли лопатой, потом жгли на них дерн и хворост. Далее очищали граблями, оставляя ровный слой пепла, иногда гряды слегка мели метлой. Сеяли семена на ровный слой пепла (одна «хлебальная лошка» семян с шестью горстями земли на гряду). Семена покрывали черной землей слоем в 2 пальца толщиной. Поливали лишь .тогда, когда покажутся ростки, а далее по вечерам ежедневно (иногда дважды в день) до тех нор, пока листьями рассады не покроется земля 224. Главный вредитель рассады— мошка. Ее отваживали либо посыпкой пепла вокруг растений, либо опрыскиванием (раствор готовился из листьев лопушника с куриным навозом).


Помимо белокочанной капусты на рынки русских городов поступала и краснокочанная капуста (в XVIII в. ее называли «черной капустой»). Так, в конце века в Коломне на огородах выращивали наряду с огурцами, хреном, картофелем «белую и черную капусту» 225. Кроме того, возделывалась зеленая и желтая савойская капуста. Из подвидов цветной капусты в XVIII в. особое распространение получил так называемый брунколь, или бронколь. Лучшей рассадой ее считалась кудрявая и темная цветом. По достижении половины обычного роста надламывали сердечко, чтобы растение дало больше отростков. Урожаи цветной капусты лучшими были также на «кубышах» 226. Из других сортов капусты можно отметить возделывание кольраби и др.


Производство огородных работ отхожими огородниками было распространено не только в районах Северо-Запада России, но и на мало освоенных плодороднейших землях Юга. Так, в Воронежской губ. в Павловской крепости многие пришлые огородники «на наемной земле сажали огурцы, дыни, арбузы и продавали в Москве и других городах». В черноземных и степных районах Юга России огородничество почти сразу же стало превращаться в полевое овощеводство. Еще для 60-х гг. века по Острогожской провинции очень точно подмечено, что «дыни, арбузы сеются довольно и в огородах, и в полях, и по степям» 227 К


На городских огородах и в помещичьих хозяйствах во второй половине XVIII в. появилось множество новых сортов и видов овощных растений и поваренных трав, что свидетельствует о резком увеличении доли и влияния на агрикультуру индивидуального опыта.


Процесс интродукции в XVIII в. дал России уже упомянутые кольраби и савойскую капусту, баклажаны, пастернак, петрушку, лук-порей, рокамболь, сельдерей пахучий, сахарную (белую) свеклу, подсолнечник, тмин, фенхель, эстрагон, шалфей, мяту перечную, вайду, морену красильную, шпинат и др. Возделывались «сахарный» горох, спаржа, которая была широко распространена и в диком виде «добротно не хуже... огородной», турецкие и русские бобы, скорцинера, сахарный корень и др. А. Т. Болотов был среди первых энтузиастов посевов английской горчицы, в 90-х гг. в Москве уже продавали горчичное масло 228.


Процессы интродукции были особенно ярко выражены в южных районах России, с наиболее благоприятными условиями для возделывания многих европейских средиземноморских и восточных культур. Еще Петром I под Воронежом был устроен огромный сад, «где чинены были разные опыты, дабы усмотреть, могут ли в сих странах произрастать полезные плоды, растения, виноград и другие травы» 243. Такой же опытный питомник был и под Азовом.


В Самаре, сообщал современник, жители «издавна садят в огородах своих называемый у нас стручковый или астраханский перец, который именуют у нас более горчицею». Семена перца, похожие на чечевицу, предварительно проращивали, потом сеяли, как капустную' рассаду, и поливали дважды в день, утром и вечером, в течение 12 дней. По достижении растением высоты в четверть аршина (18 см) пересаживали в мягкие гряды как капусту. Ежедневный полив продолжался до снятия урожая. В Самаре сбор перца достигал 1500— 2000 пудов. Пуд красных стручков жгучего перца стоил 2—2,5 руб. Большие стручки были длиной около 15 см. Погодные условия застав-ляли иногда снимать перец недозрелым и вносить дозревать на полатях в избе. Зрелый перец обычно перерабатывали (сушили, толкли в ступах). Расходовали перец экономно — стручок в месяц 244.


Сугубо торговый характер имело и русское садоводство. Дворянские фруктовые сады нередко в несколько сотен и тысяч деревьев сдавались на откуп перекупщикам, которые, как правило, были опытнейшими садоводами. В одном из наказов приказчику конца 60-х гг. четко определена доходность хорошего сада: «всем известно, что иногда такой же доход получается с них, как и с целой хорошей деревни». В словаре Аф. Щекатова, в частности, говорится, что у дворян; Рязанского, Пронского, Зарайского у. «плоды садовые покупают коломенские и зарайские купцы, которые немалую часть своего торга составляют» 245.


Основной товар садоводства нечерноземной полосы России — яблоки. Их разводили даже в Олонецкой провинции. В Ярославле «многие, имея в своих садах яблоки, вишни, смородину и малину... употребляют в продажу» 246. По мнению А. Т. Болотова, яблони и некоторые другие садовые деревья любят тяжелые, унавоженные земли. Именно такие земли преобладали в междуречье Оки и Волги, где и сосредоточены были наилучшие в Нечерноземье фруктовые сады. В частности, в Калуге было огромное количество садов, из которых «пространнейший и богатейший здесь так называемый Шемякин сад в заверхней части (города. — Л. М.), в котором всякие дерева, как-то: сливы, груши, вишни, абрикосы и прочие ежегодно богатые плоды производят». От одних яблок, отправляемых в Москву, доход бывает «более нежели на 200 тыс. рублей». Обширные сады были в Коломне, где делалась «самая лутчая из разных плодов сахарная пастила». В садах Рузы,. Вереи, Гороховца, Серпухова, Вязниковской слободы росли яблоки, сливы, крыжовник, смородина 247.


истории Восточной Европы. 1968 г. Л., 1972, с. 193; Труды ВЭО, 1773, ч. XXV, с. 54, 60; 1796, ч. II, с. 312.


243 Г м е л и н С. Г. Указ. соч., ч. I, с. 153.


244 Труды ВЭО, 1795, с. 66—69.


245 Труды ВЭО, 1770, ч. XVI, с. 163; Щекатов А. Словарь географический государства Российского, ч. V, стб. 475.


246 Труды ВЭО, 1769, ч. XIII, с. 27; ЦГВИА, ф. ВУА, on. III, д. 19 178, л. 3 об.


247 Труды ВЭО, 1791, ч. XIV, с. 324; ЦГВИА, ф. ВУА, on. III, д. 18 752, л. 14;


Огромное количество садов было в городах черноземных губерний России (Орле, Мценске, Ливнах, Курске, Воронеже, Тамбове и др.)* С. Г. Гмелин, проезжая Воронеж, отмечал, что, кроме садовых плодов (яблок, груш, вишен), их было полно и в ближайших лесах, а лесная вишня шла на производство «вишневки» 248.


В XVIII в. были уже сложившиеся принципы выращивания и ухода за плодовыми деревьями. Производство саженцев являлось уже специализированным видом садоводства. В частности, в Вязниковской слободе Владимирской губ. многие занимались «рассаживанием яблонных и вишневых деревьев» 249. Садовые участки обильно удобряли навозом. Отпрыски регулярно срезались. По окончании активных обменных процессов в деревьях производились работы по формированию кроны. Борьба с вредителями велась главным образом путем сбора гнезд с личинками и окуриванием фруктовых деревьев. «Курево разводили с вечера, смотря по ветру». Топливом был навоз или сырой хворост. Там, где это не помогало, червей собирали и давили, подсыпали под плодовое дерево слой золы, весной ощипывали старый лист. И все же вредители наносили большой урон урожаю. Как уже говорилось, опытнейшими знатоками садоводства были откупщики, которые обычно ранней весной уже присматривали сады, заключая договоры или сделки в период цветения. По состоянию, цвету, наличию или отсутствию пятен на завязях и бутонах (так называемых «яблочных пупышей») откупщик точно оценивал шансы на урожай и назначал цену. Неурожаю фруктов из-за вредителей, червей весьма способствовала ранняя, теплая и сухая весна. И наоборот, дождливая и прохладная весенняя погода сулила богатый урожай 250.


Особо высоким уровнем садоводства (особенно яблоневого) отличались селения в низовьях Оки. Наиболее интересно садоводство д. Изболотской, располагавшейся в 30 верстах ниже знаменитого промыслового села Павлова. Здесь сады разбивали «на ключистых уступах речных берегов», что создавало особый микроклимат, защиту от ветров и солнечный обогрев. Здесь были поистине искусные садовники, которые вывели выдающийся сорт яблок, называвшийся «кирев-ские». Величина их достигала размера ребячьей головы, а вес доходил до 4 фунтов, т. е. свыше 1 кг 600 г. Этот сорт широко размножался прививками. «Когда деревцо весною пустит отпрыски, то под* резывают его с одного разу вострым ножем поближе к земле на-кось; ■наставливают на остальной комель отборную, столь же толстую и также на-кось отрезанную ветвь от яблони хорошаго рода... Облепив прививок мастью, составленной из топленого масла и серы, перевязывают. Если же прививка не удастся по желанию, что однако ж случается редко, то следующей весной прививают другой насадок. В четвертое лето приносят обыкновенно сии деревья уже и плод»251. Вполне понятно, что такие сады охотно брались откупщиками на откуп. Они сами караулили плоды, снимали и транспортировали на рынки. Хозяева садов деревни Изболотской вкупе с господским садом имели 'ежегодный доход от 8 до 10 тыс. руб.


д. 18 861, ч. X, л. 13 об.; д. 18 860, л. 57, об.; д. 18 862, ч. I, л. 2, ч. IX, л. 2, ч. X, л. 4 об.; Топографическое описание Владимирской губернии.., с. 62, 98.


248 Гмелин С. Г. Указ. соч., ч. I, с. 154.


249 ЦГВИА, ф. ВУА, on. III, д. 18 860, л. 57—57 об.


250 Труды ВЭО, 1780, ч. XI, с. 4, 26, 30, 39.


251 Примечания, служащие к познанию домостроительства и состояния мест, по рекам Клязьме, Москве и Оке лежащих. — Академические известия, 1780, апрель, с. 493—495.


Многие города Владимирщины специализировались на разведении вишневых садов. Особенно много их было в Суздале и Владимире. В 80-х гг. века жители Суздаля преимущественно занимались «торговлей и разведением садов, особливо вишневых, из коих ягоды и сок, из сих ягод выжатой в сделанных нарочно для того станах, отвозят для продажи в Москву.». Доходы в зависимости от размера сада колебались от 50 до 500 руб. Местная агрикультура во Владимире создала четыре сорта вишен: «васильевская», «родительская», «кулачиха» и «кислиха». Сады по характеру планировки были «нерегулярными, наподобие лесного дикого кустарника». В период созревания садов охрану от птиц несло множество сторожей, сидевших на специальных вышках-помостах, называвшихся «клячугами». От них в разные стороны к деревьям и над деревьями было протянуто большое число веревок, увешанных для бряцания и грохота осколками стекла и другими деталями 229.


В южных районах России особый интерес представляет разведение таких фруктов, как абрикосы, которые выращивались в Черкас-ске на Дону, Азове, Астрахани и др. южных городах. В Астрахани абрикосы называли «курегами», в Черкасске— «серделами». В Чер-касске начали сажать миндаль. В тех же городах разводили и персики. В Астрахани они были особенно крупными и вкусными. Были они и в Черкасске, где звались «шипталами». Широкое распространение-в черноземных и южных степных районах России в XVIII в. получил виноград. Выращивались главным образом столовые сорта винограда. Виноградные сады были в Воронеже, Глухове, у русских однодворцев Харьковской губернии, в Святогорском монастыре на Донце,, в казачьих станицах Усть-Медведицкой и Цимлянской. Виноград разводили повсеместно от устья Цимлы и до Азова и Таганрога. На


Нижней Волге виноградные сады были в Царицыне и селах Верхняя


Кулалина и Верхняя Добринка 230. Однако особенно много винограда было в Астрахани. Здесь, как и во многих других местах, разведение винограда повелось с Петра I, который выписал в Астрахань для казенных садов все наиболее известные сорта европейского винограда и опытных виноградарей. К 70-м гг. в Астрахани насчитывалось около* 20 сортов винограда, главным образом столовых. С 80-х гг. казенные сады перешли в руки частных предпринимателей-помещиков. Да и в целом виноградарство было главным образом в помещичьих садах. Г. Радинг писал, что в 80—90-х гг. в Астрахань «за вкусным виноградом от всех мест... приезжают и оный по всей России, также за границы развозят в великом множестве». Широкий сбыт винограда имел прямое влияние на агрикультуру: большинство сортов — жесткокожие, годные для дальней транспортировки. Пуд лучшего винограда в Астрахани стоил в начале 90-х гг. три рубля 231.


Агротехника виноградарства в Астрахани в общих чертах сводилась к следующему. Черенки виноградных лоз срезали осенью и прикапывали в ямах, покрытых тростником и сеном от морозов. Весной для посадки черенков делался ровик, наполненный хорошей землей, смешанной с навозом. Черенки сажали не вдоль ровика, а поперек — концами наружу, т. е. в сторону. Далее следовал обильный и постоянный полив. Через год или два молодые виноградные лозы пересаживали в землю собственно виноградника. Существовал и прием отводок от лозы, когда отводки пригибали в аналогичный ровик, сделанный вдоль «многолозных виноградин», и закрывали унавоженной землей, «чтобы концы торчали наружу». И снова идет ежедневный обильный полив. Через год отводки можно было отделять «от матери». На зиму все виноградные лозы в Астрахани прикапывались сеном и землей. Весной их разрывали, очищали от земли и привязывали поперек к тычкам или шестикам, иногда делали из них крытые аллеи, создавая тень от солнца для будущих кистей винограда, далее до созревания применялся беспрестанный полив и частая прополка. Для отпугивания птиц жгли высокие костры, зачастую нанимая для этого детей 232.


Кроме столовых сортов, в Астрахани, как и в других местах, в конце века все чаще разводили виноград для изготовления вина. В астраханских помещичьих садах в виде опыта создавались небольшие партии вин. Илья Григорьев делал черное густое вино типа «понтиак», Яков Овчаркин — типа сиракузского красного муската, купец Иван Попов — из кишмиша вино типа шампанского. Шампанское делали в XVIII в. в станице Цимлянской 233.


Таким образом, овощеводство и особенно садоводство и виноградарство в России в районах с русским населением было на весьма высоком агрикультурном и агротехническом уровне. Здесь активно проявлялись новые по сравнению с феодальной эпохой факторы, воздействующие на культуру садоводства и овощеводства, создающие условия для ее постоянного совершенствования и роста.


9. Агрономия и сельскохозяйственная практика


XVIII век был переломным в истории культуры сельскохозяйственного производства. Это проявлялось в постепенном возрастании


роли индивидуального опыта в сельскохозяйственной практике, конечным импульсом которому было могучее влияние процесса общественного разделения труда и роста товарного производства. Менялся и


сам характер индивидуального опыта: усложнялась его структура, более многообразными и действенными становились его проявления.


В качестве одной из важнейших функций этого опыта выступает процесс интродукции, развивавшейся в XVIII в. особенно активно. Интродукция обретает формы не стихийной, а целенаправленной деятельности тогда, когда становится частью формирующейся со второй половины XVIII в. агрономической науки. В это время агрономия в России переживала этап, который Ф. Энгельс характеризовал так: «...знание стало наукой, и науки приблизились к своему завершению, т. е. сомкнулись, с одной стороны, с философией, с другой — с практикой»234. Агрономическая наука и практика дают более широкий


простор развитию индивидуального опыта, влияя на культуру сельского хозяйства, оттесняя опыт традиций на второй план. Вместе с тем оттеснение традиционного опыта опытом науки — процесс настолько крупномасштабный и продолжительный, что сколько-нибудь ощутимые сдвиги в культуре сельского хозяйства реально проявляются лишь спустя многие десятилетия. XVIII век — начало этого фундаментального и длительного процесса. Именно в XVIII столетии агрономия и сельскохозяйственная практика особенно сильно ощущали воздействие (в самых разнообразных аспектах) принципов русской агрикультуры и агротехники. Уже тогда в конечном счете проявляются полная бесперспективность механического копирования западноевропейского опыта агрономии и насущная необходимость поиска драгоценных крупиц в местной агрикультуре и агротехнике. В целом этот этап, который можно назвать этапом внутриутробного развития агрономии, является неотъемлемым элементом истории русской сельскохозяйственной культуры.


В условиях господства крепостничества идеи в области агрономии были направлены на подъем в первую очередь помещичьего хозяйства, а авторы их принадлежали в основном, к господствующему классу. В силу объективных социально-экономических причин наиболее восприимчивым, к новому в агрикультуре оказалось дворянство, точнее та его часть, которая стремилась приспособиться к растущим потребностям рынка. Влияние формирующейся агрономической науки на крестьянское хозяйство было незначительным, крестьяне следовали многовековому опыту, который закреплялся в процессе повседневного труда и передавался через семью и сельскую общину 235.


Крестьянин, обладавший исторически достигнутыми навыками и опытом, определенными представлениями о природной среде, которые, он учитывал и использовал в процессе труда, оставался главной производительной силой в сельском хозяйстве. В отборе, формировании, сохранении и передаче способов и приемов ведения крестьянского хозяйства особенно велика была роль семьи, которая являлась не только родственной, но и производственной общностью. Поэтому на детей крестьяне смотрели как на помощников, а в будущем полноправных участников в нелегком крестьянском труде. «Дети у крестьянина богатство, но смолоду приучай их к труду», — гласила крестьянская мудрость. Воспитание трудовых навыков в крестьянской семье начиналось с раннего детства. «Малолетние ни девочки, ни мальчики праздно не шатаются, первых от 8 лет сажают за гребень, а мальчики за отцами боронят, скотину на водопой гоняют, и прочие работы по их возрасту отправляют» 236, — встречаем в ответах на анкету Вольного экономического общества (ВЭО). Старшие в семье передавали младшим трудовой опыт и навыки непосредственно в процессе трудовой деятельности 237. Перечень трудовых навыков, необходимых для


258 Н. И. Вавилов, оценивая восприимчивость агрономических знаний крестьянским хозяйством в начале XX в., отмечал, что «нищее, отсталое, раздробленное, мелкое, индивидуальное хозяйство отличалось малой усвояемостью агрознаний; «поглотительная способность» его в отношении науки была поразительно мала, спрос на науку был ничтожным». — Вавилов Н. И. Избранные труды, т. V. М. —Л., 1965, с. 462. ™


крестьянского сына, содержится в одном из рукописных сборников середины XVIII в.: «...аще рожденный во крестьянском чине, когда дойдет до лет 10, надлежит отроку иметь старание такое: чем бы мог век прожить смотреть у отца своего, как соху на дело пахотное употребить и как сошники к сохе присаживать к паханию земли, та ко ж как борону уставливать, к тому иметь подобает как состроить хомут, как косу в кузнеце на древо присадить или секиру на рубку в лесу дров в кузнице сковать... тако ж подобает от юной версты человеку ходить о скотине»238.


В глазах общественного мнения крестьянского мира предметом для подражания молодежи был умелый и трудолюбивый хозяин, имеющий все необходимое в доме своем. «Кто пахать не ленится, у того хлеба больше родится»; «лес сечь, не жалеть плеч»; «рано вставать, то не потеря, а поздно вставать, то самому стыдно себя»; «хочешь от сохи разжиться, умей ее сам и исправить» 239. В этих и других пословицах XVIII в. запечатлено крестьянское отношение к труду, его нравственная оценка, не совпадающая с представлениями большинства помещиков, считавших крестьян ленивыми и неумелыми.


Представления русских помещиков первой половины XVIII в. о ведении хозяйства и возможностях его рационализации при всех частных отличиях имеют много общего. В помещичьих инструкциях этого времени вопросам культуры сельскохозяйственного производства уделяется гораздо больше внимания, чем в памятях и наказах приказчикам в XVII в. Не полагаясь только на обычай, землевладельцы стремятся регламентировать эту сторону жизни вотчины 240. Главная цель, которую преследовали авторы инструкций, повысить доходность своих имений. Но пути достижения этой цели, предлагаемые помещиками в первой половине XVIII в., еще традиционны. Так, в инструкции Н. Г. Строганова рекомендовалась двукратная вспашка перед посевом: «вспарить и, вспаря, заборонить, и ежели в которых местах земли плохи и не мяхки или новороспашные, такие пахат’ь вдругорядь и боронить, и, забороновав, сеять»; о необходимости зяблевой (осенней) вспашки под яровой хлеб писал В. Н. Татищев 241. В это время существовали несколько преувеличенные представления о нормах высева. Считалось, что чем больше высевалось семян, тем выше должен быть урожай. А. П. Волынский в инструкции своему дворецкому писал: «...и та худоба у нас, что редко сеют хлеб, ржи на деся* тину по четверти, овса по полторы, ячменя по‘полторы, пшеницы по четверти» 242. Помещики предлагали нормы высева на десятину от двух до четырех четвертей. В сроках сева больше полагались на земледельческую практику и крестьянский опыт: «сунуть голую руку в закром в семена, и есть ли оне горечи, то время пришло их сеять». Яровые сеяли сыромолотными семенами под соху и сразу же заборо-нивали. У Н. Г. Строганова озимую рожь на мягких почвах запахивали сохой без последующего боронования. Предложение В. Н. Татищева после сева прижимать землю катками и поливать навозной водою в других инструкциях первой половины XVIII в. не встречается.


После появления всходов на барских полях проводилась прополка. При ощущавшейся все сильнее в нечерноземной полосе «выпахан-ности» полей большое значение помещики придавали удобрению. Навоз рекомендовали собирать в ямах на скотных дворах, смешивая с соломой, хворостом, прелыми листьями. Вывозить навоз в поле советовали в начале июля, разбрасывать по полю и тут же запахивать, «чтоб из того... навозу... напрасно солянишного жару и от ветру влаги не вытянуло» 243. Это требование в дальнейшем повторялось в статьях и заметках корреспондентов ВЭО.


Единственной системой земледелия,, которая упоминается в инструкциях первой половины XVIII в., было трехполье. Только В. Н. Татищев писал о необходимости разделения поля на четыре равные части: «первая будет с рожью, вторая с яровым, третья под пар, четвертая для выгону скота». При недостатке удобрений ежегодное чередование четырех полей позволило бы в более короткий срок удобрить всю землю. При полном равнодушии других помещиков к орудиям сельскохозяйственного производства В. Н. Татищев рекомендовал заменить соху плугом, а хлеб убирать специальными граблями. По своим агротехническим требованиям В. Н. Татищев шел гораздо дальше своих современников 244.


На скотоводство в помещичьих хозяйствах дворянство смотрело как на важную отрасль, от развития которой зависело хлебопашество. «Скота ж иметь столько, чтоб всю землю в одном поле унавозить было можно», — замечал В. Н. Татищев 245. Вопросы содержания, кормления и ухода за скотом и птицей были разработаны в инструкциях очень подробно. Основные наставления приказчикам Н. Г. Строганова, А. П. Волынского, В. Н. Татищева, П. А. Румянцева и других помещиков сводились к требованию чистоты животных и помещений, содержанию скота зимой в теплых хлевах, заботе о его породах, изо< ляции больных животных, профилактическом окуривании можжевельником. Все это было хорошо известно крестьянству районов товарного животноводства. В помещичьих инструкциях богатый народный опыт получил своеобразное обобщение.


Накопленный и обобщенный в вотчинных инструкциях положительный опыт не выходил за границы отдельных вотчин, а важные вопросы изменения системы полеводства и введения новых сельскохозяйственных орудий мало интересовали землевладельцев. Но уже в первой половине XVIII в. в определенных кругах русского общества пробуждается интерес к состоянию сельского хозяйства в других странах. Так, в 1738 г. вышел перевод с немецкого книги под названием «Флоринова экономия». О популярности этого обширного справочника по сельскому хозяйству свидетельствует то, что во второй половине века он четырежды переиздавался 269. Книгу Губертуса «Экономическая стратагема», в которой разбирались многие вопросы ведения земледелия и скотоводства, перевел в 1747 г. М. В. Ломоносов. «Лифлянд-ская экономия» (так была названа в переводе книга) являлась руководством по организации крупного помещичьего хозяйства. Интерес к сельскому хозяйству, понимание его нужд проявлял М. В. Ломоносов и позднее. Незадолго до смерти в работе «Мнение о учреждении Государственной коллегии земского (сельского) домоводства» им была высказана идея создания научного учреждения для разработки вопросов сельского хозяйства 270.


В 60-е гг. XVIII в. наметившиеся в первой половине столетия первые шаги на пути пропаганды сельскохозяйственных знаний получили новое развитие. Вопросы сельского хозяйства, призванного обеспечивать всевозрастающие общественные потребности в продовольствии и сырье, стали впервые предметом обсуждения на страницах специальных журналов. С 1766 по 1800 г. в России издавалось шесть журналов, посвященных сельскому хозяйству. Только 52 части «Трудов Вольного экономического общества» и 40 томов «Экономического магазина» (не считая других изданий) могли составить солидную библиотеку по сельскому хозяйству и «домостроительству». «Труды ВЭО» издавались значительным для того времени тиражом — 1200 экземпляров, а впоследствии — 2400 экземпляров, по цене 50 копеек за каждую часть, а с 1771 г. — по 40 копеек271.


Большую роль в распространении передовых методов ведения сельского хозяйства сыграли «Вольное экономическое общество к поощрению в России земледелия и домостроительства» и его «Труды», в которых печатались сочинения первых русских агрономов А. Т. Болотова, И. М. Комова, М. Е. Ливанова, В. А. Левшина и других. ВЭО было образовано в Петербурге в 1765 г. В числе его создателей и первых членов были Г. Г. Орлов, Р. И. Воронцов, И. Г. Чернышев, А. И. Черкасов, А. А. Нартов, А. В. Олсуфьев, Г. Н. Теплов, И. И. Тау269 Л ь в о в А. Попытка Петра I к распространению среди русского народа научных сельскохозяйственных знаний. — Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1892, кн. I, отд. III; Алефир,енко П. К. Указ. соч., с. 524—525. По-видимому, традиционность основных положений, высказываемых во «Флори-новой экономии», близких большинству русских помещиков, надолго определила круг ее постоянных читателей. Так, в конце века эту книгу читали в Ростовском уезде мелкопоместные помещики, далекие от каких-либо сельскохозяйственных новшеств. — Дневник П. О. Яковлева, ч. III. — ГБЛ, ОР, ф. 178, № 3487, л. 25.


270 Ломоносов М. В. Полн. собр. соч., т. 6. М., 1952, с. 411—413; Берков П. Н. М. В. Ломоносов и «Лифляндская экономия».— В кн.: Ломоносов. Сборник статей и материалов, т. II. М.—Л., 1946, с. 271—276.


271 Н е у с т р о е в А. Н. Историческое разыскание о русских повременных изданиях


и сборниках за 1703—1802 гг. Спб., 1874, с. 276—277, 526—527; Сивков К. В. Вопросы сельского хозяйства в русских журналах XVIII в.— В кн.: Материалы по истории земледелия в СССР. Сб. I, с. 553—613.


5 Очерки русской культуры XVIII века 129


берт, Т. И. фон Клингштет и другие. Главной своей целью общоство провозгласило: «...все полезные и новые в земледелии и экономии, чужестранными народами поныне изобретенные, и опытами уже изведанные материи, прилежно собирать и сообщать любезным своим согражданам... Также... подробно узнать внутреннее состояние здешних провинций, открыть их недостатки, и изыскать полезные к отвращению тех недостатков средства» 246. Эмблемой общества избраны были пчелы, несущие мед в улей, на рисунке была надпись «полезное».


Создание общества отвечало задачам политики просвещенного абсолютизма и интересам дворянства. Екатерина II специальным рескриптом одобрила устав и девиз общества и пожаловала ему шесть тысяч рублей. ВЭО возникло как чисто дворянская организация, заботящаяся о повышении благосостояния помещиков. Противопоставление просвещенного помещика невежественному крестьянину звучит с первых страниц «Трудов ВЭО»: «Науками и опытами просвещенный человек гораздо более имеет способности делать полезные наблюдения, нежели тот, который ежедневно отправляет только сельскую работу своими руками наподобие махины» 247. Продворянская направленность общества несколько затушевывалась в уставе фразами об общем бла: ге всех сельских жителей и планами широких экономических исследований.


В обязанности членов общества входило «делать верные опыты,, касающиеся до домостроительства, земледелия, бережения и размножения лесов и всяких растений, скотоводства», сообщать об их результатах, присылать свои собственные сочинения и переводы иностранных трудов по экономии, представлять изобретения разных машин и инструментов, содействовать организации земледельческих школ,, выставок и конкурсов 248. Среди членов ВЭО были известные государственные деятели последней трети XVIII в. — Г. А. Потемкин, Р. И. Воронцов, К. Г. Разумовский, А. А. Вяземский и другие. За редким исключением они не выступали в качестве авторов статей «Трудов ВЭО». Другую группу составляли ученые агрономы и практики, чьи сочинения печатались на страницах «Трудов ВЭО» — А. Т. Болотов, И. М. Комов, П. И. Рычков, А. В. Олишев, В. А. Левшин и др. Академики А. и Л. Эйлеры, П. С. Паллас, Ф. И. Гмелин, И. И Лепехин, В. С. Крашенинников, И. Я. Озерецковский, А. А. Нартов также входили в число членов ВЭО. В члены и корреспонденты ВЭО с 1765 по 1800 г. было-принято 692 человека 249.


Сбор сведений о состоянии земледелия и пропаганда передового' отечественного и западноевропейского опыта стали основными направлениями работы ВЭО. Одним из первых шагов на этом пути была анкета (программа) Т. И. Клигштета, состоявшая из 65 экономических вопросов. Опубликованные ответы (их было около 30) касались отдельных уездов и провинций и содержали интересную информацию. Позднее ВЭО обращалось неоднократно к своим членам и читателям-«Трудов» с предложениями присылать различные хозяйственные описания или ответить на конкурсные задачи. В 1766 г. в качестве конкурсной темы предлагался животрепещущий вопрос: «что полезнее *


для общества, чтоб крестьянин имел в собственность землю, или токмо движимое имение, и сколько далеко его права на то или на другое имение простираться должны». Среди конкурсных задач были и такие — составить наказ управителю (1768 г.), сколько земли необходимо иметь крестьянину на тягло (1771 г.), как лучше распределить летние и зимние работы крестьянина и его семьи (1780 г.), указать средство к уничтожению чересполосицы (1804 г.), что выгоднее для помещиков и крестьян: барщинное или оброчное хозяйство (1809 г.) и др. За первые сто лет существования общества было объявлено 246 конкурсных задач 250.


Большое внимание уделяло ВЭО вопросам культуры земледелия. Наиболее полно и всесторонне ‘для своего времени они были поставлены в работах А. Т. Болотова (1738—1833). Оценивая вклад Болотова в развитие русской агрономической науки, советские исследователи отмечают не только его заслуги в агрономии, плодоводстве и биологии, но и определенное влияние его идей на практику земледелия 251. Многочисленные собственные наблюдения, знание крестьянского опыта и знакомство с западноевропейскими агрономическими теориями позволили Болотову заложить фундамент отечественной агрономической науки. Важнейшими условиями для успешного хлебопашества он считал: знание свойств и качеств земли, ее удобрение, тщательную обработку и подготовку земли к посеву, семена, уход за посевами, уборку и хранение семян. «Земля не может сама собою исправиться... она требует себе вспоможения от рук человеческих», — эта мысль проходит через многие труды Болотова. Помещики, считал он, должны знать свойства своих земель, с тем чтобы лучше их обрабатывать и удобрять, а также «разные опыты предпринимать». Будучи сам страстным экспериментатором, он и других помещиков призывал к опытам и наблюдениям, осуждая тех, кто в земледелии доверяет только многовековой практике 252.


Задачи повышения продуктивности земледелия связывались во второй половине XVIII столетия прежде всего с восстановлением плодородия почв. Этой теме было посвящено около 50 русских и переводных сочинений, опубликованных в «Трудах ВЭО» 253. В работах


А. Т. Болотова, П. И. Рычкова, А. А. Нартова, И. М. Комова, И. Г. Лемана и других обращалось внимание на различие почв по составу, на необходимость учитывать их свойства при внесении удобрений. Агрономические знания и опыт практического земледелия в этой области (как и во многих других) впервые получают научное осмысление. Так, наблюдения Болотова за различными почвами при внесении в них удобрений затем, как это отражалось на росте растений, позволили ему сделать важный вывод о минеральном питании растений. Этот


А. Т. Болотов


вывод был не только научно значимым, но и оригинальным, так как западноевропейская агрономическая мысль придерживалась в это время водной теории питания растений. Вопрос о питании растений интересовал и другого известного русского агронома, И. М. Комова (1750—1792), ставшего наряду с немецким агрономом Тэером родоначальником гумусовой (перегнойной) теории питания растений. Он


связывал водно-физические свойства почв, богатство их питательными веществами с наличием в них перегноя 254.


Недостаток навоза — ценнейшего органического удобрения — постоянно сказывался на развитии земледелия. Современники видели причину этого явления в диспропорции между развитием земледелия и скотоводства, в неправильном хранении и использовании навоза, в недостаточном применении других удобрений. Поэтому было много рекомендаций относительно того, как правильно приготовлять навоз (обязательно перемешивая его с землей, торфом или дерном), вносить его на вспаханную почву и сразу, пока он не потерял «силы», запахивать 255.


В последней четверти XVIII в. начинают шире использоваться в качестве удобрений и другие органические и неорганические вещества: известь, гипс, песок, меловая глина, мох, торф, зола, древесные листья, ил и др. При применении их также учитывались физические и химические свойства почв: в глинистую, влажную землю вносили известняк, в песчаную — глину, в каменистые, хрящевые земли — жженую известь.


Поиски новых видов удобрений имели место и в крестьянских хозяйствах. Так, крестьяне, жившие близ устья р. Пянды, притока Ваги, стали использовать как удобрение перегнивший торф («тундру»). Опыт пяндских земледельцев был перенят их соседями, холмогорскими крестьянами 256. Наряду с этим удобрением в северных районах страны сохраняло свое значение и золение почв посредством подсеки. Дискуссия в «Трудах ВЭО» о последствиях подсечного земледелия носила теоретический характер и не могла повлиять на практику крестьянского земледелия.


Во второй половине XVIII в. впервые в России получает теоретическое обоснование многополье, разрабатываются усовершенствованные системы земледелия, обеспечивавшие естественное восстановление плодородия. Выгоды перехода к выгонной системе были представлены Болотовым в 1771 г. в статье «О разделении полей». Он предлагал делить землю не на три, а на семь равных полей: 1 — удобренный


пар; 2 — озимые; 3 — яровые «лучшие» (пшеница, ячмень, лен); 4 — яровые «худшие» (овес, горох, гречиха); 5—7 — перелог. При таком делении значительная часть земли отдыхала 3—4 года и использовалась как выгон для скота. Экономическую целесообразность перехода к такой системе Болотов обосновывал с точки зрения организации сельскохозяйственного производства. Он считал, что «соблюдение должной пропорции между скотоводством и хлебопашеством есть главнейший пункт внимания сельского хозяйства». Поэтому уменьшение площади под зерновыми культурами должно было стимулировать развитие скотоводства и повысить культуру земледелия. Семипольный севооборот Болотов считал приемлемым только там, где на суглинистых почвах хорошо родятся яровые и озимая пшеница, где много земли, но мало работников, «где скотоводство прибыль приносит» и где сам помещик занимается своим хозяйством 257. Первое в русской агрономии теоретическое обоснование многополья (в своем хозяйстве Болотов не мог применить эту систему) обратило на себя внимание современников, но практические последователи появились не сразу.


В поисках более совершенной, чем трехполье, системы земледелия


А. Т. Болотов был не одинок. Севооборот как систему агротехнических мероприятий рассматривал и И. М. Комов. «Главное искусство, — писал он, — состоит в том, дабы учредить оборот сева разных растений так, чтобы земли не изнурить... сего можно достигнуть, есть ли поочередно то овощ, то хлеб, то траву сеять». Комов предлагал изменить существовавшее соотношение между зерновыми и кормовыми культурами путем введения плодосмена с травосеянием. При шестипольном севообороте поля чередовались таким образом: 1 — яровые с подсевом клевера; 2 — «чистые» яровые без травы; 3 — овощи (репа, брюква, капуста, морковь, картофель); 4 — пар; 5—6 — озимые. Главное преимущество этого севооборота было в том, что «земледелец может сеять, что хочет, смотря по обстоятельствам» 258.


В конце XVIII столетия в экономической литературе чаще стали появляться резкие высказывания о трехпольной системе земледелия, которая явно не удовлетворяла возросшего спроса на сельскохозяйственную продукцию. Увеличение площади под зерновыми, особенно в Центральном районе страны, шло за счет сокращения лугов, что отрицательно влияло на развитие скотоводства. В ряде изданий пропагандировался 5—7-польный севооборот как универсальное средство для подъема помещичьего и крестьянского хозяйства. Для знакомых с западноевропейской агрономической литературой многополье с травосеянием выступало как главная составная часть «нового земледелия», призванного решить наиболее острые проблемы сельского хозяйства 259. С пропагандой травосеяния выступало ВЭО, рекомендуя сеять клевер, люцерну, разные виды горошка, тимофеевку и другие травы. В этом проявилось не просто заимствование западноевропейского агрономического опыта, а попытка решить одну из трудных задач, стоявшую перед сельским хозяйством.


В эти годы появляется травосеяние в крестьянских хозяйствах Вологодской губ. Оно велось здесь в рамках подсечной системы: на подсеках вместе с последним хлебом высевалась тимофеевка, затем эта земля на несколько лет становилась сенокосом. По мнению П. И. Челищева, знавшего эти места, успешное травосеяние способствовало развитию животноводства у крестьян, живших по течению Сухоны 260. В целях поощрения крестьянского травосеяния ВЭО в 1790 г. обещало награду крестьянину, который «наибольшее количество дятлины или кашки, или других скотокормных трав посеял». Травосеянием занимались и некоторые помечи,if Kir: Л. Рознотогзекнн, В. А. Левшин, А. Т. Болотов — в Тульской губ., Д. М. Полторацким — в Калужской, Е. И. Бланкеиагель, Б. И. Поляков, Л. М. Ярославов, Л. Д. Борисов — в Московской, М. А. Угрпмов — во Владимирской. В помещичьих хозяйствах посевы трав вместе с ячменем, овсом и пшеницей включались как в трехпольную систему, так и в плодосмен261.


Основы учения о травосеянии были заложены в России В. Л. Лев-шиным (1746—1826). Им были составлены практические советы по полевому травосеянию для различных по климату и почвам районов страны. Левшин отстаивал идею создания искусственных лугов. На отведенном под луг участке снимался дерн, его складывали в кучи и сжигали, а полученную золу разбрасывали и запахивали. Эти работы проводили с мая по сентябрь, а весной следующего года сеяли на этой земле кормовые травы 262. Первые результаты внедрения травосеяния в России при участии ВЭО были скромными. Они сводились прежде всего к ознакомлению «просвещенных слоев русского общества» с самой идеей травопольного хозяйства, интерес к которому хотя и возник, но был еще далек от широкого практического воплощения.


Русской агрономической наукой были разработаны некоторые почвозащитные мероприятия. Среди высказанных предложений были и меры борьбы с засухой и. эрозией почв. М. И. Афонин, один из первых русских профессоров агрономии, рекомендовал для задержания талых и ливневых вод на полях применять водоотводные борозды и канавы. А. Т. Болотовым был предложен новый способ укрепления вершины оврага срезанием ее обрыва с последующим засеванием откоса бобовыми травами. В специальной литературе высказывались мысли о необходимости мелиоративных мероприятий и пользе лесозащитных полос 263.


Членов ВЭО и читателей его «Трудов» наряду с новыми агрономическими идеями занимали традиционные вопросы — обработка почвы и подготовка семян к севу. В одном из сочинений по сельскому хозяйству говорилось: «Хлебопашество заключается в двух главнейших вещах: в узнавании свойств и доброты пашенных земель; в надлежащем их возделывании, к которому принадлежит пахание, боронение, укатывание катками, унавоживание, обсевание семенами» 264. И. М. Комов также отмечал, что «пахота есть главное в земледелии», во время пахоты уничтожаются сорняки, в рыхлую почву лучше проникают воздух и вода, создаются необходимые условия для роста растений. Полезной считалась зяблевая вспашка: «перевороченная земля чрез зиму прозябнет, и весною рыхлее будет, к тому же жнитво соломенное и трава с кореньями перегниют». И. М. Комов советовал проводить вспашку земли осенью и под озимые. Он первым предложил «двухслойную» вспашку, которая получалась при одновременной работе в одной борозде на разной глубине двух плугов265.


При пахоте учитывали свойства почв и характер высеваемых культур: под пшеницу рекомендовалась 4-кратная вспашка, под рожь 3-кратная на тяжелых почвах и 2-кратная на легких, под ячмень пахали 3—4 раза, под овес и гречиху — дважды. За пахотой обязательно следовало боронование. Различали два вида укатывания земли: после пахоты до боронования и после сева и боронования 266. В земледельческой практике использование этих рекомендаций зависело от многих причин, в числе которых были и различные условия, в которых функционировали помещичье и крестьянское хозяйства.


Многочисленные опыты позволили А. Т. Болотову обосновать важный вывод о связи глубины заделки семян при посеве и урожайности сельскохозяйственных культур. Он доказывал, что распространенный способ заделки семян сохою вреден (потому что одни семена заделываются слишком глубоко и гибнут, а другие остаются на поверхности), и предлагал использовать для этой цели борону. В статье «Примечания и опыты, касающиеся посева семян хлебных» Болотов критиковал практику сева озимых в почву, вспаханную в июне, так как, простояв больше месяца, приготовленная земля зарастала сорняками и покрывалась коркой, и предлагал сеять озимые во вспаханную землю, заделывая их бороной.


Учеными-агрономами было выдвинуто предложение отбирать для посева биологически наиболее ценные семена. Считалось, что лучшие семена дает зерно первого обмолота. А. Т. Болотов исходя из собственного опыта советовал помещикам выбирать лучший по урожайности уча-сток и убирать его на семена. Перед посевом семена проверяли на всхожесть таким образом — клали на несколько дней под дернину и наблюдали за ними. Чтобы предохранить растения от болезней и избавиться от сорняков, одни предлагали перед посевом замачивать семена в навозной (или речной) воде, а затем смешивать их с известью, другие советовали коптить семена дымом 267. И. М. Комов, используя английскую практику, предложил интересный способ отделения пшеницы и ржи от костра в растворе соли: пшеница или рожь оседали на дно, а костер всплывал. Таким же способом И. М. Комов рекомендовал бороться с головней: пшеницу надо было хорошо промыть и перетереть в рассоле, а при сушке посыпать золой 268.


В источниках встречается немало упоминаний о болезнях растений: «изгари», «медвяные росы», хлебные черви, головня, сорняки повсеместно поражали хлеба. ВЭО, ученые-агрономы и хозяева-практики большое внимание уделяли поискам причин болезней растений и борьбе с ними; были достигнуты в этом направлении некоторые успехи.


В. А. Левшин пришел к правильному выводу о грибковой природе головни. А. Т. Болотов создал первую научную классификацию сорняков по различным признакам (долголетие, ярусность, корневая система, окраска цветов, плодовитость и т. д.), сохранившуюся в основном и в современной агрономии. И. М. Комов и А. Т. Болотов, обращая внимание на высокую приспособляемость сорных трав, учитывали погодные и климатические условия («каждый род сорняков любит особые погоды»). Опыты А. Т. Болотова показали прямую связь засоренности всходов сорняками со сроками сева. Борьба с сорняками рассматривалась русскими агрономами как ряд комплексных мер: отбор семенного материала, своевременный сев, заделка семян боронованием, рыхление почвы, прополка, очистка обмолоченного хлеба от семян сорняков 269.


XVIII столетие можно по праву назвать временем массовой интродукции растений: число возделываемых в России культур за сто лет увеличилось почти вдвое (с 55 видов в конце XVII в.). Хозяйственное использование новых территорий и распространение растений в места, где они прежде не встречались, свидетельствуют о дальнейших шагах человека в освоении природы, о его более активном воздействии на нее 270.


Немалую роль в пропаганде различных растений сыграло ВЭО. Как было справедливо замечено, «не было почти ни одного из более менее известных культурных растений, на которое бы общество не обратило своего внимания» 271. Обществом собирались сведения из разных мест о посевах различных культур, нормах высева и получаемых урожаях. На страницах «Экономического магазина», «Сельского жителя», Трудов ВЭО» пропагандировался опыт возделывания картофеля, кукурузы, подсолнечника. ВЭО рассылало своим наиболее активным корреспондентам семена редких растений. Сообщения об опытах по выращиванию китайской конопли, брабантского льна, египетской ржи, риса, итальянской конопли, арабского овса и т. д. поступали из разных (преимущественно южных) губерний России. В истории интродукции ряда растений, помимо ВЭО, свою роль сыграли аптекарские и ботанические сады, а также немецкая колонизация Поволжья, начавшаяся в 1762 г. 272.


В 1765 г. Сенатом был издан указ о разведении картофеля, в котором подробно описывались сорта, способы посадки, давались советы по уходу, хранению и использованию картофеля в домашнем хозяйстве273. В некоторые губернии вместе с указом были посланы клубни «земляных яблок» (так в России называли картофель). Первым в печати практическими результатами этого эксперимента поделился новгородский губернатор Яков Сивере. Полученные из Петербурга клубни (4 четверика) были посажены в Новгороде, разосланы по городам и даны некоторым помещикам. Было замечено, что картофель лучше растет на песчаной почве, где урожай его был сам-20, а в некоторых местах — сам-60—80 274.


Распространение картофеля шло медленно. Крепостнические порядки в деревне не способствовали рационализации хозяйства. Сенатские указы и научные статьи не доходили до большинства помещиков и крестьян, которые не знали, как сажать, употреблять и хранить картофель. В деле распространения картофеля большое значение имел наглядный пример. Один из пропагандистов этой культуры А. Т. Болотов видел причину неудач в том, что «наш народ не привык еще к нему (картофелю. — Л. В.) и не нашел вкуса». Он советовал сажать картофель небольшими клубнями, или их частями, или «глазками» под соху на обыкновенных грядах, или срезанными картофельными стеблями. А. Т. Болотов подчеркивал простоту ухода за этой культурой, которая, по его мнению, кроме двух прополок «никакого смотрения за собой не требует». В конце столетия М. Ливанов рекомендовал не просто прополку, но и окучивание картофеля. В печати появлялись сообщения о выращивании картофеля в Калужской, Рязанской" Петербургской, Архангельской губ.275. Интересны опыты по разведению картофеля на севере и на востоке России. Так, и в Архангельске, и в Сибири он был известен уже в 80-е гг. XVIII в., а в начале XIX в. картофель выращивали в далеком Нерчинске. Примечательно, что занималась этим жена местного штаб-лекаря и корреспондента ВЭО Александра Кричевская. Она подчеркивала исключительное значение этой культуры для Сибири, где «нет никогда почти верной надежды на изобильную жатву». Сажала Кричевская картофель как клубнями, так и срезанными картофельными стеблями («картофельной ботвой»). Кричевская была знакома с агрономической литературой и сама писала в ВЭО. Когда в «Санкт-Петербургских ведомостях» появилась статья английского автора Бартона о посадке картофеля срезанными стеблями как о новом, неизвестном еще способе, Кричевская отправила в ВЭО письмо, в котором были и такие строки: «Бартон в Англии


счел за новое открытие то, что более полувека свету известно, даже и в Сибири» 276.


Вопросам садоводства были посвящены многочисленные статьи и заметки А. Т. Болотова. Сад в его усадьбе Дворяниново в Тульской губ. многие годы был своеобразным опытным участком. Посадочный материал и посадка фруктовых деревьев, уход за ними, выведение новых сортов занимали А. Т. Болотова более полувека. Научным результатом его трудов явились семь томов описаний и рисунков различных сортов яблок и груш (661 сорт и 560 рисунков). Им были предложены основные принципы организации питомников, или «садовых заводов», неизвестные до того в России 277. Разбивка питомника на отделения и


научное наблюдение за каждым из них сохраняются в современном плодоводстве. Однако научные изыскания в этой области были очень слабо связаны с развивающимся торговым садоводством.


Тщательная обработка почвы, одно из важнейших агротехнических требований этого времени, требовала введения более совершенных орудий труда. И. М. Комов, автор специального сочинения о земледельческих орудиях, замечал: «...не малое бы сделал земледельцам облегчение, есть ли бы кто и старые орудия поправил, и новые, каких у нас недостает, ввести постарался» 278. Сам И. М. Комов, описывая виденные им в Англии сельскохозяйственные орудия, сделал лишь первый шаг в этом направлении. ВЭО пыталось знакомить помещиков с некоторыми новыми и усовершенствованными орудиями: ручной сеялкой, железной бороной, конными граблями, кочкарной секирой, особым плугом для лугов 279. Трудно судить о практическом внедрении пропагандировавшихся орудий. А. Т. Болотовым, например, была предложена двухколесная тележка для перевозки сыпучих веществ. Несмотря на очевидное преимущество перед одноколесной, она не получила распространения. И. М. Комов назвал этот факт «печальным примером медлительности, с которой знание полезное в народ разливается; лет тому есть десять, как книга, в которой она описана, обнародована, а употребляет ее может только изобретатель в доме своем» 280.


Вопрос о состоянии скотоводства, о правильном соотношении растениеводства и животноводства хотя и был поставлен в экономической литературе последней четверти XVIII в., но занимал в ней скромное место.


Коневодство в XVIII в. стало модным увлечением среди дворянства. Рукописные сборники XVIII в. (как оригинальные, так и переводные) посвящались вопросам содержания и лечения животных. Показателен в этом отношении «Лечебник конской», написанный в 1723 г. крепостным коновалом князя Г. Ф. Долгорукова В. И. Верещагиным, в котором нашли освещение многие вопросы зоотехники и ветеринарии, разбиравшиеся автором в соответствии с лечебной практикой того времени 281.


Практическим руководством по заведению и содержанию конских и овечьих заводов, во множестве возникавших в степных губерниях во второй половине XVIII в., служили книги Н. П. Осипова, статьи Ф. Удолова и Я. Гирша 282. Для успешного развития скотоводства не обходима была научная разработка вопросов содержания скота в различных климатических условиях, выведения новых пород, лечёния животных. Сторонники травопольной системы земледелия, при которой сокращалась (или вообще ликвидировалась) площадь под парами и общими выгонами, ставили вопрос о переходе на стойловое содержание скота. Последнее имело свои выгоды: травы и корнеплоды давали хороший корм скоту, увеличивалась его продуктивность, что в конечном итоге способствовало развитию полевого земледелия.


Зоотехния и ветеринария в XVIII в. делали первые шаги. Наибольшее внимание уделялось в литературе вопросам лечения больных животных. Это не случайно. Эпизоотии были нередким явлением, источники указывают на ежегодные падежи скота, случавшиеся обычно летом. Современники видели главную причину эпизоотий в прогоне из степных украинских губерний по дорогам на Петербург и Москву скота большими гуртами без соблюдения необходимых правил. ВЭО з своих изданиях пропагандировало различные меры, препятствующие распространению заболеваний у скота* (изоляция больных животных, окуривание хлевов можжевельником, уксусом и купоросом, запрещение употреблять в пищу мясо больных животных и продавать их кожи и т. д.) 283. В «Трудах ВЭО» публиковались переводные материалы о прививках скоту от моровой язвы284.


Меры профилактики и способы лечения' болезней скота основывались больше на опыте, чем на научных знаниях. На падежи скота смотрели как на явление неизбежное: «падеж бывает ежегодно, ни


какого средства к излечению не сыскано», — такие ответы на анкету ВЭО были нередки. Для лечения больных животных прибегали к кровопусканию, «заволокам», использовали в качестве лекарств деготь, поваренную соль, вино, уксус, селитру, поташ, медный купорос, золу, различные травы, которые давали в водном растворе или порошке, отдельно или же в различных смесях285.


Налаженной ветеринарной службы в России не существовало. Во время эпизоотий действия со стороны властей, направленные на предотвращение распространения заболеваний, наталкивались на недоверие крестьян. Крестьянство в лечении скота следовало обрядам и процедурам, в которых причудливо сочетались практические знания с мистическими представлениями и суевериями. Большое значение в закреплении и передаче традиций по уходу и лечению животных имела хозяйственная магия, истоки которой уходили в дохристианский период286. В скотоводческих районах многовековой крестьянский опыт подсказывал наиболее рациональные способы лечения скота и меры борьбы .с распространением болезней — осмотр животных, изоляция больного скота, глубокое закапывание павших, окуривание дымом. Но этого .было явно недостаточно, чтобы предотвратить эпизоотии, уносившие десятки тысяч голов скота (например, в 1798 г. в Новороссийской губ. погибло свыше 1,8 млн. голов). В этой связи любопытна инициатива одного из членов ВЭО доктора Бахерахта, предлагавшего наладить обучение молодых крестьян искусству врачевания скота287.


Пропаганда достижений отечественной и западноевропейской агрономической науки постоянно наталкивалась на неприятие нового значительной частью помещиков, которые не хотели и слышать о каких-либо новшествах, предпочитая им «старый обычай». М. М. Щербатов, сетуя по этому поводу, писал: «Русские... не прилагают стараний к лучшей обработке своих земель и, пребывая в рабстве у старых обычаев, за грех почитают отступать от них. Незнакомые со всеми частями весьма трудной науки о почвах своей земли... они грубейшим образом приписывают божескому наказанию бесплодие, которое часто происходит от собственной беспечности»288. Еще более резко высказывался И. М. Комов, писавший, что «большая часть земледельцев кругом в земледелии, как лошадь в мельнице лошадьми движимой, ходит бродя по битой тропе, и боясь ступить в сторону, чтобы новых отведать опытов... пашут, боронят, сеют, как предки их делали, а хорошо ли делают, о том столько же знают, сколько волы или кони, кои плуг пред ними тянут»289. И. М. Комов, исполняя обязанности помощника директора «домоводства» Московской губ. пытался вести пропаганду агрономических знаний среди крестьянства. Трудно судить о форме и содержании его лекций. После его смерти в 1796 г. главнокомандующий Москвы П. Еропкин писал, что И. М. Комов «по приезде (из Англии. — Л. В.) Московской губернии казенных селений преподавал крестьянам по его в хлебопашестве искусству весьма полезные наставления»290. У И. М. Комова были сторонники. А. Т. Болотов считал первейшей обязанностью помещиков просвещение крестьян по агрономическим вопросам. Помещик должен быть инициатором всего нового в деревне, исходя при этом не только из интересов своего хозяйства, но и крестьянского. А. Т. Болотов, ссылаясь на свой опыт введения конных грабель среди крестьян Коломенского у., советовал помещикам заводить в деревне новшества на свои средства, но руками самих крестьян, исключительно на добровольных началах. Пример таких крестьян для односельчан имел решающее значение, так как «похвалы самих мужиков великое преимущество имеют, одно их слово против десяти слов помещика»291. Помещики в большинстве своем смотрели на крестьянина свысока, преувеличивая его косность, неумение и нежелание работать. Лишь немногие из них высоко оценивали крестьянский опыт и знания, накапливаемые и передаваемые из поколения в поколение. Среди таких дворян был П. И. Рычков, отмечавший, что «ежели б сказания простых деревенских жителей почитались всегда недостойными внимания, то не только б в сельской экономии, но и во многих нужных вещах не дошли б искусные и просвещенные люди до такого совершенства, о каком ныне ведаем»292.


Одной из главных задач ВЭО стало распространение среди дворянства передовых агрономических знаний и опыта. Достигалась эта цель различными средствами. Так, в 1769 г. общество обратилось к помещикам с просьбой провести специальные опыты, для которых выделить в каждом из трех полей по одной десятине, разделить ее на 8 равных участков и засеять. Участки отличались друг от друга по-нормам высева, качеству семян, времени посева, глубине вспашки,, удобрениям, качеству обработки земли. По мнению организаторов, полевые опыты должны были способствовать «поправлению хлебопашества»319. Среди тех, кто живо откликнулся на это предложение, был А. Т. Болотов. По его словам, поселившись в деревне, он взял себе за правило «входить во все части сельского домостроительства... и рассматривать все вещи до основания». Такой подход позволил ему добиться выдающихся научных результатов, которые вытекали из его практической деятельности. Трудно оценивать непосредственное, более-чем полувековое влияние А. Т. Болотова на современников. «Все знакомцы, друзья и соседи, — вспоминал он в своих записках, — наперерыв друг перед другом старались доставлять мне все, что кто имел из семян и произрастений таких, каких у меня еще не находилось» 320.


Благодаря трудам Болотова, Комова, Ливанова, Левшина, Афонина формировалась общественная среда, способная воспринимать научные идеи в области сельского хозяйства и руководствоваться ими в своей практической деятельности. Круг таких людей, в основном дворян по сословной принадлежности, включал как просто интересующихся агрономическими вопросами, так и помещиков, пытавшихся в своих хозяйствах повысить культуру производства. К последним относился,, например, новгородский помещик Степан Ушаков, старавшийся наглядно показать своим крестьянам и соседям пользу нововведений. На этот круг ориентировалось ВЭО, печатая списки иностранных книг по сельскому хозяйству, из которых читатели, «разумеющие иностранные* языки», могли почерпнуть полезные сведения. (В списке 1789 г. было 92 книги на французском, английском и немецком языках). Некоторые из этих читателей становились активными корреспондентами ВЭО: им общество высылало семена редких растений, они регулярно сообщали о результатах своих опытов. В порядке поощрения с начала XIX в. в «Трудах ВЭО» стали публиковаться по представлениям губернаторов-списки лучших хозяев отдельных губерний России321.


ВЭО и периодические издания по сельскому хозяйству были не единственными каналами распространения агрономических и зоотехнических знаний. В XVIII столетии в России было издано 120 оригинальных и переводных книг по сельскому хозяйству 322. Среди сочинений, которые могли оказать положительное влияние на общее развитие сельского хозяйства и вызывавших интерес у читателей, были упоминавшиеся работы И. М. Комова, М. Ливанова, А. Рознотовского, переводы А. Самборского («Описание практического аглинского земледелия». М., 1781). Для помещиков печатались и специальные «наставления», содержащие подробное описание ежемесячных сельскохозяйственных работ и разнообразные советы по ведению хозяйства 323.


з:? Труды ВЭО, 1769, ч. XIII, с. 1—6; Герасимов Г. А. Инструкция Вольного' экономического общества от 1769 г. по постановке полевых опытов. — Советская агрономия, 1949, № 9, с. 91—93.


320 Труды ВЭО, 1768, ч. IX, с. 93; Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. Спб., 1871—1873, ч. II, с. 613.


321 Труды ВЭО, 1773, ч. XXIII, с. 6—8, 13—14, 24—25, 33; 1789, ч. VIII, с. 213—230; 1791, ч. XIII, с. 51, 56, 96; 1792, ч. XV, с. 287; 1805, ч. 57, с. 20—22, 54—57, 65—89; 1806, ч. 58, с. 252; 1809, ч. 58, с. 78—81, 144—150.


322 Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века, т. V. М., 1967,. с. 128.


323 Д р у к о в ц е в С. В. Экономическое наставление дворянам, крестьянам, поварам


В конце века появляются издания для более широкого круга читателей, в том числе и непосредственно адресованные крестьянству. Сочинения эти были написаны в крепостническом духе, их авторы исходили из того, что только дворянин-помещик может научить неумелого, ленивого и нерадивого крестьянина хлебопашеству. ВЭО издало в 1798—1799 гг. «Деревенское зеркало или общенародную книгу», в которой рекомендации введения плодосмена, травосеяния, применения усовершенствованных орудий труда предназначались для крестьянского хозяйства и давались от лица крестьянина Кузьмы Досужева. В форме поучительных рассказов крестьянина Неусыпа Доможилова велось изложение о содержании и лечении скота в книге Н. П. Осипова «Крестьянин скотовод или краткое наставление деревенским жителям о воспитании и содержании всякого рода домашней скотины; о предохранении их от болезней, и о пользовании от оных самыми простыми, дешевыми и по большей части домашними лекарствами» (Спб., 1792). В далеком от столиц Тобольске в 1794 г. были напечатаны «Нужнейшия економические записки для крестьян, содержащия в себе подробныя наставления о производстве хлебопашества, и разные другие к сельской Економии принадлежащия предметы», составленные Николаем Шукшиным.


Влияние сельскохозяйственной литературы на практику земледелия не следует переоценивать. Это хорошо понимали и современники, которые замечали, что книги «в деревни не доходят», а переводы иностранных сочинений не приносят желаемых результатов, потому что не учитывают специфики российских условий 324.


Крепостная зависимость крестьянина и помещичье землевладение в условиях формирующегося капиталистического уклада и обостряющихся социально-экономических противоречий сдерживали практическое внедрение передовых научных достижений. Помещики хотели увеличить доходность своих имений без коренных перемен, в основном за счет усиления эксплуатации крепостного крестьянства. Однако были в России и попытки перестроить помещичье хозяйство с учетом современных научных теорий и западноевропейского опыта. Таким хозяйством стало с 1792 г. имение Д. М. Полторацкого Авчурино близ Калуги (а с 1797 г. его же имение Черемошня в Тульской губ.).


Д. М. Полторацкий, получивший образование в Штутгарте, объехавший всю Европу, познакомился в Англии с плодопеременной системой и, вернувшись в Россию, первым из русских помещиков заменил трехполье плодопеременным хозяйством с травосеянием. В хозяйстве был введен норфольский севооборот. На первом поле сажали бобы и картофель, который давал на песчаных почвах хорошие урожаи (в урожайные годы до 200—300 четвертей с десятины). На втором поле высевали яровые хлеба (пшеницу, ячмень, овес )с подсевом клевера;


и поварихам. Спб., 177,2; Он же. Экономический календарь или наставление городским жителям в разных частях экономии... Изд. 2. М., 1786; Леб я дни-ков И. Полевой год или месяцослов в пользу земледельцам, огородникам и любителям садов, также краткие начертания полевой экономии. Спб., 1793; Осипов Н. Карманная книга сельского и домашнего хозяйства. Спб., 1791; Он же. Подробный словарь для сельских и городских охотников и любителей ботанического, увеселительного и хозяйственного садоводства.., ч. I—II. Спб., 1791—1792; Он же. Новой и совершенной русской Садовник или подробное наставление российским садовникам и огородникам.., ч. I—И. Спб., 1790; Чул-ков М. Записки економические для всегдашнего исполнения в деревнях при-кащику. Изд. 2. М., 1790.


324 Лебядников И. Указ. соч., с. 1; Бакунин М. Указ. соч., с. 7.


на третьем — клевер на сено; на четвертом — озимые рожь и пшеницу. Это позволило уничтожить чересполосицу, повысить урожаи и обеспечить скот кормами. Д. М. Полторацкий ввел существенные изменения в организацию крестьянского труда на помещичьих полях. Он использовал вольнонаемных работников, предоставляя им сельскохозяйственный инвентарь и оплачивая их труд подесятинно. В Авчурино на протяжении многих лет применялось внесение в почве мергеля 293, значительно улучшившее плодородие земли. В хозяйстве использовались усовершенствованные орудия труда, в том числе и выписанные из заграницы. Новшества Д. М. Полторацкого наделали много шуму и были встречены поначалу с большим недоверием соседними помещиками. Его управляющий, англичанин Е. Мин, вспоминал, что «для посетителей казалось диким все, чего им це удавалось слышать или читать, и при неведении способов хозяйства употребляемых в других краях, всякая новизна принимаема была ими за погрешность, всякое отступление от древних обыкновений за противное правилам». А. М. Лунин, деревни которого находились по соседству с имением Д. М. Полторацкого, рассказывая в своих «Записках» о посещении Авчурино, отзывался о хозяйстве с явным неодобрением, как о стоющем больших денег и устроенном по прихоти хозяина 294. Но постепенно некоторые из нововведений привились у соседей: в помещичьих хозяйствах стали применять усовершенствованные плуги и бороны с железными зубьями, молотилки; сажать картофель. Некоторые помещики даже присылали в Авчурино для обучения своих крестьян. Разумеется, авчурин-ский опыт не имел какого-либо заметного влияния на развитие земледелия в России. Но уже сам факт его существования знаменателен как одна из первых попыток использования научных знаний в практике хозяйствования.


Специальное обучение агрономии, зоотехнии и ветеринарии в России на протяжении XVIII столетия оставляло желать лучшего. Для дворянина в первой половине века обучение «хлебопашеству» вообще не могло быть достойной целью. «Ничто не было так смешно, как дворянин, живущий в деревне, ничто так не приводило в страх благородство, как печальная необходимость, принуждающая удаляться от двора, жить в деревне, и упражняться в земледелии» 295. Однако после Манифеста о вольности дворянства (1762 г. ) значительная его часть оседает в имениях и начинает заниматься хозяйством. К концу века это явление получает достойную оценку в литературе, общественное мнение меняется настолько, что М. Чулков мог назвать помещика, занимающегося сельским хозяйством, «истинным сыном Отечества и рачителем пользы государственной» 296.


Начиная с 60-х гг. заграничные путешествия молодых людей для получения образования (в том числе и в области сельского хозяйства) становятся более частыми. Упоминавшийся Полторацкий был именно' таким дворянином, который, «видя иностранные места, разные новые вещи и учреждения», заводит по возвращении в своем имении. В Англии в 70—80-х гг. у известного агронома Артура Юнга и других ученых агрономов обучались земледелию 11 русских студентов, среди которых были И. М. Комов и М. Е. Ливанов. Инициатором посылки молодых людей из России за государственный счет был А. А. Самбор-ский (1732—1815), священник русской посольской церкви в Лондоне, проявлявший большой интерес к английской системе земледелия 297. Русские студенты во время пребывания в Англии стремились, как впоследствии писал об этом И. М. Комов, «внятно примечать, какой где* хлеб, овощ и траву и на какой земле и в какую пору сеют, какие плоды садят и сеют, как пашут, какие плуги, бороны, заступы и другие орудия употребляют, каким навозом и какую землю удобряют, и как и когда его вывозят, какую скотину держат, и как и чем кормят;, какие имеют о земледелии книги». Разносторонней была деятельность-русских студентов, обучавшихся в Англии, после возвращения на родину. И. М. Комов и М. Е. Ливанов оставили заметный след в науке. В то же время как помощники директоров экономий Московской (И. М. Комов), Таврической (М. Е. Ливанов), Екатеринославской (В. П. Прокопович) они занимались организацией сельскохозяйственного производства и пропагандой передовых методов земледелия. М. Е. Ливановым недалеко от Николаева в с. Богоявленском . было-организовано одно из первых земледельческих училищ, где обучались разночинцы и крестьянские дети 298.


Первые попытки наладить специальное обучение ветеринарии относятся к первой половине XVIII в. В 1735 г. в с. Хорошеве под Москвой Дворцовой конюшенной канцелярией была открыта школа, в которую принимали детей конюхов, подъячих, церковных служителей,, крестьян. По первоначальному замыслу в школе должны были готовить ветеринаров для дворцовых конских заводов, фактически же в. школе учили различным ремеслам, необходимым конюшенному ведомству. В 1735 г. в школу было набрано 80 учеников; в 1750 г. в ней обучалось 158 человек, но только 9 из них готовились стать ветеринарами299. Хорошевская и другие возникшие во второй половине XVIII в. конюшенные школы были шагом на пути создания профессионального обучения в России.


В 1797 г. под Павловском вблизи Петербурга была основана' «практическая школа земледелия» под руководством вначале Самбор-ского, а затем М. Бакунина. Для устройства школы было отведено 252 дес. земли, из которых на 140 дес. располагалась пашня, разделенная на семь полей, на 25 дес. — сад и огород, на 62 дес. — лес и на 25 дес. — школьная усадьба со строениями. На содержание школы ежегодно отпускалось 20 040 руб. В «Положении практической школы земледелия и сельского хозяйства» была провозглашена широкая программа обучения: в школе должны были изучаться «хлебопашество, садоводство, лесоводство, скотоводство, сельская архитектура и механика». Организаторы школы видели свою задачу в том, чтобы «поправить и усовершенствовать земледелие сколько возможно повсеместно,, не отвергая все существуемые в каждом месте правила, вводить вновь-такие, кои удобно могут произведены быть в действо» 300. Предполагалось, что в школе смогут обучаться 53 ученика и ученицы (8 — студенты Московского университета, 20 — воспитанники сиротских домов, 5 — дети священников из духовных семинарий и 20 — удельные крестьяне разных губерний). Помещики также могли присылать в школу своих крестьян, но за довольно высокую плату — 90 руб. в год. Пройдя трехлетний курс обучения, воспитанники школы становились управляющими и приказчиками в имениях, сельскими священниками, служащими в государственных учреждениях. По штату школе полагалось иметь четырех преподавателей и семь помощников. Преподавателями в школе работали С. Гребницкий, Г. Козлов, И. Сафоньков, позднее— И. Судаков. Судьбы учителей во многом были схожи. По происхождению они были крестьянскими детьми, первые трое — крепостными Г. А. Потемкина, последний — И. Чернышева. В 80-е гг. они были посланы своими помещиками в Англию, где, живя у английских фермеров как сельскохозяйственные рабочие, постигали на практике методы английского земледелия 301. Вернувшись в Россию, крепостные Потемкина работали в его Кричевском хозяйстве в Белоруссии, организованном на английский манер, затем вместе с М. Е. Ливановым — в Богоявленской школе и, наконец, у Самборского, в «практической школе земледелия» 302.


Обучение в павловской школе велось в основном на практике, но последняя основывалась на теориях немецких и английских агрономов. Школа имела свое опытное хозяйство в Смоленской губ. Просуществовала она недолго и в 1803 г. была закрыта, поскольку оказалась предприятием убыточным: на ее устройство и содержание был потрачен 200 641 руб., школьные доходы от продажи сельскохозяйственных продуктов составили всего 1087 руб. Удельные крестьяне поступали в школу неохотно, набор в нее проводился подобно рекрутскому. В докладе министра уделов в 1803 г. отмечалось, что принудительность обучения приводила к тому, что крестьяне ехали в школу «с твердым намерением забыть немедленно по возвращении в домы свои, выученные ими в оной правила» 303. За время существования школы в ней прошли обучение 20 удельных крестьян из Вятской, Тамбовской и Орловской губ. По первоначальному замыслу устроителей окончившие школу крестьяне должны были получать бесплатно семена и сельскохозяйственные орудия и устраивать свое хозяйство по-новому. Осуществить эти планы не удалось.


Реализация в условиях помещичьего хозяйства и крепостного права достижений агрономической науки, таких как многополье, травосеяние, введение новых культур и видов удобрений, носила ограниченный характер и не могла дать ощутимых результатов для развития сельскохозяйственного производства в масштабах страны. Передовые научные идеи и результаты опытов почти не затрагивали основной массы земледельцев. Ограниченность применения научных достижений в общественном производстве — один из показателей возникновения гс обострения противоречий в сельском хозяйстве в этот период.


Общественная мысль, наука, образование, отрасли материального производства по-разному испытывали на себе влияние формирующегося капиталистического уклада. Но общим было одно — рост связей между отдельными отраслями культуры, их большее взаимовлияние, возросшие связи с западноевропейской культурой. Культура сельскохозяйственного производства также испытала влияние этого общего процесса, но конкретные результаты были еще незначительными. В XVIII столетии шел процесс накопления знаний и опыта, реальные результаты которого проявились уже в XIX в.



Культура промышленного производства


В. Козлова, Л. В. Кошман.. В. Р. Тарловская


Культура промышленного производства — один из элементов системы культуры вообще и материальной культуры в частности. Она определяется уровнем развития материальных и духовных средств промышленного производства, с помощью которых происходит освоение человеком природы и общественное ее использование, а также широтой распространения этих средств производства на данном этапе развития общества. Таким образом, культура промышленного производства отражает уровень развития производительных сил. В сфере же производительных сил можно выделить два взаимосвязанных между собой аспекта. Один, технический, показывающий состояние и развитие вещественных элементов производства. Как известно, это наиболее подвижный, способный к изменению в первую очередь, элемент производительных сил. Другой — социальный, связан с характеристикой творчески-рационального, производственного опыта самих производителей, социальных возможностей на данном этапе развития общества осуществлять прогресс в сфере материального производства и осваивать его результаты.


В XVIII в. существовали те же формы промышленности, что и в предыдущее столетие, — домашняя промышленность, ремесло, мелкотоварное производство, мануфактура. Однако их удельный вес и соотношение внутри различных отраслей существенно изменились.


Кардинальная линия промышленного развития определялась распространением крупного промышленного производства в форме мануфактуры, хотя возможности мелкотоварного производства далеко еще не были исчерпаны и промышленность России в целом сохраняла мелкотоварный характер. Исходной точкой превращения ремесла в мануфактуру была рабочая сила, изменения в ее расстановке и функционировании в производственном процессе. Характерной чертой мануфактуры становится техническое разделение труда, которое определяло развитие производительных сил, прогресс техники. «На базе ручного производства, — писал В. И. Ленин, — иного прогресса техники, кроме как в форме разделения труда, и быть не могло»304.


Развитие промышленности определяли как политика абсолютизма, так и объективные социально-экономические процессы, связанные с развитием товарно-денежных отношений, началом разложения феодально-крепостнической системы хозяйства и формированием капиталистического уклада. Примерно с конца XVIII в. феодальные производственные отношения начинают выступать как тормоз в развитии промышленного потенциала.


На протяжении всего XVIII в. в области промышленности вырабатывался понятийный аппарат, соответствующий достигнутому уровню развития экономической мысли. Терминология того времени далеко не всегда точно отражала современное понимание сущности отдельных видов промышленного производства. В законодательстве, например, не делалось различий между работой ремесленника на продажу и на заказ305. Главной особенностью ремесленного производства, отличающего его от «промысла, фабрики и заводов», считалось то, «что фабрика имеет огромныя заведения и машины; ремесленники же кроме ручных машин и инструментов, ничего другаго не имеют»306. Синонимами слова «ремесло» являлись термины «рукомесло» и «рукоделие»307. Поскольку на мануфактурах, хотя и применялись вододействующие механизмы, производство основывалось также на ручном труде, то порой под мануфактурой понимали как крупное, так и мелкое производство. Эта точка зрения, в частности, зафиксирована в регламенте Главного магистрата 1721 г.: «Купечество и мануфактуры размножать (сии мануфактуры разумеются не те, которые большие яко всякие, например, суконные, парчевые, также железные, медные заводы и прочии сим подобные), но на ряду необходимо нужные, яко портные, сапожники, плотники, кузнецы, серебренники и им подобные»308.


Понятие «мануфактура» (или «манифактура»), впервые введенное в русский язык Ф. Прокоповичем309, в течение XVIII в. входит в лексику русского языка. Оно часто встречалось в периодике, публицистике, законодательных актах петровского времени, зафиксировано в словарях, изданных в XVIII в.310, бытовало в произведениях рабочего фольклора 311. В одном из- документов 60-х гг. можно прочитать, что слово «мануфактура «по точному и прямому своему содержанию не значит ничего иного, как токмо рукоделие... мануфактуры и фабрики не 'суть что-либо иное, как токмо некоторая часть государственной торговли или лучше сказать, государственного домостройства; самая главная мануфактура или рукомесло есть земледелие»312. Как «рукоделие», «ручная работа» толкуется слово «мануфактура» в словарях, в исследовании о российской коммерции М. Д. Чулкова 313, но в рассматриваемое время встречалось уже и иное его значение. «Время и обыкновение, — отмечалось в Наказе Мануфактур-коллегии, — присвоили сие наименование особливым заведениям, где великое число мастеровых вместе собрано для делания какого-либо товару под смотрением одного содержателя... многие фабрики исправляются уже сейчас наемными людьми; многие, родясь на фабриках, не знают иного пропитания, кроме от фабрик получаемого... забыв крестьянскую работу, сделались, совсем фабричными или мастеровыми»314. Под мануфактурой понимается в данном случае промышленное предприятие с наемными работниками.


Еще более неустойчивым был термин «промысел», который означал разные виды деятельности, не относящиеся к сельскому хозяйству: ремесло, торговлю, первичную обработку продуктов землепашества или животноводства. В таком значении понятие «промысел» включало все то, что приносило доход владельцу. Промыслами назывались я старинные занятия населения: рыболовство, охота, сбор лесных припасов. В XVIII в., особенно в его начале, устройство мануфактур также входило в понятие «промысел». В то же время термины «завод» и; «фабрика» применялись не только к мануфактурам, но и к предприятиям ремесленного типа.


Распространению сведений о промышленности, введению новой терминологии и уточнению ее смысла в немалой степени способствовали журналы и технические руководства, которые стали издаваться в. России с середины XVIII в.


В течение первой четверти XVIII в. много материалов о промышленности и технике помещалось на страницах газеты «Ведомости». Печатались сообщения о том, что «шелковые, штофные, лентовые и чюлошные, такожде и шерстяные манифактуры, в добром порядке происходят», о разведке и добыче полезных ископаемых, обработке металла, строительстве заводов на Урале и Олонецком крае, производстве текстильных изделий и развитии красильного дела, изобретении различных механизмов и машин 315. На страницах газет «Санкт-Петербургские ведомости», «Московские ведомости» можно было прочитать


об открытии промышленных заведений, их технической оснащенности, познакомиться с историей некоторых предприятий, выяснить условия обучения у того или иного мастера и т. д.316 Сведения о России и Западной Европе печатались в журнале «Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащие», издававшемся Академией наук с 1755 г.1*


Особой популярностью пользовался «Экономический магазин...», издаваемый Андреем Болотовым в 1780—1789 гг.


Новым для XVIII в. явлением в культурно-экономической жизни было издание специальной литературы, содержащей информацию по различным отраслям техники, химии и ее практическому использованию. Немалое внимание уделялось изложению всевозможных (большей частью взятых из иностранных сочинений) рецептов по составу и технологии производства различных изделий (красок, бумажных табакерок, подносов, ящичков, хрусталя и стекла, керамики, чернил, ювелирных изделий и пр.), рекомендаций, «служащих для искусства переплетчиков», «золотых дел мастеров и серебренников» и даже живописцев, «какие изображения какими красками следует раскрашивать». Появлялись работы, в которых содержались сведения, полезные для фабрикантов317. Особенно была значительной научно-техническая и прикладная литература по вопросам металлургии. В 1722 г. была издана первая в России непереводная книга по механике Г. Г. Скор-някова-Писарева «Наука статическая или механика». Практические руководства для фабрикантов, людей, обучающихся горному делу, писались и неоднократно издавались во второй половине XVIII в.318 Известность этих работ была неодинаковой. Книга Геннина, опубликованная только в советское время, в XVIII в. была известна в списках319. Работы М. В. Ломоносова, И. А. Шлаттера, И. Ф. Германа публиковались довольно большими для того времени тиражами (600— 1000 экз.) и имели значение для практики промышленного производства. Например, 100 экземпляров книги Ломоносова «Первые основания металлургии» сразу после издания было отослано на казенные Колывано-Воскресенские заводы. О спросе на подобные книги свидетельствует переиздание некоторых из них в сравнительно короткий срок 320.


Источником сведений для современников о горнозаводской промышленности Урала, Алтая, Сибири стали опубликованные материалы научных академических экспедиций конца 60-х—70-х гг. XVIII в., в которых наряду с экологическими, этнографическими, экономико-географическими описаниями имелись конкретные сведения о рудниках, использовании природных промышленных ресурсов, техническом уровне заводов, социальном составе рабочих 321.


В 1773 г. в типографии Московского университета был издан первый в России географический словарь — «Географический лексикон Российского государства», сочиненный Федором Полуниным. В нем «по азбучному порядку» описывались различные «достопамятные места» и среди них — рудные заводы20.


Постепенно в обществе накапливались сведения о промышленности, мануфактурном производстве, формировалось различное понимание и отношение к этому явлению культурно-экономической жизни. Проблемы промышленного развития становились элементом общественного сознания.


Мелкая промышленность


В промышленности России XVIII в. преобладали мелкие предприятия. Но эта масса мелких промышленных заведений была неоднородна по своим размерам, организации производства, технической оснащенности, степени связи с рынком и т. д. Культуру промышленного производства в рассматриваемое столетие характеризует сплетение различных форм, уровней промышленности как в целом по стране, так и в пределах одной отрасли. Примером сохранения традиционного наряду с появлением новых черт могут служить некоторые виды неземледельческих занятий населения, или «промыслов».


С так называемыми «присваивающими» промыслами, наиболее традиционными в своей основе (охотой, рыболовством, бортничеством, сбором грибов, ягод, орехов, лекарственных трав) была связана большая часть жителей страны, прежде всего крестьян. Рыбная ловля — «главное и почти единое токмо ремесло для целых тысяч наших крестьян»,— писал во второй половине XVIII в. Георги21. В охоте и рыболовстве большое значение имели навыки и трудовые традиции, накопленные поколениями людей, проживавших в данной местности. Современники восхищались умением сибирских охотников выследить зверя, хитроумными приемами лова рыбы у различных народов, живущих по Волге и ее притокам. При миграциях населения происходило соединение опыта промысловиков различных районов. Так, в Сибири в XVIII — первой половине XIX в. лесные и степные охотничьи промыслы основывались на синтезе навыков пришлого русского крестьянства, измененном применительно к новым условиям и впитавшем приемы, обычаи, способы охоты коренных народов Сибири22. Но в целом приевинциям Российского государства, 1769 и 1770 гг. Спб., 1770; Лепехин И. И. Дневные записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина по разным провинциям Российского государства, ч. I—IV. Спб., 1771— 1805; Паллас П. С. Путешествия по разным провинциям Российской империи, ч. I—III. Спб., 1773—1788. Каждая из этих книг была издана тиражом в 600 экз.


20 В 1788—1789 гг. Н. И. Новиковым было предпринято второе издание «Географического лексикона» под названием «Новый и полный географический словарь Российского государства...» (ч. 1—6). Этот факт свидетельствует об интересе к этому изданию в русском обществе.


* Раздел «Мелкая промышленность» написан Н. В. Козловой и В. Р. Тарловской.


21 Г е о р г и И. Г. О побочных крестьянских работах. — Продолжение трудов ВЭО, 1783, ч. III; Георги И. И. (И. Г.) (1729—1802)—русский этнограф, натуралист, путешественник, академик Петербургской Академии наук.


22 Громыко Н. Н. Трудовые традиции русских крестьян Сибири (XVIII — первая половина XIX в.). Новосибирск, 1975, с. 158.


мы промысловой охоты в XVIII в. принципиально не отличались от существовавших в предшествующее столетие322. Некоторые изменения обусловливались дальнейшим развитием товарно-денежных отношений и усилением товаризации промыслов, хотя происходило это очень медленными темпами. В некоторых традиционных «присваивающих» промыслах наряду с сохранением старых приемов и методов (в XVIII в. в рыболовстве, например, продолжали использоваться верши, неводы, сети, различные заграждения — езы, учуги и др.) наблюдается организация крупного по размерам производства, связанного как с добычей, так и с переработкой продукции и ориентировавшегося на рынок.


Одним из главных промысловых районов продолжала оставаться Волга, особенно в ее среднем и нижнем течении. «Волга со всеми текущими в ее реками... купно с Яиком снабдевает целое государство осетрами, белугами и икрою и множеством другой рыбы»323. Для многих категорий населения рыбная ловля являлась главным источником существования, например для яицких казаков. В целом в рассматриваемое столетие гораздо отчетливее, чем раньше, выражена товарность промысла. Феодальный характер экономики здесь проявлялся в том, что все крупные рыбные угодья принадлежали казне и дворцовому ведомству, давались на откуп в первую очередь монастырям и крупным сановникам. Так, в первой четверти века в Астраханском крае лучшими учугами владели дворцовое ведомство и монастыри. Рыбопромышленники же предпочитали брать на откуп участки под неводный лов, а не учужный, так как им было невыгодно тратить средства на поддержание в порядке дорогостоящих учужных сооружений, получаемых всего на два-три года324. На крупных рыбных промыслах были сложные заграждения и оборудование для лова, существовала специализация членов ватаги по выполнению отдельных операций. В небольших ватагах разделения труда не было: одни и те же работники ловили, чистили, сортировали, солили и коптили рыбу. Большие промыслы представляли собой целые предприятия, где производился лов, обработка рыбы (она сортировалась, взвешивалась, засаливалась, часть рыбной продукции коптилась), заготавливалась икра, вязига, рыбий клей и жир. Таким доходным был, например, Малыковский промысел в районе Симбирска, на котором работало от 400 до 500 человек. Бочки с засоленной рыбой здесь специально клеймились, поскольку малыковская рыба пользовалась особым спросом325. К началу XIX в. рыбная ловля продолжала официально признаваться «весьма важным предметом народной промышленности», которым «содержатся целые племена народов»326.


В XVIII в. увеличиваются разработка и добыча полезных ископаемых, что было связано прежде всего с потребностями развивающейся крупной промышленности. В начале века были открыты новые месторождения меди, железа, самоцветов, огнеупорных глин. В 1721 г. рудознатец Григорий Капустин открыл месторождение каменного угля на юге России, в 1722 г. были обнаружены бурые угли в Подмосковье327. В России XVIII в. стали разрабатываться также месторождения олова, свинца, золота, серебра. Однако далеко не все обнаруженные месторождения могли тогда эксплуатироваться в промышленных целях, хотя государство, нуждавшееся в сырье для мануфактур, сти-мулировало добычу полезных ископаемых. Указ об учреждении Берг-коллегии от 10 декабря 1719 г. разрешал всем, «какого бы чина и достоинства не был, во всех местах, как на собственных, так и на чужих землях искать, плавить, варить и чистить всякие металлы... також и минералов, яко селитра, сера, купорос, квасцы и всяких красок потребные земли и каменья». В 1722 г. были приняты санкции в отношении владельцев земли, которые «чинят препятствия при разведках»328.


Добыча различных минералов велась как для нужд крупной, так и мелкой промышленности. Наличие не только многих видов полезных ископаемых, но и традиций в их разработке среди местных жителей зафиксировано в трудах академических экспедиций. П. С. Паллас, к примеру, упоминает, что крестьяне в районе г. Коврова, где имелись мощные известковые слои, «ломают камень на строение, а отчасти на сжение извести и возят оной в Москву и Тверь». По берегам реки Оки существовали залежи глины, в которой были рассеяны «беловатые серные колчеданы», «простой народ оные собирает и ставит по полтине четверть на стеклянные вблизи находящиеся заводы»329.


Технология добычи полезных ископаемых в XVIII в. оставалась почти без изменений. Во многих районах европейской части России в XVIII в. добыванием болотных и «гнездоватых»330 руд занимались, как и прежде, преимущественно крестьяне. Особенно устойчивым оказался этот вид занятий у крестьян Северо-Западного региона России, богатого сырьем — болотной и озерной рудой и лесом. Подобные месторождения имелись в XVIII в. и во многих районах Сибири. Добыча-руды, так же как и техника добычи железа из болотной руды, на протяжении XVII — первой половины XIX в. не менялась в мелком производстве и была одинаковой в различных частях Российского государства331. В XVIII в. ярче, чем в предшествующее время, выражена специализация между доменниками и теми, кто добывал руду. В Сибири к концу XVII в. выделились профессии рудознатцев, плавильщиков и специалистов по обработке металлов332.


Но если в XVI—XVII вв. добыча железа из болотной руды составляла основу железоделательного производства, то в XVIII в., оставаясь весьма распространенным, этот способ не являлся ведущим. Основным становится известный и ранее шахтный способ добычи руды.


Взаимодействие между мелкими производителями и мануфактурами выражалось в поставках сырья и полуфабрикатов, рабочей силы с мелких промыслов на заводы, а также использованием заводского' железа ремесленниками. Но господство феодально-крепостнических отношений деформирующе влияло и на крупное и на мелкое производство, что в сфере социальных отношений приводило к антагонизму между участниками этих двух стадий промышленного производства..


Ручной насос для выкачивания воды из шахты


Достаточно указать на то, что строительство частных или казенных заводов сопровождалось большей частью лишением местного населения права пользования полезными ископаемыми на данной территории.


В XVIII столетии велась также добыча глины, извести, слюды, плитняка, белого камня для удовлетворения местных нужд населения в строительных материалах, использования в различных обрабатывающих промыслах, для поставки в казну. Некоторые месторождения служили средством обогащения их владельцев. Например, дворцовое ведомство извлекало немалые доходы от сдачи в аренду предпринимателям и своим же дворцовым крестьянам каменоломен в подмосковной Мячковской волости, исстари обеспечивавших белым камнем Москву и окрестности. Дворцу принадлежали и залежи гжельской глины, получившей особую известность примерно с середины XVIII в. в связи с использованием ее на мануфактуре Гребенщикова, откуда местными мастерами и было воспринято производство прославившейся на всю страну майоликовой посуды.


Эксплуатация некоторых месторождений была прямо связана с новыми явлениями, характерными для XVIII в. Так, на Соловецких «островах ломали слюду, «весьма чистую и великую, которая употребляется на фонари при корабельном строении»333. В Карелии, например, велась разработка мрамора, для чего из Сордавалы (Сортавалы) был специально привезен мастер-машинист и построена машина для пиления и полировки камней. Но поскольку мастера перевели в другое место, машина, стоившая казне несколько тысяч, не работала. В данном случае мы имеем дело с одной из попыток использования паровой машины, впервые созданной И. И. Ползуновым. Однако выяснилось,, что «работа, производимая ручными пилами, гораздо будет обходиться дешевле, нежели содержание сея машины». Добыча мрамора требовала громадного напряжения: только при проделывании подкопа под. горою два человека, один из которых держал бурав, а другой бил по нему молотом, могли высверлить в день от трех до четырех аршин. Куски мрамора перевозили на особых санях, в которые запрягали от 10 до 80 лошадей334. Отказ от применения техники за счет интенсификации ручного труда, значительно более дешевого, весьма показателен для культуры промышленного производства рассматриваемого времени.


На протяжении всего XVIII в. добывающая промышленность имела значительно меньший удельный вес в экономике России, чем обрабатывающая. Специфика мелкой промышленности в XVIII в. заключалась в том, что почти во всех отраслях обрабатывающей промышленности сосуществовали разные уровни развития. Например, во второй половине XVIII в. в Московской губ. текстильное производства развивалось не только в форме домашней промышленности крестьян, ремесла, мелкотоварного производства, но и мануфактуры. Постепенно увеличивалась, товарность и других крестьянских промыслов, выросших из необходимости обеспечить внутренние потребности крестьянского хозяйства: мукомольного, деревообрабатывающего и других. Общая тенденция роста товарности крестьянской промышленности и: перерастания ее в некоторых отраслях в мануфактуру сочеталась с многочисленными домашними промыслами. В 1760-х гг. в Московском уезде 61,9% крестьянского населения наряду с сельским хозяйством было занято домашней текстильной промышленностью — пряжей льна и шерсти и ткачеством холста и сукна335. «Домашние промыслы составляют необходимую принадлежность натурального хозяйства, остатки которого почти всегда сохраняются там, где есть мелкое крестьянство»336. Возможность параллельного существования в одной специальности разных форм производства показал еще А. Н. Радищев: «...в России... всякий селянин — плотник; но сверх того, между ними суть такие, которые плотничаньем приобретают деньги»337.


Домашняя промышленность порождает ремесло — производство изделий на заказ. Из домашней текстильной промышленности, например, выросло и превратилось в работу по договору крашенинно-набоечное ремесло, ставшее в конце XVIII в. в некоторых районах основой для ситценабивной промышленности. Крестьяне-ремесленники были нередким явлением во всех регионах Российской империи. Зачастую промысел приобретал наследственный характер и сопровождался


отрывом крестьянина от земледелия. Но в большинстве случаев крестьяне, как ремесленники, так и мелкие товаропроизводители, не покидали полностью земледельческого хозяйства даже в конце XVIII в.338


О подобных случаях соединения развитого ремесленного производства с земледельческими занятиями писал II. Г. Георги: «Крестьяне


умеют делать по большей части сами для себя свои домашние вещи и для землепашества нужные орудия, но обыкновенно бывает, что во всякой большой деревне некоторые особо занимаются одною какокь нибудь работою, как то: деланием дровней или саней, домашнего орудия, конской сбруи, веревок, ведер и вообще плотничают и точат», достигая при этом «отменного искусства», но не покидая «землепашества» 339. В некоторых видах ремесло достигало уровня искусства. Ярким примером служит резьба по дереву, нередко украшавшая орудия труда, жилище крестьян и имевшая определенное обрядовое значение, а также резьба по кости, изготовление деревянной посуды и другие виды художественных промыслов.


В XVIII в. промышленность в форме ремесла продолжала функционировать и в городе. Даже в Москве, при наличии большого рынка сбыта, ремесленники продолжали работать на заказ340. Ремесленниками-были многочисленные портные и сапожники, шившие одежду и обувь. Продолжал оставаться ремеслом кузнечный промысел. Работа по заказу иногда была связана с самим характером промысла, например у представителей различных строительных специальностей: плотников, каменщиков, каменотесов, штукатуров, кровельщиков. Но они же могли быть и товаропроизводителями, как, например, плотники, продававшие на городских и сельских рынках готовые срубы изб, речные суда и пр. К заказам как у русских, так и иноземных мастеров прибегало правительство, когда возникала нужда в массовых поставках необходимых казне изделий. Представители господствующего класса также зачастую заказывали изысканные и редкие вещи отдельным мастерам.


. В XVIII в. значительно возрастает связь непосредственного производителя с рынком. Для развитого ремесла В. И. Ленин считал характерным уже работу на рынок, а не на заказчика. В исторической литературе существует взгляд на ремесло XVIII в. как мелкое производство, ориентированное на рынок. При таком понимании ремесло в это время начинает выступать как форма мелкотоварного производства 341. Действительно, уже в XVII в. и особенно в его конце заметно усиливается работа ремесленников на рынок, а для некоторых отраслей характерным становится не превращение ремесла в мелкое товарное производство, а увеличение масштабов уже товарного производства и расширение рынка сбыта изделий342. Так, «книга записная» мелочных


товаров 1694 г. упоминает 88 городов и 36 уездов, из которых в Москву в большом количестве поступали как предметы домашнего обихода (горшки, сковороды, чарки, братины, блюда, ковши, ложки, ножи, светильники, цепи, замки, ключи, одежда, обувь), так и материалы производства в виде сырья и полуфабрикатов (воск, меха, кожи, щетина, рога, гривы, железо, уклад), а также орудия труда (топоры, заступы, скребки, сети, наковальни), и даже оружие (бердыши, пистоли) 4i


В большом количестве на городских рынках обращались разнообразные продукты пищевой промышленности. Производством и обработкой продуктов питания занимались хлебники, калачники, пирожники, пряничники, мельники, пивовары, повара, харчевники, рыбные ловцы, масляники, мясники и другие специалисты-пищевики. Ведущая роль в изготовлении и продаже продуктов питания в городах принадлежала крестьянам.


При работе «в торг» городской ремесленник часто сам продавал свои изделия, для чего более состоятельные снимали специальные помещения 45. В конце XVIII в. подобная практика была запрещена, и ремесленники продукцию своего ремесла могли продавать только в городе, где работали, и «не инде, как в жилище своем, или на площади, .а не в нарочно заведенных лавках». Цеховым мастерам полагалось иметь вывески, «как прибитые, так и висячие». Запрещались вывески только у мастерских «нижняго мужеска платья и гробовых»46.


Среди городских ремесленников наиболее многочисленны были кузнецы, сапожники, портные, кожевники, рукавишники, плотники, серебренники, шапошники, калашники, кирпичники, т. е. представители тех же специальностей, что и в предшествующий период.


На протяжении XVIII в. в связи с ростом населения страны в целом и городских жителей в частности постоянно возрастал спрос на изделия первой необходимости, что являлось значительным стимулом развития ремесла.


В 1720-х гг. в России впервые вводятся цеховые организации ремесленников. Многие вопросы цеховой реформы в России вызвали различные оценки как в дореволюционной, так и в советской историографии 47. Важно подчеркнуть, что русские цеха возникли значительно позднее западноевропейских, в период, когда большое развитие получили крестьянские промыслы и мануфактурная промышленность, а ‘сформировавшаяся абсолютистская власть усилила свое регулирующее и регламентирующее воздействие на социально-экономическую жизнь страны. Одной из особенностей русского цехового строя, например, -было отсутствие многочисленных ограничений на право вступления в цех, существовавших в городах Западной Европы. Уже в первом указе 27 апреля 1722 г. о создании организации городских ремесленников


XVII—начале XVIII в. (по материалам Ярославля). — История СССР, 1957, 44 С а к о в и ч С. И. Торговля мелочными товарами в Москве в конце XVII в. — Исторические записки, т. 20, 1946, с. 131; Заозерская Е. И. Указ. соч., с. 80.


45 Заозерская Е. И. Указ. соч., с. 82.


46 ПСЗ, т. XXV, № 19187; т. XIX, № 13421.


47 См., например: Степанов Н. Сравнительно-исторический очерк организации ремесленной промышленности в России и западноевропейских государствах. Киев, 1864; Дитятин И. Устройство и управление городов России, т. I. Спб., 1875; Довнар-Запольский М. Организация московских ремесленников в


XVII в.—Журнал Министерства народного просвещения, 1910, сентябрь; Пажитнов К. А. Проблема ремесленных цехов в законодательстве русского абсолютизма. М., 1952.


предписывалось: «В цехи писать ремесленных всяких художеств и гражданских жителей как из Российских всяких чинов, из иноземцев завоеванных городов, так и чужестранных людей». Допускалось временное вступление в цех даже крепостных крестьян и дворовых па срок их паспортов при условии работы «на продажу, или на посторонних людей»343. Принцип открытых цехов был сохранен в течение всего периода существования цехового строя в России.


Источники формирования ремесленного населения различных городов имели свои особенности. Ведущее место среди ремесленников Москвы, в том числе и цеховых, занимали крестьяне. По данным 1726 г., они составляли 46,3% (3189 человек) всех мастеров, записанных в цехи, и были зарегистрированы в 108 цехах из 153. Оброчные крестьяне пришли более чем из 450 сел и деревень нескольких десятков уездов. Посадских людей и разночинцев, как московских, так и иногородних, насчитывалось около 40% (2830 человек). Кроме этих основных категорий населения, в составе цеховых ремесленников Москвы имелись дворовые люди и монастырские служки, иностранцы 344.


Формирование ремесленного населения Петербурга происходило-за счет принудительного перевода на постоянное жительство ремесленников из различных мест, а также притока крестьян и жителей из вновь присоединенных районов. В 1711 г. в Петербург из городов Московской, губ. было переведено 1417 ремесленников, но уже в 20-х гг. среди записавшихся в цехи более половины составляли крестьяне345. Категория ремесленников южных городов, сохранявших в XVIII в. военное значение, комплектовалась главным образом за счет мелкого служилого люда. Ремесленное население сибирских городов пополнялось в основном из мелких служилых людей (Тара, Тюмень, Тобольск, Томск).


Сословный состав городских ремесленников будет выглядеть еще более пестрым, если учесть, что в каждом городе имелось немало лиц, промышлявших мастерством без записи в цех. Наличие их предусматривалось в законодательстве, позволявшем заниматься своим ремеслом вне цеха «ради дневного пропитания» и не имея вывески.


Важным показателем развития ремесла было появление новых еп> видов, в том числе в тех производствах, которые были связаны с крупнейшими мероприятиями петровского времени. Так, среди ремесленников Петербурга, записанных в цеха в 20-е гг., имелись мастера корабельного, галерного, баржевого, весельного, компасного дел346. Аналогичные специалисты, а также мастера камельных и ластовых судов, «маштовые», ботовые и канатные, специалисты парусного, котельного' дел потребовались при организации Адмиралтейской верфи. По данным И. К. Кирилова, в 1727 г. в Адмиралтействе насчитывалось: 51 мастер, 48 подмастерьев, 99 учеников 347. Возникновение в России первых мануфактур по выработке шелка и тонкого 'цветного сукна сопровождалось появлением соответствующих специалистов-ремесленников: штофного (шелкового) дела в Москве и Петербурге; суконного и каразейного в Москве и даже в далеком Кунгуре348.


Изготовление игральных карт


Возникновение некоторых видов ремесел было связано с новыми потребностями дворянства. Реформы первой четверти XVIII в. сказались и на его образе жизни, быте, культуре; появился спрос на новую мебель, для нового костюма потребовались нового вида ткани, особых форм шляпы, парики, трости, башмаки и шелковые чулки, фижмы, мишура, ленты и позументы, заменившие употреблявшиеся ранее золотые и серебряные кружева. Широкое распространение получили такие предметы нового быта, как игральные карты и курительные трубки, почти не употреблявшиеся в предшествующие времена.


В XVIII в. к ремесленникам относили «фершалов» и нотариусов, а также специалистов, удовлетворявших духовные потребности населения — живописцев, иконописцев, музыкантов, учителей. Численность их на протяжении всего XVIII в. оставалась незначительной.. Наиболее многочисленны были иконописцы. В 1764 г. в городах России их насчитывалось 517 человек, живописцев — 20 человек, музыкантов — 16 человек, «фершалов» — 67 человек54.


В районе Мстеры, Палеха и Холуя крестьяне, переняв в XVI в. навыки иконописного мастерства от монахов, превратили его в промысел, постоянный источник доходов. Иконописные заведения в указанных селах представляли собой небольшие по размерам предприятия, где, однако, было четко выражено разделение труда — не только в заготовке материала, но и в иконописании 55 (деление последнего на несколько операций). Однако зачастую изделия сельских иконописцев были весьма далеки от произведений искусства: в 1723 г. трое крестьян с. Палех привезли в Петербург 834 иконы, из которых только 26 суперинтендант Синода признал подходящими для продажи — «средней работы», остальное велел счистить, потом разрешил продать еще 311 икон «между средним и нижним определением»56. Современники также с негодованием отмечали, что «иные иконы странно и видети, ибо иные образы от недознания своего пишут тако, что аще бы таковым размерением был кто живой человек, то он бы был страшилищем»57.


Происходившие в мелкой промышленности XVIII в. сдвиги были связаны не только с количественным ростом промыслов и ремесел, появлением новых их видов, но и усилившейся специализацией районов. По мере складывания всероссийского рынка изделия промыслов и ремесел распространяются все дальше от места производства. К концу XVIII в. отчетливо выделяются районы с высоким уровнем развития определенных промыслов. В них складывается своеобразная промышленная культура, когда по наследству, из поколения в поколение передаются как сами мастерские и оборудование, так и технология производства, а также те деловые связи, которые необходимы для нормального функционирования промысла и сбыта продукции. Значение


XVIII в. для культуры промышленного производства заключается не просто в дальнейшей специализации районов на изготовление того или иного вида товаров, но и в подготовке в некоторых таких регионах условий для перехода к более высокой форме промышленности. Процесс этот был весьма сложен, так как далеко не во всех местах мелкая промышленность перерастает в мануфактуру. В целом в рассматриваемое столетие господствующей тенденцией в мелком производстве было дальнейшее усиление ориентации его на рынок, и лишь в некоторых отраслях наблюдалось зарождение крупного производства.


Ко второй половине века в основном определяются районы, в которых различные промыслы и мелкая промышленность занимали большое место в деятельности населения.


Структура промыслов в центральных районах России была многогранной, но определяющее значение приобретает текстильная промышленность. Наряду с изготовлением полотна существует сукноткачество, появляются в XVIII в. и шелкоткацкие мастерские, а в конце века — производство хлопчатобумажных тканей.


Изделия текстильного мелкотоварного производства в XVIII в. были очень разнообразны. Это всевозможные ткани (коломенки, пестрядь, полотно, камлот, стамеды, крепь), кушаки, тесьма, басоны, галуны, ленты и т. п.58. Мелкая текстильная промышленность в XVIII в. существовала как в городе, так и в деревне. Причем и там и здесь вла дельцами мастерских могли быть представители разных категорий на- “ селения. Например, во многих городах наряду с развитой крупной ткац55 Р а з г о н А. М. Промышленные и торговые слободы и села Владимирской губернии во второй половине XVIII в. — Исторические записки, т. 32, 1950, с. 149.


56 Описание документов и дел Синода, т. III. Спб., 1878, стб. 122—123.


57 Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М., 1951, с. 140.


58 Мешалин И. В. Указ. соч., с. 72. Каламенок (коломенки) — гладкая белая или суровая ткань, употребляемая* на одежду; пестрядь — грубая ткань, пестрая или полосатая; крепь — дымчатая ткань, шерстяная или шелковая; кам-лот — суровая шерстяная ткань; стамеды — шерстяная косонитная ткань; басоны — то же, что и тесьма.


кой промышленностью существовало организованное в домах купцов производство рубашечных и порточных полотен и пестряди. И все же главную роль в развитии данной отрасли в XVIII в. играли крестьяне349. Большое значение имели здесь традиции: ткачество всегда являлось одним из видов домашних крестьянских промыслов. В XVIII в. вырисовывается лицо таких центров текстильного производства, как Иваново, Шуя, Кохма, Лежнево, Тейково, где в конце XVIII — начале


XIX в. на базе мелких ткацких промыслов стали возникать капиталистические мануфактуры. Аналогичные процессы наблюдаются в конце века и в ткацких промыслах крестьян Московской губ.


Железоделательные крестьянские промыслы, в XVIII в. интенсивно развивавшиеся по пути превращения в мелкотоварное производство,, были распространены на Северо-Западе страны (Устюжно-Железо-польский, Пошехонский, Белозерский, Галичско-Костромской, Тихвинский, Устюго-Подвинский, Карельский районы). Железоделательная промышленность в форме мелкотоварного производства в значительных размерах существовала также в тех городах, в районе которых имелись рудные залегания (Ярославль, Переяславль-Рязанский, Зарайск,. Серпухов, Тула, Верхотурье, Тобольск и др.)*


Обработка металла, принадлежавшая к числу наиболее древних традиционных промыслов, занимала особое место в мелкой промышленности. На фоне повсеместного ее распространения выделялся ряд центров, получивших всероссийскую известность. В них складывались целые династии ремесленников, имевших вековой опыт. По наследству передавалось не только занятие кузнечным делом, но и специализация по выделке определенного вида изделий: горшков, сковород, гвоздей, ножей и т. п. К числу таких центров относились села Павлово,, Ворсма, а к началу XIX в. — некоторые селения Муромского уезда (с. Вача и др.). Интересно, что на протяжении XVIII в. можно выделить определенную тенденцию в специализации отдельных городов и: селений в области металлообработки. Так, в Ярославле среди городских ремесленников особой популярностью пользовалось изготовление медной и оловянной посуды, литье колоколов; Тула славилась производством ручного огнестрельного и холодного оружия; тверские кузнецы специализировались главным образом на ковке гвоздей всех видов и сортов350. Вплоть до XIX в. по всей России славились пошехонские гвозди. Ассортимент выпускаемых изделий в Павлове и Ворсме был в конце XVIII в. очень широк. Промышленность с. Павлова начинает к этому времени все более ориентироваться на производство товаров широкого спроса: кроме оружия, выпускались замки, ножи, ножницы и т.п. Продукция крестьянских промыслов Ворсмы удовлетворяла в основном нужды крестьян: производился «чернодельной товар: топоры, большие и мелкие ковши, уполовники, замки нутряные и навесные, сошники, полицы и разная крестьянская мелочь», а также «складные крестьянские ножи» 351.


Не менее важную роль играли промыслы кожевенные, скорняжные,, овчинно-шубные. Причем, в отличие от текстильной промышленности, преобладавшей в сельской местности и существовавшей в городе главным образом в ‘форме крупного мануфактурного производства, кожевенная .промышленность являлась ведущей отраслью городского мелкого производства многих районов, но особенно была развита в Ярославле, Костроме, Шуе, городах Среднего Поволжья. Обычным данный промысел был и среди крестьян Ярославской, Владимирской, Костромской, Нижегородской губерний.



О «скорнячестве» как подчас главном занятии крестьян упоминал И. Г. Георги, значительное место в размышлениях А. Н. Радищева о крестьянских промыслах занимало кожевенное и «овчинное дело»352. Так, в конце XVIII в. только в с. Богородском выделкой кож было занято 327 человек, не считая тех, которые шили «для крестьянства рукавицы из вырабатываемых кож»353.


Кожевенные промыслы весьма часто влекли за собой развитие «маргинальных» промыслов — салотопенного, клееваренного, свечного, валяльного. Зачастую кожевенные промыслы сочетались с ремеслами ло пошиву кожаных изделий: сапог, шуб, упряжи, рукавиц и т. д.


В Выездной слободе Арзамасского уезда во второй половине XVIII в. кожевенные, мыловаренные и салотопенные заводы были столь крупными, что магистрат называл их «фабриками»354. Большой популярностью пользовалось мыловаренное производство Шуи. «Мыло, — отмечал М. Д. Чулков, — делается здесь в превосходной доброте и во все места России развозится»355.


Наряду с отраслевой специализацией в течение всего XVIII в. наблюдается сочетание во многих центрах различных видов промыслов. Так, для городов и крупных промысловых сел Центральной России был характерен широкий набор отраслей мелкого производства, включаю- ' щих обработку кож и металла, текстильные промыслы, красильное дело, шитье одежды и обуви и многие другие. Некоторые виды местных промыслов, казалось бы, призванные обслуживать исключительно местные нужды, превращались практически в товарную продукцию. Например, муромские пшеничные калачи поступали на продажу и в- другие города356.


Дальнейшая порайонная специализация производства в XVИI в.. сопровождалась ростом более узкой специализации внутри отрасли. Она диктовалась необходимостью повышения производительности труда в пределах определенного мастерства при сохранении прежней техники и орудий труда. Повышение спроса на ремесленные изделия рождало стремление к увеличению их количества и улучшению качества. Последнее в условиях ручной техники зависело главным образом от навыков и сноровки их производителя, который мог достичь виртуозности при специализации на производстве строго определенных видов изделий. Уже в первой четверти XVIII в. обработкой металла занимались ремесленники следующих специальностей: золотари и серебренники, кузнецы и медники, оружейники, оловянишники, волочильщики, паяльщики, ножевщики, замочники, шильники, косари, котельники, гвоздари, скобенники, сабельники, копейники, пищальники. Выделка изделий из меди, в свою очередь, расчленялась на «дела»: пуговичное, крестовое, паникадильное, шандальное, колокольное, цепочное, сережное, перстневое, басменное, каретных гвоздей, литейное, котельное, безменное, проволочное, инструментальное, замочное, запоночное, поясное, отливное и литейное. В изготовлении оружия принимали участие оружейники, станочники, замочники, отдельщики, мастера шпажного и шпажно-но-жевого, эфесного дела, «шпажного черенья обвивальщики». Кожевники подразделялись на специалистов по выделке кож, изготовлению кожевенных и скорняжных изделий: яловичные, барановые, козловые и конские юфти красного, белого и черного цветов; юфти уресковые, юфти сафьянов различных цветов; опойки; дубленые кожи; подошвенная кожа и подошвы; желтые, зеленые, красные и лазоревые мешины; сапоги; башмаки и туфли телятинные, барановые и яловичные; всевозможных фасонов голицы и рукавицы; шубы и шубные кафтаны; ремни и др. Такой специализации не знал XVII век357.


Состояние мелкого производства во многом характеризуется качеством изделий. Стремясь к его повышению, правительство осуществляло меры различного характера, прежде всего — по борьбе с мошен* ничеством среди городских ремесленников. Однако уже на этом пути правительство столкнулось с немалыми трудностями. Еще Соборное Уложение 1649 г. предусматривало наказание золотых и серебряных дел мастеров за мешание в золото и серебро других металлов (гл. V, ст. 2). И. Т. Посошков предлагал ввести клеймение мастером изготовленных им вещей. Об этом говорилось еще в указе 1700 г.6S, однако,, видимо, к 20-м гг. XVIII в., когда писал И. Т. Посошков, клеймение изделий так и не привилось. В результате правительство в указе 27 апреля 1722 г., вводившем в России цеховое устройство, вновь вынуждено было предписать на все изготовляемые изделия «класть тому мастеру, кто что делал, свое пятно». Повторное клеймение, «буде [вещь] явится доброго мастерства», возлагалось на старейшину цеха. Последний в случае негодности изделия обязан был «буде золотое, серебряное, медное, оловянное и железное, деревянное ломать, а ежели сапоги, башмаки и прочее сим подобное, то рубить, а платье и прочее сим подобное, пороть и велеть оное переделывать добрым мастерством вновь, и по тому ж свидетельствовать»358. Большое внимание на «означение доброте, чистоте, прочности, мере и весу всякой работы» уделено в Ремесленном положении 1785 г. и Уставе цехов 1799 г. В них особо оговариваются меры наказания ремесленников за обмер, обвес, подлог, продажу старого за новое, невыполнение работы в срок359. Неоднократное обращение законодательства к подобным сюжетам свидетельствует об устойчивости самого явления.


Более широко проблема качества изделий понималась как повышение общего уровня ремесленного мастерства. Вводимые в России цеховые организации городских ремесленников, по мысли правительства, должны были способствовать этому. Уже в указе от 27 апреля 1722 г. предусматривалось обязательное освидетельствование вступавших в цехи ремесленников, выяснение, достойны ли они быть мастерами. В последующем законодательстве неоднократно подчеркивалось, что иметь мастерскую, подмастерьев и учеников мог только цеховой мастер, что создавало стимул к повышению технической выучки ремесленников.'Однако преувеличивать положительное значение цеховой реформы не стоит уже потому, что цеха даже во второй половине XVIII в. охватывали не более трети всех городских мастеров360. Кстати, задача установления контроля над качеством изделий выдвигалась самими ремесленниками в качестве одного из доводов в пользу сохранения и лучшего устройства цехов, о чем свидетельствуют городские наказы в Уложенную комиссию 1767 г.361


Уровень мелкого производства определялся не только достигнутыми высотами мастерства в отдельных его видах и соответствующей технической оснащенностью их, но и средствами и качеством передачи накопленных знаний и навыков. В предшествующее столетие единственным способом овладеть каким-либо ремеслом было поступление в ученики к мастеру. В отличие от западноевропейских стран, где институт ученичества и переход учеников в мастера находился в рамках цеховой организации и был строго регламентирован, в России до XVIII в. не существовало ни'законодательных определений условий ученичества, ни обязательной — по завершении его срока — коллективной проверки достигнутого мастерства. На это обстоятельство, как на одну из причин плохого состояния ремесла в начале XVIII в., обращал внимание И. Т. Посошков. В частности, он отмечал, что ученик, «отдавшись в научение лет на пять или шесть, и год иль другой пожив, да мало на-учась, и прочь отойдет, да и станет делать собою, да и цену спустит, да так и век свой изволочит, ни он мастер, ни он работник». Для пресечения этого Посошков предлагал издать указ, запрещавший досрочный уход ученика от мастера и вводивший обязательное освидетельствование ученика, что «мастерство ево чисто и порока никакова не имущо» 362.


В первые десятилетия XVIII в., как и в предшествующее столетие, срок ученичества определялся в основном обычаем и, как правило, составлял 5 лет, реже 3—4 года (для портняжного и сапожного дела). Если ремесленник сам платил за свое обучение или это делал помещик, отдавая своих дворовых людей в учение, то срок ученичества сокращался до 2—3 лет и даже одного года. Указ 27 апреля 1722 г. устанавливал семилетний срок ученичества, как это было принято в странах Западной Европы, однако увеличение срока ученичества на практике произошло лишь на некоторых мануфактурах. В дальнейшем Ремесленное положение 1785 г. вновь сократило срок ученичества и определило его от 3 до 5 лет 363.


В первой четверти XVIII в. в Москве ученики осваивали свыше 40 специальностей, среди которых встречались как массовые, так и довольно редкие и новые профессии: плетение кружев, изготовление роговых гребней, зеркал, книгопечатание, переплетное дело, часовое, шляпное, позументное, стекольное, канительное, аптекарское, цирюльное и пр.364


В отличие от XVII в., когда основную массу учеников составляли дети посадских людей, уже в начале XVIII в. первое по численности место среди московских ремесленных учеников заняли крестьяне (43% в 1714 г.). Причем если, например, овладение ювелирным делом было характерно в основном для горожан и дворовых людей, то крестьяне преобладали в таких видах ремесла, которые были развиты в деревне (кузнечное, шорное), хотя встречались среди ремесленников всех профессий, в том числе таких, как золотопрядение, сабельное, позументное, книжное дело. Возвращаясь на родину, крестьяне обучали своих односельчан некоторым из этих специальностей. Так, например, привился позументный промысел среди крестьян дворцовой Александровской слободы Переяславль-Залесского уезда365. Таким образом, значение ремесленного ученичества состояло как в развитии городской мелкой промышленности, так и в распространении городских ремесел в деревне.


На время обучения ученик попадал под полную власть хозяина и должен был работать на своего мастера, получая за труд лишь еду и одежду. Судя по жилым записям первой четверти XVIII в., оформлявшим поступление в ученичество, обычным'было исполнение учеником «всякой домашней работы». По окончании срока ученичества хозяин снабжал ученика одеждой и необходимой для самостоятельной рабо- ты снастью 366. В Ремесленном положении 1785 г. подробно регламентировались отношения, права и обязанности мастера, подмастерьев и учеников. В нем, в частности, отмечадось, что «каждый мастер имеет в своем доме право хозяина над подмастерьями своими так, как над учениками и всеми прочими своими домашними». Впервые мастеру и его семье запрещалось налагать на подмастерьев и учеников «необыкновенной не по ремеслу работы». Цеховая управа получала право отбирать у мастера учеников в случае невыполнения им своих обязательств и жестокого обращения с учениками. Однако побои, грубость и жестокость были обычным явлением в практике ремесленного ученичества, характерным показателем «культуры» отношения мастера к ученику.


Промежуточное положение между учеником и мастером занимал подмастерье. В Уставе цехов 1799 г. эта категория ремесленников определялась следующим образом: «Подмастерье есть ремесленник, выучившийся мастерству по всем его правилам, но для преобретения опытнос-тию совершенного в работе искусства, должен быть в сем звании по


крайней мере 3 года»367. По истечении этого срока подмастерье для перехода в мастера должен был быть освидетельствован дважды, продемонстрировав свою работу и выполнив в определенный срок заданный от управы урок. Устанавливался и возрастной ценз для получения звания мастера — не моложе 24 лет.


Помимо добровольного поступления ученика на выучку к мастеру, в XVIII в. практикуется принудительное обучение ремесленников новым специальностям в интересах казны. Так, в 1712 г. губернаторы получили указ о наборе в городах 315 молодых кузнецов и столяров и присылки их на тульские оружейные заводы для обучения «ствольному и замочному и ложному делу фузей и пистолетов». Одновременно под угрозой штрафа губернаторам предписывалось организовать обучение седельному мастерству, «где надлежит». Окончивших обучение следовало определить в расписанные по губерниям полки «во всякий полк по 2 человека»368. С созданием Кадетского корпуса в 1731 г. на него были возложены «обязанности подготовки ремесленных специалистов для армии из числа учеников, определенных из рекрут в возрасте от 20 до 35 лет». Для улучшения начальной подготовки учеников Сенат в 1761 г. распорядился впредь учеников набирать из числа школьников гарнизонной школы в возрасте от 13 до 15 лет, а также детей нижних чинов Кадетского корпуса и «вольных неположенных в подушный оклад». Их следовало обучать грамоте, арифметике, геометрии, рисованию и немецкому языку. Выбор дисциплин мотивировался следующим образом: «Геометрию мастеровому человеку знать... для того необходимо нужно, что ежели ему надобно сделать какую-нибудь по его мастерству принадлежащую вещь с большой малую или с малой большую, то чтоб умел пропорцию наблюсти, также и вновь что выдумать, а рисование для того, чтоб с данного рисунка мог аккуратно сделать и сам нарисовать, по-немецки же знать для того, что все хорошие мастеровые немцы ... и коновального искусства лечебныя книги на немецком языке, а на русском еще нет».


Весь процесс обучения, включая овладение ремесленной специальностью, продолжался 6 лет, по истечении которых в дальнейшем «каждый год все полки (30 конных и 50 пехотных) получали до 30 человек разного звания мастеров (коновал, кузнец, седельник, шпорный и ложный мастера, ружейник и проч.)». После 12 лет службы в полках ремесленники могли выходить в отставку, но «с обязательством... записываться в цехи в Санктпетербурге и в Москве или в других знатных городах, кто куда похочет»369.


Обучение «художествам и мастерствам» входило также в программу Коммерческого училища, основанного в 1772 г. для подготовки купеческих детей в области коммерции. Последняя в XVIII в. понималась широко и охватывала как сферу торговли, так и промышленности370.


И наконец, в конце XVIII в. различным ремеслам стали обучаться также ученики Воспитательного дома, чтоб по выпуске «они могли быть сами мастерами... и доставлять себе с семейством верное и без-нужное пропитание и содержание» 371. Однако в силу низкой подготовки воспитанники, как правило, не становились мастерами.


В значительно больших масштабах, чем раньше, в XVIII в. прибегали к приглашению мастеров из-за границы. Во время «великого посольства» за границу Петр I, по словам секретаря королевско-прусского посольства при российском дворе И. Г. Фоккеродта, нанял «великое множество художников и ремесленников по разным родам ремесла»372. В 1702 г. последовал новый манифест Петра о вызове иностранных специалистов. В дальнейшем подобные указы повторялись неоднократно373. Посетивший Россию в начале XVIII в. голландский художник и путешественник Корнелий де Бруин обратил внимание, что «русские искусные подражатели и любят поучиться»374. Однако иностранные мастера далеко не всегда спешили передавать свое искусство. Об этом, например, писал И. Т. Посошков, отмечавший, что «буде кой иноземец по древнему своему обыкновению иноземческому будет шлюнить, а о ученье учеников не радеть ... с тем и назад выслать его нечестно и чтобы он в Руси у нас не шатался, дабы, на то зря, впред для обману в Руси к нам не приезжали»375.


Среди приезжавших в Россию иноземцев были специалисты, приглашаемые на определенный срок для работы на мануфактурах. Их знания обычно оплачивались высокими окладами. Значительно большую группу составляли квалифицированные ремесленники, работавшие на заказ и рынок. Последним предоставлялось право или вступать в русские цехи, или образовывать свои собственные. В 1724 г. некоторые из ремесел Петербурга имели по два параллельных цеха — русский и иностранный (кузнечный, гончарный, портняжный, сапожный и серебряный) 376. В Москве же иноземные мастера записывались в одни цехи с русскими ремесленниками. По данным 1726 г. в цехах ремесленников Москвы состояло 365 иностранцев, что составляло всего 5,3%. Среди них были поляки, шведы, немцы, французы, «царегородцы»377. В конце XVIII в. иностранные, или, как их называли, немецкие цехи Петербурга насчитывали 1477 мастеров. Они существовали во всех 55 ремеслах, за исключением иконописного 378.


Итак, основным местом сосредоточения иностранных мастеров в XVIII в. стал Петербург. Других пунктов, кроме Москвы, было немного (Ярославль, Вологда, Архангельск). Поэтому о влиянии иностранцев, пожалуй, можно говорить лишь применительно к двум столицам.


Прогресс мелкотоварного производства в XVIII в. связан в ряде отраслей с увеличением числа предприятий, а также их укрупнением. В терминологию XVIII столетия прочно вошло понятие «завод», означавшее как крупную, так и мелкую мастерскую, где, как правило, имелось определенное разделение труда, связанную в основном с первичной переработкой сырья, оснащенную нехитрым оборудованием (кожевенные, мыловаренные, салотопенные, солодовенные, прядильные, винокуренные и некоторые др.). Эти предприятия в целом развивались в направлении превращения в крупное производство, но в рассматриваемое время большинство из них еще не стали таковыми, хотя подчас наблюдалось накопление значительных капиталов, расширение масшта-


Кожевник


бов производства, применение наемного труда379. Рассмотрим функционирование таких «заводов» в некоторых наиболее распространенных отраслях промышленности.


Как уже отмечено выше, много ремесленников было занято в кожевенном производстве. Причем подавляющее большинство предприятий были «неуказными», т. е. не зарегистрированными в Мануфактур-коллегии380. Даже к началу XIX в. многочисленные кожевни, рассеянные практически по всей России, в основном представляли собой мелкие ремесленные мастерские 381. Но встречались среди купеческих кожевенные заводы более крупные, они помещались на специально построенных «кожевенных дворах». Например, на двух кожевенных заводах купца гостиной сотни Казани И. А. Микляева в 20-х гг. XVIII в. ежегодно выделывалось от 25 тыс. до 35 тыс. кож (юфти) 382. В крупных кожевнях применялся труд работников различных специальностей: дуботолков, топталей, ломовых работников, строгалей, «завотчиков» — на первой стадии производства, дублении; строгальщиков, гладильщиков и красильщиков — на стадии отделки. Технология кожевенного производства была довольно простой, не требовала сложного оборудования. «Кожевенные заводы» представляли собой деревянные строения, в которых находились деревянные чаны, «зольные» и дубильные. Инструментами служили ножницы для стрижки шерсти, железные «тупики» и деревянные колоды для обивки шерсти с кожи, клещи для вытаскивания кож из чанов, ножи-«подкидки» для снятия мездры, «струги» для строгания кожи. Иногда в кожевне была толчея для дробления коры (применяемой для дубления), приводимая в движение конной силой, но в большинстве мастерских кору толкли «работники обыкновенным в России трудным образом, а именно в ступах пестами, у которых на концы насажены звезде подобные резцы»383. Наиболее подробное описание процесса выделки «мягкого товара» дал И. И. Лепехин. Сырые кожи вымачивали в реках или специальных колодцах, ежедневно вынимая их для того, чтобы мять на мялке, затем держали на решетке в чане с известковым раствором (негашеная известь с золою). Потом шерсть «обивали» и, попарно связав кожи, промывали в воде в течение трех суток, обдирали мездру, «перетаптывали» и «клали в воду с собачьим пометом, а потом — в «мучной кисель» и «дубовый увар» разной крепости на срок от девяти дней до двух недель, периодически прополаскивали и выминали ногами. За летний день двое работников «до трех сот кож выполаскать и вымять могут». После дубления кожи поступали к раздельщикам: они окрашивались с лицевой стороны, а с мездры намазывались дегтем или ворваным салом. «Как провянут», выминали досками, затем «выпушивались» (срезалась бух-тарма) и «отдувались» (спрыскивались конопляным маслом, потом отглаживались). Кожи более низкого качества, так называемый «подошвенный товар», выделывали примерно также, но дольше вымачивали и дубили и меньше тратили времени на отделку. На выделку одной партии кож требовалось минимум 13—14 недель384. Емкость чанов в начале XVIII в. колебалась от 5—6 до 100—120 кож, но большей частью они полностью не загружались385. На протяжении века техника производства не изменилась по сравнению с предшествующим столетием, но наблюдалась тенденция к укрупнению предприятий, увеличению применения наемного труда. Одним из наиболее существенных нововведений в кожевенном деле явилось указание правительства в начале века делать кожи на ворванном сале вместо дегтя для увеличения их водонепроне-цаемости386. Это нанесло удар преимущественно по мелким товаропроизводителям, так как за границу не разрешалось вывозить кожи, сделанные «на старый манер»387. В 1716 г. правительство организовало в Москве особые «курсы», куда поочередно посылались кожевенники. По завершении обучения они должны были распространять новый метод на месте. В провинцию правительство посылало мастеров-учи-телей. В результате по-новому стали выделывать кожи как в Центральном районе, так и на отдаленных окраинах, где появились кожевенники «московского обучения» (в Курске, Каргополе, Соликамске, Тюмени, Тобольске) ". Одновременно был принят ряд мер по ликвидации старого способа изготовления кож. К примеру, в инструкции управителю ала-тырских дворцовых сел 1725 г. говорилось о необходимости следить за производством юфти: в случае применения дегтя пожитки владельца кожевни надлежало опечататьт. Но даже такие крутые меры не помогали, до конца XVIII в. продолжали выделываться кожи на дегте. В XVIII в. в России начинается производство замши.


Наряду с некоторыми новшествами в развитии кожевенного производства в XVIII в. продолжали сохраняться такие элементы, как оторванность промыслов по выделыванию кож от тех мест, где было развито ремесло по изготовлению из них различных вещей, а также от промыслов по добыче компонентов, необходимых для кожевенных «заводов», — коры, золы, квасцов и др., привозившихся иногда издалека. С другой стороны, в районах с развитыми кожевенными промыслами наблюдается распространение связанных с ними видов производства: мыловаренного, сапожного и др. Большая концентрация мыловаренных и кожевенных заведений в ряде мест Среднего Поволжья при примитивности их устройства приводила к загрязнению воздуха и водоемов, отрицательно сказывалась на здоровье жителей, на что обращали внимание еще современники. П. С. Паллас в 1768 г. писал об Арзамасе, что почти весь город «населен мыльниками, кожевенниками, красильщиками крашенины и сапожниками». «Все сии нечистые рукоделия производятся в самом городе, из чего можно заключить, что нередко случаются пожары, и воздух наполнен нездоровыми парами в узких и грязных улицах» ш. К тому же, добавлял И. Лепехин, из кожевенных амбаров «всякая дрянь стекает в реку; да и сырыя кожи в оной же вымачиваются, отчего нередко вода, а особливо в жаркие дни, так задыхается, что и скотина пить ее не может» 388.


На стадии мелкотоварного производства оставались в XVIII в. различные отрасли химической промышленности: смолокурение, дегтярное, поташное дело, производство селитры и пороха, купоросов, серы и серной кислоты, квасцов, мыла, свечей, сургуча, солеварение и др. Хотя эти продукты и получали частично на крупных предприятиях, но, во-первых, это относилось преимущественно к отраслям, обслуживающим потребности государства, а во-вторых, некоторые большие по размерам предприятия не доросли до стадии мануфактуры.


Вниманием правительства в XVIII в. пользовалось производство селитры, серы, необходимых для изготовления пороха 389. В поташном деле перевес также был на стороне казны и дворянства. Производство же таких химикалий, как краски, купоросы, сургуч, азотная и серная кислоты, и некоторых других организовывалось городскими жителями — купцами и ремесленниками. Владельцами мыловаренных «заводов» были обычно представители городских и сельских торгово-промышленных слоев. Производство дегтя и смолы являлось традиционно крестьянским промыслом. В своей массе химические предприятия представляли собой мелкие мастерские 390.


Производство поташа (карбоната калия) имело давние традиции в России. Он использовался при изготовлении стекла, мыла, сукна, при белении тканей, выделке кож, были известны полезные его свойства как удобрения, в небольшом количестве употреблялся поташ в аптечном деле. В делах Сената 1756—1768 гг. о поташном производстве говорилось: «поташ делается из щелоков золяных вязового и кленового, орешникового и ильмового в России с полского манира поливанием на зажигаемые духовые дрова, а в других краях варением щелоков в чугунных котлах; оной поташ есть иззнатнейший товар в Европе — по обращению его бывает годом в повсеместной продаже с лишком на миллион рублев» 1(}5. На всем протяжении XVIII в. господствовали старые способы производства данного продукта, попытки ввести усовершенствования с целью повышения качества поташа не увенчались успехом. Во всех лесных районах России «гнали» смолу и деготь, спрос на которые значительно увеличился в XVIII в., особенно в связи с потребностями флота. Но так же, как и в поташном производстве, организация смолокурения была очень простой. «Само выжигание смолы также есть убыточно, ибо гонют они ее в ямах, а когда б употребляли для того печки, то бы менее прилагая труда, более получали смолы, и имели в то же самое время хорошо выженный уголь» 391. Во второй половине XVIII в. появляются подобные проекты по усовершенствованию технологии ряда производств и замечания по поводу существующих приемов. Например, П. С. Паллас писал о мыловарении в районе Арзамаса: «Щолок варят из одной золы без всякого примеса, и для того держат на дворе большие золные ящики. Еще и ныне крестьяне тихонько привозят мыльникам хороший поташ, сделанной запрещенным и крупный лес истребляющим способом, ибо они поливают огонь що-локом». Одновременно он отмечает, что сделанное здесь мыло «хотя и простое, но хорошего качества» 392.


Добыча и производство соли в XVIII в. являлись одной из важнейших отраслей промышленности. В России имелись источники соли трех видов: соли самосадочной, горной и солеваренные «заводы». Техника солеварения не претерпела существенных изменений. Основные солеваренные «заводы», функционировавшие в XVIII в., сложились раньше: Соликамский, Пермские, Старорусские, Балахонские, Солигалицкие, Тотемские, Яренские, Серговские, Надеинские, Сольвычегодский, Холмогорский, Кольские, Турчасовские, Сумского и Кемского острогов, Нехонские. В Сибири солеварни находились в Иркутской и Енисейской провинциях. Добыча самосадочной соли производилась по-прежнему в районе Астрахани. В XVIII в. падает значение северных соляных варниц. Начинается разработка’ и новых месторождений озерной соли: эльтонской в Саратовской губ. и илецкой в Оренбургской10S. Каменную соль добывали и в горах в двух-трех верстах от Иркутска 393. Источники соли принадлежали казне или частным владельцам из состоятельных слоев населения. Введение в начале XVIII в. государственной монополии на продажу соли сковывало инициативу солепромышленников и приводило к сокращению добычи соли. Большие затруднения возникали и с ее транспортировкой. Во второй половине века вопрос о снабжении населения солью вырос в целую проблему, которую правительство частично решило за счет пристального внимания к эльтонской и илецкой соли, а в конце века — к добыче крымской. Но еще в начале 60-х гг. илецкая и эльтонская соль были дороже пермской, и к тому же отмечалось, что последняя «соль эльтонскую чистотою превосходит».


Высоким качеством отличалась илецкая соль, добыча которой находилась в ведении казны. Соль здесь ломали брусьями, весом от 30 до 40 пудов, при ломке иногда находили так называемое «сердце» — чистую, как хрусталь, соль, употребляемую в народе для лечения глаз 394.


К началу XIX в. больше всего соли добывалось на озерах Эльтон, Крымских и вываривалось на соляных заводах Пермской губернии, особенно Новоусольских и Левенских. На Эльтонских соляных промыслах к этому времени было занято ежегодно более 800 наемных работников, извлекавших соль, и 12.тысяч возчиков. Добывалось от пяти до восьми с лишним миллионов пудов соли в год. Но проблема снабжения солью жителей Российской империи, особенно губерний, удаленных от соляных источников, решена не была. Правительство пришло к выводу, что главными препятствиями являются низкий уровень техники добычи, сложности с доставкой, высокие продажные цены при низких закупочных и, наконец, отсутствие «вольной» продажи соли. Но провести в жизнь надлежащие меры оно не решалось: с 1808 г. на вольную продажу отпускалась только астраханская, крымская, илецкая и эбелей-ская соль ш.


Итак, в большом числе отраслей промышленного производства, игравших принципиально важную роль в экономике страны, технология .не претерпела существенных изменений по сравнению с предшествующим периодом. Развитие здесь происходило за счет увеличения количества предприятий, расширения масштабов производства. Такая «экстенсивность» промышленного развития характерна для феодальной экономики. Обратной стороной медали в данном случае являлось варварское отношение к природным ресурсам, на что обращали внимание уже в XVIII в. С низким уровнем технологии многих производств (солеварения, смолокурения, производства поташа), поглощавших значительный объем древесины, связано было исчезновение в некоторых районах лесных массивов.


Лесная промышленность в XVIII в. находилась под бдительным оком правительства, что было связано с активным строительством русского флота. С одной стороны, это вызвало технологический подъем в отрасли, поскольку возникли (в основном при верфях) крупные лесопильные заведения. Создание лесопилен послужило толчком к внедрению в строительном деле пиленых досок вместо тесаных, при изготовлении которых большое количество древесины превращалось в щепу. С другой стороны, постройка кораблей приводила к уничтожению корабельного соснового леса в районах верфей. Что касается распространения пилы, то несмотря на специальные указы крестьяне и во второй половине /века в работах по заготовке леса и изготовлению досок употребляли чаще топор.


Особую роль в рассматриваемый период приобрело винокурение. Винокуренные «заводы» были широко распространены, выпускали большой объем продукции, но, что особенно важно, в этой отрасли происходило накопление капиталов. У многих промышленников-металлур-гов XVIII в. винокурение, винные подряды и откупа предшествовали обзаведению промышленным хозяйством395 Возникнув как отрасль


городской экономики, винокурение перемещается ближе к сырью, в сельскую местность, и ко второй половине XVIII в. превращается в монополию дворянства. В первой половине века активно функционировали помещичьи, купеческие, казенные и дворцовые винокуренные «заводы». В начале 1750-х гг. их насчитывалось не менее 594 ш.


Крупные винокуренные «заводы» состояли из мельницы, солодовенного «завода» и поварни, а также вспомогательных заведений: котельной мастерской, кузницы, бондарной мастерской, кирпичного заведения. Основное оборудование поварен состояло из казанов, кубов и котлов. В крупных поварнях общий объем казанов и котлов составлял несколько сот ведер. В середине XVIII в. существовало свыше двух десятков-винокуренных заводов, выпускавших каждый от 20 до 75—80 тыс. ведер вина в год 396. Правда, П. С. Паллас критиковал устройство винных кубов в России, выпускавших на воздух много винных паров. В ответ на замечание о несовершенном их устройстве он слышал: «Такое уж обыкновение» 397.


Несмотря на тенденцию к укрупнению производства городское и сельское ремесло XVIII в. в общем оставалось мелким. Особенно скромные размеры производства отличали ремесло первой четверти XVIII в., когда большинство даже городских ремесленников обходилось без наемного труда и даже без учеников. Чаще всего такой ремесленник даже не имел специальной мастерской, а работал «в доме своем»-сам или с «домашними своими» 398. Между тем материалы 30-х гг., относящиеся, например, к ремесленникам Тулы, свидетельствуют, что в это время только немногие кузнецы владели одним-двумя горнами. У подавляющего большинства оружейников уже имелось по три — пять горнов, а у некоторых по семь—восемь. Обслуживание их требовало дополнительной рабочей силыш. Во второй половине столетия, судя по некоторым, правда, эпизодическим данным, использование мастерами дополнительной рабочей силы возросло. Наряду с трудом учеников в большем масштабе стал применяться труд наемных работников399. Расширение производства некоторых мастеров приводило к превращению их в хозяев отдельной ремесленной мастерской с использованием наемного труда. На этой стадии организации ремесло находилось во-многих, особенно крупных, городах. «Образование мелкими товаропроизводителями сравнительно крупных мастерских, — писал В. И. Ленин, — представляет из себя переход к более высокой форме промышленности» 400. Однако превращение цехового мастера в мануфактуриста шло очень медленно. Этому препятствовала необычайная медлительность накопления средств в руках мелкого производителя.


Тем не менее возникновение мануфактур в некоторых отраслях было непосредственно связано с развитием мелкотоварного производства. В металлургии, например, мелкая промышленность, существовавшая в XVII в., подготовила почву для мануфактур по крайней мере в четырех отношениях: путем концентрации капиталов в руках части мелких производителей, специализации производства, т. е. разделения труда между районами и внутри района между производителями, выделения рудоносных районов и обеспечения возникших крупных предприятий рабочей силой, имеющей определенную подготовку401. Профессия «рудознатцев» была известна еще задолго до рассматриваемого периода, и в XVIII в. их знаниями широко пользовались владельцы предприятий. К примеру, приказчики Демидовых, а затем канцелярия Колывано-Воскресенского горного начальства применяла опыт крестьян-рудознатцев, отправляя целые экспедиции на поиски руды 402. Путешествуя по различным районам страны, И. И. Лепехин отмечал наличие во многих местах старых копей, свидетельствующих о разработке здесь руд до возникновения заводов. В тех регионах, где используемые местным населением полезные ископаемые были достаточны для функционирования крупных предприятий, рудоносная земля отбиралась, а крестьяне приписывались к заводам. Это вызывало сопротивление со стороны крестьян. В некоторых уездах Северо-Западного края рудоносная земля не отбиралась у мелких производителей, но крестьяне, приписанные к заводам, обязаны были продавать туда крицы и железо, выполнять подсобные заводские работы (Устюжно-Железопольский и Белозерский районы). Другая форма взаимодействия мелких промыслов с мануфактурой наблюдалась в Карелии, когда .заводские мастера организовывали в погостах перековку выплавлявшихся там криц. В Пошехонье местные кузнецы брались «к государеву делу».


Политика правительства, направленная на поощрение строительства крупных предприятий, осуществлялась чисто феодальными методами и в ряде случаев тормозила самостоятельное развитие мелкой промышленности. В то же время, по наблюдениям К. Н. Сербиной, заводская промышленность не вытеснила мелкотоварное крестьянское производство железных изделий, поскольку первая работала в основном на казну и дворцовое ведомство, а не на массового потребителя 403. Это относится не только к железоделательной промышленности, но и к ткацкой. В Верховном Тайном совете в 1727 г. было отмечено, что торгом «холстов российских... много тысяч крестьян кормилось»ш.


Навыки, приобретенные ремесленниками, применялись на мануфактурах с использованием средств феодального принуждения. Например, в 1719 г. к полотняной мануфактуре голландца И. Тамеса было приписано с. Кохма Шуйского уезда, поскольку «к тому мануфактурному строению оная волость весьма быть угодна, понеже той волости крестьяне з женами и з детьми к тому строению мастерством и пряжею весьма заобыкновенны»404. В то же время наблюдается значительный отход в города на крупные предприятия людей, обладавших определенными профессиональными навыками. Так, навыки жителей подмосковных сел, а также жителей Ярославского, Суздальского, Владимирского, Тверского уездов имели определенное значение в развитии в начале XVIII в. легкой промышленности Москвы 405.


Вопрос о том, насколько состав квалифицированной рабочей силы на мануфактурах формировался за счет промыслового крестьянства, остается в значительной степени открытым, хотя сам по себе факт отхода работников с навыками сомнению не подлежит. О стремлении правительства закрепить за мануфактурами квалифицированных работников свидетельствует указ 1724 г. об оставлении на предприятиях только тех беглых, кто «весьма нужен будет»406.


В литературе отмечено и такое явление, как постепенность обучения крестьян ткацкому ремеслу. Так, крестьяне центральных уездов России, хорошо знавшие ткацкие промыслы, легко приспосабливались к более сложному шелкоткацкому делу. В городе они учились ткать и тонкие льняные полотна, шерстяные сукна. Затем опыт ткачества, приобретенный на мануфактурах, переносился в сельскую местностьш. Интересно, что занятие промыслами и отход влияли не только на навыки, но и на образ мыслей крестьянина. В начале XIX в. в «Статистическом описании Ярославской губернии» говорилось: «город научает его свободно мыслить и слишком легко судить о вещах... Он не хочет уважать власти, над ним поставленной, бывает даже невежлив ... к высшим себе» 407.


Неустойчивость мелкого производства приводила к тому, что и городской ремесленник мог легко потерять положение самостоятельного производителя и превратиться в наемного работника, труд которого в условиях ограниченного спроса со стороны ремесленного производства в большей степени использовался в мануфактурной промышленности.


В 1716 г., например, большинство выходцев из московских слобод (300 человек) было выявлено среди работников крупных казенных производств — Денежных дворов, Оружейной палаты, артиллерии, суконного, шляпного и полотняного «заводов». Все они еще недавно имели собственные промыслы408. Ремесленные мастера XVIII в. работали и на купеческих мануфактурах. Причем нередко на одном и том же предприятии встречались представители самых разнообразных специальностей.


Имела место и принудительная приписка мастеровых людей для работы на казенных предприятиях. Так, сложившиеся в Ярославле высококвалифицированные кадры кожевенников правительство посылало «на государеву работу в завотчики» в Почеп, Рыл'ьск и другие города. Ярославские же кузнецы, судя по переписи 1710 г., в большинстве своем были приписаны к Пушечному двору в Москве 409. Тульские -кузнецы не только десятками отсылались на первые уральские заводы, но и отдавались на частные заводы ш.


Городское ремесло снабжало мануфактуру орудиями производства. Об этом, в частности, писал в 1765 г. вице-президент Мануфактур-коллегии Ф. Сукин, отмечавший, что «редкая фабрика не требует в немалом числе делаемых в цехах вещей, как, например, фабричных инструментов». Он предлагал еще больше разгрузить крупные мануфактуры от «множества таких работ, которые следовало приуготовлять» цеховым мастерам, и улучшить надзор за качеством ремесленных изделий 13“.


В целом городское ремесло, передавая мануфактуре обученные рабочие кадры и орудия производства, способствовало усвоению во многих отраслях промышленности технической культуры городского ремесла, успехи которого являлись существенной предпосылкой развития мануфактуры в России в XVIII в.


Мануфактура


В XVIII в. мануфактурное производство в России получило значительное распространение410. Объективные предпосылки для появления мануфактур были созданы предшествующим развитием промыслов и ремесла, которые уже начинали приобретать мелкотоварный характер и в ряде случаев обнаруживать тенденцию и к укрупнению, и к специализации.


Вместе с этим XVIII век в России стал временем более глубокого интереса к природе и ее недрам. Поиски и использование природных полезных ископаемых становятся распространенными явлениями общественно-экономической жизни. Шел процесс выработки новых способов человеческой деятельности. Возникновение мануфактурного производства было одним из выражений этого процесса.


При наличии объективных социально-экономических предпосылок важным фактором, ускорявшим развитие крупного производства, была политика абсолютизма, заинтересованного как в развитии старых отраслей, таких, как черная металлургия, полотняное, суконное, стекольное производства, бумажное, монетное дело, так и в появлении новых отраслей промышленности, обеспечивавших потребности казны и привилегированных слоев общества. Этот фактор был особенно действенным в первые десятилетия XVIII в. При активной поддержке петровского абсолютизма, выражавшейся в форме льгот, привилегий, денежных субсидий и т. д.411, развивались старые и возникали новые производства, не известные до этого времени в России: судостроение и связанные с ним парусное, якорное, пильное дело, переработка цветных металлов, главным образом меди и серебра, производство суконных и шелковых материй, зеркал, фарфора, рафинада, «заливных труб» и проч.


Возникновение в России новых отраслей промышленности, увеличение промышленных предприятий привлекало внимание современников. Известный деятель петровского времени П. П. Шафиров, один из «господ интересентов» шелковой мануфактуры, основанной в 1717 г., писал о появлении в России производств, о которых «многих и имяни прежде сего мало слыхано» 135.


Внешний вид мануфактуры XVIII в., характер и назначение ее строений можно воссоздать как по описаниям, так и по графическим изображениям того времени. Характерной формой крупного производства было предприятие-поместье, в котором размещались производственные сооружения, дома рабочих и даже подсобные угодья, вплоть до огородов и сенокосов. Центральное место на территории металлургического завода занимали контора, дом администратора и непременно церковь. Некоторые заводы, особенно на Южном Урале, обносились крепостной стеной, с 'целью защиты от возможных нападений со стороны местного населения. Однотипной становится схема расположения производственных зданий: центр — плотина, к ней примыкали основные цехи («фабрики» по терминологии XVIII в.). Ближе всех к плотине ставились доменные печи, главные потребители энергии, далее —молотовые, затем различные подсобные цехи, связанные с производством: пильная мельница, кузница, якорная и т. д. Металлургические заводы, как правило, не имели литейных цехов, и чугун разливался в песочные формы («штыки») у домен 136. Заводские строения, за редкими исключениями, были деревянными на протяжении очень долгого времени. Стены для предохранения от пожара обмазывались глиной, смешанной с шерстью. Низкие помещения не имели окон, работы велись при освещении из дверей, а ночью — при свете горнов или лучин 137.


Форма предприятий-поместий была характерна и для текстильных мануфактур. На полотняном заводе на Посольском дворе в Москве, обнесенном забором, в главной двухэтажной мастерской на .первом этаже ткались скатерти и салфетки на трех станах «с инструментами», на втором жили мастера-иностранцы. На территории завода находились изба, где жили русские ученики, два амбара, погреб и сарай. В одном из амбаров был установлен кирпичный горн с двумя медными котлами, в которых варили щелок для беления полотен. Другой кирпичный горн был устроен на лугу у реки для варения пряжи. К реке Яузе были проведены 3 канала, а на реке был сделан бревенчатый настил, на котором белились полотна 138. Даже в конце столетия ситцевые мануфактуры в Петербурге имели на территории «жилые светлицы», подсобные службы, огороды, сенокосы. Использование в качестве двигателя конных приводов делало необходимым размещать на территории мануфактуры


ного магистрата», 1721 г.; № 3711—«О разрешении покупать к заводам крепостных», 1721 г.; т. VII, № 4345 — «О заведении в России фабрик», 1723 г.; № 4378 — «Регламент Мануфактур-коллегии», 1723 г.; и др.


135 Ш а ф и р о в П. Рассуждение... о причинах Свейской войны. Спб., 1722, с. 15.


136 К а ш и н ц е в Д. История металлургии Урала. М.—Л., 1939, с. 74.


137 Там же, с. 92.


138 Б а з и л е в и ч К. В. На старейших полотняных фабриках. — Архив истории труда в России, 1923, кн. 10, с. 12—13.



План Ярославской Большой мануфактуры: 1. Церковь Николая Чудотворца, 2. мельница бумажная на каторосли. 3. ветряная мельница, 4. мануфактурная слобода, 5. Церковь Богородицы Иконы Донской, 6. пруд. и мельницы бумажные, 7. пруд монастырский, 8. бутырки, 9. полотняные и прочие мануфактуры конюшни. Иногда часть элементов общего заводского хозяйства выделялась в самостоятельные производства. Появлялись пильные мельницы, кирпичные заводы, якорные, кузнечные и «мелочного разных вещей дела», цехи, меховые и столярные мастерские, которые изготавливали продукцию для нескольких заводов 412.


Но в целом сложившийся в России в XVIII в. комплекс крупного предприятия-поместья оказался очень устойчивым. Такая стабильность форм промышленных предприятий, внешне напоминавших структуру помещичьих хозяйств, в известной мере отражала уровень сознания, характерного для феодальной эпохи.


Крупное производство в XVIII в. развивалось главным образом в форме централизованной мануфактуры. Помимо отсутствия в ряде отраслей социально-технической базы для рассеянной мануфактуры, предполагавшей известную степень развития и товаризации мелкого производства, нельзя не учитывать, что в металлургии, например, только централизованная мануфактура могла обеспечить необходимую энергетическую и технологическую базу для производства продукции нужного количества и качества.


В XVIII в. сложились три основных промышленных района — Промышленный центр, в котором преимущественно развивались обрабатывающие отрасли, в первую очередь текстильная, Урал — центр горнодобывающего производства России (черная и цветная металлургия) и Северо-Запад, район металлургии. С конца XVIII в. выделился сосредоточенный вокруг Петербурга новый промышленный район с преобладанием металлообработки, бумагопрядения и ситцепечатания, новых отраслей, возникающих это время ш.


Олонецкий край (Северо-Запад), известный своим металлургическим производством в конце XVII — начале XVIII в., постепенно терял значение, так как местные болотные руды, низкие по качеству и незначительные по количеству, не могли надолго обеспечить сырьевую базу для металлургии. Сохранение и некоторое развитие в этом районе доменных заводов было вызвано не экономическими, а военными соображениями в условиях Северной войны 413.


Появление новых отраслей, складывание новых промышленных районов, усиливающаяся хозяйственная специализация были выражением процесса развития производительных сил.


Текстильная промышленность, сосредоточенная в центральных губерниях, работала уже не только на местном сырье (лен, шерсть), но и на привозном (шелк, хлопок). В Москве с уездом была сосредоточена основная масса шелковых и суконных мануфактур. В Ярославской, Костромской, Владимирской губерниях развивалось полотняное производство 414.


Ко второй половине XVIII в. относится начало развития хлопчатобумажной, промышленности. Ткачество и окраска б.:с1ажныл материй первоначально получают распространение в районе Астрахани, куда быстрее всего попадал хлопок из Средней Азии1'*4. В 50—60-е гг. при поддержке правительства в районе Петербурга иностранна-ли были основаны первые ситценабивные мануфактуры, работавшие также па привозном сырье (миткаль) и5. В конце XVIII в. ситцевые мануфактуры появляются в селе Иванове


Некоторое изменение в размещении отраслей внутри Центрального района коснулось металлургии. Многие доменные заводы были «гене-рально уничтожены» в связи с указом 30 августа 1754 г. о ликвидации всех «хрустальных, стеклянных и железных заводов» на расстоянии 200 верст от Москвы с целью сохранения лесов вокруг старой столицы147. Попытка впоследствии восстановить эти заводы оказалась безуспешной. Некоторые предприниматели перенесли свою деятельность в другие районы. Так, в 50-е гг. возник Приокский железорудный район, основателем которого стали Баташевы, крупные промышленники, происходившие из кузнецов Тульской оружейной слободы. Новый район охватил Рязанскую, Владимирскую, Нижегородскую и Тамбовскую губернии 148.


Главным районом черной и цветной металлургии в XVIII в. становится Урал. Кроме уральского комплекса на востоке образовались еще два промышленных района: Алтайский с центром в Барнауле и


Нерчинский в Забайкалье, где были сосредоточены казенные рудники и заводы по переработке цветных и драгоценных металлов. Сереброплавильные и золотопромывательные «заводы» впервые появились в России в XVIII в. и являлись монополией казны149.


Промышленное освоение Урала начинается с конца XVII — начала XVIII столетия. Богатая железом руда 15°, необъятные лесные массивы, обеспечивавшие заводы топливом и строительным материалом, многочисленные небольшие реки и речки, удобные для устройства плотин, на-наконец, близость судоходной реки Чусовой, по которой железо, хотя и медленно, могло доставляться в центр России, — все эти факторы определили целесообразность и экономическую выгоду развития уральской металлургии.


Дюбюк Е. Полотняная промышленность Костромского края во второй половине XVIII — первой половине XIX века. Кострома, 1921, с. 22; Мешали н И. В. Текстильная промышленность крестьян Московской губернии в XVIII — первой половине XIX века, с. 107. ш Л ю б о м и р о в П. К. Указ. соч., с. 600—605.


145 В 1755 г. начала действовать в Красном Селе «ситцевая и выбойчатая фабри


ка» Чанберлина и Козенса, в 1767 г. в Шлиссельбурге — мануфактура Лимана. — Дмитриев Н. Н. Первые русские ситценабивные мануфактуры XVIII в. М.—Л., 1935, с. 14, 34. В Европе первые ситценабивные мануфактуры были основаны в Мюльгаузене (Германия) в 1746 г., в Англии — в 1763 г. — Столпян-ский П. Н. Из истории производств С.-Петербурга за 18 век и первую четверть 19 века. — Архив истории труда, 1921, кн. 2, с. 94.


146 Гарелин Я. П. Город Иваново-Вознесенск, или бывшее село Иваново, и Вознесенский Посад, ч. I. Шуя, 1885, с. 147—148; Мешалин Pi В. Текстильная


промышленность.., с. 104.


147 ПСЗ, т. XIV, № 10285.


148 Л ю б о м и р о в П. Г. Указ. соч., с. 423, 425, 480—481; Д е м и х о в с к и й К. К. Возникновение и развитие приокской металлургии во второй половине XVIII в.— Учен. зап. Пермского гос. ун-та, т. XVII, вып. 4, 1961.


149 Любомиров П. Г. Указ. соч., с. 315.


150 «Та магнитная руда такова, что из 100 фунтов руды выходит 30 или 40 фунтов самого доброго железа», — так писали «рудознатцы», обследовавшие богатые железорудные места на Урале. — Там же, с. 338.



Вид Екатеринбурга


Средний рал, где возникли первые мануфактуры в Петровскую эпоху, был наиболее освоенным в хозяйственном отношении. Здесь emu в XVII в. существовали маленькие «мельнишные» заводики и крестьянские домницы ,51. Правительство, приступая к строительству крупных металлургических заводов, вероятно, учитывало уровень хозяйственной освоенности этих мест. Но по указанию властей велись и поиски новых месторождений. В 1697 г. тобольскому воеводе М. Я. Черкасскому было приказано искать руды за Уралом, верхотурскому воеводе


А. И. Калитину — «осмотреть все места, где есть хорошая руда». На месте открытых месторождений были построены Каменский и Алапаев-ский заводы (1701—1704 гг.) ш.


В 30—50-е гг. начали осваиваться районы к северу и югу от старых петровских заводов. В середине 30-х гг. около горы Благодать, богатой рудами, было построено несколько доменных заводов, принадлежавших казне и Демидовым.


В этот период сложились два основных промышленных центра — Средний и Южный Урал, имевших свои хозяйственные особенности. На Среднем Урале преобладали доменные и молотовые заводы, принадлежавшие казне и одворянившимся промышленникам Демидовым и Строгановым. Южный Урал сформировался как центр медеплавильного производства, в котором преобладал купеческий капитал. Северный Урал в XVIII в. в хозяйственном отношении был освоен еще незначительно415. В интенсивном промышленном освоении Урала можно увидеть известную планомерность и целесообразность, которые являлись непременным элементом развития крупного производства.


Весь комплекс уральской металлургии сложился в XVIII в., что видно из следующих данных 416.


Таблица 1



XVIII в.



Построены


заводы


1700—1750


1751—1800


Всего


1-я пол. XIX в.


казенные


4


10


14


3


частные


37


58


95


25


Итого:


41


68


109


28


На XVIII в. приходится наивысший подъем уральской промышленности. В середине столетия заводы Урала выплавляли 2/3 всего производимого в России чугуна, 9/10 меди и практически все добываемое в России золото 417. С этого времени благодаря огромным масштабам уральского производства Россия стала занимать первенствующее положение в мировом производстве чугуна.


Хозяйственное освоение новых районов означало более широкое выявление и использование разнообразных природных ресурсов, полезных ископаемых в первую очередь. Промышленная специализация района являлась основой общественного разделения труда, в котором прежде всего в эпоху феодализма проявлялось развитие производительных сил. Мануфактура, обладавшая более значительным экономическим и техническим потенциалом по сравнению с мелким производством, создавала для этого процесса и большие возможности. Территориальное разделение труда, как отмечал В. И. Ленин, составляло «характерную черту... мануфактуры (и в России и в других странах); мелкие промыслы не вырабатывали таких широких районов, фабрика нарушила их замкнутость... Мануфактура не только создает сплошные районы, но и вводит специализацию внутри таких районов...» 418


Развитие горнодобывающей промышленности определялось прежде всего потребностями государства. В первые десятилетия продолжали эксплуатироваться еще старые районы металлургического производства, известные в предшествующем столетии, — Центральный, включав-ший Тульские и Воронежские заводы, и Северо-Западный, где действовали заводы Бутенанта, взятые в казну в начале царствования Петра L 40—60-е гг. XVIII в. являются определенным внутренним рубежом в развитии металлургии в России 419. В эти годы происходят наибольший количественный рост металлургических заводов, активное вовлечение в промышленное строительство частных, главным образом купеческих, капиталов, широкое дворянское промышленное предпринимательство 420. Рост частных металлургических заводов означал укрепление позиций промышленного капитала в экономике 421.


Строительство крупных доменных и молотовых заводов в новых местах), где на первых порах часто не было технически грамотных специалистов, могло осуществляться при условии использования опыта старых, давно действующих заводов и привлечения на новые заводы опытных мастеров. Специально приглашенный мастер обычно предварительно осматривал и выбирал место для будущей плотины422. Она действовала иногда дольше, чем завод. В последние десятилетия XVIII в., когда временно прекратилось формирование новых заводских комплексов, металлургические предприятия строились чаще всего на старых, обжитых местах при наличии действующей плотины. Московский и тульский мастера Семен Выкулин и Степан Трегубов строили Невьянский завод. Только для устройства воздуходувных мехов сюда был прислан иностранец 423. «Мастера с Олонца» делали железо на уральских заводах. В письме Петру I в 1723 г. В. И. Геннин писал: «прочие твои здешние заводы исправил чрез олонецких, со мною взя-тих мастеров, на которых ныне делают доброе железо»т. Практический 'Опыт специалистов использовали на своих заводах Баташевы. Когда заканчивалось строительство нового завода, «вывозили туда несколько старых мастеровых с другого завода и придавали к ним большую часть новокупленных на вывоз крестьян. После сего завод принимал свое действие» 163.


В наиболее совершенной форме использование производственного опыта нашло выражение в строительстве Екатеринбургского завода, который справедливо считается вершиной инженерного искусства того времени. Плотинный мастер Леонтий Злобин работал до этого на заводах Демидова. В. И. Геннин сообщал в письме к Петру I, что Демидов прислал для строительства завода «добрых плотничных мастеров». Чертежи завода, план расположения цехов и размещения в них механизмов были составлены Клеопиным и Гордеевым, которые ранее работали на Олонецких заводах «у пушечного дела», затем на Сестрорецком оружейном заводе составляли чертежи цехов, различных «мортир и гаубиц» 164.


В последние десятилетия XVIII в. металлургическое производство сокращается во всех районах. Сокращение темпов роста и ликвидация металлургических предприятий коснулись прежде всего Европейской России. Но и уральская металлургия к концу века фактически уже .использовала все имеющиеся при тогдашнем научно-техническом уровне возможности для своего развития, исчерпывала сырьевые и особенно энергетические ресурсы. По имеющимся в современной исторической литературе данным за весь XVIII в. на Урале было построено и куплено у казны 172 завода 165. В середине XIX в. из всех возникших на Урале в XVIII столетии заводов продолжало работать только 95 (см. табл. на-с. 183), стабильность промышленного капитала в уральской промышленности, где процесс формирования крупных промышленных .династий в XVIII в. обозначился наиболее полно, была недостаточно высокой 166. В Европейской России стабильность промышленного капитала в металлургическом производстве была выражена очень слабо 1б7. Как правило, мануфактура принадлежала владельцу только в первом поколении, очень редко в двух-трех (например, Демидовы, Баташевы, Осокины). Это обстоятельство препятствовало закреплению и развитию культуры производства, достигнутого мануфактурой.


Неустойчивость мануфактур была связана с целым комплексом причин, среди которых существенно важную роль играли степень развития товарно-денежных отношений, недостаточная связь с рынком мец62 Глаголева А. П. Олонецкие металлургические заводы при Петре I. — Исторические записки, т. 35, 1950, с. 191. В. И. Геннин (1676—1750) работал в России с 1698 г. С 1713 г. он был начальником Олонецких горных заводов, с 1722 г. — уральских.


'т С в и н ь и н П. Заводы, бывшие И. Р. Баташева, а ныне принадлежавшие генерал-лейтенанту Д. Д. Шепелеву и его детям. Спб., 1826, с. 13.


164 Г о р л о в с к и й М. А. К .истории основания Екатеринбурга. — Исторические записки, т. 39, 1952, с. 173—180.


165 П а в л е н к о Н. И. История металлургии в России XVIII в., с. 460.


166 В конце XVIII в. представителям пяти купеческих фамилий принадлежало свыше Уз всех действовавших на Урале заводов. Этими владельцами были Яковлевы, Осокины, Твердышев и Мясников, Губин, Турчанинов. Как видно, среди них нет Демидовых, которые к этому времени уже передали свои уральские заводы


С. Яковлеву. — Там же, с. 271.


а67 На протяжении XVIII в. в этом районе в создании металлургии участвовало 47 купеческих фамилий. К концу века только 8 из них сохранило свое производство, среди которых крупнейшими были Баташевы.— Там же, с. 214.


Литейщик


таллургических предприятий, непоследовательность и колебания в политике правительства по отношению к промышленности на протяжении всего XVIII в.


Вододействующий доменный и молотовый завод был характерным типом металлургического предприятия XVIII в., который сохранил во многом черты завода предшествующего столетия. Прежней осталась энергетика, не изменился тип водохранилищных сооружений: плотина представляла собой' глиняно-земляную дамбу с 2—3 деревянными «прорезами» и традиционным шлюзовым устройством424. Доменное (выплавка чугуна), молотовое производство (выделка железа) и литье, как правило, объединялись на одном заводе. Иногда молотовые заводы строились отдельно, но поблизости от доменных, с которых они получали чугун для дальнейшей переделки.


Двухстадийный процесс получения железа был открыт еще в предшествующем столетии. Это было важнейшим достижением в технологии металлургического производства, определившим необходимость и его укрупнения, и роста технического оснащения.


В специальном построении — доменном амбаре - * располагались доменная печь с дощатыми мехами, фурмовая для изготовления литья и сверлильная для сверления пушек. Конструкция доменной печи осталась прежней, как, впрочем, и во всей Европе, где она не менялась вплоть до середины XIX в.425. Но площадь и высота домны увеличились. Стандартная высота домны в России, определенная Генниным в 10 аршин (7 м), уже в 60-х гг. на некоторых крупных заводах была увеличена. К концу века на Урале таких домен уже не было, и средняя их высота составляла 14—20 аршин (10,5—14 м) 426. Изменилось устройство верхней части печи-колоши: вытяжные трубы стали делать кирпичными, но надстройка над колошей осталась деревянной. Вокруг колоши была устроена чугунная площадка, куда рабочие вручную поднимали шихту для засыпки в домну. Более тщательная отделка огнеупорными материалами шахты печи увеличивала срок ее действия: правильно задутая домна могла работать без перерыва 5—8 лет.


Существенные изменения произошли в технологии плавления руды. В XVIII в. уже умели получать чугун определенного качества. Чугун высшего сорта предназначался для переделки в железо, низшего — для литья грубых изделий. Тот или иной сорт чугуна мог получиться в результате смеси в определенных пропорциях шихты, которая составлялась из руды, известняка, древесного угля и некоторых других добавок. Большое внимание уделялось предварительной подготовке руды: она обжигалась, толклась в специальных толчеях и потом смешивалась с другими компонентами. Рецепты шихты были разработаны


В. И. Генниным 427.


Процесс составления шихты имел еще чисто эмпирическую основу. Наука того времени не могла теоретически объяснить сущность химических реакций, происходивших при плавлении. Только в 70-х гг. был открыт кислород и создана теория горения, но это научное открытие стало достоянием заводского дела значительно позднее. В рассматриваемое время главная роль в проведении качественной плавки принадлежала опытному мастеру, который следил за составлением шихты 428.


Железо продолжали получать способом кричного передела, т. е. вторичной перековки мягкого чугуна в горнах. Старое устройство имел кричный молот, только для скрепления основных деревянных частей стали использовать больше металлических деталей, не изменились его вес (16—20 пудов), форма и способ подъема. Наиболее существенным усовершенствованием были сменные «головы» молотов различных форм в зависимости от работы, для которой они предназначались 429.


В XVIII в. стала известна техника производства из кричного железа не только уклада430, но и стали. Впервые введенная Генниным в


20—30-х гг., она сохранялась еще в первые десятилетия XIX в. Однако выпуск стали в России XVIII в. был невелик. Специальные цехи с установками для ее получения имелись на Невьянском, Нижне-Тагильском, Златоустовском и Белорецком заводах431. В 1785 г. производства стали было организовано на Пышменском заводе недалеко от Екатеринбурга, построенном в 1764 г. Завод производил ежегодно около 4 тыс. пудов стали, но просуществовал недолго: в 1792 г. он сгорел.


Спрос на сталь на внутреннем рынке был невелик, а на экспорт шла главным образом железо 432.


Производственный процесс развивался в направлении дальнейшего разделения труда внутри мануфактуры. В молотовом амбаре и кузнице дифференциация производства в XVIII в. была особенно заметной. Молотовой амбар разделился на 7 самостоятельных «фабрик»-цехов: укладная, стальная, колотушечная, плющильная, железорезная, якорная, проволочная. В кузнице появилось 7 отдельных цехов. В целом из


9 цехов, известных в металлургическом производстве XVII в., образовалось 40, из которых 8 цехов относилось к медеплавильному делу, вновь возникшему в XVIII в.433 Цехи, оборудованные плющильными и резальными станками, появились во второй половине XVIII в. В 80-егг. для получения листового железа стали использоваться прокатные станки, которые, в отличие от плющильных, давали более тонкие листы железа. Первый прокатный станок был установлен в 1782 г. на Чермоз-ском заводе 17S. К концу века такие станки действовали на Сылвинском и Верх-Нейвинском заводах.


Технология медеплавильного производства на протяжении XVIII в. изменилась мало. Наиболее важным являлось изобретение латуни («зеленой меди»), сплава меди с цинком. Одними из первых латунное производство на Урале наладили Осокины. В 1741 г. на Юговском и Ир-гинском заводах были построены «для делания из красной меди в зеленую латунь фабрики». Производство латуни было организовано также на Суксунском заводе Демидовых 434.


Углублялась и специализация рабочих мануфактуры. В цехах-«фабриках» металлургического завода XVIII в. насчитывалось уже до 160 различных профессий и специальностей мастеров, рабочих, вспомогательных работников (по данным 30-х гг.) 435. В предшествующем столетии на металлургических мануфактурах довольно частыми были случаи взаимозаменяемости работников на различных производственных операциях131. В XVIII в. подобное явление почти не встречалось. Во время остановки одного из цехов из-за недостатка сырья или энергии промышленник предпочитал переводить рабочих на другой принадлежавший ему завод по той же специальности.


Обособление производственных операций было связано с изменениями в орудиях труда 436. Становится многочисленнее и разнообразнее


Плющильный механизм


их ассортимент. В середине XVIII в. в горнозаводском производстве применялись более 600 наименований различных механизмов и инструментов, а в XVII в. на Тульских и Каширских заводах перечень их составлял только 77 наименований 183. Некоторые инструменты, уже отличавшиеся по применению, продолжали сохранять одинаковые наименования 184.


Использование гидроэнергии сделало возможным применение больших по величине и мощности механизмов, которые не могла привести в движение сила человека: подъемные машины, промывальня — устройство для промывания руд, толчея (похверк), устройство для толчения шлака («сока» по терминологии XVIII в.), специальные горны для выделки уклада, железорезательные станы и плющильные машины, пильные мельницы «для растирки тесу»185. Словарь промышленных терминов (обозначения инструментов, приспособлений и устройств, специальностей рабочих) в XVIII в. становится более разнообразным. Он расширялся и за счет иностранных названий, применявшихся в практике профессионального языка. Развивающиеся в это время контакты России с Западной Европой, в том числе и области промышленности, неразит рабочие инструменты путем приспособления их к исключительным особым функциям частичных рабочих». — Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 353.


183 Бакланов Н. Б. Указ. соч., с. 162.


184 Например, в молотовом производстве в зависимости от назначения применялись. клещи: взварные — для проварки железных криц, кричные — для держания криц». тягальные — для вытаскивания железа из горна, вытягивания железа в полосы; молоты: боевые — для обработки железа, колотушные — для обработки поделочного железа малых форм. — Геннин В. И. Указ. соч., с. 636, 638, 639.


185 Там же, с. 635—647.


сомненно, способствовали своеобразной интеграции профессионального языка крупной промышленности 437.


Крупное металлургическое производство уже на стадии мануфактуры отличалось непрерывностью процесса труда. Помимо особенностей производства (доменные, медеплавильные печи должны были постоянно находиться в действии), это диктовалось и возраставшим спросом на железо. Работа обычно происходила при естественном освещении, поэтому рабочий день летом составлял 13,5 часов, зимой — 8,5 часов. В среднем рабочий день на казенных заводах в XVIII в. продолжался 11 часов. На частных заводах сезонный режим тоже соблюдался, но рабочий день был больше — до 12—13 часов438. Однако несмотря на непрерывность процесса производства число занятых рабочих сильно колебалось в летние и зимние месяцы, что было связано с уходом значительной части рабочих на сельскохозяйственные работы439. Но непрерывность процесса труда сыграла свою роль в повышении производительности труда и развитии металлургического производства в целом.


В XVIII в. в технике и технологии металлургии произошли два важнейших усовершенствования: изобретение цилиндрических мехов — новых воздуходувных средств,— и начало использования минерального топлива. В России цилиндрические, или поршневые, меха, которые пришли на смену так называемым дощатым, появились в 90-е гг. на Урале, в Петрозаводске. Они были установлены на Петрокаменском, Невьянском, Екатеринбургском заводах, на заводах Баташевых 440. Поршневые меха резко увеличивали производительность домны: от 5—6 до 15— 16 тонн (или от 300 до 900 пудов) в сутки. Именно поэтому темпы внедрения новых воздуходувных установок были поистине стремительными для своего времени. Через 15 лет после их первого появления 2/3 всех уральских заводов были оборудованы поршневыми мехами 441.


Каменный уголь как вид промышленного топлива в России в XVIII в. практического значения не получил. Обилие леса, традиция применения древесного угля и приобретенный в его использовании вековой опыт — все это сохраняло значение этого вида топлива в металлургии.


Но в XVIII в. поиски каменного угля начались442. К концу века в России был накоплен некоторый опыт в разведке каменного угля, в очень небольших размерах велась его добыча. В 1799 г. в Петербурге была издана книга «О пользе и употреблении русского земляного угля».


Автором этой книги был Н. А. Львов, один in интереснейших и просвещенных людей XVIII в. Это был первый опыт пропаганды каменного угля и обоснования его преимуществ как вида топлива и<2.


Мануфактурная металлообработка была мало развита в России в XVIII в. Крупных металлообрабатывающих предприятий было не много: Тульский и Сестрорецкий оружейные заводы, Арсеналы и Монетные дворы в Москве и Петербурге, игольная мануфактура в Пронском уезде, несколько мануфактур в Москве, вырабатывавших проволоку, булавки, пуговицы, тазы, посуду, паникадила и'3. Помимо специализированных мануфактур, оружие (пушки, ядра), предметы бытового и хозяйственного назначения изготовлялись на металлургических заводах. К самому концу XVIII в. относятся первые опыты создания более сложных в техническом отношении и специализированных металлообрабатывающих предприятий: ножевая фабрика в Карачеве, косная — в Юх-новском уезде, инструментально-стальной завод в Рязани, механический завод в Петербурге, часовая мануфактура под Москвой443.


В целом ассортимент выпускаемых изделий определяла казна, являвшаяся главным потребителем'продукции металлургических заводов в XVIII в.


Среди отраслей обрабатывающей промышленности, которая преобладала в отраслевой структуре, ведущее место занимало текстильное производство 444.


Абсолютизм активно содействовал развитию полотняного и суконного производств, что диктовалось потребностью в снабжении их продукцией армии и флота. Крупные текстильные предприятия в первые десятилетия XVIII в. возникали преимущественно в Москве в форме централизованной мануфактуры. Значительной по размерам мануфактурой был Хамовный двор. Здесь впервые в производстве парусного полотна стала использоваться гидроэнергия 445. Суконный двор, построенный в 1705 г. в Москве недалеко от Всехсвятского Каменного моста на казенные средства, был заведен «для дела немецких сукон», т. е. широких цветных шерстяных материй. Главной его продукцией были солдатское сукно и каразея. Петр ставил задачу «заводы суконные размножить так, чтоб в пять лет не покупать мундиру заморского» 446. Однако ввоз иностранных сукон не прекращался в течение всего XVIII в:


Казной была организована и первая полотняная мануфактура. В 1707 г. в Москве на бывшем Посольском дворе разместился Полотня* ный и Скатертный завод, на котором вырабатывались широкое тонкое полотно, скатертный материал, салфетки. Мастера, выписанные из Голландии, привезли с собой 11 полотняных и один салфетный ткацкие станы «со всякою потребою» 447. Суконный двор и Полотняный завод сравнительно недолго оставались в руках казны. В 1711 г. в «собственное содержание» частным русским предпринимателям был безвозмездно передан Полотняный завод, а в 1720 г. — Суконный двор. Это были первые случаи передачи казенных текстильных мануфактур в частные руки, причем правительство иногда даже не учитывало желание самих предпринимателей. Так, например, указ 1715 г. предписывал Суконный завод «дать торговым людям, собрав компанию, буде волею не похотят, хотя в неволю» 448. Передача казенных мануфактур предпринимателям, как и в металлургии, являлась средством привлечения в промышленность частного капитала. Дальнейшее развитие суконной и полотняной промышленности в XVIII в. было связано с частным предпринимательством, как правило, основанным на вотчинном или посессионном праве.


В отличие от полотняного и суконного производств шелковая промышленность не была известна ранее в России. Шелковые ткани всегда ввозились, а первые опыты производства шелка в стране в конце XVII в. были малоуспешны. По существу, эта отрасль возникла в России в Петровское время сразу в форме централизованной мануфактуры. С самого своего возникновения она была связана с частным капиталом. Первая шелковая, ленточная и позументная мануфактура была основана в Москве в 1714 г. А. Милютиным, царским истопником, «из своих денег», без помощи казны. В 1718 г. на ней действовали 34 стана, была устроена красильня — случай довольно редкий в то время. Мануфактура быстро расширялась: в середине XVIII в. на 120 станах ткались ленты, позументы, платки, различные шелковые ткани 449.


В 1717 г. в Москве с отделением в Петербурге возникла шелковая мануфактура Ф. А. Апраксина, П. А. Толстого и П. П. Шафирова. Владельцы мануфактуры были крупными государственными деятелями. Они получили правительственную субсидию для приобретения оборудования, место на Посольском дворе для размещения мануфактуры, жалованную грамоту «на исключительное заведение в России фабрик серебряных, шелковых и шерстяных парчей и штофов, також бархатов, атласов, камок и тафт и иных всяких парчей... лент... и чулков», а «сделанные парчи» им разрешалось продавать «во всех... городах и селах, и на ярмонках беспошлинно на 50 лет»450. Мануфактура, насчитывавшая 180 станов и свыше 700 рабочих, была хорошо оборудована: имелись две водяные мельницы, с помощью которых на шелкокрутильных механизмах производилось трощение (соединение) и скручивание шелковых нитей, станки для тканья лент 451. Эта крупная централизованная мануфактура оказалась неустойчивой, как и многие другие предприятия петровского времени. Но, просуществовав недолго как единое предприятие (до 1724 г.), она стала ядром для нескольких известных в России шелковых мануфактур, продолжавших работать во второй половине XVIII в.452


К 80-м гг. сохранилась примерно треть текстильных мануфактур, возникших в первой четверти XVIII в. Из существовавших в 1725 г. 39 заведений в конце 70-х годов работали только 13. Причем в 5 и:* сохранившихся мануфактур было второе поколение владельцев (Та-мес, Пастухов, Овощников, Милютин, Евреинов), 8 мануфактур перешли к другим предпринимателям. Если брать принадлежность предприятия владельцу как критерий стабильности промышленного капитала, то эта стабильность будет значительной в полотняной (из 13 действовало 5 заведений), шелковой промышленности (из 12 продолжало работать 6 заведений). В суконной промышленности из 14 петровских мануфактур работали только две, причем в обоих случаях произошла смена владельцев 204.


Основная масса текстильных мануфактур возникла во второй половине XVIII в. Преобладающее большинство владельцев текстильных предприятий были мануфактуристами в первом поколении и по своему социально-сословному положению принадлежали к купечеству205.


Оборудование текстильных мануфактур было несложным. В течение всего XVIII в. уровень технического оснащения этих заведений практически не изменялся. На полотняных мануфактурах имелись сновальни, толчеи, щетки для чесания пеньки, самопрялки, веретена, прядильные колеса, котлы и буки для беления и вываривания пряжи, ткацкие станы, приспособления для катания полотен 206. Шлихтование основы (пропитка клеем) производилось с помощью сновальни, непосредственно на ткацком стане. Операция приготовления стана к ткачеству производилась по частям, по мере развертывания основы, и занимала от двух дней до трех недель и более 207. Ткацкий стан — основная единица оборудования — мало чем отличался от обычных крестьянских станов, употреблявшихся «по деревням при выработке холстов, новин и прочих домотканых тканей» 208.


Оборудование шелкоткацких мануфактур состояло из ручных ткацких станов и «королей», или мельниц, на которых разматывался, сучился и тростился шелк. Берда 209, шпули, катушки для намотки нитей, разного сорта веревки «вперебор» и некоторые металлические инструменты составляли весь арсенал технических средств. Ткацкий стан суконной мануфактуры был шире крестьянского. Зато прядение шерсти, 204 3 а о з е р с к а я Е. И. Мануфактура при Петре I, прилож.; Она же. Развитие легкой промышленности в Москве.., прилож.; Пажитнов К. А. Очерки... Шерстяная промышленность. Хлопчатобумажная, льнопеньковая и шелковая промышленность, с. 168, 308; Коган И. И. Указ. соч., с. 129, 130; Хрестоматия по истории СССР. XVIII век. Сост. М. Т. Белявский, Н. И. Павленко. М., 1963, с. 305—326 (подсчеты наши. — Л. К.)


205 В конце 70-х гг. XVIII в. купцам принадлежало 130 текстильных предприятий, дворянам — только 54. По отраслям это соотношение было разным. Владельцы из среды купечества преобладали в шелковой (45 купцов и 5 дворян) и полотняной промышленности (56 купцов и 18 дворян). В суконной промышленности число владельцев из купцов и дворян было почти равным (29 и 31). Подсчеты сдела-ны по «Ведомости о предприятиях легкой промышленности 1788 г.», опубликованной в «Хрестоматии по истории СССР. XVIII век», с. 305—326. В ряде случаев, когда в ведомости не указана социальная принадлежность владельца, они учитывались как купцы.


Рубинштейн Е. И. Полотняная и бумажная мануфактура Гончаровых во второй половине XVIII в. М., 1975, с. 42.


207 Кириллова Л. А. Русское мануфактурное льноткачество XVIII — первой половины XIX в. — Сб. трудов НИИ худ. пром., вып. 6. М., 1972, с. 189—190.


208 Рубинштейн Е. И. Указ. соч., с. 42; Грязнов А. Ф. Ярославская большая мануфактура. М., 1910, с. 11.


-209 Берд — часть ткацкого стана, инструмент для прибоя утка к основе.


7 Очерки русской культуры XVIII века 193


по существу, не изменилось по сравнению с кустарным 453. Простым было оборудование ситценабивных мануфактур. Основное помещение занимала ситцепечатная мастерская, в которой вручную на столах с по-мощью «манера» производилась набивка материи: специальный рабо-чий-штрифовалыцик растирал краску, «манером» работал набойщик, часто с учеником.


На самих мануфактурах в кузнечных, столярных, слесарных мастерских изготовлялись необходимые орудия труда и детали к ним. Такая «столярная изба, в которой делают и починяют разные деревянные инструменты», имелась на полотняной мануфактуре Гончаровых. На Шлиссельбургской мануфактуре Лимана в форморезной мастерской изготовлялись манерные доски454.


На текстильных мануфактурах XVIII в. преобладало подетальное разделение труда, первичная форма специализации внутри мануфактуры. Но в XVIII'в. увеличивается по сравнению с предшествующим временем число профессий рабочих, что являлось несомненным признаком углубления разделения труда. В разных отраслях этот процесс протекал с разной степенью интенсивности. Наиболее дифференцированным было производство в полотняной и суконной промышленности, где имелось до 20 различных профессий. В шелкоткацкой и ситценабивной отраслях процесс производства был менее расчленен — на 5—6 операций,, которым соответствовали профессии455.


В рассматриваемый период намечалась специализация по видам сырья. Но она была еще незначительной и относилась только к парусным и полотняным мануфактурам, сырьем для которых служили пенька’ и лен. Потоварное разделение труда, т. е. изготовление различных видов тканей, существовало еще только внутри мануфактуры. Однако потоварная специализация потребовала специального оборудования и специалистов-мастеров, которые уже существовали, судя по источникам, на предприятиях. Так, в середине 50-х гг. на мануфактурах Бутримова-и Грачева в с. Иваново имелись специальные станы для ткачества ка-ламенки, ревендука, фламского полотна456, скатертей, салфеток. На шелковых мануфактурах работали мастера штофного, тафтяного, гре-зетного, бархатного дела, мастера позументный и ленточный. Вместе с тем в текстильных мануфактурах, в отличие от металлургии, разделение труда оставалось незавершенным. Это выражалось, в частности,.


в недостаточной еще обособленности' отдельных операции в общем производственном процессе214.


Процессы беления и крашения являлись важными этапами в изготовлении текстильной продукции, определяли ее качество. Поэтому способы беления и крашения пряжи и тканей обычно держались предпринимателями в секрете. Технология беления практически Fie изменилась в XVIII в. В основе ее оставались природные факторы: вода, воздух, солнце. Беление полотен и миткаля производилось на обширных лугах. Наиболее существенным достижением мануфактурной технологии и техники беления было использование щелока и механической поливки тканей. Специальные колеса поднимали воду из реки в белильные каналы215.


Крашение было более сложным процессом. На крупных мануфактурах в красильнях иногда изготовлялась продукция по заказу других владельцев. В 30-х гг. на мануфактуре Затрапезновых в Ярославле была устроена красильня, где окрашивались помимо полотняных шерстяные, а впоследствии и шелковые материи216. Регламент суконным и каразейным фабрикам 1741 г., определявший порядок работы этих заведений, отмечал, что «красильня при фабрике необходимо потребна.., гораздо спокойнее и прибыльнее бы было, что по одной или больше общих красилен заведено было»217.


Помимо общей окраски, ткань расцвечивалась путем нанесения на нее рисунка способом печатания. Уже в крестьянской промышленности была известна выбойка, набивка рисунка на полотне масляными красками. Этот способ вначале применялся и на мануфактурах. Но на предприятии Лимана, например, применялось уже закрепление масляной краски химическим составом, после чего краска не линяла и не 'смывалась. Здесь применялся новый способ беления миткаля и полотен 218.


На ситценабивных мануфактурах вместо масляных впервые стали применяться заварные краски (крап, марена). Секрет их составления, известный вначале лишь петербургским фабрикантам, распространился через ивановских крестьян, которые работали на петербургских ситценабивных мануфактурах. Первым, кто узнал секрет составления красок для набойки, был О. Соков, проработавший у Лимана семь лет. Вернувшись в Иваново в 1787 г., он начал производство набивки по бумажным тканям. Миткаль отбеливался в щелоке, расстилался на лугах, затем вручную набивался и окрашивался мареною или крапом 219.


Примерно с середины XVIII в. мануфактура начинает втягивать мелкого товаропроизводителя в сферу своего влияния, создавая тем самым предпосылки для возникновения рассеянной мануфактуры, широко распространенной в текстильной промышленности России в последующий период. Этот процесс прежде всего был характерен для полотняного производства. В крестьянских избах в конце века увеличилось изготовление льняной пряжи, началось прядение некоторых сортов пеньки 457, стали практиковать раздачу пряжи кустарям для ткачества полотняных изделий. В 80-х гг. на некоторых полотняных мануфактурах, возникших в середине XVIII в., работало от 1 тыс. до 3,5 тыс. человек458. Вероятно, значительная часть этих рабочих работала по деревням в своих светелках. Элементы рассеянной мануфактуры в организации прядения имелись во второй половине XVIII в. у Гончаровых 459. Довольно тесные связи полотняных мануфактур с деревней во второй половине XVIII в. имели свои причины. Во-первых, этому способствовало длительное существование полотняного промысла, во-вторых, более простая техника и технология выработки полотна и холстины, известная массе мелких производителей.


В ряде случаев работа на дому была связана с использованием труда крепостных крестьян. Так, В. И. Семевский указывает, что в одном поволжском селе графа Головкина имелась полотняная «фабрика»* на 200 станов. На этом предприятии «крепостные рабочие приготовляли домашнее полотно, парусину и столовое белье. Каждая женщина обязана была поставить на фабрику полпуда льна» 460.


В отличие от полотняного суконное и шелковое крупные производства сохранили структуру централизованной мануфактуры до конца столетия. Очень слабо была связана с мелким товаропроизводителем суконная промышленность. На мануфактурах использовалась пряжа мелкотоварного производства и в редких случаях обрабатывалось крестьянское суровье 461. Шелковая мануфактура практически полностью* была городским предприятием. Отсутствие шелкоткацкого промысла & России до XVIII в. исключало возможность использования труда мелкого производителя в сфере крупного шелкового производства. На шелковых мануфактурах применялся в основном труд вольных рабочих, по» размерам они были невелики. Лишь в начале XIX в. возникающие новые предприятия начинают использовать кустарей на дому 462. Таким образом, длительное существование промысла наряду с другими важными факторами, и прежде всего наличием вольного найма и крупного капитала в руках предпринимателей, являлось необходимым условием возникновения рассеянной мануфактуры. В. И. Ленин относил к культурным особенностям мануфактуры «очень продолжительное (иногда вековое) существование промысла, кладущее особый отпечаток на население...»463. Рассеянная форма мануфактуры, получившая некоторое развитие во второй половине XVIII в., способствовала расширению сферы функционирования крупного производства. А это, в свою очередь, вело к развитию экономической общности — основы формирования нации.


Для анализа культуры крупного производства в XVIII в. представляют интерес стекольное и фарфоровое производства, которые в этом столетии получили значительное развитие.


Сложность технологии производства стекла с самого начала обусловила возникновение этом отрасли в форме централизованной мануфактуры464. Первые небольшие стекольные мануфактуры существовали еще в XVII в., некоторые из них продолжали действовать и в первом десятилетии XVIII в.465 Открытие в XVII в. в Гжели огнеупорной глины, сырья для стекольной и керамической промышленности, создало благоприятные условия для развития этих отраслей.


В первой четверти XVIII в. резко возросшее употребление стекла, связанное с хозяйственным строительством, введением новшеств в быту дворянства и зажиточной части горожан, стало важным стимулом для увеличения его производства.


Стекольные заводы начали строиться в петровское время. Но несмотря на имеющийся некоторый технический опыт в этом деле квалифицированных рабочих было еще очень мало. Построенный в 1706 г. на Воробьевых горах казенный стекольный завод через три года был отдан в аренду на 10 лет англичанину Вилиму Лойду с тем, чтобы «на тех заводах делать ему из чистого самого стекла всякую посуду иоко-ничное стекло». Вместе с этим арендатор брал обязательство «выучить тому стеклянному делу русских двенадцать человек своим иждивением, которые могут быть совершенными того дела мастерами против заморских мастеров» 466.


На время аренды1 Воробьевского завода строительство частных стекольных заведений запрещалось. Только с начала 20-х гг. появляются частновладельческие стеклоделательные мануфактуры. Одним из первых в 1724 г. в Можайском уезде построил «стекольную и хрустальную фабрику» В. В. Мальцев, родоначальник известной в России в XIX в. фирмы Мальцевых. В 1725 г. в России, главным образом в Москве и прилегающих уездах, действовало 10 мануфактур по выработке различных стекольных изделий 467. Ассортимент их был достаточно разнообразен: «оконичное» и «судошное» посудное стекло, зеркала, рюмки, стаканы для пива, бутыли, колбы, реторты, лампады, солонки, огуречные чаши, чернильницы; на хрустальной «фабрике» изготовлялись кувшины, стаканы, кружки и «всяких рук посуда»468.


Относительно быстро стекольная промышленность развивалась во второй половине XVIII в. К началу 60-х гг. в России насчитывалось около 25 предприятий, причем основная масса их возникла в 40-е гг. К концу века количество предприятий не увеличилось, однако мощность стекольных заводов возросла 469. В 60—90-е гг. XVIII в. сложился мальцевский район, сыгравший важную роль в развитии русского стеклоделия. Продукция мальцевских заводов шла на внутренний рынок, главным образом в Москву, на Макарьевскую ярмарку. Сбыт стеклянных изделий в районе расположения самих заводов был незначительным 470.


На протяжении всего рассматриваемого времени стекольные заводы оставались централизованными мануфактурами относительно небольших размеров 471. Обычно такой завод состоял из нескольких «гу-тов» (отделов), в которых происходил полный цикл производства стекла472. Рабочие распределялись по специальностям: были «составители материи», мастера и подмастерья, шурали, дрововозы, рисовальщики и шлифовальщики хрусталя.


Наиболее существенным новшеством в культуре стеклоделия XVIII в. было принципиальное изменение технологии производства. В 1765 г. была открыта возможность использования в качестве составной части для стекловарения природного сульфата (сульфат натрия, или глауберова соль) вместо поташа и золы. Первые опыты варки стекла с сульфатом натрия поставил в Барнауле К. Г. Лаксман, пастор Колывано-Воскре-сенских рудников. Опыты оказались удачными. Уже в конце 70-х гг. открытие Лаксмана, за которое он был избран действительным членом Петербургской Академии наук, стало известно в Германии. Работы Лаксмана по применению глауберовой соли в стеклоделии были опубликованы на русском языке в 90-е гг. 473 «Наибольшего внимания достойна сила ее (т. е. глауберовой соли. — Л. К.) в стекло превращающая, — писал ученый, — явление сие мне между прочим наипаче важнейшим показалось по тому, что оно во-первых, составляет новую эпоху для стеклянных заводов, что соль сия может заступить место поташа, и чрез что будет споспешествовать к нужному сбережению лесов; во-вторых, потому, что в то время испытатели природы едва хотели верить, чтоб в царстве ископаемых находилося тело, сходное с щелочною солью» 474. Опыты Лаксмана были важным научным открытием XVIII в.


Техника и технология русского стеклоделия в этот период примерно соответствовали европейскому уровню 475. В XVIII в. в России возникло производство цветного стекла, одного из наиболее сложных в.идов стеклоделия, появились первые мануфактуры по изготовлению керамики, фарфора и фаянса.


Инициатором создания новых видов стекольной промышленности был М. В. Ломоносов. В 1755 г. в Усть-Рудице под Петербургом Ломоносовым была построена фабрика «для делания изобретенных им разноцветных стекол и из них бисера, пронизов и стекляруса». Следует отметить огромную роль эксперимента в создании этого вида стекла. Опыты продолжались довольно долго, и только в 1760 г. был разработан метод изготовления бисера и стекляруса. Более простым оказалось производство смальты для мозаики, тоже впервые полученной на Усть-Ру-дицкой мануфактуре опытным путем 476. Эксперимент, или «пробирное искусство» по терминологии того времени, мог осуществляться только в мануфактуре, он был, конечно, не под силу ремесленнику с его ограниченными материальными и техническими возможностями.


Эксперимент лежал в основе изобретения отечественного фарфора, которое явилось важнейшим фактом развития науки и промышленности в XVIII в. Первая в России казенная порцелиновая мануфактура возникла в 1744 г.477 (в настоящее время .Ленинградский фарфоровый завод им. М. В. Ломоносова). Создателем отечественного фарфора был Д. И. Виноградов. Он был талантливым ученым-нрактиком. После окончания Славяно-греко-латинской академии вместе с М. В. Ломоносовым был послан на учебу за границу. В Марбургском университете в Германии он изучал химию, металлургию, горное дело. Виноградов не только разработал технологию фарфоровой массы, определил местонахождение нужного сырья, но и наладил промышленное производство фарфора, раскрыв секрет устройства обжигательной печи478. В 1752 г., когда был получен фарфор, Виноградов составил руководство «Обстоятельное описание чистого порцелина как оиой в России при Санкт-Петербурге делается купно с показанием к тому принадлежащих работ». По существу, эта работа являлась итогом знаний по теории и технологии изготовления фарфора в России во второй половине XVIII в. Правда, она не была известна современникам, так как впервые была опубликована только в 1950 г., почти через 200 лет после написания.


Однако на практике рецептура Виноградова распространялась и использовалась на мануфактурах. Первая частная фарфоровая мануфактура была основана в 1765 г. в г. Севске (Орловской губ.) М. Г. Волковым, талантливым практиком, посвятившим себя созданию фарфора. Он стал первым использовать глуховский каолин, находившийся недалеко от Севска. Предприятие М. Г. Волкова просуществовало недолго и было закрыто в 1768 г. Мануфактура английского купца Ф. Я. Гарднера была основана в селе Вербилки Дмитровского уезда в 1766 г. (ныне Дмитровский фарфоровый завод). В XVIII в. это была крупная централизованная мануфактура с оборотом капитала до 5000 руб., с детальным разделением труда 479. На предприятиях Гарднера, отмечалось в «Географическом лексиконе», «каждая вещь должна побывать не менее как в 20 руках, пока она в совершенство не придет»480. На мануфактуре применялась рецептура изготовления фарфора, разработанная Виноградовым 481.


В 1803 г. в Москве в типографии Московского университета была издана книга И. Я. Голтвинского 482. Автор — один из первых русских специалистов по технологии стекольного производства. Большое внимание в книге уделено сырью, составлению рецептов различного вида стекла и хрусталя. Интересно, что в рецептах составления массы стекла упоминается поташ. Вероятно, открытие Лаксманом глауберовой соли как компонента стекломассы на практике использовалось мало.


Писчебумажная промышленность в России фактически возникла в начале XVIII в. Существовавшие ранее единичные «бумажные мельницы» оказались недолговечными, и материалы петровского времени их уже не упоминали 483. Довольно быстрый рост бумажных заведений в XVIII в.484 объяснялся возросшей потребностью в бумаге для удовлетворения производственных и культурно-бытовых нужд. В первые десятилетия XVIII в. вырабатывалась бумага для письма, печати, картузная, аптечная, патронная, ракетная (для артиллерийской и оружейной стрельбы). Во второй половине столетия около трех четвертей всей производимой бумаги составляла писчая, потреблявшаяся внутри государе ства. Потребителем ее были государственные учреждения в столичных и провинциальных городах, фабричные и заводские конторы, некоторые, главным образом городские, слои населения. Западноевропейская бумага преобладала на русском рынке примерно до конца 20-х гг. XVIII в.485


Бумажные мануфактуры находились в Москве и Петербурге, Московской, Калужской, Ярославской, Воронежской губ., т. е. в основном в Центральном районе, где была сосредоточена обрабатывающая промышленность.


Бумажные мельницы были централизованными мануфактурами небольших размеров, предприятия с сотней рабочих встречались редко. Разнообразные производственные помещения и профессии рабочих свидетельствовали о детальном разделении труда на этих мануфактурах. В специальных амбарах хранилось измельченное тряпье, варился клей для проклейки бумаги, сушилась уже готовая продукция. Нововведением в технике производства бумаги было использование галандров, или ролов, заменивших ступы для измельчения тряпья 486. Процесс изготовления бумаги был разделен на несколько последовательных операций, которым соответствовали профессии рабочих (черпальщик, валилыцик, прессовщик, выметчик, сдувалыцик, клеильщик) 487.


На примере крупного бумажного производства можно наблюдать своеобразное комбинирование производств, в основе которого лежало использование в качестве сырья отходов одного из них. В XVIII в., помимо тряпья, для изготовления бумаги стали применять солому, отходы парусных, полотняных и канатных мануфактур. Последнее обстоятельство явилось стимулом для заведения бумажных мануфактур владель* цами полотняных заводов. Совмещение выделки полотна и бумаги было характерным для крупнейших мануфактур XVIII в. у И. Затрапезного, А. Гончарова, Ф. Угрюмова.


Бумажные мануфактуры принадлежали в подавляющей массе своей купцам на посессионном праве488.


Мануфактурное производство впервые создавало «раскол между представителями труда и капитала», который «проявлялся во всей силе»489. На протяжении XVIII в. в условиях довольно широкого развития мануфактурного производства шел процесс складывания нового социального типа промышленника. Период со второй половины столетия занимает важное место в формировании класса буржуазии в России.


Купечество в первые десятилетия XVIII в. выступало как основная социальная прослойка в среде промышленников 253. Перенос капитала из сферы торговли в промышленность был качественно новым моментом в социальном положении старого феодального купечества, создавая предпосылки для формирования буржуазии. Переход торгового капитала в промышленную сферу способствовал устойчивости и сохранению экономического потенциала ряда крупных купеческих родов, например Евреиновых 254.


В первой половине XVIII в. предприниматели вкладывали капиталы в строительство промышленных предприятий, используя при этом льготы и поощрения правительства, заинтересованного в создании новых и расширении некоторы