|
Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Философия КультурыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Раритеты

Карл фон Дитмар | Поездки и пребывание в Камчатке в 1851--1855 гг.



Карл фон Дитмар

Поездки и пребывание в Камчатке в 1851--1855 гг.


Дитмар, К. Поездки и пребывание в Камчатке в 1851--1855 гг.: Часть первая. Исторический отчет по путевым дневникам. -- Петропавловск-Камчатский: Холдинговая компания "Новая книга", 2009.


(Б-ка "Новой книги". Серия "Камчатка в описаниях путешественников").


Текст труда Карла фон Дитмара печатается по изданию: Дитмар К. Поездки и пребывание в Камчатке в 1851--1855 гг.: Часть первая. Исторический отчет по путевым дневникам. -- СПб., 1901.


OCR Бычков М. Н.


Содержание:


От издательства


Предисловие (К. ф. Дитмар)


Отдел I


Путешествие от Петербурга до Петропавловска (Камчатка).


Отдел II


Поездка по Камчатке осенью 1851 и зимою 1852 гг.


1. Поездка к горячим ключам (Паратунским) в сентябре 1851 г.


2. Объезд Авачинской губы в сентябре 1851 г.


3. Поездка к Авачинской сопке в октябре 1851 г.


4. Зимняя поездка в Нижнекамчатск в январе 1852 г.


Прибавление. Пребывание в Петропавловске зимою 1851-1852 гг.


Отдел III


Путешествие вдоль восточного берега Камчатки от Петропавловска до Нижнекамчатска и возвращение обратно долиною реки Камчатки (летом 1852 г.)


1. Путешествие в лодке от Петропавловска к устью реки Камчатки


2. Обратное путешествие в Петропавловск через долину реки Камчатки


Прибавление. Пребывание в Петропавловске зимою 1852--1853 гг.


Отдел IV


Поездки по Камчатке. Путешествие в Ижигинск и на полуостров Тайгонос летом 1853 г.


1. Плавание от Петропавловска в Ижигинск


2. Поездка по полуострову Тайгоносу


3. Плавание из Ижигинска в Тигиль


4. Поездки по западному берегу Камчатки


Прибавление. Пребывание в Петропавловске зимою 1853-1854 гг.


Отдел V


Поездки по Камчатке летом 1854 г.


1. Экскурсия на Авачинский залив и к реке Калахтырке


2. Экскурсия к Паратунке и ее окрестностям


3. Экскурсия на Авачинскую сопку, к Баккенингу и к вулканам восточного ряда


Прибавление. Пребывание в Петропавловске зимой 1854--1855 гг.


Отдел VI


Морское путешествие от Камчатки до Амурского края и возвращение оттуда в С.-Петербург


1. Плавание от Камчатки до Амурского края (залива Де-Кастри)


2. Обратный путь из Николаевска вверх по р. Амуру и чрез Нерчинск и Иркутск в С.-Петербург




ПРЕДИСЛОВИЕ


Вследствие милостивого ходатайства Его Императорского Высочества Герцога Максимилиана Лейхтенберского мне было поручено осенью 1850 года отправиться в Камчатку для исследования ее в географическом и, преимущественно, геологическом отношениях.


С этой целью я был причислен к тогдашнему военному губернатору Камчатки, капитану флота (позже адмиралу) Завойко, в качестве чиновника особых поручений по горной части.


Особых научных инструкций для путешествия я не получил, но со стороны Восточно-Сибирской администрации мне было наистрожайше приказано обратить особенное внимание на нахождение металлов, каменного угля и других более ценных продуктов минерального царства.


В означенном положении я провел пять лет (1851--1855) отчасти в Петропавловске и, главным образом, в разъездах по Камчатке и имел при этом возможность ближе ознакомиться с этой страной как вдоль по обоим побережьям, так и внутри ее. Вследствие сложившихся неблагоприятно обстоятельств осталась, к сожалению, не посещенной мною лишь самая южная оконечность полуострова, почему и на прилагаемой карте она лишена географических подробностей. Но зато по направлению к северу мои поездки простирались вплоть до обширной моховой тундры, пересекающей Срединный камчатский хребет и соединяющей полуостров с материком и тундрами по побережью Ледовитого океана. Так, мне даже удалось посетить доселе лишь мало известный полуостров Тайгонос, расположенный в самой Северной части Охотского моря.


Лишь немногие данные из этих поездок опубликованы до настоящего времени, я разумею следующие статьи, помещенные мною в Известиях Императорской Академии Наук в С.-Петербурге (Bulletin phys.-math., T. XI, XIII, XIV, resp. Melanges phys. et chim., T. I, II et Mel. russes, T. III): "Ueber die Eismulden in ostlichen Sibirien" (1852), "Ein paar erläuternde Worte zur geognostischen Karte Kamtschatka's, mit einer Karte" (1855) и "Ueber die Korjaken und die ihnen sehr nahe verwandten Tschuktschen, mit einer ethnographischen Karte Kamtschatka" (1855).


Стесненные обстоятельства принудили меня тотчас же по моему возвращению из путешествия (1856 г.) оставить начатые научные работы и всецело посвятить себя чуждой мне до того времени практической сельскохозяйственной деятельности. Среди глубокого одиночества деревенской жизни я чувствовал недостаток и в научных коллекциях, и в литературных источниках, а также в каком-либо побуждающем общении с представителями науки, вследствие чего я не мог и думать о дальнейшей обработке моих путевых материалов и сведений. Однако тщательно мной веденные и вполне сохранившиеся дневники постоянно напоминали мне о долге, все еще не выполненном по отношению к стране, которую я объездил, изучил и успел полюбить. К этому присоединялись воспоминания о друзьях, побуждавшие меня опубликовать хотя бы эти путевые дневники и заметки. Но главной причиной этого желания было то полное затишье в исследовании Камчатки, которое наступило за последние десятилетия.


Около половины прошлого столетия (1740) Штеллер и Крашенинников объездили Камчатку и описали ее в обстоятельных трудах, которые хотя и устарели теперь, но в историческом и этнографическом отношениях имеют неоцененные достоинства. Ничего подобного никем не было сделано впоследствии. Лессепс (1787), Добелл (1812), Киттлитц (1826) совершали более или менее беглые поездки по одной какой-либо части страны. Эрман (1829), пройдя из Тигиля на другой берег, достиг долиной реки Камчатки Петропавловска и своим путешествием сделал, бесспорно, самый крупный вклад в научное познание страны. По большей же части Камчатку описывали только мореплаватели, посещавшие ее отдельные береговые пункты. Так, например, к берегам Камчатки, и в особенности к Петропавловску, приставали обыкновенно русские моряки, отправлявшиеся в кругосветное плавание или в прежние русские колонии в Северной Америке.


Но вот в 50-х и 60-х годах Россия приобрела Приамурский край, и вместо Петропавловска главной гаванью на Тихом океане сделались сначала Николаевск при устье Амура, а позднее Владивосток. В то же время американские колонии России отошли к Североамериканским Соединенным Штатам, а вместе с тем прекратились даже прежние, случайные, посещения Камчатки. С тех пор целью почти всех научных путешествий, предпринимавшихся со стороны русских, явились Амурский и Уссурийский края, включая сюда и Сахалин, а позднее страны, пограничные со среднеазиатскими владениями. Камчатка же оказалась почти в полном забвении.


Из сказанного легко понять причины, побудившие меня уже в позднем возрасте и почти тридцать лет спустя после своего путешествия приняться за составление его общего обзора на основании путевых дневников. К тому же академик Л. фон Шренк взялся представить мою работу Академии наук, приняв ее для помещения в "Beitrage zur Kenntniss des Russischen Reiches". Это случилось 1 ноября 1888 г. Подобно тому, как некогда полтора столетия тому назад командировкой Штеллера и Крашенинникова Академия положила основание изучению Камчатки, так и настоящий труд был вызван ею к жизни с тою же самою целью, причем она предоставила необходимые средства для изготовления относящихся сюда карт, таблиц и политипажей, главным же образом для напечатания всего сочинения. Г. фон Шренк был так любезен, что взял на себя редактирование и корректуру издания. Считаю приятной для себя обязанностью выразить здесь свою глубокую благодарность как ему, так и Академии наук.


В заключение мне остается прибавить, что прилагаемая карта Камчатки, относительно береговых очертаний, составлена почти сплошь по картам гидрографического департамента и генерального штаба; что же касается положения горных хребтов, вулканов, горячих ключей, рек и озер, то она снабжена многочисленными поправками и дополнениями по моим собственным наблюдениям. То же самое следует сказать и о нанесенных на карте границах распространения некоторых племен, животных и растений Камчатки.


К. ф. Дитмар


Дерпт, февраль 1890 г.


Отдел I


ПУТЕШЕСТВИЕ ОТ ПЕТЕРБУРГА ДО ПЕТРОПАВЛОВСКА (КАМЧАТКА)


2 мая 1851 г. я отправился из Петербурга через Москву и Пермь, в Екатеринбург, куда из-за остановок в названных городах прибыл лишь 23 мая.


От Екатеринбурга, а, стало быть, от восточного склона лесного Уральского хребта поверхность круто понижается к Барабинской степи, которую прорезывает система Оби с ее громадными реками -- неживописная, ровная, но в южных своих частях большею частью плодородная местность. Всюду -- на водных путях и сухопутных дорогах, между большими и малыми городами -- здесь часто встречаются большие, богатые села, образующие сеть заселенных линий в пустынном степном пространстве Западной Сибири. В Екатеринбург я, оставив почтовый тракт, направляющийся большой дугой к северу через Тюмень, Тобольск и более значительные города, отправился ближайшим, но не менее оживленным путем, проходящим более в восточном направлении. В Сибири проселочные дороги для проезжающего нередко оказываются выгоднее почтового тракта. На них нет, правда, почтовых станций, но зато крестьяне возят скоро, хорошо и очень дешево, причем ямщик в ближайшей деревне передает пассажира своему приятелю, который везет до следующей станции и т. д. Таким образом часто обходятся большие излучины почтового тракта.


Избранный мною путь и представлял такой частный крестьянский почтовый тракт, который шел сперва через городок Шадринск, затем у богатой Абацкой слободы, через Ишим, разливающийся здесь наподобие озера; далее дорога шла через городок Тюкалинск, потом через весьма быстротечный Иртыш у большой деревни Серебряной, через городки Каинск и Колывань, наконец через Обь у деревни Дубровиной, похожей на город. За Обью приходится проехать еще лишь через несколько русских деревень, а затем начинаются поселения томских татар, которые от русских деревень отличаются только заменой церкви мечетью. 3 июня я переправился через широкую Томь, проехал через построенный на ее высоком берегу богатый Томск и достиг утром 6 июня реки Чулыма, на береговых холмах которой живописно раскинулся городок Ачинск. Чулым -- последняя из принадлежащих к системе Оби река и, вместе с тем, граница между Восточной и Западной Сибирью.


Степь теперь осталась позади. От Екатеринбурга лес быстро убывает, особенно скоро исчезает хвойный. Местность быстро понижается к Барабинской степи, которая простирается собственно от Тюкалинска до Колывани и между этими двумя пунктами в ширину имеет с лишком 900 верст. Здесь, в необозримом роскошном море лугов, как раз теперь покрытом бесчисленными цветущими растениями, лишь местами рассеяны одиночные тощие березки и осины или небольшие группы этих деревьев. Через волнующийся зеленый ковер степи змеею вьется черная дорога. Местами виднеются небольшие и неглубокие скопления воды или голые, белые, блестящие пятна, образуемые выцветанием соли. Эта грунтовая дорога, глубоко врезывающаяся в черноземную почву степи и, по-видимому, редко, да и то неудовлетворительно ремонтируемая, уставлена по обеим сторонам, примерно через каждые 5 шагов, высокими жердями; последние указывают путь во время страшных зимних вьюг и не дают путешественнику сбиться на север или на юг, в безлюдную степь. Своеобразный вид представляет эта необозримая аллея высоких жердей в степи! Все пустынно и мертво, лишь изредка взлетит спугнутая хищная птица. Один только раз я заметил вдали от дороги войлочные юрты кочевых киргизов да местами палатки цыган, торгующих лошадьми.


Лишь с приближением к деревне путешественник опять встречает стада лошадей, коров и овец, напоминающие ему, что среди этой плодородной пустыни живут в довольстве люди. Деревни выстроены большею частью хорошо и просторно, нередко с красивыми церквами. Постройки -- деревянные; материалом для них, за недостатком хвойного, служит лиственный лес. Расстояние между деревнями колеблется от 20 до 35 верст. В каждой деревне много лошадей, потому что извоз составляет главный промысел сибирского крестьянина. Крестьяне часто перевозят товары на весьма большие расстояния, и таким образом значительное количество европейских продуктов попадает в сибирские торговые города, а полученные в обмен на эти продукты драгоценные меха и чай тем же путем идут назад, на всемирные рынки -- в Ирбит и Нижний Новгород. Всякий проезжавший по Сибири знает эти ежедневно встречаемые, особенно зимою, многочисленные обозы и имеет, следовательно, представление о важности извоза для сибирского крестьянина. Только такие ценные товары, как меха и чай, окупают столь дорогую и дальнюю перевозку сухим путем. Не то с хлебом и продуктами скотоводства, которые, при громадных расстояниях, до того возросли бы в цене, что не нашли бы себе покупателей.


Таким образом, с крестьянской почтой путешественник пролетает сотни верст и, выехав из деревни, опять погружается в полнейшее безлюдье роскошной степной природы.


Наконец, немного не доезжая Колывани, подъем поверхности указывает путешественнику приближение восточного края степи. За Обью лиственный лес становится разнообразнее, в нем часто начинает встречаться примесь лиственницы и ели, а также увеличиваются красота и разнообразие цветущих растений. Одновременно с увеличением разнообразия растительной жизни лес начинает оглашаться пением птиц. За Томском изменяется и характер поверхности: она становится волнистою, и, начиная отсюда, впечатления степи забываются. От Исети у Екатеринбурга до Чулыма у Ачинска 2500 верст; и здесь, следовательно, по наибольшей ширине системы Оби тянется водный путь по всей Западной Сибири. Указанная ширина вместе со значительной длиною той же системы примерно от Семипалатинска до устья Оби определяет протяжение обширной степной страны. Эта страна ныне изборождена судоходными реками, а некогда, именно в один из новейших геологических периодов, представляла, быть может, дно внутреннего моря, которое, соединяясь с Ледовитым океаном, глубоко врезывалось в Киргизскую степь и своими волнами одновременно омывало предгорья Урала и Алтая.


Южная часть этой громадной низменности по климату и плодородию представляет страну как нельзя более благоприятную для земледелия и скотоводства, а, следовательно, и для технических производств; страну, которая могла бы сделаться богатой житницей для негостеприимного севера и для суровых горных стран Восточной Сибири. Если когда-нибудь правильное пароходное сообщение откроет доступ во все части обширной области и, следовательно, при возрастании народонаселения, облегчит обмен произведений различных поясов, прорезываемых Обью; если хорошие дороги, быть может, даже рельсовые пути, свяжут рассматриваемую часть Сибири с востоком и западом, доставив возможность вывоза богатых произведений страны; если когда-нибудь совершится все это, то последствия, вероятно, не преминут подтвердить основательность только что высказанных предположений.


У Ачинска путешественник вступает в Восточную Сибирь, и, начиная отсюда, дороги содержатся в несколько большем порядке. Страна приобретает заметно более волнистый характер. Дорога к Красноярску идет через цепь холмов в широкую долину Енисея, окаймленную умеренными высотами. Скоро показывается и сам богатый и красивый Красноярск. Эта резиденция богатых золотопромышленников живописно расположена на берегу второй из громадных сибирских рек и, вместе с тем, у подошвы кряжа, предгорья которого, состоящие из красного песчаника, подходят к самой реке и, вероятно, дали городу имя "Красного Яра". Верстах в 20 ниже Красноярска, у деревни Березовки, я на пароме переправился через величественный, быстрый Енисей и затем почтовым трактом, через городки Канск и Нижнеудинск направился в Иркутск, куда и прибыл 13 июня.


Эта часть дороги идет по холмистой стране то березовым или лиственничным лесом, то цветущими лугами, то плодородными полями, чередующимися с богатыми селами. За 60 верст до Иркутска приходится проехать через большое фабричное поселение Тельминскую, затем открывается Ангара, и, следуя вдоль этой красивой реки, достигают главного города Восточной Сибири. Не много не доезжая Иркутска находится большой мужской монастырь Вознесенский, у которого я переправился через Ангару и через каменные триумфальные ворота въехал в город. Иркутск правильно и просторно выстроен у самого берега реки, с широкими, прямыми, но немощеными улицами, со многими, большею частью очень красивыми, каменными постройками, между прочим, большими церквами и присутственными местами, с несколькими площадями, с обширными торговыми рядами, театром, клубом, гимназией и другими школами, с естественно-историческим музеем и со множеством садов. Все вместе производит впечатление большого богатого города. Особенное значение, сравнительно с другими сибирскими городами, придает Иркутску его положение как административного центра для всего беспредельного пространства Восточной Сибири, а равно и обширная торговля. В то же время сношения с соседними племенами, каковы буряты, монголы и другие, сообщают Иркутску заметно азиатский отпечаток. Эти инородцы особенно многочисленны на базаре, где они, часто с лошадьми и верблюдами, шатаются в своих пестрых одеждах или выставляют на продажу свои оригинальные товары.


В Иркутске скрещиваются все торговые пути Восточной Сибири. Отсюда во все стороны распространяются товары и сюда же возвращаются, полученные в обмен. По всей системе Енисея с Байкалом и Селенгой совершается оживленное торговое движение. Из Кяхты приходят ценные транспорты чая. К востоку открывается многообещающий торговый путь -- через Амур к Тихому океану. С севера всего 300 верст до системы Лены, по водным путям которой направляется обширная торговля пушным товаром. Наконец, вся Восточная Сибирь шлет сюда сокровища своих золотых приисков. Единственно, чего недостаточно краю, -- хороших путей сообщения. Не будь этого недостатка, торговля в короткое время поднялась бы чрезвычайно. Большие реки Сибири текут, правда, в негостеприимный Ледовитый океан, но в области умеренного климата системы их настолько расширяются от запада к востоку и так между собою сближаются, что немногих и сравнительно очень коротких каналов достаточно было бы для образования непрерывного водного пути от Петербурга до Тихого океана. Системы Волги, Оби, Енисея и Амура делают возможным такое соединение путем устройства трех систем каналов, из которых, вероятно, ни одна не достигала бы длины 100 верст: от Камы до Исети, от Чулыма до Енисея и от Селенги до Ингоды. 300 верст каналов, постройка которых, быть может, лишь местами представила бы некоторые затруднения и, следовательно, лишь местами обошлась бы дорого, -- эти 300 верст дали бы водный путь в 9--10 тысяч верст!


В Иркутске я тотчас же получил средства для дальнейшего путешествия и сделал необходимые приготовления. Счастливый случай свел меня с попутчиком, хорошо знавшим условия путешествия по Лене, и мы уговорились отправиться вечером 20 июня. Первую часть пути, 380 верст до Лены, приходилось сделать в экипаже; затем 2350 верст по Лене предполагалось проплыть в удобной лодке моего попутчика, иркутского купца Четкова.


К полудню 20 июня у Четкова все уже было готово к отъезду и по-старинному сибирскому обычаю началось угощение, длившееся без малого до вечера. Затем последовало богослужение перед фамильным образом; лишь к 9 часам вечера мы распростились с обществом и отправились в сопровождении семейства моего спутника. Перед воротами города стоит старый каменный крест. Здесь мы остановились и, выпив еще, простились с семейством. Нас окружили ночь и пустыня.


В течение ночи мы ехали по однообразной бурятской степи, но зато уже утром были вознаграждены очень красивым видом окружавшей нас местности. Путь шел то широкими, плодородными и отчасти возделанными долинами, то поднимался на плоские холмы, то опять вился вниз, в зеленые долины. Чем более мы приближались к Лене, тем волнистее становилась поверхность.


Около полудня мы доехали до Манзурки, ручья, впадающего в Лену и протекающего в узкой, глубокой долине, склоны которой, во многих местах каменистые, придают чрезвычайно романтический вид местности. Наконец к вечеру у Качуги мы впервые до стигли берега Лены, которая здесь еще невелика и носит характер совершенно горной реки.


От Иркутска до Лены вся местность, особенно бурятская степь, населена бурятами, наездническим и пастушеским племенем, которое живет главным образом в степях к югу от Байкала. Рогатый скот, лошади и стада овец -- вот их богатства, с которыми они кочуют от летних к зимним жильям и обратно, перенося с собою свои войлочные шатры. Сверх того буряты издревле занимаются охотой, а в последнее время стали перенимать понемногу и земледелие. Южные буряты -- ламаиты имеют в своем роде образованных жрецов и, благодаря китайской цивилизации, отличаются более мягкими нравами; северные -- грубый, преданный шаманству народ. Но те и другие говорят одним языком, употребляют одну и ту же неудовлетворительную пищу, носят одинаковое кожаное платье, украшенное бусами, блестящими кусочками жести и другими безделушками; точно так же одинаково распространены между бурятами к северу и югу от Байкала многие другие привычки и обычаи, из которых упомяну лишь о многоженстве.


Начиная от Качуги, на протяжении около 1500 верст вниз, Лена по берегам населена исключительно русскими, которые живут в больших селах; к востоку же и западу от реки единственное население составляют кочующие и охотничьи племена тунгусов.


Богатое, большое, чисто построенное село Качуга, первое по Лене на этом важном торговом пути, расположено в том месте, где исполинская река впервые становится судоходной, хотя лишь на короткое время года. Иркутские купцы зимою привозят сюда по тракту в 240 верст свои товары и складывают их в магазины, что бы с весенним половодьем отправить на больших лодках к северным рынкам. В течение всего лишь нескольких дней весною байкальские горы доставляют столько воды реке, что по ней, вниз от Качуги, могут плавать более крупные суда; затем быстро совершается спад вод, и во все остальное время года Лена остается несудоходной у названного села и еще на 100 верст ниже. Кто из купцов пропустит подходящее время, тот потеряет торговый год, если не отправит свои товары гужем вниз по реке, а такой провоз обходится дорого. Мы тоже не могли уже воспользоваться выгодами водного пути от Качуги и вынуждены были проехать на лошадях еще не менее 100 верст плохой дороги вниз по Лене. С наступлением темноты мы оставили село и въехали в долину Лены, чудный вид которой, к сожалению, омрачался начавшимся сильным дождем. В своей верхней части Лена протекает в узкой и разорванной долине среди холмистой местности, которую можно считать северным отрогом байкальских гор. Красный, ясно слоистый и сильно расщепленный песчаник то образует крутые обрывы, то в самых причудливых формах выдается из богатой растительности. Так, недалеко от Качуги, на высоком краю скалистого обрыва, подобно грозящему привидению, поднимается естественная колонна из плитняка, так называемый Шаманский камень, пользующийся, как и все необычайное, особым почетом среди народа. За дождливой ночью последовал прекрасный день, и путь наш шел самыми красивыми и романтическими местами берега. Дорога, суженная высоким отвесным боком долины и рекой, то немного поднимается, то опять спускается к самой воде. Нередко стена красного песчаника как крышей закрывает дорогу и затем снова вертикально поднимается до 100 и более футов высоты. Верхний край стены увенчан довольно высокими деревьями и кустами, между тем как из щелей и трещин выглядывают таволга, шиповник и лилии.


В открытых частях долины мы нередко проезжали через большие, хорошо выстроенные и заселенные зажиточным народом села, с лугами и небольшими полями, где это допускала почва. Поздно вечером мы заехали к одному богатому крестьянину, приятелю Четкова, и должны были провести всю ночь напролет за угощениями. Я был поражен обилием яств, которым этот крестьянин проявлял свое чисто сибирское гостеприимство, -- гостеприимство, нередко оказывающееся весьма благодетельным после утомительных странствований по диким пустыням Сибири.


23 июня, очень рано утром, мы, наконец, закончили наше сухопутное путешествие у богатой деревни Жигаловской. Здесь нас ожидала просторная крытая лодка Четкова. Тарантас живо опорожнили, всю кладь перенесли в лодку, и к 6 часам утра мы могли начать плавание вниз по Лене. Проехав в тряском экипаже 380 верст от Иркутска, а всего от Петербурга и целых 6400, я считал для себя истинным благодеянием возможность в дальнейшем такой удобной и, вместе с тем, скорой езды.


На лодке устроена была настоящая комната с окнами и дверьми, в которых стекла по старинному сибирскому обычаю заменены были большими слюдяными пластинками. У боковых стен этой каюты находились 4 широкие деревянные лавки, из коих 2 служили нам кроватями, а другие 2 помещением для нашей клади и съестных припасов. Лосиная шкура, привезенная мною из Лифляндии, уже здесь начала свою верную многолетнюю службу в качестве постели и с первого же раза оказалась самым практичным ложем для путешествий по Восточной Сибири и Камчатке. Мы сейчас же устроились, и Четков, взявший на себя роль повара, начал применять свой кулинарный талант; я был поражен при этом массой всевозможных припасов, взятых им в тарантас. Не было недостатка и в кухонной посуде. Мой хозяин ухитрился даже поместить в тарантас самовар, эту неотъемлемую принадлежность русского купеческого комфорта. Наша кухня, как принято у плавающих по Лене, помещалась в передней части лодки и состояла из простого очага на фундаменте из глины и камня. Четков был человек без всякого образования и в своих деловых сношениях нередко обнаруживал бессердечие, грубость и суеверие, но по отношению ко мне он проявлял лишь лучшие стороны своей натуры: был любезен, даже услужлив, обнаруживал много добродушия, кое-какие сведения и очень много опытности как путешественник. Интимным беседам на этой лодке я обязан знанием некоторых практических приемов для путешествия в здешних местах, а также и некоторым представлением о сущности сибирской торговли.


Экипаж нашей лодки во все время плавания состоял из 4 гребцов и одного рулевого, которые оплачивались как три почтовые лошади. Когда мы приближались к станции, т. е. к деревне, то гребцы поднимали страшный крик, чтобы дать знать жителям станционной деревни о приходе почтовой лодки и вызвать на берег свежих гребцов.


Начиная от Жигаловской, Лена становится шире, но сперва еще встречаются кое-где мели, так что здесь из осторожности не допускается быстрая езда. Бока долины здесь менее скалисты, но зато ближе подходят к берегу горные хребты, представляющие закругленные вершины или сильно разорванные, густо поросшие лиственницей, березой и сосной. С концом сухопутной дороги земледелие отступает на второй план, полей не видно, да и прибрежные деревни становятся реже. В живописной пустыне царствует глубокая тишина, нарушаемая лишь плеском весел одинокой лодки да журчанием ручья. Недалеко от станционной деревни Тарасовской я заметил на правом берегу реки большую ледяную массу, спускавшуюся, подобно колоссальной сосульке, от верхнего края долины почти до уровня воды. Такой зимний феномен производит впечатление чего-то неожиданного среди зелени лесистых склонов долины. По словам моих спутников, зимою здесь со склонов долины из незамерзающих ключей постоянно стекает вода и, замерзая, образует эту громадную сосульку, которая затем благодаря своей величине не может вполне растаять.


Лишь близ городка Киренска, которого мы достигли вечером 27 июня, опять встречается больше деревень и даже немного полей. Киренск, чистенький деревянный городок, расположен на левом берегу Лены, против устья р. Киренги. Несмотря на свои небольшие размеры и кажущуюся незначительность, он представляет одно из важнейших мест для торговли по Лене. Отстоя на 1000 верст от Иркутска и на 1600 от Якутска, этот город стоит как бы на средине торгового пути. Зажиточное киренское купечество производит обширную меновую торговлю, распространяющуюся отсюда далеко в глубь страны, с кочующими и охотничьими тунгусами, а также поддерживает деятельное сообщение с Иркутском и Якутском.


Красный песчаник, начиная от Качуги, являлся в виде горизонтальной, ясно слоистой породы, из которой одной только и состоял берег Лены. Немного ниже Киренска песчаник подстилается также слоистым белым известняком, теряет горизонтальность и часто приподнимается известняком или, вернее говоря, другой горной породой, поднимающей известняк, но не выступающей наружу. Сейчас же у Киренска я заметил два значительных поднятия известняка, между которыми красный песчаник заключен как бы в котловине. Далее вниз по реке также еще выступает местами песчаник, но все более и более подчиняясь известняку, пока, наконец, последний не получает окончательного преобладания. В нижних своих отделах известняк явственно слоист, а в верхних -- представляет множество трещин и носит характер массивной породы, образуя вместе с тем чрезвычайно красивые и высокие скалистые участки, а также отдельные утесы самой причудливой формы.


На некотором протяжении за Киренском береговые высоты более отходят от реки и образуют широкую долину, по дну которой, состоящему из низких наносов, большими изгибами протекает Лена. Затем снова подходят к берегу мощные образования красного песчаника, в свою очередь вытесняемые известняком над станцией Иванушковской. Здесь известняк опять приближается к берегу в виде живописных скалистых участков. Все плавающие по Лене знают одинокую высокую скалу известняка, стоящую у самого берега близ названной станции и известную в народе под именем Ивана-Богатыря. Этот богатырь, по словам предания, странствовал вдоль берегов Лены, мучая и убивая русских, пока, наконец, Бог в защиту православных не прекратил этих разбойничьих подвигов, обратив богатыря в береговую скалу.


От ближайшей станции Частинской до следующей Дубровской берега особенно хороши благодаря необыкновенно живописным скалам. Крутые скалистые стены, высота которых значительно более 100 футов, с обеих сторон близко подходят к берегу, образуя как бы узкие ворота, через которые теснится быстрая, многоводная река. Своею неподвижностью желтовато белые каменные крутизны, увенчанные роскошною зеленью леса, составляют оригинальный контраст с быстро текущей темной массой воды, которая местами пенится, наскакивая на подводные камни. Интересное строение скал также само по себе обусловливает дикий характер здешней природы. Слои известняка здесь весьма разнообразно нарушены и почти перепутаны между собою, то получая вид истрескавшейся массивной породы, то снова обнаруживая более явственную слоистость. Но всего интереснее колоссальные складки, образуемые слоями этих береговых скал. Под углом 60° к горизонту слои поднимаются от уровня воды до самого верха мощной скалистой стены и затем так же круто падают вниз, сейчас же образуя вторую, столь же крутую складку. Мощный переворот оставил здесь свои следы!


"Щеки" -- таково название, придаваемое русскими в Сибири всем подобным прорывам рек; "быками" же зовутся у жителей берегов Лены опасные для судоходства каменные мысы, о которые, на что намекает и название, разбиваются наскочившие на них лодки. Так и здесь имеется весьма опасный мыс, о который несколько лет тому назад разбилось большое судно с водкой и который с тех пор зовется Пьяным быком. Этим шутливым названием увековечена память о досадном происшествии, лишившем северных жителей самого драгоценного товара и насильственно принудившем их к продолжительной воздерженности. У станции Дубровской мы в числе гребцов в первый раз имели одного тунгуса. Многие тунгусы летом работают на жалованье у русских, но зимой возвращаются к охоте за пушным зверем и кочуют по пустыне. Вышеупомянутый тунгус рассказывал мне, что с древнейших времен вся страна у них разделена на участки, так что каждый род охотится в пределах своего района и никогда не переступает этих исстари установленных границ. Как должна быть интересна эта политическая география тунгусов!


Рано утром 30 июня мы доехали до Витимска, одного из наибольших и богатейших торговых сел по Лене, и недалеко от села прошли мимо устья Витима, значительного притока, начинающегося в горах к югу от Байкала, следовательно, в непосредственном соседстве системы Амура. Богатый охотничий район и далеко простирающаяся по этой реке торговля с тунгусами создали благосостояние села. Витимск приобрел также известность благодаря торговле слюдой, которая прежде, по всей Сибири, служила для окон и лишь в последнее время стала вытесняться стеклом. Верстах в 250 вверх по Витиму, а равно по его притоку Маме (вероятно, в очень грубозернистом граните) распространена, как говорят, прекрасная крупнопластинчатая слюда. Еще и теперь платят 1 р. 50 коп. за фунт очень больших прозрачных слюдяных пластинок.


Проехав еще одну станцию от Витимска, мы среди гребцов опять встретили новинку -- на этот раз якута. Его чисто монгольские черты лица очень напоминали виденных за последние дни тунгусов и бурят, но вся его фигура представлялась более коренастой, особенно по сравнению с тунгусами. Затем волосы у якута не были заплетены в косу, а просто острижены, за исключением нескольких более длинных прядей близ ушей.


Выше Витимска берега становятся ниже, и некоторые станции за этой деревней расположены так низко, что обширные пространства между ними представляются бесплодными песчаными дюнами и болотами с чахлой растительностью. Река становится все более и более широкой и многоводной, но, соответственно этому, уменьшается ее падение. Наши гребцы должны были уже прилагать большие усилия для ускорения хода лодки несмотря на то, что мы плыли по течению. Река здесь поистине Лена, лентяйка, и невольно напрашивается словопроизводство "Лена" от "леность, лень".


У деревни Жербинской, примерно в 350 верстах от Витимска, берега снова повышаются благодаря вторичному выступанию известковых скал. Они также покрыты мощной растительностью и потому представляют некоторое разнообразие. Сама Жербинская отличается не столько своим живописным, сколько географическим положением: здесь граница Иркутской губернии и Якутской области.


С напряженным интересом путешественник ступает на рубеж самой обширной и отдаленной губернии, этой громадной полярной области, которая, начинаясь системой Лены, тянется почти на 80° по долготе до Берингова пролива и большею частью проходит севернее 60-го градуса широты. Здесь начинается район сравнительно безлюдный, особенно если принять во внимание обширность его протяжения, но все же населенный многочисленными племенами, большею частью еще мало известными; район, где естествоиспытателю открывается безграничное поле для исследований. Мне пришлось лишь очень бегло познакомиться с краем, потому что, преследуя в своем путешествии совершенно определенные цели и располагая крайне ограниченным временем, я принужден был промчаться лишь через более южную и самую малую часть Якутской области.


Местность, ближайшая к Жербинской, не лишена некоторого значения и для коммерческого мира, потому что у следующей станции, Каменской, достигают пункта, весьма знаменательного по отношению к торговому движению по Лене, а именно скалы, означающей середину пути между Якутском и Киренском и называемой "Ура". Это название выражает радость по поводу побежденных трудностей и придумано судовыми рабочими, которые ежегодно с большим трудом тянут бечевой вверх по реке -- от Якутска к Киренску -- лодки с грузом пушного товара. Утес Ура представляет большую слоистую массу известняка, отделенную ручьем от скалистого берегового массива, и производит почти впечатление обломка, свалившегося с береговой стены. Далее вниз по реке белый береговой известняк выступает еще лишь на протяжении между несколькими станциями и у Березовской опять заменяется красным песчаником: последний сплошь до Якутска образует берега реки, лишь все более и более разрыхляясь и становясь все богаче глиной. Красный песчаник первоначально имел, вероятно, громадное распространение, т. е. от Качуги до Якутска, а может быть и еще далее, но затем, на расстоянии от Киренска без малого до Витимска, был нарушен известняком, получившим главный толчок у Дубровской и уничтожившим, вероятно, благодаря той же катастрофе, покрывавший его красный песчаник. Я нигде не мог найти породы, собственно нарушившей напластование и так мощно подействовавшей на слои известняка, но, во всяком случае, эта порода всего ближе подошла к поверхности у Дубровской. Мне также, к сожалению, не удалось найти окаменелостей ни в песчанике, ни в известняке, почему я лишен возможности судить сколько-нибудь определенно о геологическом возрасте этих отложений.


Начиная от Березовской, Лена опять становится такой широкой и течет так тихо, что производит впечатление озера. При этом число островов и рукавов между ними так увеличивается, что проезжающий по главному руслу видит по обеим сторонам лишь в значительном отдалении более высокие, каменистые берега реки, красноватые, лесистые склоны которых выступают из-за низких песчаных островов, поросших ивовыми кустами и высокой травой. Все перечисленные особенности Лены -- большая ширина при малом падении и обилие островов -- характеризуют нижнее течение реки, а между тем, мы едва только проехали верхнюю треть всего протяжения Лены.


Утром 3 июля мы через бесчисленное множество рукавов приблизились к левому берегу и около полудня высадились у городка Олекминска. Этот невзрачный городок состоял в то время из нескольких плохих домов, расположенных у самой Лены, но впоследствии он более разросся, благодаря найденным по Олекме золотым приискам. Но и во время моего проезда олекминская торговля была довольно значительна. Олекма, начинающаяся на дальнем Юге, именно в горах Нерчинского края, впадает с правой стороны в Лену немного ниже Олекминска, и ее длинное течение составляет путь для оживленной торговли с тунгусами, именно для торговли пушным товаром, распространяющейся до Амурского края.


Жители Олекминска, за исключением нескольких русских купцов, -- якуты, которые, начиная уже от Жербинской, часто населяют деревни, а от Олекминска составляют главное население Приленского края. Замечательно, что этот умный народ занимает господствующее положение уже здесь, на границах области своего обитания: якутский язык, якутские обычаи, даже якутская одежда настолько вытесняют все прочее, что немногие живущие здесь русские кажутся почти вполне объякутившимися, -- факт, говорящий не в пользу здешних русских, ибо едва ли можно заимствовать что-нибудь хорошее от скрытных, нечестных и корыстолюбивых якутов.


Вскоре после того как мы проехали Олекминск, нас догнал курьер, направлявшийся в Камчатку. Он советовал мне спешить и уверял, что сейчас же по прибытии его в Аян оттуда уйдет судно в Камчатку. Эта встреча заставила меня еще сильнее торрпиться в моем путешествии, тем более, что, как я и сам знал, осенью из Аяна в Камчатку отходит одно только судно, следовательно, при недостаточной поспешности мне пришлось бы зазимовать в Аяне. Я поэтому избегал всякого промедления и прилагал все усилия к возможному ускорению путешествия. Для этой цели мы главным образом пользовались парусами, которые, как и ранее, при попутном ветре сооружались из платья, одеял и простынь и нередко оказывали нам большую услугу.


Одну из наибольших задержек для путешествующих по Сибири представляют низшие почтовые чиновники, живущие в некоторых почтовых деревнях и надзирающие за целым рядом казенных станций. Корыстолюбивые, совершенно необразованные, грубые и недобросовестные, они подстерегают проезжающего, как добычу. Почтовые писаря большею частью не осмеливаются подвергать вымогательствам чиновника, путешествующего под охраной своей подорожной, и разве причиняют ему неприятности. Но раз попадет в их руки купец или другое частное лицо, не имеющее такого рода документа, то писаря распоряжаются совершенно противозаконно и самовольно, словом, как вздумается этим маленьким диктаторам. Они по своему усмотрению назначают размер платы за проезд, и, если проезжающий не согласится уплатить затребованной суммы, то будет сидеть на месте. Понятно поэтому, что купцы стараются находить себе попутчиков-чиновников, чтобы защититься от такого грабежа. Между прочим, и Четков присоединился ко мне из таких же соображений. Всякий чиновник имеет право везти по своей подорожной еще одного провожатого, и, таким образом, мой документ защищал нас от вымогательств, но не избавлял от ежедневных мелких придирок, очень замедлявших путешествие.


Несколько дней тому назад вода стала прибывать, вероятно, благодаря обильным осадкам, выпавшим в горных истоках реки, но лишь теперь мы обратили на это особенное внимание, так как вследствие очень сильной прибыли воды течение -- к великому нашему удовольствию -- значительно усилилось. Вода, дотоле чистая и пригодная для питья, стала мутною, с большим содержанием песка и землистых частиц. Могучий поток залил часть низких берегов и более низменные острова, представляя теперь необозримую водную поверхность, все более и более покрывавшуюся различным плавучим лесом. Быстрый подъем воды смыл с берегов разного рода плавучий материал, вследствие чего вся поверхность реки покрылась деревьями, корнями и древесными обломками. Река разом стала оживленнее благодаря большим движущимся массам, которые то оставались позади, то, напротив, попадая в более быстрое течение, опережали нас.


Речные острова состоят из явственных, совершенно горизонтальных, тонких слоев песка, отлагаемых один за другим после каждой прибыли воды в реке и, таким образом, постепенно образующих целые острова. Если река более или менее продолжительное время не изменяет своего течения, то образовавшиеся острова порастают, смотря по своему возрасту, травою или даже кустами. Если же, напротив, течение реки изменяется или уровень воды значительно повышается, то многие из существующих уже островов отчасти или вполне разрушаются и смываются. Материал же, составлявший их, уносится в виде мути далее; пока понижение уровня воды и, следовательно, более тихое течение не дадут возможности отложить новый остров в каком-нибудь подходящем месте. Таким образом песок и щебень из верховьев Лены постоянно передвигаются вниз по реке, образуя по временам острова, затем снова начинают движение и продолжают свое далекое странствие до тех пор, пока не достигнут многочисленных устьев исполинской реки. Здесь, отброшенный яростью северных волн, принесенный рекой материал вынужден остановиться, содействуя дальнейшему росту громадных дельт.


Спешно едущий путешественник должен воспользоваться выгодами высокого стояния воды, и мы поэтому всякий раз по оставлении станции тотчас же старались приблизиться к кучам плавучего леса, чтобы плыть по быстрому течению.


С приближением к Якутску берега становятся все более низкими и менее живописными, но тем шире расступаются, доставляя больше простора речному архипелагу. Лишь в немногих местах берега привлекают внимание путешественника. Так, у станции Батамайской открывается чрезвычайно красивый вид на правый, более высокий берег. Части берега, ближайшие к воде, закруглены в виде не очень высокого вала и покрыты густым хвойным лесом, тогда как на хребте самых отдаленных береговых гор, над древесными вершинами покрывающего их темно-зеленого леса возвышаются красновато-желтые скалы в виде столбов и пирамид, напоминающих зубцы и башни старинных замков. У деревни Порковской (на левом берегу Лены), от которой остается лишь несколько станций до Якутска, мы утром 6 июля опять достигли сухопутной дороги, хотя и плохой, но скорее приводящей к городу, нежели очень излучистый водный путь. Поэтому я решил отправиться отсюда сухим путем, между тем как багаж мой следовал с Четковым водой. Мне рисовалась надежда, быть может, еще сегодня же добыть лошадей для поездки в Аян.


Решение мое оказалось очень неожиданным и нежелательным для порковских якутов, потому что здесь лишь редко ездят на телегах, которые, равно как и упряжь, содержатся поэтому в величайшем беспорядке, а часто и совсем отсутствуют. После долгих переговоров один якут решился взять на себя роль кучера и, действительно, после продолжительных поисков добыл очень простую телегу, упряжь и пару необъезженных степных лошадей. Наконец мы отправились в путь. Лошади стремительно вынесли нас из деревни на равнину, где глубоко врезавшиеся колеи указывали путь. Сдерживать лошадей нечего было и думать: у ямщика было довольно хлопот и с тем, чтобы заставить свою дикую пару держаться должной дороги. А тем временем я принужден был напрягать все свои силы, чтобы не вывалиться из маленькой, неуклюжей посудины, которая здесь называется телегой. Так мы ехали преимущественно по равнинам, кое-где лесом до ближайшей станции. Отсюда, запасшись свежими, но нисколько не лучшими лошадьми и переменив телегу, мы таким же образом отправились далее. Второй перегон пролегал по холмистой местности, поросшей смешанным лесом и очень роскошною растительностью; ландшафт столь же живописный, сколько и неожиданный в этом северном крае. Третий перегон, последний до Якутска, идет, напротив, однообразною степью. Внешность деревень представляет здесь особенно странный характер благодаря нескольким русским избам, раскинутым среди якутских юрт, косые стены которых так контрастируют с плоскими крышами, усыпанными землей и навозом. Около изб и юрт редко попадаются огороды, а еще реже небольшие поля.


Оригинальны якутские могилы. Они всегда расположены уединенно, вдали от жилья, по возможности на высотах. Вместо намогильного кургана могила отмечается ящиком, сколоченным из коротких бревен. Несмотря на то, что все якуты крещены, крест на могилах составляет редкость.


Якутск лежит на левом берегу Лены, среди безграничной степи, поэтому еще на очень большом расстоянии от города я мог увидеть его башни. Никогда ни один город не производил на меня такого мрачного впечатления, как этот главный центр северно-сибирской торговли пушным товаром. Обширная безлесная равнина, юрты, представляющиеся почти подземными жилищами, странные одежды и непривычные нравы -- все это напоминает о далеко выдвинутом на север положении города. На местности лежит отпечаток уединенности, замкнутости, пустынности и негостеприимства. Немного не доезжая Якутска, я встретил толпу якутов, которые на своих оригинальных телегах возвращались из города к своим юртам. Эти неуклюжие, длинные и узкие телеги поставлены на очень низкие колеса, скорее даже на маленькие, короткие деревянные вальки. Каждая телега запряжена парой волов, на одном из которых сидит верхом погонщик. Въезжая через некоторое подобие деревянных ворот на немощеные улицы Якутска, я встретил обоз из десятка с лишним таких телег, медленно продвигавшихся при громких понуканиях возниц.


Я прибыл в Якутск 6 июля около 10 часов вечера. Солнце только что скрылось за горизонтом, и началась светлая северная летняя ночь, но все в домах и на улицах было уже мертво и тихо. Гостиниц здесь нет, а потому по сибирскому обычаю я через полицию сейчас же получил частную квартиру у здешнего купца Андрея Алексеева Сахарова, человека пожилого и очень любезного. С большим прискорбием узнал я, что шансы немедленного продолжения путешествия весьма невелики, так как немногие почтовые лошади на большом протяжении пути заняты курьером. Но зато Сахаров делал по отношению ко мне все от него зависевшее: угостил меня с чисто сибирским гостеприимством и поместил очень хорошо в просторной комнате. На следующий день все мои усилия добыть лошадей в Аян остались безуспешными, дело даже все более запутывалось.


Почтовая дорога к Охотскому морю шла на Охотск, откуда, по новым планам правительства, отменялось направление судов в Камчатку. Аян, следовательно, оставался единственным портом Сибири, из которого поддерживалось сообщение с Петропавловском, а на пути от Якутска к этому единственному пункту сообщения с Камчаткой не было казенных почтовых станций!


Все хлопоты у властей были бесплодны: здесь мне только рекомендовали бесцельное путешествие в Охотск. Я начал поэтому частным образом разыскивать лошадей. Дорога от Якутска к Аяну или, правильнее, сообщение между этими пунктами -- в действительности дорог здесь никаких не было -- поддерживалось на частные средства именно Российско-Американской Компании. Для перевозки корреспонденции эта Компания содержала в разных местах летом 5 лошадей, зимою же почта перевозилась на собаках и оленях. Эта почта отправлялась только раз в месяц, в остальное же время якутский комиссионер Компании, при возможности, любезно предоставлял перевозочные средства Компании проезжавшим в Аян. Так, вчера он дал лошадей курьеру и обещал также дать их мне через две недели.


Все, чего я мог добиться в этот очень тревожный для меня день, заключалось в немногом: во-первых, в мое распоряжение немедленно предоставлен был казак, прикомандированный для сопровождения меня в Аян, и, во-вторых, я заказал сумки и вьючные седла, нужные для дальнейшего путешествия. Дело в том, что для защиты вещей от сырости и для правильного распределения груза на вьючных лошадях (а в Аян отправляются только верхом, багаж же идет вьюком), весь багаж складывается в особо для того сделанные кожаные мешки и узкие ящики, также обтянутые кожей.


Мой новый попутчик, казак Матвей Решетников, был самый подходящий человек для таких заказов и сборов, и впоследствии мне часто еще приходилось удивляться его практичности, развившейся у него благодаря многолетним странствиям по негостеприимным странам Восточной Сибири.


Вынужденный остаться в Якутске, я не хотел упустить случая осмотреть Шергинскую шахту, приобретшую такую известность благодаря геотермическим наблюдениям А. Ф. Миддендорфа. Мне хотелось посмотреть, в каком виде содержится для дальнейших наблюдений это научное сокровище. Я направился к дому Россииско-Американской Компании, где в дворовом помещении через мерзлую почву долины Лены опущена до значительной глубины 384 футов эта замечательная шахта. Наблюдения Миддендорфа показали, что закон Рейха, по которому температура почвы на каждые 100 глубины повышается приблизительно на 1 °R, вполне приложимо и к мерзлой почве. В то время как на 7 глубины температура почвы равнялась 8,94°, на глубине 382 средняя годовая температура составляла уже только 2,40°.


К моему большому огорчению оказалось, что инструкция для охранения шахты не соблюдалась. Шахта часто оставалась неприкрытою, как это оказалось и при моем посещении, и нередко в нее опускались любопытные. Не располагая, к сожалению, временем для производства порученных мне дальнейших геотермических наблюдений, я только распорядился хорошенько прикрыть шахту и внушил обитателям дома, чтобы они не снимали крышки. Вечно мерзлая почва Якутска, летом оттаивающая лишь на несколько футов, не допускает рытья колодцев, поэтому жители принуждены или пить речную воду, слишком часто грязную, или добывать нужный им ежедневный запас воды растаиванием льда. Этот весьма чувствительный недостаток побудил купца Шергина, несмотря на все затруднения, приняться все-таки за устройство колодца. Работа начата была в 1828 году и оставлена в 1837 на глубине 384, потому что при этой глубине все еще не вышли из пределов мерзлой земли. Колодца не удалось устроить, зато дорого стоившая работа доставила, благодаря вышеупомянутым наблюдениям, результаты более важные, чем те, которые входили в расчеты Шергина.


Второй день пребывания моего в Якутске пришелся на воскресенье, так что во всех делах наступило затишье. Жители торопятся в церковь, отправляются друг к другу в гости или же расхаживают по улицам, щеголяя своими нарядами. Более богатые катаются напоказ в петербургских дрожках с хорошей запряжкой и часто заезжают к приятелям, у которых непременно заготовлен завтрак с водкой. Якуты и русские уроженцы Сибири, первые -- в своей оригинальной национальной одежде, последние -- в старомодном, давно уже забытом европейском платье, проходят по улицам пестрой вереницей. К этому присоединяются запряженные волами телеги и чуждые звуки якутского языка, здесь вполне господствующего. Все вместе производит впечатление скорее большого маскарада, чем разряженной воскресной толпы.


Но не во всякое время года наблюдается в Якутске эта пестрая жизнь. Июль -- месяц ярмарки, привлекающий торговцев пушным товаром даже из самых отдаленных мест севера. Иркутские купцы, как уже упомянуто, привозят вниз по Лене массу своих товаров, чтобы оптом закупать накопляемые за год меха. Точно так же прибывают сюда меха из Удского, Охотска, Ижигинска, Камчатки, Нижне-Колымска, вместе со всем выторгованным у чукчей; и здесь все эти меха вымениваются на другие товары. Купцы, торгующие в названных местах, рассылают зимою своих приказчиков, которые бесстрашно проникают до самых отдаленных участков пустыни, развозя товары по кочевникам. Таким образом эти купцы стараются доставить на якутский рынок как можно больше самых дорогих мехов, чтобы за счет большей выручки еще расширить сферу своих действий и добыть средства для еще более смелых разъездов и предприятий. Поэтому в Якутск, во время чрезвычайно важной июльской ярмарки, стекается годовая добыча охотников с необъятного пространства. Сюда доставляют свои меха берега Охотского моря, Камчатка, Чукотская земля, а через ее посредство, отчасти, и северо-запад Америки, далее -- бассейны Лены до Амурского края, Яны, Индигирки и Колымы. Сперва этот драгоценный товар выменивается мелкими, но удалыми торговцами в отдаленнейших областях, затем переходит все к более и более крупным скупщикам, пока, наконец, сконцентрированный в руках иркутских купцов, не пойдет большими массами в Иркутск, а оттуда -- в Кяхту или Нижний.


Простой крепкий листовой табак, железо, хлопчатобумажный товар и бусы -- вот, по-видимому, главные предметы, на которые русские купцы Восточной Сибири выменивают соболей, лисиц, медведей, белок, а через посредство чукчей -- еще американского бобра и куницу. Водка и порох ценятся кочевниками не менее табака, но получаются гораздо труднее или даже запрещены правительством, а потому играют более второстепенную роль в этой торговле. Напротив, табак составляет, бесспорно, самый главный предмет обмена и приобретается в весьма большом количестве кочевниками, особенно чукчами. Но высокую цену имеет только крепкий русский листовой табак, между тем как американские сорта, нередко продаваемые китобоями в приморских местах, берутся только в тех случаях, когда нет другого. Самые крупные сделки на якутской ярмарке совершаются в частных домах, а потому труднодоступны для постороннего наблюдателя, не имеющего знакомых купцов. Я мог несколько познакомиться с этой торговлей благодаря моему попутчику Четкову, который, принадлежа еще и не к самым крупным купцам, однако в одну неделю накупил на 100 000 руб. пушного товара, между прочим, великолепных соболей и черно-бурых лисиц.


Более оживления вносит в город мелкая торговля, концентрирующаяся только в гостином дворе и на базаре. Гостиный двор -- учреждение, редко отсутствующее в русских городах, -- представляет здесь большое четырехугольное каменное здание, состоящее исключительно из лавок, расположенных вокруг внутреннего двора. Здесь жители Якутска и отдаленнейших мест северо-восточной Сибири запасаются колониальным и красным товарами, а равно и разной мелочью, необходимой в домашнем быту. Базар состоит из нескольких рядов досчатых лавчонок, тянущихся по берегу Лены, и представляет, в сущности, воскресный рынок, на котором приезжающие из деревень якуты торгуют разной провизией и мелочью.


В городе несколько очень хороших каменных церквей; все остальные постройки, за исключением одного частного дома, -- деревянные. Улицы широки, довольно правильны, не мощены и во многих частях города состоят лишь из очень небольшого числа домов. Зато длинные, очень прочные заборы, ограничивающие земельные участки отдельных владельцев, часто тянутся по всей длине улицы, защищая добро обывателей от покушений вороватых якутов. Нередко встречаются здесь и якутские юрты. Дома большею частью не крашены, даже без всякой обшивки, с потемневшими под влиянием атмосферы бревенчатыми стенами. К тому же они лишены всякого стиля и большею частью имеют очень маленькие окна, которые, для защиты от холода, закрываются неуклюжими, тяжелыми, обшитыми кожей ставнями. Наконец, в садах совсем нет деревьев; самое большее, что в них встречается, -- грядки для овощей. Благодаря всему этому Якутск производит впечатление негостеприимства, пустынности и холода. Во время моего пребывания в Якутске там было несколько казенных зданий, клуб и школа, отличавшиеся весьма выгодно от остальных домов, и помещалось окружное правление. Но и тогда уже много говорилось о проекте, действительно скоро осуществившемся, -- именно о переименовании Якутского округа в самостоятельную губернию, а самого Якутска -- в губернский город, следовательно, в резиденцию губернатора.


Интересным историческим памятником представляются развалины старинной крепости, сооруженной в 1665 году казаками-завоевателями Сибири для защиты от нападений якутов. Крепость эта вся деревянная, но построена из таких превосходных бревен, что и теперь, 200 лет спустя, сохранилось пять высоких башен, а между башнями -- местами еще стены с амбразурами, окружающие обширную четырехугольную площадь. Над приветливой равниной перед городом, где пасутся теперь городские стада, высится полусгнивший, почерневший от непогод, остов старой крепости, без окон и дверей, этот свидетель кровавой борьбы, этот тиран всего востока Сибири -- гордая резиденция тех воевод, которые своими смелыми походами покоряли самые дальние племена и затем железной рукой удерживали завоеванные земли.


Население Якутска, кроме немногих чиновников из Европейской России, состоит почти исключительно из русских уроженцев Сибири и якутов, да еще из очень немногих метисов, происшедших от смешанных браков русских с якутами. К метисам принадлежит часть мещан, главным же образом казаки стоящего здесь якутского полка. Большая часть казачьего войска стоит в самом Якутске, и только что сказанное относится лишь к этой именно части. Многочисленные же мелкие партии, распределенные в Удском, Аяне, Охотске, Ижигинске, Колымске и других северных местностях, породнились с окружающими их племенами. Единственный род собственно военной службы, отправляемый здесь этими казаками, заключается в содержании караулов у казенных магазинов. Незаменимыми по своей расторопности и опытности являются казаки в качестве провожатых для путешественников и для товарных транспортов.


Русские уроженцы Сибири, если только они не чиновники, почти все купцы. Они строго придерживаются русской старины и до последних мелочей -- обрядов своей религии, этого священного завета их предков, выходцев из Европейской России. Самый поразительный контраст с этой приверженностью к древней национальной старине составляет французско-европейский покрой одежды, совершенно вытеснивший старорусское платье.


Русская речь по всей Сибири отличается от русской речи Европейской России лишь немногими провинциализмами и вообще составляет единственный разговорный язык сибирского купечества, которому, однако, небезызвестны также языки инородцев. Здешние купцы большей частью даже свободно объясняются на этих языках. Среди инородцев русский язык из года в год получает все большее распространение, исключение из этого правила, как мне говорили, составляют только якуты. В Якутске и во всем якутском крае якутский язык преобладает до такой степени, что нередко в русских домах и чисто русском обществе родной язык заменяется якутским. Во многих кругах здешнего общества говорить по-якутски составляет даже нечто вроде требования хорошего тона. Странное впечатление производит вид по-европейски одетых купцов, говорящих между собою по-якутски и при этом в каждом жесте и во всем существе проявляющих старорусские нравы.


Якуты, -- несомненно, одно из самых интеллигентных и энергичных инородческих племен Сибири, -- находятся в самых многоразличных отношениях к русским. Из среды якутов выходят самые искусные ремесленники Якутска, самые выносливые его рабочие и вся разнородная мужская и женская прислуга. Обладая большими стадами рогатого скота, они не только снабжают город мясом, маслом, а равно и кожей, необходимой для упаковки отправляемых отсюда товаров, но и отправляют еще довольно большое количество этих продуктов на далекие расстояния. Владея множеством хороших лошадей, якуты могут брать на себя пере возку купеческих и казенных транспортов в самые отдаленные места севера и востока и сумели, таким образом, стать необходимыми для торгового сословия.


Народ этот главным образом концентрируется на значительном протяжении вокруг Якутска, но встречается также разбросанным и в очень отдаленных отсюда местах. От Олекминска до устья Лены, затем по притоку Лены -- Вилюю, где во время завоевания Сибири русские впервые столкнулись с якутами, далее -- по низовьям системы Алдана, весь край -- чисто якутский. Кроме того, якуты со своими стадами скота и табунами лошадей занимают также системы Яны и Индигирки, отчасти вытеснив оттуда юкагиров. Они встречаются даже до Колымска, хотя и перемешаны здесь с юкагирами и тунгусами. Сильно развитая наклонность к странствующей жизни заносит их еще далеко за эти дальние пределы: якутов, пользующихся особенно славою хороших плотников, не редко нанимают для построек в Охотск, Аян, Петропавловск и даже на Ситху.


Наконец 10 июля, когда я уже почти потерял всякую надежду попасть в Аян, шансы мои опять улучшились. Мой старый хозяин, купец Сахаров, по-видимому, дожидался того момента, когда я потеряю всякую надежду достать лошадей, чтобы тем вернее затребовать с меня большую сумму за них. Сахаров, очень хорошо зная, как важно для меня было вовремя попасть в Аян, и что я соглашусь для этого на всякие условия, вызвался доставить мне лошадей, но только через несколько дней. Мне нужно было 10 лошадей, из которых три предназначались для меня, казака и проводника, пять -- для багажа и провизии и две свободные -- про запас. За это я до Аяна, т. е. за расстояние в 1200 верст, должен был заплатить 260 р., не принимая на себя, однако, ответственности за животных. В такого рода сделки всегда вводится этот последний пункт, потому что при здешних, крайне тяжелых путешествиях падает обыкновенно несколько лошадей. Оставшиеся в живых лошади должны были вернуться с казаком и проводником. Сахаров сделал при этом недурную аферу, потому что при знании местных условий и при случае можно, как я узнал впоследствии, без труда приобрести у якутов лошадей по 10--15 руб. Хозяин мой, как истый сибиряк, был безгранично гостеприимен и счел бы величайшим оскорблением с моей стороны, если бы я осмелился предложить ему денег за квартиру и обильный стол. Но в деловых сношениях уже считалось позволительным пользоваться всякой выгодой, даже в ущерб собственному гостю, вполне находившемуся в руках своего хозяина.


Первоначально предполагалось отправиться в путь 14 июля. Моя палатка, а равно и все другие путевые принадлежности были уже изготовлены и находились в моем распоряжении. Я был вполне готов и с нетерпением ждал дня отъезда.


Тем временем, я часто получал приглашения от купцов, которые из гостеприимства считали долгом оказывать такое внимание приезжему. Меня часто занимали их рассказы о смелых торговых поездках в самые дальние местности и к совершенно неведомым племенам, -- поездки без всяких дорог, прямо через пустыни. Тут же составлялись и обсуждались планы новых поездок в какую-нибудь дальнюю речную долину или проектировались переходы через какой-нибудь горный кряж в лежащий за ним охотничий район. Правда, во всех разговорах проглядывало менее человечности, чем практического смысла; при этом меня постепенно поражали выносливость и бесстрашие, с которыми они предпринимают свои ежегодные, необыкновенно утомительные путешествия.


Как раз во время моего пребывания в Якутске туда вернулся из дальних странствий -- к берегам Ледовитого океана, к устьям Лены и Яны -- один местный купец. Путешествие это доставило обильный материал для разговоров. Помянутый купец, запасшись множеством вьючных лошадей и в сопровождении нескольких спутников, отправился на поиски за мамонтовыми черепами и для сбора больших мамонтовых бивней, -- промысел, весьма распространенный и доставляющий массу ископаемой слоновой кости на рынок. Без преувеличения можно сказать, что средним числом в год с берегов, и преимущественно с островов Ледовитого океана, приходит 200 пудов мамонтовых зубов. В течение многих десятков лет производится этот промысел, и ежегодно промышленники возвращаются со сбором. Собиратели слоновой кости выбирают наилучшие и наилучше сохранившиеся бивни, отрезывают непригодные -- пустые и выветрившиеся -- части, распиливают остальное на куски, удобные для перевозки на вьючных лошадях, и таким образом, начав сбор с отдаленнейшего пункта, постепенно приближаются к своему дому.


Если принять во внимание, что, как выше сказано, промышленники забирают лишь пригодные части зубов, единственно имеющие ценность в торговле; что, следовательно, может быть, добрая половина бивней за непригодностью оставляется на месте; наконец, что промысел этот производится уже много лет, то поистине невероятным покажется число ископаемых слонов, погребенных на северных берегах Сибири и на островах у этих берегов.


Если считать, что с каждой пары бивней, соответствующих одному животному, получается 4 пуда хорошей, т. е. идущей в продажу, кости, то ежегодная добыча, равная 200 пудам, соответствует 50 животным. В десять лет это составит 500, а в 50 -- 2500 мамонтов!


Возвращаясь с Ледовитого океана, купец по пути приобрел также и немного пушного товара, между прочим, шкуру красного волка, по-видимому, Canis alpinus Pall., возбуждавшую, как большая редкость, особенное внимание торговцев. Животное было убито на нижней Лене. Точно так же всеобщий интерес возбудила шкура совершенно снежно-белого волка из той же местности. К числу привезенных диковин принадлежало еще несколько зубов нарвала, найденных на берегах Колымы и, как мне казалось, ископаемых. Последние были небезызвестны купцам, по словам которых их иногда находят на севере, главным образом в бассейне Колымы. Наконец, привезены были еще очень хорошо сохранившиеся рога носорога, имевшие около 3 в длину и также добытые на берегах Колымы. Замечательно это совместное нахождение остатков морского животного -- нарвала -- с многочисленными остатками носорога и мамонта. Можно было бы, пожалуй, подумать, что многочисленные трупы колоссальных наземных животных, снесенные водами к северу, отложены были на дне моря, населенного нарвалами, но такому предположению противоречат хорошо сохранившиеся кости, полные скелеты и заключенные во льду целые трупы.


Дни проходили очень однообразно. Небольшие экскурсии в пустынные, мертвенные окрестности города, лишенные всякой древесной растительности, представляли мало интереса и еще затруднялись невыносимым жаром. Термометр показывал днем 20 -- 25° тепла по Реомюру, между тем как ночью воздух охлаждался до 6 -- 7°. Тем временем наступил день, назначенный для отправления из Якутска, как вдруг Сахаров, к величайшей моей досаде, еще раз отсрочил отъезд на несколько дней.


Наконец утром 16 июля на дворе моего хозяина были собраны десять лошадей, и один старый якут по имени Дмитрий отрекомендовался мне как проводник и попутчик. Сахаров не упустил пригласить священника, чтобы религиозными церемониями оградить лошадей от опасностей пути. Лошади были окроплены святой водой, причем одна из них сильно лягалась, и на спине каждой дегтем нарисован был крест. Затем священник и гости уселись за обильно уснащенный спиртными напитками завтрак. Хозяин же внушил Дмитрию, чтобы он хорошо смотрел за лошадьми, с которыми и отправил его вперед. Против Якутска, на правом берегу Лены, образующей здесь обширный архипелаг, лежит первая станция Российско-Американской Компании Боролор, состоящая из нескольких якутских юрт. От Боролора начинается сухопутная дорога, а до него идет водяной путь. Переправить лошадей через Лену в этом ближайшем направлении нельзя было, и им пришлось сделать далекий обход к северу, до места, где река уже и можно безопасно переплыть ее. По этой причине лошади ушли в тот же день, между тем как я со всем своим багажом и казаком должен был последовать за ними лишь на следующий.


Рано утром 17 июля я отдал еще последние распоряжения, сделал и принял некоторые прощальные визиты и затем препроводил багаж на большую лодку, уже ждавшую у берега. Мой старый хозяин собирался проводить меня до другого берега и все по-видимому уже было готово к отправлению. Но не доставало еще самого важного для сибиряка -- прощальной закуски. По правилам гостеприимства требуется, чтобы гость уезжал от хозяина не иначе, как досыта поевши. Так и сегодня поставлен был обильный яствами стол, за который мне пришлось сесть с приглашенными гостями. Со всех сторон сыпались пожелания счастливого пути и добрые советы. Наконец подано было последнее блюдо, и хозяин дал знак подниматься. Но обед очень затянулся, так что мы могли войти в лодку и отчалить лишь около двух часов пополудни. Переезд длился 2 1/2 часа. Мы должны были переехать через множество протоков реки и объезжать нередко весьма большие острова, заключенные между ними. Гребцам приходилось то работать веслами, спускаясь по течению или пересекая проток, то опять тянуться вверх по реке вдоль берегового кустарника, пока, наконец, мы не закончили утомительного переезда, достигнув Боролора.


Дмитрий с лошадьми явился лишь несколькими часами позже нас, почему дальнейшее движение или собственно начало сухопутного путешествия пришлось отложить до следующего утра. В первый раз была разбита в этот день моя палатка, именно близ якутской станционной юрты. Мой казак Решетников возился у приветливого огня, приготовляя чай и зажаривая стерлядь, между тем как Дмитрий расседлал лошадей и отвел их на близкое пастбище. Затем весь багаж был осмотрен и распределен так, как завтра должны были повезти его лошади. Для каждой лошади связан был вьюк весом в 5 пудов и такой формы, что мог удобно и равномерно свешиваться с вьючного седла по обеим сторонам животного, не затрудняя его при ходьбе. Только провиант и нужные в дороге вещи ради удобства были сложены вместе. Когда все было готово, когда в тюках выбрано было место для палатки, для шкур, служивших нам подстилкой при спанье, наконец, даже для таких мелочей, как топор, котлы и прочее, мы, по здешнему дорожному обычаю, вместе поужинали, закрыли палатку и предались сну, который должен был подкрепить нас для предстоявшего утомительного путешествия.


18 июля в нашем лагере движение началось уже около 4 часов утра. Седлали и вьючили лошадей, складывали палатку, наконец, привязывали друг к другу навьюченных и запасных лошадей -- заднюю к хвосту передней. Дмитрий, держа в поводу первую вьючную лошадь, поехал впереди, а Решетников замыкал караван.


Я простился с Сахаровым, сел на лошадь и последовал за караваном, который при громких криках Дмитрия "гот, гот" поднялся на несколько более возвышенный песчаный берег и скрылся в на ходившемся там лесу. Вскоре я нагнал Дмитрия, остановившегося под старой лиственницей, и застал своего якута вырывающим волосы из грив и хвостов лошадей и привязывающим эти волосы к ветвям, уже и без того обвешанным такими же приношениями. Дмитрий был крещен, а потому смутился, неожиданно увидев меня, но, впрочем, живо оправился и стал уверять, что и крещенным не мешает приносить в пути умилостивительные жертвы лесным духом. Затем он вскочил в седло и молча поехал вперед с вьючными лошадьми.


Мы въехали в жалкий, чахлый лиственничный лес, который тянулся по невысокому кряжу. Дорога была узка, но повсюду ясно заметна. На ней даже видны были глубокие колеи от телег, на которых обыватели Амгинской Слободы, находящейся в 200 верстах от Якутска, проезжают до этого города. Вскоре лес остался позади нас, и дорога пошла через более или менее обширные, очень неглубокие котловины, разделенные и окруженные лесистыми высотами. В каждой котловине находилось по одному или по два небольших озера, посередине которых нередко поднимались холмы, образуя собою островки. Этот оригинальный орографический характер местности, как сообщали мои проводники, наблюдается также далеко к северу по Колымской дороге. Выходов коренной породы я нигде не видал, напротив, вся страна от берегов Лены до Амгинска сплошь покрыта наносами, а именно: высоты состоят из песка, а низины заняты болотистым грунтом. Котловины в большом числе следовали друг за другом и нередко соединялись в более или менее длинные мульдообразные долины. Это становилось все чаще по мере приближения к слободе, и наконец на второй половине пути дорога к Амгинску пошла далеко протянутыми долинами.


Все эти котловины и долины покрыты богатейшими лугами, которыми пользуются якуты. Всюду видны были мужчины и женщины, косившие чудную высокую траву, переворачивавшие уже скошенную или убиравшие ее в высокие стога. Заготовление сена -- самая важная работа в году для этого пастушеского племени, потому что все хозяйство зависит здесь от урожая сена и возможности прокормить стада зимой. Скотоводство и коневодство, а зимой -- и охота, кормят все население. Признаков садоводства и земледелия я нигде на пути не видал, если не считать нескольких крошечных огородов близ Амгинска. Мука и крупа охотно потребляются, но считаются более предметом роскоши. Пища якутов, главным образом, чисто животная: говядина, конина, молоко, масло. К этому присоединяются ягоды, да кое-какие съедобные корни и стебли. Средства для приобретения муки, табака, железного и красного товаров, наконец, пороха и водки доставляются охотой, извозом и продажей масла. Вот почему роскошные луга описываемой местности привлекли такое множество якутов, что едва ли хоть одна большая долина остается здесь незаселенной.


Пять из этих якутских поселений, между Якутском и Амгинском, именно Боролор на Лене, Бигири, Урхалах, Конхойху и Крестах, служили станциями Российско-Американской Компании, для каковой цели здесь содержалось несколько почтовых лошадей.


Большинство виденных мною на пути юрт обнаруживало благосостояние своих хозяев. Недалеко от Урхалаха, в якутском поселении Арлах, я видел даже небольшую деревянную православную церковь, выстроенную богатым якутом на собственные средства. Его старуха-вдова, Дарья, встретила меня особенно гостеприимно, снабдила провизией и на прощание подарила свою табачную трубку и снаряд для отмахивания комаров -- конский хвост с металлической рукояткой, -- две вещи, редко отсутствующие у якутов, мужчин и женщин.


Как в Арлахе, так и далее в пути я, чтобы легче доставать провизию, всегда старался, где было возможно, располагаться на ночлег поближе к юртам. Молоко, масло, мясо можно было покупать всюду, и это составляло важное подспорье для наших путевых запасов, которые нужно было беречь для дальнейшего безлюдного участка дороги. Особенно благодетельным для нас напитком было кислое молоко, так как вода здесь, исключительно прудовая или озерная, имеет такой противный вкус, что даже лошади не хотели ее пить.


Днем стояла сильная жара, часто до 20 °R и более, что привлекало целые тучи комаров, невыносимо мучивших людей и животных. После таких дней прохладные, нередко даже холодные вечера и ночи доставляли нам истинное наслаждение. Особенно наслаждались отдыхом бедные лошади, которые, освободившись от комаров, вьюков и всадников, паслись на роскошных, обильно смоченных росой пастбищах, набираясь сил для трудов и мучений ближайшего дня.


Рано утром 22 июля мы приехали в Амгинск. Несколько русских домов и якутских юрт составляют этот небольшой поселок, занятый совершенно опустившимся смешанным русско-якутским населением. Это -- восточная граница Якутского края и вместе с тем последнее более крупное поселение до Аяна. Отсюда начинается простирающаяся на 1000 верст безлюдная пустыня, где только на больших расстояниях друг от друга встречаются совершенно одинокие дома или юрты -- станции Российско-Американской Компании. Затем вся эта обширная лесная область лишена населения, если не считать кочующих тунгусов, проходящих здесь кое-где со своими оленями. Когда названная Компания перенесла свою факторию из Охотска в Аян, представляющий более удобную гавань, и таким образом, можно сказать, заново создала этот порт, то предполагалось также проложить между Аяном и Якутском проезжую дорогу и превратить станционные юрты в очень людные поселения. К сожалению, эта мысль никогда не была приведена в исполнение, только редкие просеки и помосты из жердей свидетельствуют о существовавших когда-то проектах такого рода.


От Амгинска мой якут Дмитрий не знал пути через пустыню, где большей частью совсем нет дорог, поэтому для дальнейшего путешествия потребовалось нанять проводника, и мне скоро удалось найти весьма подходящего для такой роли человека в лице одного старого тунгуса. Но так как тунгусу надо было сделать еще кое-какие приготовления для дальнего путешествия, то он предполагал догнать нас в 16 верстах от Амгинска на Амге, притоке Алдана. Заблаговременно, около полудня, мы верхом переправились через неглубокую Амгу и расположились на берегу, где нам пришлось остаться ночевать, потому что проводник прибыл лишь вечером. Долина Амги представляет очень привлекательный ландшафт: луга, покрытые высокими цветущими травами и перемежающиеся с очень живописно расположенными лиственными деревьями и группами кустов, а на самих берегах местами выступает голый камень -- мелкозернистый конгломерат с включенными крупными кусками кварца и серного колчедана.


Теперь наш караван состоял из 4 человек и 10 лошадей, которые еще были в полной силе, и потому часто причиняли нам много хлопот своей неукротимостью и дикостью, особенно по утрам, когда их собирали и седлали. Так и сегодня (23 июля) мы опять потеряли много времени при выступлении, и потому в течение дня проехали не более 35 верст, достигнув вечером станционной юрты Учугай-Муран. Дорога шла большей частью совершенно ровной, широкой длиной, где целый день нам пришлось идти по болотам и трясинам, по кустам и высокой траве, нередко встречая препятствия со стороны корней и каменьев. Все время вьючным лошадям угрожала опасность провалиться в глубокий ил. Неоднократно мы пересекали небольшие ручьи или обходили скопления воды.


То же повторялось и в следующие дни, только бездорожье все увеличивалось. Мы проезжали большей частью очень широкой, совершенно ровной долиной, ограниченной небольшими лесистыми высотами. Нередко дорога на значительном протяжении шла лесной чащей, затем пересекала ручьи, которые выходили из боковых долин, представлявших большей частью следы страшнейшего размыва от дождей и весенних вод. Мягкая глинистая почва была снесена вниз наподобие потоков лавы или нередко в виде больших комьев, увлекая с собой целые вывороченные с корнями деревья, которые теперь беспорядочно разбросаны были по долине. Так подвигался наш маленький караван по самой дикой глуши, то карабкаясь по свалившимся деревьям и корням, то топором прокладывая дорогу через частый лес и кустарник, то переходя вброд ручьи, но почти всюду по зыбкому грунту. То падает верховая лошадь, то проваливается в болото вьючная, увлекая за собой несколько других. Приходилось быстро развьючивать лошадей, чтобы помочь им выбиться, так как глубокий вязкий грунт не давал им опоры. Пока высвобождали лошадей, глубоко увязали в иле снятые с них ящики, которые опять с большим трудом приходилось вытаскивать и переносить на сухое место. Чуть трогались -- опять повторение той же сцены. И люди, и животные к вечеру выбивались из сил, а следующий день приносил те же мучения. С большим трудом можно было выискивать подходящее местечко для палатки. Весной, в половодье, эта долина должна походить, вероятно, на большую реку. Во время же нашего похода, при спаде вод в боковых ручьях, она представлялась лишь топким, зыбким болотом с множеством небольших луж.


Лошади едва ли выдержали бы это утомительное путешествие, если бы оно не совпало со временем самого роскошного роста луговых трав, так что постоянно хороший и обильный корм возвращал силы нашим животным.


Лес на пути нашем состоял главным образом из лиственниц и березы с примесью сосны, ивы, ольхи и рябины. При такой растительности тем резче бросается в глаза бедность животной жизни. Кроме бесчисленного множества комаров, весь день мучивших людей и животных и в большую жару еще усиливавших тягости путешествия, мы встретили еще только несколько медвежьих следов, побудивших нас к большей бдительности, особенно по ночам. Для защиты пасшихся вблизи лошадей мы всегда раскладывали большие сторожевые огни, причем нередко зажигали целые деревья. От времени до времени мы также стреляли, чтобы распугать лесных животных.


Таким образом, до крайности утомленные, мы достигли наконец вечером 26 июля станции Монтумул, хозяин которой, тунгусский староста, очень радушно принял и угостил нас. Влиятельные лица из среды кочевников нередко получают в дар от правительства почетный, расшитый золотым галуном кафтан со шпагой; такое отличие весьма поощряет их к содействию администрации. Почтенные таким даром, инородцы принимают также крещение и получают русское имя. Наш хозяин назывался теперь Алексеем Поповым и немало гордился своим русским именем и высоким постом, считая себя в своем мундире чиновником. Он не преминул также представиться мне в своем блестящем официальном облачении и обещал свое содействие для дальнейшего нашего следования. Попов при своей юрте производил небольшие опыты земледелия и с торжеством показал мне несколько грядок с рожью, ячменем и картофелем. Вечером он также поднес мне несколько картофелин. Рано утром 27 июля Попов проводил меня за 15 верст до поселения, находящегося при впадении Маи в Алдан, чтобы, собрав там своих земляков, пособить мне в переправе через Алдан, а в случае возможности помочь еще подняться несколько вверх по Мае.


Дорога к широкому и красивому Алдану вела сегодня по твердому грунту и восхитительной местности, именно берегом Хатергана -- небольшой речки, впадающей в Алдан. Алдан течет в не очень высоких песчаных берегах, большею частью поросших частым лиственным лесом, и имеет здесь около 3/4 версты ширины. С некоторым усилием только привыкаешь к мысли, что эта большая река составляет лишь приток другой, еще более многоводной, колоссальной реки. Высоким берегом Алдана и все в виду этой прекрасной реки мы проехали еще несколько верст до того места, где на противоположном берегу явственно выделялось широкое устье Маи, впадающей в Алдан с востока, и остановились у поселения Усть-Маи.


Здесь, на высоте крутого песчаного берега живописного широкого Алдана, мы увидели прочно и хорошо выстроенный русский дом. Перед нами распахнулись широкие ворота, и наши лошади вошли на просторный двор. Против ворот виднелись хлева, в которых находились коровы, лошади, овцы, свиньи и даже куры. Просторное жилое помещение ограничивало двор сбоку у ворот. За двором и жилым домом тянулся большой, окруженный крепким досчатым забором огород с массой разных овощей, как картофель, капуста, горох, репа, редька, горчица, свекла, огурцы. При доме был и маленький цветочный сад. Наконец за огородом и сбоку весь поселок окружен был довольно большим хорошим полем с рожью, ячменем и овсом, а также небольшим количеством льна и конопли. Все это после только что пройденной ужасной пустыни казалось мне чем-то волшебным и составляло плод упорного семилетнего труда трех сосланных сюда хороших, благочестивых людей, которые вели здесь теперь самую мирную и счастливую трудовую жизнь. Один мужчина и две женщины, чуждые друг другу и не связанные родством, но принадлежащие к одной и той же строго запрещенной секте, стали жертвой своих религиозных убеждений и были сосланы в описываемое место. Мужчина по имени Сорокин -- человек в полном расцвете сил, был прежде матросом и родом из Тобольска. Молодая женщина, около 30 лет, родилась в Иркутске, а другая, теперь почти 90-летняя старуха, -- в Смоленске. Семь лет тому назад привезли их в пустыню, построили им избушку, снабдили нужной утварью и несколькими домашними животными и затем предоставили собственной судьбе. В это короткое время небольшим силам поселенцев удалось завести такое благоустроенное хозяйство.


Недалеко от этой интересной колонии виднелись развалины другого большого здания, где много лет тому назад также поселено было довольно большое число преступников, препровожденных сюда для постройки дороги. Благодаря плохому содержанию все эти несчастные унесены были скорбутом, и постройка дороги остановилась. Вот судьба казенного предприятия! Кроме трех вышепоименованных лиц, здесь жил еще казак, представитель интересов Российско-Американской Компании.


Пока хозяева нас радушно встречали и угощали, тунгус Попов распорядился насчет дальнейшего нашего путешествия. Предполагалось обоим моим слугам, Дмитрию и тунгусу-проводнику, со всеми лошадьми и багажом переправиться через Алдан на живо сколоченном плоту, а затем одним поехать обыкновенной сухопутной дорогой до станции Гандекан, находившейся на Мае, примерно в 200 верстах отсюда. Я же с казаком Решетниковым и с легким багажом должен был нагнать Дмитрия у той же станции, до которой мы добрались бы в двух небольших лодках вверх по реке. Я охотно согласился на этот план, как более выгодный и для лошадей, и для меня: лошади, освобожденные от двух седоков и части багажа, при равномерном распределении остального груза, понесли бы меньше тяжестей и, следовательно, легче прошли бы дорогу. Я же избег бы утомительной верховой езды и достиг бы цели, путешествуя с большим комфортом в лодке.


Итак, мы деятельно приступили к необходимым приготовлениям. Прежде всего, для переправы тяжелого багажа через Алдан, требовалось изготовить плот из совершенно сухого, следовательно, очень плавучего леса, потому что здесь не было других лодок, кроме очень небольших, так называемых веток, состоящих из весьма легкого, обтянутого берестой корпуса и не поднимающих тяжелого груза. Когда к вечеру плот был готов, и лошади отдохнули, то их на длинных веревках привязали к веткам, шедшим на веслах впереди, и согнали в воду; багаж же лежал на плоту. Так тронулся в путь наш караван. Лошади должны были переплыть широкий и быстрый Алдан: другого выбора не было, хотя я очень опасался за жизнь столь необходимых мне животных. Но все шло хорошо, и Дмитрий расположился на ночлег на другом берегу реки среди роскошного жирного пастбища, чтобы на следующий день возможно раньше двинуться в Гандекан. Я остался ночевать в доме Сорокина и любовался благоустроенным хозяйством этих людей. Всюду меня водили, все я должен был осмотреть, всего отведать. Хозяева производили чрезвычайно приятное впечатление. Столь необыкновенного успеха поселенцы достигли благодаря своему трудолюбию, любви к порядку и честности, которые проглядывали во всем. Здесь можно было убедиться, что даже самые отдаленные от населенных центров пустыни способны к культуре, если человек действует с благоразумным расчетом и с неутомимым трудолюбием. Сорокин снабдил меня в дорогу запасами всевозможной провизии: картофелем, прекрасными крупными огурцами, мясом и несколькими стерлядями, которыми изобилует Алдан. Я же со своей стороны старался отблагодарить тем, что оставил поселенцам кое-какие полезные в их быту вещи.


После хорошего отдыха рано утром 28 июля мы уже были готовы в дорогу. Исполненные искренней благодарности к Сорокину и Попову и напутствуемые всякими добрыми пожеланиями, мы вошли в наши утлые берестяные лодчонки, в которых гребцами были тунгусы, и с быстротой стрелы перенеслись через Алдан в широкое устье Маи.


От Якутска до устья Маи мы проезжали по местности, которая самое большое что может назваться волнистой равниной и состоит преимущественно из аллювиальных образований. Начиная же с области Маи и далее на восток ландшафт приобретает, напротив, все более и более горный характер.


Первоначально Мая протекает еще в плоских, но покрытых прекрасным лесом берегах. Вскоре, однако, высоты подходят ближе к реке и показываются также голые каменные массы. Очень крепкий песчанистый яснослоистый известняк образует даже береговые высоты, доходящие до 100 футов. Но в русле этот известняк изобильно перемешивался с кварцами, халцедонами и агатами, а, кроме того, еще с галечником, состоявшим из обломков сланца, порфира и очень пористой трахитовой породы. Растительность здесь могуча и красива; нередко встречаются громадные деревья. Береза, сосна, лиственница, ива -- вот преобладающие лесные породы. Но лиственница здесь заметно отходит на второй план, уступая место сосне. Часто попадаются также ольха и рябина, а равно и орешник, которого я ранее не встречал в Сибири. Наконец, я должен упомянуть о двух ягодных кустах, здесь впервые мною увиденных. Один растет на низких местах, имеет крупные листья, похожие на листья смородины, и крупные темные сине-лиловые ягоды, расположенные гроздьями и отличающиеся весьма приятным, напоминающим крыжовник и освежающим вкусом. Русские и якуты называют этот куст охтой. Другой куст, Lonicera coerulea, с очень ароматическими, продолговатыми, крупными темно-синими ягодами, попарно свешивающимися на стебельках, у русских называется жимолостью. Животная жизнь тут представлялась очень слабой, а потому упомянуть здесь приходится о немногом, именно о небольшом полосатом грызуне, похожем на белку, но меньше ее (бурундук у русских, Tamias striatus L.), о желтой трясогузке и о стерляди. Последняя, казалось мне, отличается от волжской очень широкой головой. Кроме осетровых рыб, не редких, как кажется, по всей системе Алдана (и Лены), никаких других я здесь не встречал. Меня также очень поразило полное отсутствие водяных птиц и земноводных. Точно так же отсутствовали и насекомые, кроме нескольких диких пчел и неизбежных комаров. Ландшафт в высшей степени живописен и дико романтичен. Мая, чисто горная и чрезвычайно быстрая река, вьется в многочисленных изгибах, большею частью среди высоких каменистых берегов. Бури и половодья всюду оставили следы жесточайших опустошений на скалах и в лесу, так что нередко даже дорогу приходилось прокладывать топором. Вообще наше плавание доставляло нам много труда: приходилось то грести, то тянуть бечевой, то в мелких местах идти на шестах или тянуться за береговые кусты. Лишь изредка, в более открытых частях реки, удавалось нам пользоваться палаткой как парусом.


Дни стояли невыносимо жаркие и заключались большею частью сильными грозами и проливными дождями, за которыми следовали очень холодные ночи. Близкие лесные пожары, ночью грозно и вместе с тем великолепно озарявшие береговые горы, причиняли нам мучения массами дыма, которые наполняли воздух, но зато освобождали нас от другого мучения -- от комаров. 31 июля мы проехали мимо устья Юдомы, текущей с севера, и следовали далее по гораздо менее многоводной Мае, которая здесь еще более принимает характер небольшого горного ручья. Юдома, по которой идет дорога в Охотск, во всяком случае более крупная из обеих этих рек. Дальнейшее плавание на лодках стало еще труднее, и лишь 1 августа, в четыре часа пополудни, достигли мы Гандекана.


Несколько юрт расположено здесь на ровном лугу у Маи, долина которой расширяется тут в виде котла и окружена высокими крутыми скалами. Дмитрия с лошадьми я еще не застал, гребцы же желали немедленно возвратиться восвояси. Щедро одарив этих добрых людей, я отпустил их, и обе легкие лодки, с быстротой стрелы спускаясь вниз по течению, сейчас же исчезли за изгибом реки. Едва мы успели разбить палатки, вскипятить воду в котле и заняться рассматриванием оленей, пригнанных к станции каким-то кочевником, как внезапно из ближайшего леса показался во главе каравана Дмитрий, громко погонявший наших лошадей. Все у него оказалось благополучно, только животные нуждались в отдыхе, и потому продолжение путешествия было отложено до следующего утра.


Вечером к нашей палатке подошел оленный тунгус, рассказавший нам всякие ужасы про невероятно скверную дорогу в Аян, а также о дерзких нападениях медведей, задравших и в это лето много лошадей из купеческих караванов. Все это представляло мало утешительного и заставило нас быть еще осторожнее на ближайшем пустынном и безлюдном участке пути до станции Анелкана, который считается приблизительно в 300 верст.


Утром 2 августа лошади наши, частью вплавь, частью вброд, перешли на правый берег Маи. Мы же с багажом переправились опять на небольшом, живо сколоченном плоту. Здесь наш караван опять быстро собрался и пошел в гору маленькой, едва приметной верховой дорогой. Сперва приходилось перебираться через лесистый, не особенно высокий горный кряж, и верстах в 30 от станции мы достигли долины ручья Гандекана, впадающего в Маю недалеко от станции Гандекан. Дорога была пустынная, ужасная. Лес на целые версты был опустошен пожаром и бурями. Обломки скал, корни деревьев, полуобугленные стволы в диком беспорядке навалены были среди оголенной мертвой местности, так что приходилось искать проход. Местами деревья еще дымились и выделяли пар. Все было мертво, не было заметно никакой жизни. Лишь поздно вечером добрались мы до зеленеющего леса с лужайками, на которых могли покормиться наши бедные, измученные лошади.


3 августа мы с раннего утра следовали в северо-восточном направлении вверх по речке Гандекан, причем приходилось бороться со всеми препятствиями, какие только может представить каравану всадников самая дикая пустыня. Частый высокий лес со свалившимися деревьями и вывороченными корнями перемежается с открытыми местами, вязкий, болотистый грунт которых пересекается большими каменными баррикадами. Нередко виднелись павшие лошади или их скелеты и побелевшие кости, отмечающие этот караванный путь к Великому океану. Стыд и позор для Российско-Американской торговой Компании, которая, владея громадными богатствами и снабженная столь обширными, почти державными правами, при всем том находила возможным целые годы равнодушно терпеть такое безобразие без всяких попыток к серьезному улучшению дела! Ежегодно здесь проходили миллионные грузы драгоценнейших мехов и разных меновых товаров, а Компания из своих громадных прибылей не находила возможным уделять хоть сколько-нибудь для уменьшения невероятнейших тягостей, которые приходилось терпеть людям и животным. Поистине можно считать счастьем для всех стран, бывших в ведении Компании, ликвидацию дел этого общества! Ни в Америке, ни в Азии, ни на промежуточных островах Компания не только не содействовала развитию страны, а прямо тормозила его.


В 2 часа пополудни мы достигли истоков Гандекана у подножия довольно высокого горного кряжа, который простирается от юга к северу и, отделяя долину реки Гандекан от долины реки Турахтах, вместе с тем составляет водораздел между этими притоками Маи.


С обеих сторон местность довольно круто поднимается в виде узкого гребня, обильно поросшего кедровым стланцем, кустами ольхи, старыми березами, рябиной, ивой и сосной. Но высота подъема не особенно велика, и поэтому здесь не только нигде не видно было следов снега или льда, но, напротив, характер растительности указывал, что снег здесь остается не долее, чем вообще свойственно этой части Сибири. С высоты гребня к юго-востоку открывается долина Турахтаха, по которой протекает ручей того же наименования. Долина эта сперва образует узкую, глубокую, с крутыми боками рытвину, по дну которой мчится маловодный ручей. Пятью-шестью верстами ниже долина, однако, становится шире, и вместе с тем падение дна ее значительно уменьшается. Над гребнем живописных лесистых боков долины местами виднеются голые каменные массы, часто поднимающиеся конусами, а то представляющиеся в виде развалин. Формация массивной породы, образующей конусообразные горы, осталась для меня невыясненной. Галечник в ручье состоял преимущественно из плотного, очень крепкого, песчанистого светлоокрашенного известняка с примесью обломков какой-то темной серо-бурой порфировой породы, содержавшей вкрапленные мелкие светлые кристаллы полевого шпата. Порода эта встречалась нам в дальнейшем пути все в большем и большем количестве по мере того, как конусообразные горы, также все учащавшиеся, надвигались все ближе и ближе.


Чем далее мы продвигались, тем более уменьшался наклон почвы. Турахтах оставался еще маловодным до того места, где в него с левой стороны впадает очень многоводный источник. Смотря отсюда вниз по долине, я видел сквозь деревья просвечивающую из глубины большую, синеватую, сильно блестящую поверхность, и мой тунгус-проводник объяснил мне, что перед нами большая, никогда не оттаивающая вполне масса льда, постоянно уменьшающаяся с мая до конца августа, с сентября же опять возрастающая.


Проехав еще полверсты, мы вышли из пределов леса к обширному, лишенному деревьев лугу. Характер долины здесь вполне изменился. Бока ее гораздо более пологи, но по-прежнему сплошь покрыты лесом. Сама долина в ширину имеет более 200 сажень, дно ее с весьма слабым падением: ручей, обогатившись водою впадающего в него ключа, расширяется, получает сравнительно слабое течение и, не образуя настоящего русла, разбивается на множество рукавов, прорезывающих зеленый луг. К середине луг становится все менее и менее роскошным и окружает голый галечник, в свою очередь образующий узкую кайму вокруг мощной ледяной массы. По словам тунгуса, посещавшего на своих охотничьих экскурсиях эту долину во все времена года, только что упомянутый источник, после весьма короткого течения, верстах в двух ото льда впадает в Турахтах. Он никогда не замерзает, одинаково многоводен как зимой, так и летом, и течет по льду, особенно зимой и весной. При нашем посещении вода текла частью подо льдом, частью по глубоким бороздам во льду. Эти борозды на льду почти все без исключения были выстланы галькой. Нередко галька собрана в большие валы, так что производит впечатление морен. Эти валы, благодаря постоянным изменениям в течении воды, в свою очередь прорваны, сдвинуты и сбиты в более или менее объемистые кучи.


Лед часто бывает плотно набит галькой, так что образуется конгломерат, в котором лед сам же играет роль цемента. В других местах я встречал настоящую, ледяную брекчию, т. е. массу угловатых или несколько закругленных обломков льда, мутных, снежно белых или загрязненных примесью песка и вмерзших в совершенно прозрачный лед. Нередко конгломерат и брекчия являются смешанными друг с другом. Величина галек изменяется от величины мельчайших песчинок до размеров головы и более. Но всего чаще встречается совершенно чистый, прозрачный лед, представляющий в глубоких щелях тот же чудный синий цвет, какой встречается только на швейцарских глетчерах. Лед необыкновенно плотен и тверд, лишь редко содержит немного пузырьков и показывает на 1 фут глубины под поверхностью --1 °R. Вечером температура воздуха равнялась +8 °R, между тем как в полдень мы на высоте наблюдали +17 °R, а на следующий день утром --2 °R. В двух щелях, приблизительно в середине ледяной массы, я нашел еще теперь, т. е. к концу лета, мощность, равную 8--10, при этом лед покрывал дно долины на протяжении 60 сажень, при ширине, приблизительно, в 25 сажень. Мощность льда равномерно уменьшалась к краям его; только та часть, откуда вытекала вода, представляла некоторые особенности. В этом месте лед стаял всего сильнее, что обнаруживалось гораздо более широким здесь поясом галечника. Большая поверхность, покрытая галечником, ясно обнаруживала, как велико было в начале лета продольное и поперечное протяжение льда, который, несомненно, покрывал тогда всю эту площадь голого камня и, следовательно, занимал, по крайней мере, вдвое больше места.


На следующий день, 4 августа, мы шли тою же долиною далее вниз по реке. За полого опускающимися лесистыми боками долины опять часто стали выступать конусообразные горы, вместе с тем учащалась и темная порфировая галька в русле реки. Ландшафт -- дикий и красивый. В расстоянии не более полуверсты от только что описанной массы мне особенно бросилось в глаза, что ручей снова более сосредоточился в одном ложе, а вместе с тем падение его стало круче, и течение значительно ускорилось. Вскоре мы опять въехали в кустарник, состоявший главным образом из малорослой березы (Betula nana), над которым возвышались лишь немногие лиственницы с посохшими верхушками. На протяжении 3 верст ехали мы через этот кустарник, всюду обнаруживавший следы высоких вешних вод, и затем опять достигли луга, также окружавшего мощную массу льда. Долина здесь значительно расширяется, и бока ее, покрытые густым лесом, очень полого понижаются ко дну, которое опять становится почти совершенно горизонтальным. И здесь ручей принимает в себя многоводный ключ; соединившись с последним и разбившись на множество рукавов, он медленно течет далее по поверхности льда. Все повторяется здесь совершенно так же, как и на прежде виденном нами льду, но только в гораздо большем масштабе: здесь ледяная масса имела 80 сажень в длину и 35 в ширину. Тунгус уверял, что видел здесь еще в конце июня лед длиною в версту и шириной в 1/4 версты. Слова его подтверждались, по видимому, голой, лишенною всякой растительности, площадью галечника. Я желал бы обратить внимание лишь на одну особенность этой ледяной массы, -- особенность, не столь ясно выраженную в вышеописанном скоплении льда: на конце этой массы находилось такое большое количество галечника и песку, что оно в значительной мере могло содействовать застаиванию воды в ручье, а, следовательно, и более скорому возрастанию массы льда зимою.


Тунгус сообщил мне, что вниз по течению реки в долине имеются еще два подобных же ледяных образования, так же никогда вполне не стаивающих. Но этих масс я сам не мог наблюдать, потому что долина здесь поворачивает к югу, наша же дорога шла к юго-востоку, по направлению к одному горному кряжу. Только с высоты кряжа я мог видеть в большом отдалении третью массу льда. Это место оказалось для меня вдвойне интересным, потому что одновременно с последней сверкали из глубины долины и окружавшей их зелени и обе ранее виденные нами массы льда. Три больших, блестящих на солнце пятна, окруженных чудной зеленью и разделенных лесом и кустарником, ясно отмечают те части дна долины, которые лишены склона или даже мульдообразно углублены и представляются в виде блестящих белых ступеней колоссального крыльца.


5 августа мы снова вошли в настоящую пустыню, и опять начались все прежние трудности. Мы ехали поперек многочисленных узких долин, крутой склон которых обнаруживался быстрым течением стремящихся по ним ручьев, соответственно этому, нигде не заметно было ни следа льда или снега, а напротив, снизу доверху -- долины и горы -- все покрыто было роскошнейшею растительностью. Прекрасный густой сосновый и лиственничный лес, кое-где с примесью березы и ольхи, часто представлял следы жестоких опустошений, причиненных бурями и водой. Бока долин были большею частью круты и каменисты, а дно так болотисто, что в нем можно было увязнуть. Весьма часто встречались павшие лошади или их кости. Нередко также виднелись следы медведей, лакомившихся у падали. Однако до настоящего времени нас хранила судьба, хотя наш маленький караван и был сильно истощен. Поэтому мы решили, несмотря на раннюю пору, доехать сегодня только до станционной юрты Иллэб, чтобы дать лошадям хорошенько отдохнуть и покормиться на богатых лугах этой местности.


Лишь за версту до Иллэба мы оставили лес и въехали в широкую плоскую долину, среди которой находилось совершенно лишенное растительности и покрытое галечником место. Мы уже здесь не застали льда, но, как нам говорили, он лежал тут еще до середины июля. Для объяснения столь раннего исчезновения льда я могу привести лишь тот факт, что при нашем посещении ручей долины оказался очень маловодным, а также и то, что падение дна ее сильнее, чем в долине Турахтаха. Естественно, следовательно, что зимою здесь образовалось менее льда, который и подвергся скорее действию солнечных лучей.


У юрты Иллэб я застал большое оживление. Здесь постепенно собралось несколько товарных караванов, чтобы воспользоваться прекрасным пастбищем и дать необходимый отдых людям и животным. Некоторые караваны, лошади которых особенно истомились, стояли здесь уже несколько дней. Очень счастливый для нас случай привел сюда также кочевника-тунгуса с небольшим стадом оленей, так что куплей и меной в лагере можно было приобрести достаточное количество оленины. Всюду виднелись сторожевые огни и палатки, а кругом на обширном пространстве паслись усталые лошади. Множество якутов, тунгусов и казаков ходило по лагерю. Всюду жарили и варили, ели и пили чай. При этом обменивались рассказами о пережитом, и у всякого было более чем довольно материала на тему о перенесенных невзгодах. Некоторые караваны совсем лишились лошадей, частью павших от утомления, частью задранных медведями. Между прочим, здесь давно уже лежал годовой запас аптекарских товаров, назначенный для Камчатки, а значительная убыль в лошадях оставляла очень мало надежды на скорую отправку этого запаса, отсутствие которого, конечно, было весьма чувствительно на месте его назначения. Бедные лошади, хотя и коренастые, очень крепкие, необыкновенно выносливые и неприхотливые, все-таки гибнут в большом числе от тягостей пути. Нигде нет для них зернового корма, а часто им приходится довольствоваться самым тощим пастбищем.


С наступлением ночи мы опять любовались великолепным и в то же время страшным видом: на дальних высотах загорелся лес, и весь горизонт к северо-востоку озарился красным светом.


Мы тронулись в путь рано утром 6 августа, и уже в этот и следующие дни опять должны были бороться с неоднократно упомянутыми трудностями. Но здесь к ним прибавилась еще новая невзгода: лесной пожар распространился на громадную площадь. Нам несколько раз приходилось поспешно пробиваться через тлевшие еще участки и удушливый дым, потому что впереди и позади нам грозила опасность от огня. Лишь 8 августа мы оставили эту местность и вошли в долину ручья Лекки, также притока Маи. Долина эта широка, с очень умеренным склоном и всюду покрыта свежею растительностью вплоть до середины, где из весьма скудной травы проглядывало несколько более щебня, и в то же время выступала масса засохших лиственниц, единственных встреченных в долине. Некоторые из деревьев имели до 8 дюймов толщины, что соответствует довольно значительному возрасту. Но все они высохли, потому что до позднего лета корни и стволы их оставались покрыты льдом до высоты 7 -- 8 футов, как ясно было видно по измененному цвету коры. В этом году лед также лежал тут еще приблизительно до конца июня. Условия для образования льда явились здесь, следовательно, лишь в позднейшее время, между тем как до того прошло много лет, в течение которых не было этого образования, а, напротив, существовали условия, благоприятствовавшие росту деревьев.


Здесь, достигнув крайнего предела распространения этих оригинальных образований, я уклонюсь немного от описания путешествия, чтобы сделать еще несколько замечаний о том же предмете.


Весной 1829 г. Эрман совершил путешествие в Охотск и пишет в своей "Reise um die Erde" (Bd. I, Abth. 2, p. 376) от 10 мая: "Путешественник с удивлением опять останавливается у нового обрыва и видит далеко под собою круглую белую равнину, со всех сторон замкнутую скалистыми обрывами... Мы спустились к равнине и нашли, что она круглого очертания, около 2-х верст в диаметре и представляет замечательно горизонтальную поверхность. Вся равнина была покрыта прочно смерзшимся снегом этого года. Но под этим покровом лежит мощный слой льда, никогда не оттаивающий и летом... Тунгусы называют его Капитанским озером".


В том же сочинении (стр. 392) Эрман пишет от 12 мая: "Дно этих безводных долин очень сильно наклонено, но мы нашли в них несколько горизонтальных уступов... На одной из этих высоких равнин мы нашли озеро, окрестности которого очень напоминают ледяное поле у Капитанского Засека".


В июле 1848 г. та же дорога пройдена штабс-капитаном Лорчем, служившим в Камчатке и любезно предоставившим мне нижеследующие заметки из своего дневника:


1) В долине реки Белой в некоторых открытых местах находятся ледяные массы.


2) 14-го июля мы прошли ледяное поле в долине р. Анчи.


3) 15-го июля мы прошли еще большее ледяное поле в той же долине. Лед был прекрасного синего цвета, покрыт множеством крупных камней и заключал полости.


4) В долине Анчи мы 16-го июля прошли ледяное поле еще большее, чем предшествовавшие. Из льда выдавались деревья, к середине поля -- высохшие, далее к краям -- еще зеленевшие.


5) 17-го июля я в долине Кинчена пересек необозримое поле льда. Вода протекала в глубоких бороздах по льду. Встречались щели, имевшие до 7' глубины. Ледяное поле было окружено зеленым лесом.


По словам тунгусов и казаков, такие ледяные массы нередки в окрестностях Колымска, что сообщает также и Врангель в описании своего путешествия.


В 1852 г. я отправил в Петербург письмо с извлечением из моих дневников, содержавшее почти совершенно тождественные с вышеприведенными замечания и соображения. Письмо это было напечатано в I томе Melanges physiques et chimiques С.-Петербургской Академии и снабжено добавлением д-ра А. Ф. Миддендорфа. Я назвал тогда эти ледяные массы "Eismulden" именно на том основании, что по всем моим наблюдениям и собранным сведениям мульдообразное дно долин составляет главное условие для таких образований.


Если бы я даже знал отчет о путешествии г. Миддендорфа, представленный им Академии в 1844 г., то и в таком случае затруднился бы воспользоваться его термином "обледенелые долины" (Eisthaler) в приложении к тем ледяным образованиям, которые я сам наблюдал или о которых узнал от других, потому что мне, во всяком случае, встречались не долины, наполненные льдом, а совершенно разрозненные массы льда среди зеленых долин. Да и теперь, познакомившись с грандиозными обледенелыми долинами, которые наблюдал А. Ф. Миддендорф, я очень склонен думать, что и эти настоящие (в смысле Миддендорфа) обледенелые долины Станового хребта своим возникновением первоначально также обязаны лишь обледенелым мульдам. При благоприятных условиях поверхности, при обилии воды и снега, мульды, в особенно холодные зимы соединялись все в большем числе друг с другом, пока, наконец, целые долины на протяжении многих миль не наполнялись льдом. Само собой разумеется, что чем более возрастали, в особенно благоприятную для того зиму, массы льда, тем более увеличивалась их способность противодействия солнечным лучам. Но и в таком случае главный определяющий момент все же оставался бы за образованием обледенелых мульд. Они давали бы первый толчок к возникновению и служили бы началом всех описанных ледяных образований на дне долин, бока которых покрыты растительностью и которые, следовательно, не представляют собою глетчеров.


Обращение к первоначальной причине, к происхождению и началу каких-либо новых явлений кажется мне не лишенным значения при выборе названия для таких явлений. Ведь большая обледенелая долина не могла образоваться внезапно. При наблюдении необходимо обратиться к первым поводам, давшим начало подобному крупному образованию. И в данном случае мне представляется вполне естественным допустить, что обледенелая мульда дала первый толчок к образованию обледенелой долины.


На мульдообразном или совершенно плоском дне долины может легко возникнуть или исчезнуть обледенелая мульда, часто благодаря ничтожнейшим вначале причинам. Сильный напор вешних вод легко может вырыть глубокое русло для реки и таким образом открыть книзу нижнюю часть мульды. В таком случае, имеющаяся там обледенелость должна была бы сейчас же исчезнуть, так как вода не могла бы более застаиваться, а напротив, легко и быстро стекала бы, следовательно, устранилась бы причина накопления льда. В другом случае, напротив, при соответственном образовании дна долины, накопление щебня и леса могло бы дать начало новым плотинам или значительно повысить конечные валы имеющихся уже обледенелых мульд. Тогда в снежные и холодные зимы должны были бы образоваться новые ледяные массы или значительно возрасти старые. Если мы представим себе непрерывное повторение таких зим в течение целого ряда лет, то может случиться, что соседние мульды соединятся между собою и образуют большие скопления льда. С дальнейшим ходом того же явления лед наполнил бы целые долины, и образовались бы вполне выраженные обледенелые долины. Восточная Сибирь, чрезвычайно обильная атмосферными осадками, гористая и холодная, как нельзя более благоприятствует таким процессам. Раз только утвердилась в каком-либо месте ледяная масса, она начнет понижать температуру ближайших к ней мест, и размер этого понижения будет увеличиваться с ростом массы льда. Действие солнечной теплоты все будет ослабляться, действие же зимнего холода, напротив, усиливаться.


Можно было бы пойти далее и задать себе вопрос: не может ли процесс, благодаря которому обледенелые мульды, увеличиваясь и многократно сливаясь, должны, наконец, образовать большие обледенелые долины, -- не может ли этот процесс пойти еще далее? Не могут ли наполниться общим ледяным покровом также соседние, параллельные, разделенные низкими водоразделами долины, при особенно благоприятных для того условиях, как то: при подходящем образовании поверхности, обилии осадков, очень холодных зимах, при понижении летней температуры вследствие усилившегося накопления ледяных масс? Не могут ли, таким образом, возникнуть небольшие обледенелые страны, "частичные ледниковые периоды"? Увеличение масс льда, в свою очередь, должно было бы вызвать еще более быстрое дальнейшее их возрастание, и таким образом создались бы, наконец, условия, подобные современным гренландским.


Основываясь на вышеприведенных путевых наблюдениях, мы можем следующим образом выразить условия, необходимые для образования обледенелых мульд:


1) Обледенелые мульды образуются лишь в тех местах долин, которые или ясно мульдовидны, или, по крайней мере, совершенно горизонтальны.


2) Выше мульдовидного или горизонтального дна долины должен изливаться многоводный источник, температура которого настолько высока, что он не замерзает даже зимой. Вообще требуется постоянный приток достаточного количества воды.


3) Холодная и снежная зима много содействует увеличению обледенелых мульд.


Если все эти условия вполне проявятся в одном месте, то необходимым последствием их будет возникновение и дальнейшее существование мощной, никогда не оттаивающей обледенелой мульды. Наоборот, где эти условия имеются налицо не все или лишь в слабой степени, там, хотя также образуется обледенелая мульда, но она, соответственно степени благоприятных или неблагоприятных для нее данных, исчезает под влиянием солнечных лучей в мае, июне, июле или августе. Если оставить в стороне постоянные мульды, то временные, по месяцам их исчезновения, можно бы назвать майскими, июньскими, июльскими и августовскими. Иногда, по-видимому, случается также, что в местах, где прежде не было условий для образования обледенелых мульд, они внезапно появляются, например, вследствие образования запруд из свалившихся деревьев или из различных нанесенных водою предметов и щебня. На такое внезапное появление указывают вмерзшие в лед деревья. Наконец, существующие в какой-либо местности условия могут на несколько лет усилиться или ослабеть, так что, например, июньская мульда превращается в постоянную или, наоборот, постоянная во временную. Последние случаи представляют, однако, лишь исключения; обыкновенно же, как сообщают тунгусы, всякая мульда имеет свои периоды прироста и убыли.


Остается сказать еще несколько слов об отличии обледенелой мульды от глетчера. Оба образования не имеют между собою ничего сходного, кроме общих физических свойств льда. Всего нагляднее выступает различие между обледенелыми мульдами и глетчерами, если сопоставить их свойства в виде таблицы.


Глетчер

   1) Долина глетчера большею частью узка, бока круты, склон дна значительный.


2) Растительность на высоте боков долины отсутствует.


3) Глетчеры образуются в самых высоких поясах снежных гор, растут и движутся оттуда благодаря давлению фирна, в узкие поперечные долины, открывающиеся вниз.


4) Продукт глетчера -- ручей.


5) Морены образуются частью благодаря тому обстоятельству, что глетчеры, подвигаясь вниз и производя давление на бока долины, открывают куски горных пород, образующих эти бока; частью же морены возникают вследствие накопления обломков рыхлых, выветрившихся пород, которые падают на лед с крутых боков долины. В обоих случаях глетчер несет упавший на него материал, располагающийся в виде боковых и серединных морен, вниз, где накопившиеся массы обломков откладываются в виде валообразной конечной морены.


6) Конечная морена возникает и возрастает лишь благодаря поступательному движению глетчера, но со своей стороны никогда не содействует увеличению ледяной массы.

   Обледенелая мульда


1) Долина обыкновенно широка, с пологими боками, дно непременно мульдовидное или горизонтальное.


2) Растительность, начиная ото льда, становится обыкновенно богаче по мере подъема на бока долины.


3) Обледенелые мульды возрастают благодаря натекающей на них воде, замерзающей на месте. Вода же большею частью берется из лесистых боков долины.


4) Обледенелая мульда -- продукт ручья.


5) Гальки, находящиеся на обледенелых мульдах, механически уносятся водою из более высоких частей долины и без всякого порядка откладываются на гладком льду. Здесь гальки остаются в полной зависимости от воды, пока, наконец, сильнее разогреваясь от солнца, не внедрятся в лед или же, передвигаемые далее водой по гладкой поверхности, не задержатся на более неровном грунте у конца обледенелой мульды, образуя здесь земляные и каменные глыбы.


6) Если конечный вал обледенелой мульды высок, то он в значительной мере должен содействовать увеличению количества льда. Конечный вал образуется не через поступательное движение ледяной массы, а только лишь благодаря переносящей силе воды. Таким образом, конечный вал обуславливает увеличение ледяной мульды, а не мульда -- увеличение вала.


Итак, обледенелые мульды по своему особенному характеру и частоте также, кажется, заслуживают отдельного места в группе ледяных образований, хотя по массе, протяжению и распространению никогда не могут соперничать с глетчерами, ледяными полями полярных стран, заключенными в земле слоями льда и плавучим льдом арктических морей.


9 августа мы также шли еще по весьма болотистому участку пути и только 10 прибыли наконец в сухую холмистую местность. Затем, следуя довольно заметною тропинкой, уже в три часа пополудни благополучно достигли станции Анелкан. Эта станция лежит среди весьма привлекательного горного ландшафта на Мае, у впадения в нее речки Анелкана. Здесь соединяются также долины обеих рек, образуя более просторную котловину. Таким образом, мы опять добрались до Маи, образующей многочисленные крупные извилины по горной стране Алдана. У Анелкана Мая уже стала меньше и приняла характер чисто горной реки, стремительно вырываясь в северо-восточном направлении из гор близ Охотска. Восемь домов русской постройки свидетельствовали о существовании здесь прежде более обширного поселения Российско-Американской Компании. Теперь же дома эти были в большом упадке, магазины пусты и заселены лишь жалким тунгусским отребьем. Старый комиссионер Компании Мордавский жил еще здесь в большой нужде, с женой и двумя дочерьми, занимая наилучше сохранившийся дом. Он принял меня настолько радушно, насколько то допускала его бедность.


И сегодня также главную тему разговоров составляли трудности пути по невообразимо скверной дороге до Аяна, до которого от Анелкана считается еще 202 версты. Это было известно с полной точностью, потому что достойная Компания измерила дорогу и разметила версты красными столбами, но для улучшения пути не нашла средств! Точно также очень живо рассказывалось о дерзких нападениях медведей. Во всю дорогу наш караван нисколько не терпел от медведей; мы даже их ни разу не встречали, а только кое-где видали их следы. Я склонен думать, что хотя, бесспорно, иная из пропавших лошадей и достается медведю, но, по крайней мере, столько же случаев пропажи объясняется почти невероятной обжорливостью, пристрастием к конине и плутоватостью якутов. Во всяком случае, плохая дорога благородной Компании убивает больше лошадей, чем медведи и якуты вместе. Наших бедных лошадей тоже трудно было узнать -- столько они натерпелись!


Утром 11 августа мы тщательно осмотрели своих лошадей и двух наиболее истощенных и совершенно непригодных для дальнейшего пути оставили в Анелкане. Двух других, также очень слабых, я с некоторой приплатой променял у одного якута на пару более крепких. Приготовившись таким образом, мы, всего с 8 лошадьми, оставили станцию в 12 часов дня, переправились на левый берег Маи и опять поехали по ужасной дороге Компании. Мы прошли только 15 верст, а одна лошадь уже так увязла в болоте, что пришлось заночевать здесь для спасения животного, что нам удалось лишь после тяжелых усилий.


В следующие дни -- 12, 13 и 14 августа -- мы продолжали путь, терпя все те же невзгоды и борясь с величайшими трудностями. Началось с того, что мы потеряли лошадь. Несчастное животное до того измучилось, что дальнейшее движение, даже без вьюков, стало для него совершенно невозможным, поэтому мы застрелили его, чтобы избавить, по крайней мере, от мучительной смерти -- растерзания заживо медведями. Затем провалилась моя верховая лошадь, и лишь с трудом удалось нам вытащить ее из болота. Повсюду валялись транспорты, казенные и компанейские, которых невозможно было перевезти далее из-за полного истощения лошадей. Очень часто стали встречаться трупы лошадей, павших жертвой беспечности достопочтенной Компании.


В восточном направлении мы стали уже приближаться к высотам и отдельным конусовидным горам, наивысшие из которых были лишены растительности, но не покрыты снегом. Настоящих снеговых гор здесь, по-видимому, нет, хотя несколько пиков белело, вероятно от только что выпавшего снега. Дожди, застигшие нас, выпали на высотах уже в виде снега. На пути лежали гальки из плотного, прочного известняка, принявшего здесь особую скорлуповатую структуру. Они были перемешаны с темными кусками порфира и зеленокаменной породы. Но особенно бросились мне в глаза одиночные, совершенно пористые, окатанные обломки какой-то темной трахитовой породы (лавы).


15 августа мы сперва проехали лишь несколько верст по твердому грунту до станции Эллашин, населенной якутами и расположенной на стремительной горной речке того же наименования, среди очень живописного горного ландшафта. Здесь же середина пути от Анелкана до Аяна, отсюда начинается подъем в Джугджурские горы. Никогда я здесь не слыхал названия "Становой", а всегда только "Джугджур". Речка Эллашин вытекает далеко из глубины ущелий этих гор и впадает в Маю, как последняя река системы Лены. Горы здесь уже очень высоки и вершины их в последние дни покрылись свежим снегом. При постепенном подъеме мы все держались Эллашина и следовали в горы по этому перевалу. Возле нас бешено неслась пенистая река по беспорядочно наваленным валунам. Растительность заметно убывала, и таким образом все уменьшалось количество корма для лошадей. Так как мы не могли сегодня проехать через весь кряж, то, поднявшись уже довольно высоко, мы расположились на ночлег в одном расширении долины, служившей нам перевалом. Здесь, в несколько более защищенном месте, росло еще немного травы, и потому наши бедные животные остались хоть не совсем без подкрепления. Ночью мимо нас проехали казаки, посланные из Аяна для содействия дальнейшему препровождению всюду валявшихся товарных транспортов. Для исполнения возложенного на них поручения эти казаки сгоняли всех попадавшихся им якутов, ехавших со свободными лошадьми из Аяна домой. Якуты же, щадя своих лошадей, старались ускользнуть побочными путями. Это часто вело, конечно, к крайне неприглядным сценам и порождало много неприятностей. Утром 16 августа мелкие лужи у нашего лагеря оказались замерзшими, при температуре в 1 1/2 °R. После морозной ночи огонь и чай показались нам очень приятными. Отсюда, следуя постоянно вдоль ручья Эллашин и по Эллашинскому перевалу, мы поднимались все в более высокие и более дикие горные участки. Ручей с оглушительным шумом несся, пенясь, по громадным каменным глыбам. Всюду в беспорядке валялись свалившиеся исполинские скалы, среди которых приходилось отыскивать дорогу. Скалы состояли из светло-зеленого сланца с обильным содержанием кремнекислоты, часто с перемежающимися темными и светлыми полосами (быть может, то был диоритовый или другой сланец, метаморфизированный действием изверженной массивной породы). По обеим сторонам перевала поднимались изорванные конусы, состоявшие, по-видимому, из массивных пород. Растительность почти совершенно исчезла, только мох да кедровый стланец, последний в виде очень низкого кустарника, доходили почти до вершины гор. Затем прекратился и мох, так что мы ехали по голому галечнику, а на коротком протяжении даже по свежевыпавшему снегу, имевшему 4 дюйма глубины. Здесь, в этой безжизненной пустыне, мы встретили страшно измученную лошадь, предоставленную бессердечными якутами голодной смерти. Животное едва двигалось, выстрелом в сердце мы прекратили его страдания. Постепенно поднимаясь на протяжении приблизительно 30 верст от станции Эллашин, мы достигли наконец высшей точки перевала. Что за вид открывался впереди и позади нас! Что за величественная горная панорама окружала нас! Позади, постепенно понижаясь, тянулась долина Эллашина, окруженная конусообразными, отчасти разорванными горами; над нею далеко на севере высился мощный высокий конус. Впереди -- узкая, круто падающая, высокая горная долина, направляющая свои воды уже к Алдаме, следовательно, к Охотскому морю, и замкнутая скалистыми горными вершинами, теперь белыми от рано выпавшего снега. Вокруг нас -- лабиринт гор, скал, ущелий, а на самой высшей точке перевала, по обеим сторонам упомянутой крутой долины Алдамы, поднимались еще две конусовидные горы -- как бы ворота, открывающие дорогу к морю. Здесь, на высоте, находился светлый, ясно слоистый гнейс, по-видимому, преобладающий на восточном склоне Джугджура.


Путь наш теперь стал спускаться к Алдаме. Крутая дорога зигзагами вилась вниз, сперва по гнейсовой гальке, затем опять появились мхи, затем кедр, лиственница, ольха и береза, наконец, в расширяющейся к юго-востоку долине опять пошла богатая растительность из лесных деревьев и трав. И здесь часто встречалась пихта, а равно стройные ивы, тополи и шиповник. Галечник остался преимущественно гнейсовый, с примесью красной и темной порфировой породы.


И в этой долине, по которой мы спускались к востоку, пенясь, пробегал неглубокий ручей, который нам пришлось перейти несколько раз: мы ехали то правым, то левым берегом, то на значительном протяжении руслом самой реки, пробираясь через острые камни. Так наконец мы достигли роскошного луга, где расположились на ночлег, имея в тылу Джугджурский хребет, ширина которого от станции Эллашин в этом месте составляет около 50 верст.


17 августа нам пришлось лишь немного податься вперед, так как, чтобы не лишиться окончательно лошадей, мы должны были до крайности щадить их. Большею частью острые камни на дороге, особенно в русле Алдамы, покрытом лишь неглубокой водой, по которой нам опять пришлось пробродить на порядочном расстоянии, очень разбили неподкованные копыта наших лошадей. Наконец, в 38 верстах от Аяна, у станции Алдамы, мы в последний раз переправились через реку и расположились на ночлег. Здесь опять нам пришлось оставить одну из наших лошадей, окончательно заморенную, так что мы теперь располагали всего только шестью. Чтобы, по крайней мере, довезти хоть наш багаж, пришлось навьючить всех лошадей, и мы, кавалеристы, превратились в пехотинцев. Здесь в первый раз получили мы на станции морскую рыбу, именно одного лосося (по-здешнему -- кета), -- блюдо, которое в последующие годы успело мне надоесть. Мой казак, прежде долгое время живший в Охотске, так обрадовался старому знакомцу -- лососю, -- что только перекрестился и немедленно приступил к стряпне. Спелые ягоды Lonicera coerulea, по-видимому, здесь не редкость и составили освежающий десерт к нашей трапезе.


18 августа путь наш сперва шел по прочному грунту, лугами и лесом. Затем мы перевалили через последний низкий, покрытый бедной растительностью кряж и, чтобы дать отдохнуть нашим смертельно измученным лошадям, опять расположились на ночлег в 22 верстах от Аяна: мы надеялись, что прекрасное пастбище придаст нашим лошадям силы для последнего напряжения, предстоявшего на следующий день.


Немного не доходя до упомянутого кряжа, мы сегодня имели необыкновенную встречу, которую я не могу пройти молчанием. Мы проезжали частым лесом, как вдруг из глубины его, к северу от нас, послышался собачий лай, по-видимому, все приближавшийся. Мы приостановились, чтобы узнать в чем дело, и немного погодя к нам прибежали несколько собак, а следом за ними -- караван оленей с их кочующими хозяевами. То были два семейства тунгусов, которые рыбачили на Алдаме, а теперь, пренебрегая всяким созданным цивилизацией путем, шли прямо через пустыню, далеко на юг, на границу Манджурии -- к Удскому. Оригинальная жизнь: нигде у них нет собственной земли и в то же время вся земля как бы в их владении. Так всю жизни бродят они, стар и млад, через чащи лесов, через ужаснейшие пустыни, не представляющие, по-видимому, ничего отталкивающего для тунгуса. Встретившиеся нам тунгусы, при которых было всего 50 оленей, составляли только одну партию перекочевывавшей группы, большая часть которой со своими стадами уже ушла вперед. Из оленей некоторые были очень велики, частью белого, частью бурого цвета, с очень крупными, сильно разветвленными рогами. На самых больших оленях сидели верхом мужчины и женщины, точно так же помещались на оленях и дети, даже самые маленькие. Все были в кожаных рейтузах и живописной национальной одежде. Совсем маленькие дети, в том числе один грудной ребенок, были привязаны к особого рода седлам из шкур и со всех сторон окружены подпорками из дощечек. Впереди -- громко кричащие женщины и дети, за ними -- стадо и вооруженные мужчины: в таком виде внезапно вынырнул из леса караван, чтобы опять в нем скрыться. Как подобает истым сынам пустыни, их первый вопрос касался того, не встретили ли мы медведя, который теперь уж так крупен и с прекрасной черной шерстью? Они непременно хотели добыть его!


19 августа мы поднялись очень рано, и на этот раз дорога нам особенно благоприятствовала. По мере приближения к морю местность все более возвышалась. Опять появились горы, а в пяти верстах от цели нашего путешествия показались даже крутые скалы на берегу моря, которое мы теперь впервые увидали вдали. Около двух часов пополудни мы, спустившись с пологой холмистой местности, прибыли, наконец, в Аян.


Здесь я встретил радушный прием в доме приветливых земляков. В Аяне, в качестве врача Российско-Американской Компании, жил уже несколько лет с женой и детьми д-р Тилинг. Мы встречались и вели знакомство в Дерпте, в университете, и теперь судьба нас опять свела на Дальнем Востоке. Первое, очень для меня радостное известие заключалось в том, что судно еще не ушло в Камчатку, но что со дня на день ждут оттуда корабля, который затем снова должен туда вернуться. Сюда постепенно наехало множество чиновников и офицеров, отправлявшихся на службу в Камчатку и с нетерпением ждавших возможности переезда на место своего назначения. Аян представлялся теперь весьма оживленным. Обыкновенно здесь жил только местный начальник, т. е. управляющий компанейской факторией -- большею частью какой-нибудь из высших флотских офицеров, затем бухгалтер Компании, врач и священник, кроме того, несколько казаков, слуг и рабочих. Аян не считался городом, но здесь была очень хорошенькая маленькая православная церковь, пять домов для служащих Компании, несколько казарм для рабочих и 2 -- 3 товарных сарая. Теперь всюду разместились приезжие, заняв даже пустой сарай; кроме того, разбито было еще множество палаток. К сожалению, густой туман так окутывал всю местность, что я не мог ее рассмотреть. К тому же после перенесенных трудностей путешествия мной овладело такое утомление, а радушие моих хозяев действовало на меня так благотворно, что мне даже не хотелось сегодня же оставить теплый, уютный дом. Я только позаботился приискать помещение и для своего казака Решетникова, купил для лошадей два больших мешка муки и после этого сытного корма отпустил их пока с якутом Дмитрием на ближнее хорошее пастбище.


20 августа я проснулся поздно после продолжительного и благодетельного сна. Гостеприимная хозяйка угостила меня прекрасным кофе, и после долгого перерыва я досыта наговорился на милом сердцу, родном немецком языке (последний раз я слышал немецкую речь в Петербурге). Затем д-р Тилинг хотел показать мне Аян, причем предполагалось сделать несколько нужных визитов.


Небольшое поселение окружено высокими горами, из которых некоторые, именно на северной стороне, в виде крутых скал спускаются к морю и состоят из очень твердых, богатых кремнекислотой сланцев розового и зеленого цвета, нарушенных массивными породами, быть может, из группы зеленокаменных или мелафиром. Только со стороны небольшой гавани, с востока совершенно открытой и не защищенной, местность также совершенно открыта. Все дома расположены недалеко от морского берега, в один ряд, заканчивающийся церковью. Несколько очень жалких огородов окружают их. Теперешний губернатор Камчатки, флота капитан Завойко, - основатель и устроитель Аяна. Вместе с тем, он перевел сюда факторию Компании из Охотска. Завойко прежде тоже был на службе Компании в Охотске и предложил эту замену, потому что в Охотске совсем нет гавани и, следовательно, стоящие там на рейде суда постоянно подвергаются опасности. Мелкие суда могли еще, пожалуй, входить в устье Охоты, но для крупных это было невозможно вследствие недостаточной глубины на баре. Таким образом возник Аян после розысков более удобной гавани, производившихся на протяжении всего берега Охотского моря до Шантарских островов.


Между прочим, я сделал визит начальнику поселения, капитан-лейтенанту Кашеварову. Он принял меня очень покровительственно и обещал позаботиться о том, чтобы я еще этой же осенью попал в Камчатку. Это был человек с весьма ограниченным образованием, но с большим запасом грубости, с громадным тщеславием и с некоторым внешним лоском, что производило иногда несколько комичное впечатление.


21 августа подан был сигнал, что в виду гавани большое судно, и несколько часов спустя в нее вошел прекрасный военный корвет "Оливуца" под командой капитана Сущова. Конечно, радость была всеобщая, так как для всех, наконец, представилась возможность достигнуть своей конечной цели.


В Аяне нет улиц, а имеется только очень длинная, поросшая травой площадь, лежащая между рядом домов и морем. Теперь по ней сновала очень пестрая толпа: среди офицеров и чиновников, прибывших из России и дожидавшихся переезда в Камчатку, появились офицеры и матросы с корвета. Затем, в числе рабочих Компании, виднелись тунгусы, якуты, алеуты-рыболовы с их кожаными байдарами, колоши из Ситхи и, наконец, даже несколько гиляков с Амура, только что прибывших на "Оливуце".





22 августа торжественно был отпразднован день коронования императора Николая. Сначала престарелым архиепископом Иннокентием совершено было богослужение в церкви, затем последовали поздравительные визиты местному начальнику и капитану корвета. При этом решено было, что все чиновники и офицеры, едущие в Камчатку, отправятся с корветом и завтра же должны доставить свой багаж на судно. Тилинг, совсем оставлявший службу, также уезжал на "Оливуце", чтобы вернуться в Европу через Ситху -- вокруг света. День закончился большим вечером у Кашеварова, куда было приглашено все общество.


23 августа весь багаж был доставлен на судно, где, благодаря любезности капитана, я получил в полное распоряжение небольшую каютку на палубе. Но мы, пассажиры, все еще оставались на берегу. Вечером я еще раз осмотрел своих лошадей, опять хорошенько накормил их мукой и, щедро одарив своего верного казака Решетникова и старого якута Дмитрия, отпустил их в обратный путь. Им приходилось спешить, чтобы перебраться через Джугджур прежде, чем перевалы совсем занесет снегом.


24 августа у Кашеварова состоялся общий прощальный обед, и в 6 часов вечера мы все перебрались на корвет. После этого судно, оставаясь еще в виду Аяна, стало медленно маневрировать перед гаванью, подвигаясь в открытое море.


Ранним утром 25 августа перед нами открылся красивый вид с судна на Аян, его гавань и изрезанный утесистый берег, но вскоре эта картина скрылась из наших глаз. Попутный ветер надул паруса, и изящное судно пошло в юго-восточном направлении со скоростью 6 узлов.


Только теперь нам сообщили, что корабль держит курс не непосредственно на Камчатку, а сначала пойдет к южному берегу Охотского моря близ устья Амура. Здесь правительством основано было новое поселение -- Петровское с целью перенесения его, при первой возможности, на самый Амур для занятия всей области устьев этой важной исполинской реки. Говорили, что и теперь уже в Петровском расположена в нескольких домах небольшая команда под начальством флота капитана Невельского и что даже на самом берегу Амура, верстах в 30 от устья, устраивается поселение, названное Николаевским. Довольно удобная для всадника дорога, длиною верст в 50, ведет, как передавали, из Петровского прямо на юг, до Николаевска. Наконец, с помощью подарков и уговариваний, постарались приобрести расположение гиляков, населяющих страну от устьев вверх по Амуру на 200 с лишним верст. Затем от них добились того, чтобы они не беспокоили новых пришельцев, а, напротив, вступили с ними в мирные и дружественные отношения. Все это было нам объявлено под величайшим секретом, особенно же настаивали на том, чтобы никто не упоминал об этом в своих письмах в Европу.


Все офицеры корвета, начиная с капитана и до мичмана, были люди образованные, обходительные и любезные, так что время в кают-компании, за вкусной едой и в приятельской беседе, проходило не только приятно, но и с пользою. Благодаря непринужденному и вместе с тем вполне приличному обращению, а также тому, что научные интересы стояли на первом плане, между нами очень скоро завязались самые дружеские отношения. С особенной благодарностью должен я упомянуть о капитане Сущове и лейтенантах Лихачеве, Корпелоне, Шлиппенбахе и Савине.


26 августа увидали мы скалистые Шантарские острова и встретили несколько китов, выбрасывавших свои фонтаны высоко над поверхностью моря. Погода стояла прекрасная, воздух был почти летний, но, к сожалению, ветер был слаб и большею частью не попутный, так что мы могли подвигаться только лавируя.


27 и 28 августа продолжалось то же самое, но нам приходилось больше придерживаться более восточного направления, а 28-го уже показалась высокая северная оконечность Сахалина.


Наконец, 29 августа мы бросили якорь на открытом рейде, в виду Петровского, верстах в пяти от материка. 30 и 31-е мы провели в бездействии на судне, потому что свежий ветер делал невозможным переезд на берег в лодке. Этим же сильным ветром решена была, к сожалению печально, участь компанейского судна "Шелихов". За несколько дней до этого оно при густом тумане попало на песчаную банку в непосредственном соседстве с Петровским. Все усилия снять его с мели остались безуспешны, и хотя удалось спасти главный груз, но самое судно в последнюю ночь дало такую огромную течь, что пришлось его оставить. Команда и командир должны были пойти с нами на корвете в Камчатку.


1 сентября ветер совершенно стих и температура воздуха сильно понизилась. На корвете работали над выгрузкой припасов, привезенных для Петровского, и я получил разрешение отправиться с одной из больших лодок на берег. Мы въехали в маленький залив, так называемый "Залив Счастья", образуемый двумя низкими и длинными песчаными островами -- Уддом и Лангром -- вместе с плоским полуостровом, также состоящим из песку и дресвы. Острова и полуостров отделяют этот залив от моря. Здесь мы пристали у трех домов Петровского, построенных на внутренней стороне полуострова близ моря. Новое поселение расположено в западной части залива там, где он весь окружен материком, тогда как восточная часть, лежащая между горою Меньшикова и островом Лангр, открывается в лиман Амура. Маленькая речонка Иска впадает в этот залив близ Петровского и открывает путь к Амуру. Путь этот идет первоначально долиною Иски, затем через невысокий кряж в маленькую долину, которая оканчивается у нового поселения -- Николаевска. Поздно вечером, при чудном лунном свете, вернулся я снова на корвет вместе с командой.


В Петровском я видел много гиляков. Это -- здоровое, крепкое племя, несколько дикое и совершенно не тронутое цивилизацией. Черты лица у них чисто монгольские, борода небольшая и редкая, волосы заплетены в длинную косу. Платье, отчасти в китайско-манджурском вкусе, изготовляется из кожи рыб и из медвежьих, тюленьих и собачьих шкур. Пища состоит главным образом из рыбы и ягод. Медведь и огонь играют важную роль в их религиозных представлениях. Их шаманы представляют собою род жрецов и врачей вместе. Рыбная ловля, охота и торговля -- главные занятия гиляков. Оружие состоит из луков, больших ножей и копий. Гиляки якобы обязаны платить дань манджурам, т. е. не правительству, а странствующим манджурским торговцам, которые разъезжают на своих лодках по всему Амурскому краю и везде грабят гиляков, отнимая плоды их охоты в обмен на ничего не стоящие товары и облагая их контрибуцией. Сверх того гиляки находятся в небольших торговых сношениях с тунгусами и японцами. Их жилища представляют собою просторные четырехугольные деревянные здания с обыкновенной кровлей, но без потолка; у стен широкие нары, под которыми проходят дымовые ходы.


Со 2 до 4 сентября снова дул сильный ветер, сопровождаемый холодом и туманом, вследствие чего мы не могли оставить судна. Лишь 5 сентября получил я возможность отправиться на берег, откуда вернулся только 6-го. Я сделал визит Невельскому, который жил здесь со своей молодой женой. Этот оригинальный, рассеянный и слишком богатый планами человек тотчас предложил мне исследовать близлежащую залежь торфа, которая, по его мнению, представляла огромную важность для Амурского края.


Пока доставали лошадей, на которых, в сопровождении одного тунгуса, я собирался ехать верхом к торфяной залежи, пришла грустная весть об окончательной гибели "Шелихова". Эта весть произвела крайне удручающее впечатление.


Мы быстро продвигались вперед к торфяной залежи. Дорога шла мимо двух гиляцких хижин, которые обе были одинаково грязны, противны и населены людьми по степени развития действительно зверообразными. Видели мы очень много собак, употребляемых для езды и составляющих здесь единственное домашнее животное. Встречались у гиляков также живые медведи и орлы; первые, как говорят, сохраняются для религиозных торжеств, а вторых охотно покупают японцы. При этих жилищах находилось еще нечто вроде кладбища, где в большом ящике, сколоченном из бревен и снабженном маленькой крышей, сохраняется пепел сожженных мертвецов со всеми предметами, служившими им при жизни, как то: оружием, трубкой, ложкой, деревянной чашкой и пр. Сверх того, эти места были украшены надетыми на жерди черепами дельфинов.


Залежь состояла из морского или озерного торфа мощностью около 3 футов и столь недавнего происхождения, что его гораздо основательнее можно было бы назвать скоплением полусгнивших болотных и морских растений. Торф лежит на плотном щебне, из которого состоят все берега Залива Счастья. Вечером я рано вернулся в Петровское и остался к чаю и на ночь у Невельского. Мой хозяин был неутомим в своих рассказах и проектах. В самое короткое время он присоединил и цивилизовал бы весь Амурский край, да еще чуть не завоевал всего Китая.


7 сентября в 6 часов вечера были подняты якоря, и курс норд-норд-ост показал, что теперь-то мы идем к Камчатке. Дул крепкий южный ветер, вскоре перешедший в шторм. 8, 9 и 10 сентября продолжался штормовой юго-западный ветер, порядком швырявший судно из стороны в сторону. Ветер свирепствовал с различной силой, то ослабевая, то снова усиливаясь, но все время сохранял благоприятное для нас направление, так что мы в течение этих дней прошли большую часть Охотского моря. Нередко огромная волна обрушивалась на палубу; то нас подкидывало на громадную высоту, то мы стремглав летели вниз в пропасть между волн. Стоять или ходить без опоры -- нечего было и думать. За все эти беды мы были вознаграждены вечером и ночью таким свечением моря, которое по великолепию превосходит все, что можно себе вообразить.


11 сентября постепенно стало стихать, и признаком нашего приближения к Курильским островам послужил прилет на судно нескольких наземных птиц, именно овсянок. 12-го мы увидели островной вулкан Алаид, но из-за пасмурной погоды нельзя было разглядеть, дымит он или нет. К вечеру ветер, к сожалению, изменился, и мы опять удалились от островов.


Рано утром 13 сентября небо и горизонт были ясны, и солнце сияло, но ни одного из Курильских островов уже более не было видно. Незадолго до 10 часов ветер снова изменился в нашу пользу, и мы могли взять курс прямо на острова. Около часу пополудни увидали мы сначала справа Маканруш, затем Онекотан, а несколько позже и слева Ширинки и южную оконечность Парамушира. Особенно близко проходили мы у Маканруша и Онекотана -- двух высоких островов из разорванных скал, но без ясно выраженных конусов. Ширинки, напротив, представился нам в виде вполне выраженного усеченного конуса. Мы летели к океану через четвертый пролив Курильских островов со скоростью 10 узлов при покойном ходе судна, прекраснейшей погоде и благоприятнейшем ветре. В каюте, за стаканом вина, все весело приветствовали этот необыкновенно удачный переход в величайший океан.


14-го дул тот же благоприятный для нас свежий ветер, судно несло все паруса и шло спокойно, но быстро. Матросам было мало дела, и они предавались различным забавам. Пели, танцевали и разыгрывали разные шутки в лицах. Дошла очередь и до якутов, ехавших в качестве пассажиров на Ситху: они также должны были внести свою долю в общее веселье. Флегматично и спокойно появились они, в числе около 10 человек, стали в круг, взялись за руки и начали медленно кружиться, сильно раскачиваясь из стороны в сторону и издавая tremolando низкие однообразные гортанные звуки. Громкий хохот вскоре покрыл это комичное веселье апатичной группы, которая поспешила исчезнуть со сцены. Теперь выступила прямая противоположность якутам. Пять колошей, которых мы везли из Аяна на их родину, пестро размалевали себя, по-своему индейскому обычаю, красной и черной краской, надели головной убор из перьев, навесили на себя пестрые одеяла и всякого рода погремушки. В таком виде с криком и воем стремительно и энергично бросились они на первый план и со своеобразным темпом исполнили свою дикую военную пляску. Пальма первенства в этот день досталась им.


Утром 15 сентября, при прекрасной погоде, мы в первый раз увидели часть камчатского берега. Эта была вершина Кошелевой сопки, показавшейся вдали на горизонте. Около часу показался в неясных очертаниях остров Уташут, и затем в течение целого дня, с небольшими лишь перерывами, мы видели в отдалении различные части берега. Вечером мы взяли курс прямо на Авачинский залив.


16 сентября день был дождливый. В четыре часа утра мы увидали уже вдали огонек маяка, на который теперь прямо и держали. Слева показался острый конус Вилючинской сопки и остров Старичков, а справа -- великолепный вулканический трезубец: Коряка, Авача и Козел. Вскоре появился и тесный, окруженный высокими отвесными скалами вход в Авачинскую губу. Здесь приветствовал нас кит со своим брызжущим фонтаном. Затем мы вошли в своего рода Дарданеллы, образуемые входом в бухту, имея по бокам выступающие из воды, отделившиеся от берега каменные колоссы -- слева Бабушкин камень, справа Три Брата. Наконец, в 7 часов мы вошли в прекрасный, обширный Авачинский залив и в 8 часов утра бросили якорь в маленькой бухте Св. Петра и Павла.


Цель моего путешествия лежала предо мной, страна, в которой я должен был начать свои многолетние исследования, была достигнута.


Отдел II


ПОЕЗДКА ПО КАМЧАТКЕ ОСЕНЬЮ 1851 И ЗИМОЮ 1852 гг.



1) Поездка к горячим ключам (Паратунским) в сентябре 1851 г.


2) Объезд Авачинской губы в сентябре 1851 г.


3) Экскурсия на Авачинскую сопку в октябре 1851 г.


4) Зимняя поездка в Нижнекамчатск в январе 1852 г. Прибавление. Пребывание в Петропавловске зимою 1851 -- 1852 гг.


1) Поездка к горячим ключам (Паратунским) в сентябре 1851 г.


16 сентября 1851 г., в день моего прибытия в Камчатку, стояла мрачная и дождливая погода, все кругом было окутано густым туманом.


Утомленный физически и нравственно, я весь первый день провел на корвете и лишь на следующий сделал визит военному губернатору Камчатки Василию Ивановичу Завойко, отныне моему начальнику. Я был принят в высшей степени приветливо как им, так и его супругой Юлией Егоровной, урожденной баронессой Врангель. Их приветливость и любезность произвели на меня чрезвычайно благодетельное впечатление, заставив забыть все тяжелое в моем положении. Так завязались между нами отношения, о которых я вспоминаю с глубочайшей признательностью и которые без всякого диссонанса продолжались в течение всего моего пребывания в Камчатке и на Амуре.


Я встретил также самую любезную предупредительность со стороны многих других лиц, так что сейчас же мог ориентироваться и освоиться на новом месте. Единственный неприятный пункт составлял квартирный вопрос. Временно, до приискания и устройства нужных квартир, многие из новоприбывших, в том числе и я, были помещены в довольно ветхом здании с сильно протекавшей крышей. Но я сам не бездействовал и условился с одним старым унтер-офицером об устройстве для меня одной комнатки в его доме. Для этого, однако, нужна была еще кое-какая работа, так что мое помещение могло быть готово и занято лишь через несколько недель.


Губернатор со своей стороны делал все, что было в его силах, для исполнения своих обязанностей по размещению всех вновь прибывших офицеров, чиновников и команды.


Камчатка стала титуловаться губернией лишь с 1850 г., т. е. со времени назначения на губернаторский пост Завойко. Это громкое название было придумано в Иркутске у генерал-губернатора и впоследствии получило утверждение. За зеленым столом, по шаблону великорусских губерний, назначили в Камчатку целую армию чиновников и офицеров, не имея ни малейшего представления об этой безлюдной стране, ее особенностях и обуславливаемых этим насущных потребностях. Имелось в виду поднять край, сделать его во всех отношениях полезным для империи. Надеялись этим повышением в ранге и этими бесполезными внешними мерами, да еще выкроенными по самому общему шаблону, цивилизовать страну и довести ее до процветания. На самом же деле чиновники различных ведомств и министерств, одинаково подчиненные губернатору, все предъявляли различные требования и вместо взаимной помощи для совместной работы, напротив, часто противодействовали друг другу. В то же время были ассигнованы немалые денежные средства, но и они, по образцам Европейской России, не были предоставлены в бесконтрольное распоряжение местных властей. Сама Камчатка ничего еще не производила, поэтому нельзя было делать на месте никаких покупок. Напротив, все и вся из бесчисленных предметов ежедневного потребления, съестные припасы и всякого рода материалы -- все приходилось привозить из очень далеких мест, выписывая и заказывая это нередко за много месяцев вперед.


На губернатора возложено было, по возможности, развить в стране земледелие и скотоводство, создать пути сообщения, как посредством устройства сухопутных дорог, так и постройкой новых транспортных и береговых судов, чтобы этими мерами сделать доступными отдаленные части края. Петропавловск должен был сделаться полезной станцией для военного флота, равно как для торговых судов и китобоев. Для этого, однако, не доставало рабочих и ремесленников, равно как мастерских и складов корабельных принадлежностей, да и самые строительные материалы для домов доставались с большим трудом, так как во всей южной части полуострова растет только лиственный лес.


С повышением Камчатки в ранг губернии в ней значительно возросло число военных и чиновников, но все это были господа, взятые непосредственно от зеленого стола и фронта, не имевшие ни малейшего понятия о потребностях практической, созидающей деятельности, и потому не способные оказывать Завойко никакой помощи. А между тем, на нем лежала обязанность заготовлять для всех этих новых пришельцев дома, казармы, амбары, мастерские и пр., а в особенности же немалое количество всевозможного провианта. Эта была нелегкая задача, и справиться с нею мог только такой умелый человек, каким был Завойко. В течение немногих лет возник небольшой городок на том месте, где до того стояло только несколько жалких домишек. Правда, губернатор требовал зато от всех своих чиновников и офицеров строжайшей исполнительности в работе и усиленных трудов, хотя бы даже и вне сферы специальных занятий, что, в свою очередь, порождало взаимное неудовольствие и натянутость отношений.


В то же время Завойко и его жена постоянно стремились к всевозможному облегчению для всего общества способов приобретения предметов ежедневной необходимости, старались даже доставлять ему развлечения и удовольствия. Дом их отличался крайним гостеприимством и всегда был открыт для гостей.


К числу таких удовольствий принадлежали также небольшие поездки к различным живописным местам окрестностей, особенно же привлекали близлежащие горячие ключи. На 19 сентября Завойко тоже проектировал такую прогулку, чтобы показать капитану Сущову эти интересные источники, причем к участию были приглашены некоторые чиновники, в том числе и я.


Рано утром в назначенный день собралось наше небольшое общество, чтобы переправиться в двух лодках на противоположный берег большой Авачинской губы. Надо было сделать 17 верст морем. При хорошей тихой погоде мы их быстро прошли на веслах и пристали к низкому песчаному берегу в передней части большой придаточной бухты -- Таринской губы.


Отсюда, после завтрака, отправились мы пешком через неглубокую долину, занятую лугом с рассеянными по нему березами. Маленькая тропинка, извивающаяся в высокой траве, вела к длинному озеру, называемому "Ближним" и лежащему в расстоянии около версты от места высадки. Здесь мы сели в приготовленные лодки, в которых пересекли озеро по всей его длине до другого конца, где расположено небольшое якутское поселение Озеро. Употребительные здесь лодки (однодеревки) представляют собою просто выдолбленный ствол тополя, слегка заостренный на обоих концах. Благодаря полному отсутствию киля эти лодки очень легко опрокидываются. Поэтому их часто связывают жердями по две, в результате чего получается, с одной стороны, значительное уменьшение валкости и даже полная невозможность опрокидывания, с другой же, -- подъем значительно большего груза. Эти соединенные лодки, называемые паромами, весьма употребительны по всей Камчатке на тихих озерах или в поездках вниз по течению реки, тогда как для подъема против течения они совершенно не годятся.


Пересеченное нами озеро составляло часть той же долины, на которую мы ступили, высадившись на берег, и дно которой глубоко опустилось для озера. От поселка Озеро дорога идет широкой долиной Паратунки, -- реки, вытекающей из южных гор и впадающей в Авачинскую губу; от него всего остается только несколько верст до горячих источников, называемых Ключи. Здесь долина, направляющаяся к югу в горы, несколько суживается, хотя все еще остается довольно широкою. С запада и востока она окаймлена далеко разошедшимися скалистыми стенами; дно ее -- аллювиальное и усеяно высокими травами и разбросанными березами, тополями и ольхой. Виднеющиеся с востока скалистые горы сильно разорваны и могут быть уже причислены к тянущимся на север предгорьям Вилючинской сопки. В середине этой долины находится маленький бассейн, имеющий при равномерной глубине в 4 -- 4 1/2 фута, поперечник в 20 -- 25 футов и наполненный теплой водой (34 °R). На северном крае бассейна, где глубина всего в 2 фута, выходит источник, совсем не образующий сильно бьющей струи и имеющий температуру в 41 °R; вода распространяет слабый запах сернистого водорода. Температура воздуха во время нашего посещения равнялась всего 8 °R. Короткий ручеек несет все еще тепловатую воду в Паратунку.


Чтобы здесь можно было принимать ванны, Завойко выстроил на самом берегу бассейна просторный дом с лестницей, ведущей прямо в воду. Мы вошли в этот дом, и все общество тотчас же воспользовалось теплым купанием. Затем, при прекрасном настроении и веселых шутках всей компании, последовал большой обед. Наконец после приятно проведенного дня мы расположились на ночлег на просторном ложе из сена.


Утром 20 сентября мы рано встали, искупались еще раз, и, позавтракав, отправились в обратный путь. Вчерашней дорогой мы скоро вернулись к нашим лодкам на море и, пользуясь благоприятной погодой и ветром, возвратились в Петропавловск. Пройденная нами местность оказалась восхитительной, и, хотя время уже было довольно осеннее, мы могли еще любоваться очень роскошной растительностью. Все ручьи были переполнены большими лососями, продолжавшими свое путешествие вверх по рекам. Переезжая через Авачинскую губу, мы имели перед глазами необыкновенно величественную панораму. На северо-востоке видны были высокие, крутые и скалистые берега большого залива, а над ними выступали великолепные формы Коряцкой и Авачинской сопок, вместе с дополнением последней -- Козельской. На юго-западе возвышалась Вилючинская сопка, и также над скалистыми берегами, высота, крутизна и разорванность которых еще увеличивалась к юго-востоку, т. е. к входу из океана в Авачинскую губу. На северо-западе низкие дельты рек Паратунки и Авачи соединяются в далеко протянувшуюся долину. Авачинская сопка слегка дымилась, Коряцкая же и Вилючинская казались совершенно недеятельными.


Ближайшие дни я посвятил устройству своих дел и ознакомлению с местностью. Мне еще предстояло объехать всю Авачинскую губу, специальную карту которой я теперь изучал.


23 сентября я должен был еще провести в нашей маленькой резиденции, так как капитан Сущов пригласил всех на корвет для празднования годовщины отплытия этого судна из Кронштадта. Многочисленное общество собралось к роскошному завтраку. Тосты следовали за тостами под гром пушечных выстрелов. Наконец мы разошлись, чтобы приготовиться к балу по приглашению губернатора.


Вечером на корвете и на берегу внезапно началась зловещая суета. Сущов вздумал проехаться под парусом по заливу в небольшой шлюпке, как вдруг неожиданным и сильным порывом ветра опрокинуло его маленькую лодку, и на наших глазах она затонула со всеми пассажирами. Тотчас же все лодки были на месте несчастья. Два американских китобоя также отправили свои быстроходные вельботы, но, к несчастью, удалось спасти только двух матросов. Капитан Сущов с тремя матросами пошли ко дну, и их невозможно было отыскать, несмотря на поиски всякими способами, длившиеся до поздней ночи. Лодку удалось вытащить, но пустую. Все усилия и труды, все старания найти утонувших остались тщетны. Таким образом, день радости неожиданно обратился в день печали. Достойнейший человек, прекрасный моряк лежал теперь в холодной, сырой могиле со своими тремя спутниками.


И в следующие дни не прекращались поиски, чтобы, по крайней мере, найти и похоронить трупы, но также безуспешно. Наконец, 26 сентября, когда окончательно пришлось отказаться от всякой надежды, вдоль берега потянулась длинная траурная процессия с духовенством во главе и остановилась против места ужасной катастрофы, чтобы хоть отсюда отдать последний долг погибшим.


2) Объезд Авачинской губы в сентябре 1851 г.


Завойко дал мне вельбот с пятью матросами для объезда Авачинской губы, и я выехал ранним утром 27 сентября, чтобы вернуться лишь ночью 30-го.


Обращаясь теперь к описанию этого великолепного залива, я в чисто географическом отношении руководствуюсь картами Гидрографического Департамента Морского Министерства; для возможно же большей полноты я пользовался также всеми относящимися сюда заметками из моих дневников за позднейшие годы.


Географическое положение Авачинской губы лучше всего определяется положением Петропавловска, который лежит на 158° 30' в. д. (от Гринвича) и 53° с несколькими минутами с. ш., следовательно, почти на одной широте с устьем Амура, Иркутском, Орлом, Бременом, Ливерпулем и островом королевы Шарлоты.


Если мы обратимся к размерам Авачи, то увидим, что наибольшие ее протяжения почти совпадают с двумя линиями: одной, идущей с севера на юг, и другой -- с востока на запад. Разделив этими линиями весь залив, мы вместе с тем делим и берег на 4 части: северо-восточную, северо-западную, юго-восточную и юго-западную. При этом линия, идущая от самого северного пункта -- села Авача -- до самого крайнего, южного, конца Таринской губы, имеет 18 1/2 верст длины. Линия же, проведенная от крайнего восточного конца Раковой губы до устья Паратунки, т. е. до самого западного пункта, равна 20 верстам. Этому делению я придаю здесь лишь географическое значение -- не более.


1) Северо-восточный берег, от деревни Авачи до самого внутреннего конца Раковой губы, на протяжении 16 верст по прямой линии представляет волнистое очертание и состоит из длинного ряда небольших бухт, разделенных невысокими, но крутыми, скалистыми мысами. Эти бухточки, отличающиеся песчаным или состоящим из гравия грунтом и низкими берегами, очень мало вдаются в сушу и всегда составляют конечные пункты небольших долин, в которых находятся ручьи или небольшие водные бассейны.


Направляясь к югу от деревни Авачи, расположенной на низкой, состоящей из гравия косе между одним из рукавов р. Авачи и большим заливом, мы находим сперва Моховую губу, затем идет бухта Сероглазка с небольшим озером и ручьем, вытекающим у подошвы Авачинской сопки и образующим, следовательно, проход к этой горе. За Сероглазкой идет бухта Верхнего озера; последнее доходит вплоть до самого Петропавловска, который оно ограничивает с севера. От самой же Авачи озеро отделено только низкими, состоящими из грубого песку дюнами, через которые и проложило себе короткий сток. За этим рядом неглубоких извилин, как раз посередине северо-восточного берега Авачи, лежит высоко интересный Петропавловский залив. За ним, к югу, до самого дальнего конца Раковой губы, идут опять такие же неглубоко вдающиеся маленькие бухточки, разделенные между собой небольшими, обыкновенно низкими, скалистыми мысами. Отправляясь с севера на юг, мы встречаем здесь следующие местности, заслуживающие особого внимания потому, что часто посещаются и упоминаются местными жителями: Поганку с кладбищем Петропавловска, Красный Яр, Гремучку, Соленый мыс, Медвежью губу, Богородскую губу и Стрелку, от которой, собственно, и начинается Раковая губа.


Всем этим небольшим заливам соответствуют долины, которые вдаются более или менее далеко внутрь страны в высокие береговые горы и по дну которых стекают небольшие береговые ручьи. На небольших скалистых мысах эти высоты подходят, напротив, ближе к берегу.


Береговые горы, покрытые роскошной травой, кустарником и даже кое-где деревьями, тянутся в виде более или менее широкой цепи с закругленными большею частью вершинами, параллельно северо-восточному берегу Авачи. На востоке горы быстро и довольно круто понижаются к равнине, которая от моря постепенно поднимается к Авачинской сопке. Близ сопки равнина переходит в холмистую местность, соединяется с ранее упомянутым кряжем и образует предгорья этого чудного вулкана. У самой подошвы северовосточного склона береговых гор протекает Калахтырка. Это береговая речка, приходящая с вулканов. На пути своем она образует продолговатое озеро и, наконец, пройдя через него, впадает в море.


Петропавловск своим необыкновенно защищенным, даже укрепленным положением обязан исключительно совместному существованию двух особенных условий. Замечательная маленькая бухта Петропавловска производит впечатление происшедшей не как другие бухты -- через наступание воды на сушу, а возникшей, благодаря образованию особых скал в бассейне большого залива. Дело в том, что в направлении, приблизительно параллельном береговой цепи, и в очень недалеком от нее расстоянии, из моря круто поднимается скалистый кряж вышиною около 200 и длиною около 1000 сажень. Только на северном своем конце, наиболее высоком, он соединяется посредством очень незначительного подъема суши с берегом, а остальными тремя четвертями своей длины вдается на юг в море и образует, таким образом, совместно с параллельным берегом маленькую, глубокую придаточную бухту. Этот своеобразный кряж разделяется глубокой впадиной, находящейся почти на середине его длины, на две длинных скалистых массы, из которых северная, Никольская гора, выше и в ширину имеет около 170 сажень, между тем как южная -- Сигнальный мыс -- ниже и в ширину не более 100. Описываемые скалы круто падают к Авачинскому заливу. Сторона же их, обращенная к материку, образует пологий склон, поросший травой и кустарником. На северном конце, следовательно с Никольской горы, скалы также круто падают к небольшому озеру, ограничивающему Петропавловск с севера; между крутой стеной, образуемой ими, и озером остается лишь место для очень узкой дороги к деревне Аваче. Впадина, длина которой равна приблизительно 50 саженям, представляет невысокую лужайку, украшенную колонной в память Лаперуза. В довершение ко всем прочим своим достоинствам описываемая естественная гавань имеет еще как бы хорошо выстроенный мол: от прочного матерого берега отходит узкая коса, состоящая на поверхности из плотного щебня и поднимающаяся всего лишь на несколько футов над уровнем воды. Длина косы, почти совершенно лишенной растительности, равна 260 саженям, ширина же от 6 до 15. Эта так называемая Кошка идет к северо-западу навстречу Сигнальному мысу, так что между ними обоими остается проход, имеющий в глубину 60 и достаточный для самых больших судов. Таким образом, оба эти образования -- Сигнальный мыс и Кошка -- отрезывают от Авачи небольшой, почти треугольной формы бассейн. Самая длинная сторона его, обращенная к материку, имеет 400 сажень, две же другие -- по 320 и 300 сажень в длину. Эта гавань занимает поверхность приблизительно в 40 000 кв. сажень и представляет глубину в 6, 7 и 8 сажень, а в самом проходе и до 9. К югу от Кошки образуется еще безопасный рейд благодаря простирающемуся в этом направлении Сигнальному мысу.


2) Северо-западный берег Авачинской губы, от деревни Авачи до большого устья Паратунки, по прямой линии имеет 12 верст длины и представляет низменность, образуемую дельтами pp. Авачи и Паратунки. Только в нескольких верстах от берега низменность эта делится на две долины, которые обе идут в горы, а именно одна с р. Авачей на северо-запад, другая с р. Паратункой на юго-запад.


По выходе из деревни Авачи мы, прежде всего, доходим до устьев р. Авачи. Первое из них находится сейчас же за деревней, на той же низкой косе, состоящей из гравия. Это так называемый Залив, т. е. болото, образуемое медленно текущей Гузномойкой. Затем идут одно за другим Большое устье реки, так называемое Второе устье, и, наконец, Хламовитка. Сверх перечисленных устьев существует еще несколько небольших водных каналов, например, отделяющих от дельты низкий болотистый остров Никиткин. От всех этих устьев тянется длинная, узкая мель, называемая Лайдой и отчасти обсыхающая при отливе.


Сейчас же за устьями Авачи следуют устья Паратунки, из которых только два имеют особые значения. Это так называемое "Прямое устье" и совсем уже в конце этого обширного, низкого участка берега -- "Большое устье". Между этими обоими более крупными рукавами есть еще масса мелких, не имеющих, однако, особенных названий.


3) Юго-западный берег от Большого устья Паратунки до самого внутреннего конца Таринской губы по прямому направлению тянется на 14 верст. Вся эта часть берега также отличается резко скалистым и гористым характером и состоит, собственно, только всего из двух полуостровов, ограничивающих и образующих Таринскую губу, самую большую из вторичных бухт Авачи. Сейчас же у Большого устья Паратунки отходит от берега, с запада на восток, небольшая горная масса, вдающаяся версты на 4 в Авачинский залив и кончающаяся между двумя мысами -- Калаушем и Козаком, между которыми заключена небольшая Турпанная губа. Эта небольшая горная область ограничивает с севера Таринскую бухту, которая, начиная отсюда, имеет в ширину 3 версты и тянется на 11 верст по направлению к юго-востоку, т. е. к берегу открытого моря. Форма же Таринской бухты главным образом обуславливается тем обстоятельством, что навстречу к мысу Козак с юго-востока на северо запад проходит коса длиною в 6 1/2 и шириною в 1--2 версты, которая и кончается в 3 1/2 верстах от названного мыса мысом Артушкиным. Оба мыса -- Козак с севера и Артушкин с юга -- ограничивают широкий вход в Таринскую бухту. Перед мысом Козак лежит громадный камень того же имени. Это квадратный, вверху плоский обломок скалистой стены, отделенный от нее промежутком в несколько саженей шириною и имеющий в вышину футов 30. Весь рассматриваемый участок берега носит тот же характер, что и северо-восточный: и здесь неглубокие небольшие бухты с ручейками и маленькими озерами перемежаются с небольшими крутыми мысами; и здесь весь задний фон занят горной страной с ясно выраженными закругленными вершинами, поросшей травами и деревьями.


Прямо против входа в Таринскую губу находится место, на котором мы высадились 19 сентября, чтобы оттуда добраться до горячих ключей Паратунки. Немного южнее находится мыс Кутха, затем, врезавшаяся довольно глубоко на запад, Сельдовая губа; против последней, посередине Таринской, находится высоко интересный в геологическом отношении небольшой скалистый островок -- Хлебалкин. Далее, к концу этой большой придаточной бухты, идут уже лишь небольшие изгибы берега, не имеющие особых названий.


4) Юго-восточный берег Авачинского залива от конца Таринской и до конца Раковой губы по прямой линии имеет 12 1/2 верст и из всех береговых участков Авачи представляется наиболее разорванным, скалистым и высоким. Сюда принадлежит проход из Великого океана, и, но моему мнению, сюда же относятся оба больших полуострова, отделяющие Таринскую и Раковую от Авачи, потому что оба эти полуострова отходят от описываемого берегового участка.


Отправляясь от длинного полуострова, позади которого находится Таринская губа, т. е. идя от его самого западного конечного мыса Артушкина к востоку, мы опять встречаем по обеим сторонам несколько небольших бухт и невысокие скалистые обрывы. Таков характер берега до самого узкого и низкого места этого полуострова, где небольшое озеро, находящееся посередине сужения, почти превращает косу в остров. Непосредственно сюда примыкает Богатыровская бухта, начиная от которой берега быстро повышаются и становятся очень скалистыми, так что на ближайшем мысе Бабушкином береговые утесы поднимаются уже на 300 и более. В расстоянии около 200 сажень от этого мыса, имеющего сигнальный пост, с подводного рифа поднимается Бабушкин камень - громадная одинокая скала, по высоте только немного уступающая береговым высотам. Плоский вверху и поросший травой, этот камень представляет удобное место для гнездования птиц. С ним мы достигаем входа в Авачинский залив.


Самый вход представляет узкий пролив, ограниченный с обеих сторон высокими крутыми скалами и тянущийся с юга из открытого моря почти прямо к северу, в Авачинский залив. Обращаясь теперь от мыса Бабушкина к югу и следуя вдоль западного берега рассматриваемого пролива, мы сперва встречаем мыс Станицкий, затем Куймовскую бухту и мыс Сущов {Не находя на картах названий ни для этого мыса, ни для м[ыса] Завойко, я назвал их в честь обоих заслуженных деятелей.}. За Сущовым следует большая Ягодовая губа, конец которой отделен от Таринской перешейком в 3 1/2 версты ширины, не очень высоким, лесистым и составляющим удобную пешеходную дорогу. Наконец, у конца прохода, за Ягодовой, следует высокий мыс Завойко (см. примечание с. 81), от которого берег поворачивает к юго-востоку и, следовательно, вполне сливается уже с берегом открытого моря.





Берег открытого моря в общем направлен от юго-запада к северо-востоку и у мыса Завойко прерван входом в Авачинский залив на протяжении 5 1/2 верст. К северу от входа в залив, против мыса Завойко и, следовательно, к северо-востоку от него же, берег, начиная с мыса Маячного, продолжается в виде отвесных скал, достигающих почти 1000 высоты, и вместе с тем сворачивает к северо-северо-западу, в тот же вход. Здесь, в углу поворота, на величавой и недосягаемой крутизне стоит маяк, распространяющий свой свет далеко в океан и указывающий судам вход в Авачинский залив.


Внизу, у подножия этих скалистых стен, над прибрежными рифами и обломками скал, всюду у берега пенится и ревет прибой, среди которого, примерно в 1/2 версты от берега, поднимаются три чудные, высокие, скалистые колонны -- Три Брата. Чтобы дать наглядное представление об узкости прохода в Авачинский залив, приведу еще некоторые расстояния от Маячного мыса: наибольшая ширина прохода, приходящаяся сейчас же у входа с моря, между мысами Маячным и Завойко, не превосходит 5 1/2 верст; к мысу Сущову считается 4 1/2 версты, а к Станицкому -- 3 версты. Но эти измерения взяты с береговых пунктов, собственно же фарватер значительно уже, потому что со многих из этих мысов вдаются далеко в пролив рифы и мели.


Обращаясь от Маячного мыса к северу и все следуя высоким скалистым берегом входа, мы приходим к крутому, высокому мысу Лагерному, отстоящему от противолежащих мысов -- Бабушкина и Станицкого -- на 2 1/2 версты и обозначающему наиболее узкое место входа.


Затем следует тянущаяся на 3 версты Изменная губа, кончающаяся к северу мысом Изменным, впереди которого с длинного рифа в свою очередь поднимается мощная одинокая скала -- Изменный Камень. Этот мыс отстоит версты на 3 от противолежащего мыса Бабушкина.


В Изменной губе, именно на той части берега, которая и поныне носит название Соловарной, в прежнее время делали попытки добывать соль из морской воды. Но этот промысел был скоро оставлен за невыгодностью.


На пути от мыса Изменного приходится пройти две небольшие губы -- Черёмовскую и Узовскую, затем, минуя крутой, высокий мыс Раков Маяк и держась высоких береговых скал, достигаем мыса Липунского. Это самый северный мыс и вместе с тем конец большого полуострова, отделяющего от Авачинской губы Раковую, -- вторую по величине из придаточных бухт. От мыса Изменного до Липунского тянется лесистый кряж, имеющий несколько более трех верст в длину и образующий как бы широкий свободный конец полуострова, к основанию, напротив, сильно суженного благодаря сближению Изменной губы с губой Раковой и с ее придаточными заливчиками -- Кожевинской губой и Бабьей пристанью.


В самом внутреннем углу Раковой открывается через посредство небольшого канала длинное озеро, имеющее также выход и к юго-востоку -- в открытое море. Жители Петропавловска охотно пользуются этой глубокой впадиной среди горной местности как дорогою к богатому птичьими яйцами скалистому острову Топоркову. Последний круто поднимается в нескольких сотнях сажень от берега, приблизительно на полпути от мыса Маячного до устья Калахтырки.


В описываемой местности из моря выходят более или менее крупные изолированные скалистые массы. К числу их принадлежит и остров Старичков, выдающийся из пенистого буруна к югу от мыса Завойко в нескольких верстах от берега и, подобно всем дико разорванным скалам, населенный тысячами морских птиц. Остров этот, имеющий в вышину футов 800, покрыт высокой густой травой. Он очень просторен и, по-видимому, в старину был населен камчадалами: и теперь еще совершенно ясно заметные ямы, скопления раковин и обломки костей указывают положение землянок прежних поселенцев. Кругом море усеяно рифами и дико набросанными обломками скал, среди которых наподобие башни одиноко стоит живописный утес -- Часовой.


Мне остается еще упомянуть, что у входа в Раковую от мыса Липунского и от противолежащего ему мыса Бабушкина проходят параллельно между собой в северо-западном направлении подводные рифы и мели. Они тянутся на несколько верст в Авачу и еще более удлиняют собою и без того длинный входной пролив. Таким образом, здесь образуется проход, похожий на Дарданеллы, средняя ширина которого равна 3 верстам при длине в 10 -- 12 верст -- проход, через который при надлежащем вооружении многочисленных высоких мысов, лежащих по обеим сторонам его, никакой неприятель не мог бы проникнуть в эту чудную бухту. Если бы это вооружение существовало и в 1854 году, то непрошеным гостям из Англии и Франции не понадобилось бы давать кровавый урок с убогих батарей, ввиду опасности наскоро возведенных перед Петропавловском.


Едва ли на всем земном шаре найдется много морских заливов, которые по всевозможным удобствам превзошли бы Авачу или даже только сравнились бы с нею.


Авача по своему естественному положению, по своему образованию, по своей укрепленности и защищенности как бы создана для владычества над морем. Узкий, длинный вход, ограниченный высокими крутыми скалами, пригодными для возведения на них самых сильных укреплений, ведет в колоссальный бассейн бухты, которая, в свою очередь, кругом защищена от бурь высокими горами, -- бассейн, водная поверхность которого составляет более 30 квадратных миль и который мог бы доставить верное убежище всем флотам земного шара одновременно. При этом от бухты отделяются еще три больших надежных придаточных залива, со своей стороны доставляющих дальнейшую защиту судам и всюду представляющих при достаточной глубине весьма хороший якорный грунт. Средняя глубина большого залива равна 9--13 саженям, а местами доходит даже до 16; Таринской и Раковой -- от 9 до 12; Петропавловской, которой естественная укрепленность уже блестяще подтверждена опытом, -- от 6 до 9 сажень, наконец, входных Дарданелл -- от 7 до 12.


Следует еще упомянуть, что у входа стоят три маяка или сигнальные вышки, сейчас же передающие сигналами друг другу и в Петропавловск обо всем замеченном на море. Эти маяки и посты находятся на трех вышеупомянутых мысах: на Маячном, на противолежащем мысу Бабушкином и, наконец, на Раковом Маяке. Настоящий полный маяк имеется лишь на первом, причем задача его и заключается в указании пути приходящим судам. Оба же других заняты лишь вахтенными постами, посредством сигналов передающими далее полученные известия.


Горы кругом Авачи, хотя и довольно значительной высоты, нигде, однако, не являются вполне лишенными растительности. Напротив, она встречается здесь всюду и часто бывает поразительно роскошна. Только самые высокие вершины покрыты простым ковром травы. За исключением лишь северо-западного берега, где дельты pp. Авачи и Паратунки образуют низкую, большею частью болотистую местность, покрытую высокими болотными растениями и перепутанными ивовыми кустами, -- за исключением лишь этого берега, вся окружность губы поросла деревьями, кустами и чудными травами. Многочисленные мелкие долины, проходящие с высоты береговых гор к бухте, на дне своем, увлажненном небольшими ручьями, поросли ивовым кустарником, к которому нередко присоединяются частые поросли шаламайника (Spiraea kamtschatica), баранника (Senecio cannabifolius), сладкой травы (Heracleum dulce) и других красивых, высокорослых трав. Выше, уже на более сухой почве, следует хорошенький негустой березовый лесок из Betula Ermani, по виду напоминающей дуб. Деревья, нередко достигающие крупных размеров, разбросаны среди высокой, чрезвычайно роскошной травы и сопровождаются одиночными кустами боярышника (Crataegus), жимолости (Lonicera), роз и чернотальника (темноцветной, круглолистной ивы). Этот подлесок, состоящий из прекрасных кустов, особенно учащается там, где лес становится реже или даже прерывается лесными лугами. На таких местах сейчас же заметнее выступают красивые цветущие травы, как Epilobium, Cacalia, Aconitum, Artemisia, Pulmonaria и Geranium.


Этот чудный березовый лес со своим подлеском довольно высоко восходит на горы, но на высоте становится менее привлекателен. Деревья далеко не достигают здесь нормального роста, а в качестве подлеска является рябина (Pyrus sambucifolius), растущая в виде кустарника. Еще ступенью выше и лес исчезает, заменяясь сперва ползучим кедром (Pynus cembra), a еще выше -- ползучей рябиной и, наконец, ползучей ольхой (Alnus incana). Перечисленные породы, особенно же ольха, восходящая более высоко, образует здесь так называемый стланец: кедровый, рябиновый и, наконец, ольховый. Стланец состоит из своеобразно перепутанных и переплетенных между собою ветвей, корней и стволов, живых и мертвых, так что пролагать путь через него возможно лишь при помощи топора, и то с величайшим трудом. В Камчатке не боятся трудностей: ни воды и болот, ни гор и скал, ни снегу и льду, даже голод и жажда -- и те преодолеваются. Но, наткнувшись на стланец, камчадал охотнее сворачивает с пути, предпочитая поиски другой дороги, хотя бы с громадным обходом, попытке пробиться через эту непроходимую чащу.


Вероятно, резкие ветры наибольших высот заставляют ползать по земле эти деревья и кусты, а громадные массы снега затем окончательно все придавливают. Где стланец разрежается или даже совсем исчезает, нередко встречаются красивый светло-желтый Rhododendron chrysanthum, достигающий до 2 футов высоты и имеющий темно-зеленую блестящую листву, или же Rhododendron kamtschaticum, отличающийся красными цветами и очень низким ростом.


Выше, над областью стланца, встречаются лишь низкие травы, и только в очень защищенных ущельях поднимается еще роскошный кустарник и попадаются даже деревья.


Позволю себе сделать здесь еще несколько общих заметок о животном населении Авачинского залива и его береговых гор. Прежде всего, всякий посетитель этих берегов поражается несчетным количеством всякого рода морских птиц, населяющих высокие, часто неприступные скалы перед входом и внутри его. Тысячами сидят они на краях скал или плавают по воде. Встревоженные чем-нибудь, эти громадные стаи внезапно взлетают с оглушительным криком, беспорядочно снуют, кружатся некоторое время и опять возвращаются к своим гнездам. Все это сопровождается бесконечным криком и карканьем. То здесь, то там какая-нибудь стая поднимается со скалы или несется на недосягаемой высоте к скалистым гребням, между тем, как другие птицы плавают и ныряют за добычей.


Здесь видны целые ряды черных бакланов (урил, Phalacrocorax pelagicus), занимающих в оригинальной стоячей позе самый высокий край скалы и с любопытством смотрящих вниз. Там, в такой же позе, стоят не меньшие стаи топорков (Lunda arctica), также темного цвета со светлоокрашенным клювом, напоминающим клюв попугая, и со свешивающейся кзаду косичкой. Рядом находятся бесчисленные чайки разнообразнейших видов со светлым и белым оперением, а далее -- старички (Uria senicula) и большие стаи всякого рода уток.


В то время как скалы и обрывы, поверхность воды, а временами и воздух наполнены этим пестрым, вечно шумящим населением, из глубины океана в бухту и во впадающие в нее реки тянется немая армия несметного количества рыб. Это стаи лососей и сельдей, с невероятной правильностью и пунктуальностью посещающих все реки и бухты Камчатки. Теперь, поздней осенью, шел еще последний и, вместе с тем, пожалуй, важнейший для камчадала вид лосося. Важнейший, -- потому что время его хода продолжительно и распространяется на осень. Этот вид -- кизуч (Salmo sanguinolentus), в это время года принимающий ярко-красный цвет, часто встречается даже в самых небольших и неглубоких ручьях: нередко можно видеть, как он пробирается по каменистому дну, лишь наполовину покрытый водою, стараясь подняться еще далее вверх по реке. Как говорят, ярко-красный цвет появляется у кизуча всегда только осенью после долгого, утомительного пути.


Названные стаи рыб часто сопровождаются тюленями, особенно большим лахтаком (Phoca nautica). Нередко в Авачу входит также, пуская свои фонтаны и величаво ныряя и всплывая, кит. Как о более редком явлении, встречающемся на рифах и скалах входа, можно еще упомянуть о морском льве или сивуче (Phoca leonina). На остальных берегах губы встречаются более разрозненные, небольшие общества уток, гагар и чаек; леса и кустарники также заселены лишь немногочисленными птицами.


О наземных млекопитающих приходится говорить менее, ибо они, как, например, соболь, лисица, заяц и другие встречаются лишь одиночными особями. Но особенно и с благодарностью всякому путешественнику по Камчатке следует упомянуть о медведе, прокладывающем здесь отличные дороги. Медвежьи тропы не составляют редкости, особенно в более удаленных от Петропавловска местах. Самих животных в столь позднее время года уже не было видно, потому что в поисках за логовищем они ушли в более высокие части страны.


Камчатские охотники считают непреложной истиной, что медведь уходит в берлогу 14 сентября и оставляет ее не ранее 25 марта. "Это им срок", -- категорически заявляют здешние охотники.


Эти замечательные дороги всего вернее ведут к удобным перевалам через горы и к самым неглубоким местам рек, обходят крутые мысы и скалы, а также непроходимейшие чащи кедрового и ольхового стланцев, болота и вообще всякого рода неудобные для прохода участки. Напротив, медвежьи тропы наверняка приводят к самым рыбным реками и озерам, а также к самым ягодным местам. Весь полуостров Камчатка, от севера к югу и от востока к западу, прорезан во всех направлениях такими хорошими и вполне утоптанными дорожками. Ни один человек не мог бы лучше проложить и утоптать их. Нередко встречаются тропинки, очевидно с незапамятных времен служившие путями сообщения для этих умных животных: хорошо утрамбованные, почти в два фута шириной, очищенные от травы, проходят они по стране, обходя все, могущее затруднить путника. Новичок, внезапно попав из чащи травы и кустарника на такую дорожку, подумает, что перед ним дорога, ведущая к людным деревням. А на самом деле перед ним сооружение этих необыкновенных четвероногих инженеров, избегающих всякого человеческого жилья. Если только направление медвежьих троп соответствует цели путешествия, то им можно совершенно слепо следовать, потому что они проложены с удивительным знанием места, всегда, однако, сообразно практическим целям самого устроителя пути.


Теперь обращаюсь к весьма интересным геологическим особенностям Авачинского залива.


Что вулканические силы и вулканические процессы играли главную роль при образовании береговых пород, что, вероятно, даже возникновение всей бухты сводится к вулканической деятельности, -- такого рода предположения являются сами собою, когда речь идет о местности, принадлежащей к Камчатке. Только на северо-западном берегу вулканические образования появляются далее от моря, в долинах рек Авачи и Паратунки, а область их устьев, как уже выше сказано, занята продуктами выветривания, которые приносятся этими реками. Все же остальные берега и береговые горы вполне вулканического происхождения или, по крайней мере, были подвержены самому интенсивному воздействию вулканических сил.


В северо-восточной части побережья Авачи поднимается на трещине, идущей с северо-запада на юго-восток, величественный, далеко видный вулкан Коряка. Рядом же с Корякой стоит постоянно дымящаяся Авачинская сопка с придаточной вершиной -- Козельской сопкой {Козельская сопка не представляет самостоятельного вулкана, а только значительно подтянутый старый край кратера; отношение ее к Аваче можно сравнить с отношением Соммы к Везувию.}. Подошва сопки, постепенно понижаясь, доходит до моря, где образует обширный, плоский берег, простирающийся между устьем Калахтырки и далеко вдающимся в море каменистым мысом Шипунским. Параллельно этому чудному ряду вулканов тянутся, как уже упомянуто, отделенные от него понижением почвы горы северо-восточного берега Авачинского залива. Горы эти, большею частью с закругленными вершинами, подходят в виде небольших мысов к воде и обнаруживают образующие их горные породы.


Здесь были отложены слоистые осадочные образования, ныне нарушенные, перепутанные, во многих случаях совершенно разрушенные и до такой степени измененные и метаморфизированные действием изверженной массивной породы, что определить их возраст невозможно. Эти метаморфизированные образования, то варьирующие от светло- до темно-зеленоватого цвета, то красноватые, доходящие по богатству кремнеземом до яшмовидности, местами приобретают даже характер хлоритового сланца или серпентина. Слоистость почти всегда явственна, но сами слои сильно нарушены и мощность их колеблется между 5 и 70 сантиметрами.


Своеобразная группа, образуемая Никольской горой вместе с Сигнальным мысом и как бы выдвинутая из Авачинской губы для отделения от нее Петропавловской бухты, всего яснее обнаруживает описываемые породы. Сами слои полого падают на восток к этой маленькой бухте, между тем как головы их образуют крутые утесы со стороны Авачинской губы. Против Никольской, с восточной стороны порта, полого поднимается длинный, покрытый растительностью горный кряж -- Шестаковская Падь, у которой расположен городок Петропавловск. Последние ряды городских домов располагаются уже по косогору. Далее к северу появляются горы с закругленными вершинами и, прежде всего, -- Меженная гора, отделенная только глубокой седловиной от Шестаковской Пади. Над этой седловиной между названными горами как бы в красивых зеленых воротах выступает издалека чудная коническая фигура Коряцкой сопки, теперь уже в полном зимнем облачении. В то время как вершина вулкана представляется уже ослепительно белой, на более низких его частях из снега выдаются еще черные продольные гребни. Безжизненно поднимается этот колосс в виду города, тогда как не уступающий ему по размерам и всегда дымящийся сосед его -- Авачинская сопка -- скрыт от взоров Шестаковской Пади.


Почти конусообразная Меженная гора, а равно и примыкающие к ней с севера также конусообразные горы представляют, по-видимому, изверженную андезитовую массу. Как у Меженной, так и к северу от нее, у подошвы таких же конических гор, я находил коренные месторождения массивной породы с плотной, мелкозернистой, светло-серой основной массой и с вкрапленными бесчисленными блестящими черными иглообразными кристаллами роговой обманки, а местами -- с яснокристаллическими зернышками стекловатого полевого шпата. Местами основная масса приобретает красноватый цвет и вместе с тем становится более богата стекловатым полевым шпатом.


В конце небольшой бухты Сероглазки эта порода представляется в виде громадного лавового потока, спускающегося с высоты в виде сильно истрескавшейся массы. Конец потока, близко подходящий к морю, состоит из беспорядочно наваленных обломков той же породы. Представляет ли эта похожая на поток лавы андезитовая или трахитовая масса продукт самых древних извержений Авачинского вулкана, -- остается, конечно, открытым вопросом, во всяком случае, она очень близко подходит к подошве этого вулкана.


За исключением андезитовых высот Меженной, вершина которой образуется красноватой и даже несколько пористой породой, берега от деревни Авачи до внутренних частей Раковой губы состоят большею частью из вышеназванных, богатых кремнеземом слоистых пород, многократно нарушенных, почти все зеленоватых и варьирующих от яшмы до хлоритового сланца. На Шестаковской, напротив, выходит плотный, совершенно темно-серый, глинистый сланец, прорезанный многочисленными прожилками белого кварца. Еще далее по этой горе, описываемая порода становится все более тонкосланцеватой, но остается с теми же кварцевыми прожилками. Местами отделяются тонкие плитки, имеющие 3 -- 4 фута поверхности, но большею частью согнутые и сжатые с боков. На поверхности плиток часто замечается бурая окраска от окиси железа.


Главное направление падения этих слоев можно определить SSW 20°. Слои же Никольской и Сигнального мыса, напротив, падают почти в противоположном направлении, и я очень склонен думать, что как пласты глинистого сланца на Шестаковской Пади, так и зеленые, проникнутые кремнеземом и метаморфизированные слои Никольской первоначально составляли одно целое и лежали здесь горизонтально. Далее я предполагаю, что благодаря какой-то катастрофе эти горизонтальные слои посередине треснули и опустились, дав начало обращенным друг к другу пологим склонам, из которых на восточном теперь расположен город. Средняя же впадина залита не большой, но глубокой Петропавловской бухтой. Итак, здесь образовалась долина с пологими боками, середина которой занята не большим, но глубоким заливом; в то же время головы слоев, образующих Шестаковскую Падь и ныне изолированную Никольскую гору, круто поднялись у первых -- на восток, у вторых -- на запад. Далее, быть может, не лишено основания предположение, что главный толчок имел место ближе к Никольской. Такое предположение основывается на том, что на более удаленной Шестаковской глинистые сланцы остались менее изменеными и только прониклись многочисленными кварцевыми прожилками, между тем как слои Никольской вполне метаморфизированы: кварцевые массы инфильтрировали здесь всю породу, сообщив ей, быть может, благодаря принесенным окислам меди, зеленый цвет и, дико перепутав слои, оставили лишь едва узнаваемую слоистость. Вся внешность этих слоев, а равно и близлежащие извержения андезита, образующие Меженную гору, более чем ясно указывают на такую катастрофу. Точно так же напрашивается предположение, что естественный мол (Кошка), лишь на несколько футов поднимающийся над водой и замыкающий Петропавловскую бухту с юга, представляет дайк, образовавшийся во время той же катастрофы. Благодаря большей прочности составлявшей его породы, этот дайк, немало содействовавший метаморфозе целого, мог противостоять последующим опустошительным процессам успешнее, чем разрушенные, легче выветривающиеся слои, прорезанные им.


Направляясь к югу от Петропавловска, мы встречаем выход слоистой, богатой кремнеземом породы, затем приобретающей более массивный характер. Можно сказать, что это конгломерат, состоящий из богатой кремнеземом породы. Далее следуют сильно нарушенные и перепутанные слои красноватой, стекловатой яшмовидной породы, а еще далее эта порода становится совершенно светло-серою, проникается белыми кварцевыми жилами и обнаруживает на зальбандах зеленый налет окиси меди. У Соленого озера находится совершенно та же порода, что и у Сигнального мыса. Затем у Медвежьей наблюдается местами тонкий, местами грубый конгломерат, который состоит из красноватых, буроватых и разного рода серых, светло пятнистых обломков, сцементированных серым и желтоватым, похожим на песчаник, туфом.


На Богородской наблюдается совершенно разрушенная порода, представляющаяся то более похожей на хлоритовую, то на серпентинную, но, во всяком случае, весьма богатая кварцем и окремнелая. Рядом с этой породой находится другая -- черная, также весьма богатая кремнеземом и испещренная белыми точками; последняя большею частью выветрилась и распалась.


Берег у Стрелки состоит из той же слоистой, совершенно проникнутой кремнеземом зеленоватой породы, как и на Никольской. Еще далее, простираясь в глубь Раковой губы, встречаются лишь конгломераты, образуемые самым разнообразным материалом из числа уже переименованных пород.


Эти совершенно разрушенные массы составляют здесь границу участка, в котором древневулканические извержения действовали на ранее здесь находившуюся осадочную формацию, метаморфизировав последнюю до неузнаваемости ее возраста. Начиная отсюда, по всему юго-восточному и юго-западному берегу Авачи непрерывно проходят следы воздействия друг на друга различных, более старых и новых вулканических пород: в самом диком беспорядке здесь появляются вертикальные жилы, изверженные массивы, особенно же громадные скопления всякого рода продуктов разрушения, начиная с самых тонкозернистых конгломератов и брекчий и кончая самыми грубыми. Мы встречаем то тонкий, даже слоистый песчаник из вулканического пепла, то включенные в этот песчаник закругленные и угловатые обломки всякой величины, даже целые глыбы. Твердые, плотные базальтовые и трахитовые массы перемежаются здесь с выветрившимися и распавшимися. Реже встречаются пористые или образовавшиеся из застывших потоков массы. Все последние, однако, представляют, по-видимому, самые новые из изверженных образований и большею частью не отличаются от лав.


Эта интенсивность вулканических процессов не могла не вызвать сильной разорванности всего берега. Обе высокие, большие скалистые массы, отделяющие Раковую и Таринскую губы от Авачи и первоначально, при образовании последней, несомненно, составлявшие два острова, ныне, соединившись при помощи обломочного материала с берегом, превратились в полуострова. Скалистый остров у Таринской губы соединился с берегом посредством очень низкого, состоящего из дресвы перешейка, среди которого осталось еще маленькое озерко; скалистая же масса, выходящая из моря у Раковой губы, примкнула к берегу в том месте, где теперь наиболее сближаются губы Кожевинская, идущая с востока, и Изменная, идущая с запада. В настоящее время между ними обеими на песчаном и щебневом грунте находится не очень высокая ягодная тундра, с обеих сторон ограниченная высокими, крутыми скалами. Особенно крутой утес выступает к северу, т. е. со стороны прежде бывшего здесь острова. Этот утес состоит из очень прочной, богатой кремнеземом, массивной породы темно-буро-серого цвета со светлыми точками -- породы, играющей, по-видимому, очень важную роль во всех здешних конгломератах.


Но еще сильнее проявляется разорванность берегов в самом входе в Авачинскую губу. Быть может, трещина, образовавшаяся в высоких скалах благодаря землетрясению, благоприятствовала первоначально вторжению воды и дала, таким образом, первый толчок к образованию этих Дарданел. А раз проложена была дорога, то напор волн должен был в скором времени образовать пролив. Оба берега представляют одни и те же горные породы и каменистые образования, но как бы оторванные друг от друга: с обеих сторон мы находим многочисленные высокие и крутые скалистые мысы, направляющиеся навстречу друг другу. Множество одиноко выходящих из моря скал -- обломков разрушенной и размытой суши -- красноречиво свидетельствуют о борьбе вулканических сил сперва между собою, а затем -- с водой. Таковы Три Брата, Изменный камень, Бабушкин камень и возле него утес, образуемый конгломератом и имеющий форму гриба, далее скалы у островов Старичкова и Топоркова, наконец, выдающиеся из моря рядом с последним настоящие каменные ворота.


Объезжая вокруг Ракового полуострова, горы которого отличаются совершенно явственными коническими или закругленными формами, я встретил друг за другом месторождения следующих пород. В самом конце Раковой губы наблюдался тонкий конгломерат, в котором выделились гнезда блестящей водной окиси железа. Рядом выступала туфообразная, темная, похожая на песчаник порода с небольшим падением на север; среди явственных ее слоев замечались шаровые, концентрически-скорлупчатые отдельности. Затем на обширном протяжении следовали грубые конгломераты. На небольшом скалистом выступе я наблюдал массивную, темную, базальтовидную породу, а на самом конце его -- красноватую, несколько пористую породу с прожилками кварца. При входе в Кожевинскую находится большое скопление конгломерата, а в самом конце бухты -- изверженная массивная порода, образующая частые, несколько изогнутые столбчатые отдельности и отличающаяся светло-бурым цветом и землистым изломом. От мыса Липунского до Ракового Маяка берег опять состоит только из конгломератов, если не считать включенных в них горизонтальных слоев того же туфового песчаника, о котором уже шла речь выше. При этом песчаник и здесь, внутри слоев, содержит концентрически-скорлуповатые отдельности. Особенный интерес представляют здесь находимые в небольшом количестве отпечатки листьев, принадлежащих двусемянодольным растениям. Эти разрозненные слои темной обломочной породы проходят совершенно горизонтально среди следов страшного разрушения, произведенного изверженными массами, а местами содержат даже, как сказано, довольно явственные отпечатки листьев. Все это наводит на двоякого рода предположения: или подводные извержения отлагали здесь самые тонкие продукты разрушения, или в воду падал густой дождь пепла. Во всяком случае, действие вулканических сил не могло застать в этом месте горизонтальных слоев какой-нибудь осадочной формации, иначе в этом хаосе слои не могли бы остаться горизонтальными.


На мысе Усовском выступает в виде толстых узловатых столбов массивная изверженная порода. Столбы разделены горизонтальными поверхностями так, что при этих поверхностях вертикальные очертания столбов представляют перехваты. Описываемая порода, по-видимому, базальтовая, почти черного цвета, необыкновенно прочна и во всей рассматриваемой местности играет весьма важную роль. Так, эта порода тянется по всему берегу до маяка и затем, со стороны открытого моря, до устья Калахтырки, являясь то в виде масс, то в виде жил самой различной мощности. Почти всюду она покрыта грубыми и тонкими конгломератами, которые кое-где прорезывает или нарушает. Даже в тех местах, где колоссальные скалистые стены состоят из конгломератов и из новых пород, сцементированных из обломков, -- даже и в таких местах описываемая черная прочная порода все-таки выступает в самом низу, у моря, или образует простирающиеся в воду рифы и утесы.


Мысы Черёмовский и Изменный оба состоят из конгломератов, нередко похожих на швейцарский Nagelflue. В обоих местах конгломераты прорезаны мощными жилами базальта, а местами встречаются и здесь небольшие горизонтальные слои уже упоминавшегося более или менее прочного темного туфового песчаника.


На мысе Изменном базальт часто принимает несколько ступенчатый вид, благодаря массам, отделяющимся перпендикулярно направлению базальтовых стен, особенно при наклонном направлении последних. Таков характер берега до мыса Лагерного, многочисленные рифы которого простираются навстречу рифам противоположной стороны, идущим от мыса Бабушкина, и опять, таким образом, более чем ясно указывают на прежнюю связь обоих берегов. Здесь показывается тонкослоистая порода, слои которой стоят на головах и очень похожи на красноватую обожженную глину, а под этой породой, равно как и на морских рифах, опять выступает базальт. От мыса Лагерного до отдаленного маяка тянутся в полном беспорядке конгломераты, туфы, разбитые слои разных обожженных глинистых сланцев, выветрившиеся и распавшиеся массы. Все это прорезано многочисленными, почти вертикальными дайками базальта, достигающими мощности 4 -- 5 сажень. На самих скалах маяка такой отвесный колоссальный дайк прорезывает массы конгломерата; здесь наблюдаются также следы красноватой пористой лавы. Среди выветрившихся пород в описываемой местности нередко встречались халцедоны и следы цеолитов. Поверхность базальта нередко представляется выветрившейся и имеет вид очень тонкого светло-бурого слоя. Внутренние же части породы очень темного серого цвета, тверды и прочны.


Утесы Три Брата с их рифами и камнями направляются навстречу рифам и камням противолежащего мыса Станицкого, что, несомненно, свидетельствует о прежнем соединении обоих мысов. Рифы обеих сторон настолько сближаются, что между ними остается лишь очень узкий фарватер.


Весь противоположный берег прохода в Авачу представляет то же строение, почему я могу не повторять здесь перечня пород. Здесь все встречаются те же конгломераты, туфы и те же грандиозные базальтовые дайки. Я желал бы только обратить внимание в особенности на тот факт, что на мысе Бабушкином в одном месте опять показывается красноватая пористая лава. Утесистый и гористый полуостров, отделяющий Таринскую губу от Авачи, состоит также из весьма сходной породы. Только мыс Артушкин, т. е. самый конец этого полуострова, представляет более сходства с противолежащими мысами Козаком и Кутхой, к рассмотрению которых я и перехожу теперь.


Здесь можно сопоставить все, касающееся небольшого полуострова, который находится между Таринской бухтой и устьем Паратунки.


Полуостров этот состоит из гор с закругленными вершинами и со стороны его, обращенной к Таринской губе, на не особенно высоких береговых скалах наблюдается выход весьма прочной, черной и блестящей породы. Она до того переполнена продолговатыми или многоугольными кристалликами светлого серо-желтого стекловатого полевого шпата, что темная основная масса и светлые кристаллики являются почти в одинаковом количестве, и порода издали кажется серою. Вблизи она представляется темной и порфировидной и при ударе раскалывается подобно стеклу. Описываемая порода выходит массивами и извержена, по-видимому, под большим напором и с большою силою как бы из узкой щели в виде тесно стоящих столбов. Столбы имеют от 1 до 6' в поперечнике и разбиты горизонтальными поверхностями, находящимися в неравном расстоянии друг от друга. Некоторые выветрившиеся части образуют почти плитовидные отдельности, в других -- из черной основной массы яснее выступают кристаллы авгита и роговой обманки. Идя от Таринской губы к мысу Козаку, мы сперва встречаем эту, по-видимому, трахитовую породу. Затем, приблизительно на середине пути и на протяжении около ста сажень, порода эта подостлана конгломератом и является, таким образом, в виде покрова, сохраняя, однако, при этом столбчатый характер. Еще далее -- конгломерат приобретает все большую мощность и, наконец, занимает всю высоту берега, образуя его затем до Паратунки. Большой, одиноко выходящий из моря утес Козак-Камень, стоящий перед мысом того же наименования и имеющий в вышину до 50', также составляет громадную глыбу конгломерата, теперь сильно размытую прибоем волн. Главную роль среди этих продуктов разрушения играют пористые красноватые лавы. Более тонкие продукты их распада составляют вместе с тем цемент для более крупных, заключенных в конгломерате обломков и глыб; при этом, чем крупнее обломки, тем рыхлее становится весь конгломерат.


На всех прочих берегах, со включением мыса Артушкина, встречаются более или менее все те же породы, продукты разрушения которых, главным образом, и образуют эти берега. Мне остается только обратить внимание еще на два пункта, представляющие некоторые особенности.


Во-первых, следует упомянуть о мысе Кутха, находящемся в Таринской губе, против мыса Артушкина, и имеющем до 60' высоты. Здесь выходит в виде массивов изверженная красно-бурая, несколько пористая вулканическая порода, переполненная мелкими кристаллами авгита и покрытая конгломератом из обломков все той же породы. Эта вулканическая порода прорезана почти совершенно вертикальными жилами, мощность которых равна 6 -- 10 футам. Жилы состоят из темно-серой, очень прочной, трудно разбивающейся породы, истрескавшейся перпендикулярно к зальбандам, где она принимает буроватый цвет. Темно-серая, мелкозернистая основная масса переполнена мелкими, белыми, блестящими зернышками цеолитов, достигающими величины горошины и в этих случаях приобретающими характер шпата. На буроватых выветрившихся частях эти зернышки становятся матовыми и желтоватыми.


Наконец, остается еще рассмотреть небольшой, но интересный островок Хлебалкин, находящийся в Таринской губе между мысами Кутхой и Артушкиным. Этот скалистый островок тянется с востока на запад и в этом направлении имеет не менее 1/4 версты в длину; ширина его приблизительно вдвое меньше и наибольшая высота над уровнем воды не более 20 -- 25'. Почти со всех сторон Хлебалкин окружен рифами и мелями, состоящими из очень крупного галечника. Особенного внимания заслуживает низкая коса, состоящая из щебня и песка и направляющаяся к западу -- в сторону материка. Подводное продолжение ее населено бесчисленными раковинами Mytilus, иглокожими и ракообразными. Более значительная глубина у берега, именно сажень 10--12, встречается только с юга, со стороны Таринской губы. В более высоких своих частях остров отчасти порос хорошей травой и одинокими березами. Хлебалкин -- чисто нововулканического происхождения. Юго-западный его край в том месте, где он так круто падает в глубину моря, состоит из беспорядочно наваленных обломков прочной и очень мелкозернистой породы шоколадного цвета. Однако чем более проникаем мы в глубь этого хаоса, тем рассматриваемая порода становится цельнее и, наконец, представляет сплошное, хотя покрытое трещинами, образование. Основная масса ее переполнена почти микроскопическими блестками какого-то, похожего на серный колчедан, минерала. Северо-западная часть острова состоит из весьма пористых красных и серых застывших лавовых потоков. При этом часто одни из больших темных каменных валунов как бы залиты в красную массу, другие же представляются лишь с поверхности покрасневшими. Эта лава выдавлена изнутри, по-видимому, со страшной силой и в виде густой жидкости через сравнительно очень узкие отверстия. На такое предположение наводит множество длинных кусков лавы, имеющих до 1/2 фута в поперечнике и даже завитых наподобие веревки или спирально. Куски эти лежат свободно разбросанные или же наполовину выдавленные из породы, выдаваясь оттуда только своими концами.


Быть может, не лишено вероятия и то, что извержение, поднявшее и образовавшее остров, имело место под водой. Выступавшая в жидком виде лава (допущение этого состояния агрегации имеет за себя достаточно данных), по-видимому, очень быстро, под влиянием охлаждения, приняла консистенцию густой жидкости. Без этого сгущения было бы трудно себе представить образование более или менее стойких форм вышеописанного рода. В пользу того же предположения о подводном извержении говорит еще и то обстоятельство, что покрасневшая лава преимущественно встречается на поверхности, и этот, часто яркий, цвет может быть приписан быстрому окислению частичек железа, содержавшихся в лаве, под влиянием внезапного соприкосновения их с водою. Как бы то ни было, остров Хлебалкин представляет единственное место в Аваче, где, несомненно, имело место вулканическое извержение с потоками лавы. Эти новейшие вулканические извержения оставили затем многочисленные следы на мысе Кутха и, наконец, весьма слабые -- в Раковой губе, у Дальнего маяка и у мыса Бабушкина. Но в этих местах никаких следов протекания лавы, за исключением разве пористого характера породы, не наблюдается. На Хлебалкином, напротив, мы встречаем настоящие застывшие потоки лавы, и здесь, следовательно, совершилось настоящее извержение.


Итак, обзор распространения и взаимного отношения горных пород по всей Аваче в главных чертах может считаться законченным. Мы видим здесь громадное поле разрушительной деятельности вулканических сил: созидалось здесь мало, а, напротив, много ниспровергалось, изменялось. Вообще, вся Авача вполне производит на меня впечатление одного кратера обвала. Базальты, андезиты и трахиты действовали здесь разрушающим и разрыхляющим образом -- частью на осадочные породы, частью друг на друга. Наконец, оставив за собою изорванные и опустошенные берега, они большими массами погрузились в глубину, откуда навстречу им выступили на дневную поверхность немногочисленные рассеянные излияния лавы.


На северо-востоке поднимаются в недальнем расстоянии мощные вулканы Коряка и Авача, на юго-западе -- также мощная и близкая Вилючинская сопка. Посередине этой группы вулканов лежит Авачинская губа. Следовательно, не было бы ничего удивительного в том, что поблизости от таких сильных вулканов произошли более или менее обширные провалы. В самой Камчатке можно было бы, пожалуй, привести еще несколько явлений такого рода. Курильское и Кроноцкое озера, оба также окруженные высокими и значительными вулканами, представляют, вероятно, подобные же провалы, но только еще гораздо больших размеров. Так, Кроноцкое озеро по меньшей мере вдвое больше Авачинского залива. Таково же, вероятно, происхождение некоторых других меньших озер, находящихся среди вулканических конусов, например Харчинского.


Эти три больших кратера обвала лежат приблизительно в равных расстояниях друг от друга, среди многочисленных погасших и деятельных вулканов, проходящих по всей Камчатке от северо-востока на юго-запад, следовательно, по направлению общей главной вулканической трещины.


Старинная камчатская легенда, быть может, не без основания приводит в связь возникновение двух из этих озер с образованием новых вулканов. По этой легенде Шивелюч поднимался прежде там, где теперь волнуется Кроноцкое озеро. Точно так же вулкан, образующий ныне вулканический остров Алаид, прежде действовал в Курильском озере, а затем, оставив здесь свое сердце, перешел на новое место в море. Это сердце вулкана -- и теперь еще одиноко стоящий в озере утес -- воспевается в легенде и составляет, быть может, образование, аналогичное острову Хлебалкину в Авачинской губе.


Если допустить такие провалы и понижения рядом и одновременно с вулканическими поднятиями, то в настоящем случае, быть может, уместно также предположить, что поднятие более древних, теперь погасших вулканов, Коряки и Вилючинской, состоялось одновременно с образованием андезитов, базальтов и трахитов Авачинской губы. Окончательный же провал и, следовательно, образование самой теперешней губы, сопровождавшееся извержениями лавы, главным образом у Хлебалкина и в ближайших к нему местах, вероятно, находится в прямой связи с поднятием еще и ныне деятельной Авачинской сопки.


3) Экскурсия на Авачинскую сопку в октябре 1851 г.


30 сентября, уже поздно ночью, я вернулся из своего плавания вокруг Авачи и на следующий день узнал, что утром 1 октября в губернаторском саду откроется всеобщая выставка овощей.


Погода была очень хорошая, и с раннего утра стали съезжаться из деревень камчадалы со своими запасами овощей. В Петропавловске также замечалось большое оживление среди обывателей: всякий старался выбрать наилучшие продукты своего огорода, чтобы явиться с ними на состязание. Это была первая выставка такого рода в Камчатке, а потому жителей влекло любопытство, к которому примешивалась жажда наживы: Завойко объявил, что за лучшие овощи будет выдаваться премия в размере 5 рублей. Еще прошлой зимой из Петербурга были присланы хорошие семена для посева, щедро всем раздававшиеся, причем по желанию можно было получить и всякого рода практические наставления. Таким образом, обыватели уже несколько месяцев готовились к этой выставке и сеяли, и сажали в ожидании ее. Тем понятнее нетерпение, с которым население ждало окончательного результата всех этих работ.


Многолюдная толпа окружала место выставки, заваленное действительно прекрасными овощами, когда, наконец, явился в качестве председателя жюри Завойко, и началась оценка выставленных предметов. Мерилом достоинства экспонатов служили мера и вес продуктов. Эксперты с весами в руках выискивали наилучшие овощи, из которых награждены были пятирублевыми премиями нижеследующие:


Хрен -- 14 фунт. 24 золот. (1 1/2 фута длины, 5 дюймов наибольшей толщины).


То же -- 12 " (2 фута длины, 3 дюйма в самом толстом месте).


Кочан капусты -- 7 "


Репа -- 7 " 20 золот.


Кольраби -- 11 " 48 "


Морковь -- 4 " 41 "


Свекла -- -- " 90 "


Картофель -- 1 " 3 "


Очевидно, насколько важно развитие огородничества в стране, где население пользуется лишь в очень скудной мере растительною пищей, так полезной для здоровья, и меры, принятые в этом направлении Завойко, дали немаловажные результаты. Решено было отныне устраивать выставку овощей ежегодно 1 октября, а также, по возможности, распространять по всей Камчатке необходимые для посевов материалы. Обыватели были очень довольны своими успехами, и все задавались благими намерениями на будущее время. Особенно хорошо уродились овощи в Петропавловске, где сделаны были такие запасы, что мы положительно роскошествовали всю зиму. Капуста, картофель и всякого рода корнеплодные растения, по-видимому, произрастали здесь особенно хорошо. Напротив, все стручковые растения, как горох, бобы, чечевица, совершенно не принимались даже на образцовых огородах губернатора.


Мне кажется, что главная причина этой неудачи заключается в бедности здешней почвы известью. Еще прежде мне бросилось в глаза, что даже морской горох (Pisum maritimum) в Камчатке встречается редко, да и то лишь там, где волны случайно выбросили на берег более или менее значительное количество морских раковин, которые, распавшись и измельчившись от многолетнего действия воды, как бы обратились в одну из составных частей почвы. Ввиду таких соображений, в эту осень собрано было большое количество раковин, истолченных затем в порошок и в таком виде употребленных для удобрения почвы на нескольких грядках губернаторского огорода, причем предполагалось в следующую весну повторить опыт с горохом и бобами. Результат вышел поразительный: на следующий год, можно сказать, получился настоящий урожай этих растений. Как кажется, известь совершенно не участвует в геологическом строении Камчатки, по крайней мере мне нигде не удалось найти известковых пород.


На следующий день, т. е. 2 октября, я имел удовольствие занять свою новую квартиру. Эта была отдельно расположенная комната в доме матроса Белокопытова, из которой открывался чудный вид на бухту и на Вилючинскую сопку, находящуюся по другую сторону губы и далеко выдающуюся над всеми береговыми горами. Наконец-то у меня был свой угол, которым я мог пользоваться один! Наконец-то я избавился от так надоевшей мне совместной жизни и получил возможность без помехи заниматься своим делом! Я устроился очень быстро, потому что имел в виду еще этой же осенью совершить восхождение на Авачинскую сопку, следовательно, нельзя было терять времени. Но отсутствие подходящего случая и затруднение найти хороших спутников задержали меня, к сожалению, настолько, что я мог уехать лишь 5 октября.


В этот день рано утром выпал первый снег, очень скоро, однако, растаявший на солнце, поэтому я все-таки отправился в путь, хотя и беспокоился насчет путешествия в более высоких частях вулкана.


Рано утром я с казаком Томским отправился в лодке в деревню Авачу, куда мы и прибыли уже около 10 часов. Это поселение расположено очень близко от берега бухты, между морем и маленьким лиманом, в который впадает один из рукавов р. Авачи, на так называемой кошке, т. е. на прибрежном образовании, весьма частом при устьях камчатских рек. Кошки, в сущности, представляют очень низкие береговые дюны, состоящие из щебня и песка, которые наносятся реками, а затем действием волн выбрасываются и сбиваются в плотные образования. Таким образом возникают низкие, большею частью совершенно лишенные растительности дюны, тянущиеся впереди устьев рек и озер. Авача не составляет старокамчадальской деревни, а основана только в конце прошлого века для поселения ссыльных. Она состоит из немного запущенных, беспорядочно разбросанных домов, без деревьев и тени. Множество голодных собак бродят вокруг довольно многочисленных вешал для сушки рыб, а в воздухе стоит отвратительное зловоние от их гниющих остатков. Вся деревня, заселенная смешанным населением, носит на себе отпечаток бедности и запущения. Собственно старокамчадальская деревня Авача сокращенно называется теперь Старым Острогом и лежит 25 верстами выше на р. Авача.


Для поездки к этому Старому Острогу можно было достать только двух лошадей, которыми я и воспользовался. Дорога к цели нашего путешествия идет через 15 небольших возвышенностей, состоящих из глубокого слоя перегноя и в теплое время года покрытых роскошной растительностью. При нашем же проезде почва была усеяна лишь частыми засохшими остатками этой растительности, которые, в свою очередь, служили материалом для новых слоев плодородной земли. Кроме того, эти более возвышенные места сплошь поросли березой (Betula Ermani), здесь корявой и образующей лишь редкий лес. Местами виден был подсед, но уже безлистный. Из составляющих его пород особенно бросался в глаза кедровник (ползучий кедр). Каждое из поросших березой возвышений прорезано было небольшим ручьем. Все ручьи начинаются у подошвы Авачинской сопки и впадают в реку Авачу. По берегам этих ручьев, большею частью несколько болотистым, рос ветловник -- красивый высокоствольный вид вербы, который вместе с камчатским тополем, чащами шаламайника, выше человеческого роста сладкой травой и т. п. часто составляет украшение речных берегов в Камчатке.


Фауна тут, по-видимому, очень бедная: единственное живое существо, встреченное нами, была большая птица из куриных, очень похожая на глухаря и носящая здесь это название, но только несколько меньших размеров, чем ее родич в России.


Дорога шла параллельно р. Аваче, но в нескольких верстах от нее. Выехав же из леса, мы внезапно очутились в виду реки и Старого Острога, лежащего на противоположном берегу ее. Здесь мы переправились поздно вечером на лодках, лошади же плыли за нами. В Остроге мы встретили радушный прием в доме тойона Машигина.


Старик Машигин был очень опытный знаток местности и охоты в восточных горах, и к нему поэтому часто обращались в тех случаях, когда приходилось путешествовать в этой части страны. Но еще в Петропавловске меня предупредили, что я должен очень осторожно изложить ему свои планы, а особенно же ни единым словом не касаться истории его молодости, иначе он неумолим. Дело в том, что, желая избавиться от податей и других повинностей, он, еще молодым человеком, вместе со своей молодою женою бежал с места своей родины и, пропав для всех, жил в горах охотой и рыбной ловлей. Один только человек из родни беглеца, на молчаливость которого вполне можно было положиться, знал место проживания Машигина и служил ему поставщиком припасов, а также скупщиком охотничьей добычи. Наскучив, наконец, такой жизнью, Машигин спустя 10 лет опять появился, уплатил числившуюся за ним недоимку, получил прощение от губернатора и вскоре был избран своими односельцами в тойоны (старосты). Но воспоминание о бегстве на всю жизнь осталось для него больным местом. За очень обильным ужином, состоявшим из жареных уток, лососины и картофеля, старик подсел ко мне и старался разузнать, куда, собственно, я направляю свое путешествие. Я принужден был высказаться и тотчас же заметил, что старый охотник стал несловоохотлив, а затем, после некоторой паузы, он формально выбранил меня за то, что я думаю еще о восхождении на вулкан в это время года. Такое путешествие можно предпринять в июле, самое позднее -- в августе, теперь же оно невозможно; да к тому же все лошади на дальнем пастбище, где только еще и можно достать корму, поэтому на следующий день и думать нечего о путешествии. После долгих переговоров и некоторых обещаний мне удалось, наконец, уговорить старика. Решено было, что он, насколько возможно, будет сопровождать меня 7 октября, пока же мы расстались до утра.


6 октября стоял очень хороший день. Когда рассеялся утренний туман, на северо-восточной стороне горизонта открылся величественный горный ландшафт. Зубчатый кряж, казавшийся почти как ряд старых, не очень высоких кратеров, тянется с северо-запада на юго-восток, начинаясь далеко внутри местности, известной здесь под именем сердца Камчатки, т. е. области истоков рек Авачи, Камчатки и Быстрой. В том же направлении, вплотную прилегая к этому кряжу, возвышается Коряцкая сопка, а рядом с нею -- Авача со своей дополнительной вершиной -- Козельской сопкой; последняя, в свою очередь, как менее высокая, представляется старым краем кратера Авачи и, замыкая этот ряд гор, опускается к морю.


Коряцкая, или Стрелочная, сопка -- прекрасный, немного лишь притуплённый конус в 11500' вышиной. Он опускается на северо-запад по направлению к зубчатому кряжу несколько круче, чем со стороны Авачи. Но верхний край кратера, как кажется, опускается немного ниже с этой стороны. Особенно великолепный вид представляют колоссальные продольные ребра Коряцкой сопки, спускающиеся очень правильно по всем сторонам от верхнего края к подошве горы. Эти мощные острые ребра представлялись в виде больших, направленных к вершине горы, подпор и казались почти черными на белом фоне сопки, уже несколько покрытой снегом. За все время своего наблюдения я ни разу не замечал каких бы то ни было следов деятельности описываемого вулкана. Я не мог также найти указаний об этом у других путешественников. Но старик Машигин, напротив, уверял меня, что от времени до времени из кратера выходит немного дыма.


Авачинская сопка поднимается с несравненно более широкого основания и достигает высоты лишь 8700'. Она испытала, по-видимому, не менее двух больших катастроф. В первый раз эта гора, также отчасти ребристая в своих нижних отделах, вследствие провала уменьшилась почти до половины первоначальной высоты, оставив лишь обширный кратер с очень высоким краем -- Козельскую (высота более 5000'). Затем в этом обширном кратере обвала гора снова восстановилась за счет потоков лавы и изверженных масс, но новообразование шло преимущественно с северо-запада, часть же старого кратера (Козельская) осталась далеко к юго-востоку. После того произошел второй провал; вулканическая деятельность опять повела к образованию конуса в этом втором, гораздо меньшем, кратере обвала. При основании обе сопки совершенно сливаются в одну гору; только на высоте Козельская, этот старый обломок прежнего кратерного края, поднимается в виде отдельного образования, что и подало повод к ошибочному взгляду, будто она представляет самостоятельный вулкан.


Если по линиям падения самых древних оснований частей Авачи реставрировать весь древний конус, каким он являлся, вероятно, первоначально, то получается горный исполин, далеко превышающий высоту Коряцкой сопки. С этим вполне согласуются также показания старика Машигина. Он рассказал мне о страшном происшествии, имевшем место приблизительно 25 лет тому назад. Авачинская сопка, прежде гораздо более высокая, чем Коряцкая, внезапно провалилась при страшнейшем треске и сильных подземных толчках. Солнце затмилось, на обширном пространстве выпал сильнейший дождь пепла, образовавший такие мощные слои, что всю траву засыпало, кусты пригнуло к земле, а ветви дерев сломились. Огненные столбы поднимались высоко к небу и изливались колоссальные потоки лавы. Это извержение совпадает, по-видимому, с тем, которое произошло в 1828 г. и о котором сообщают Китлиц {F. H. v. Kittlitz, Denkwürdigkeiten einer Reise nach dem russischen Amerika, nach Mikronesien und durch Kamtschatka, Gotha, 1858.} и Эрман {Adolph Erman, Reise um die Erde. Bd. 3, Berlin, 1848.}. Эрман (т. 3, стр. 76) приводит даже метеорологический журнал бывшего губернатора Камчатки Станицкого, в котором буквально сказано: "17-го апреля (нов. ст.) 1828 г., в 8 часов утра, при слабом юго-западном ветре земля покрылась сажей и пеплом; около 10 часов 30 минут утра вся юго-западная часть горизонта была так темна как в полночь, а воздух наполнился сильно пахучими серными парами". Далее: "12-го июня (нов. ст.), в 7 часов утра, слышен был шум, подобный грому, и вскоре затем распространился невыносимый серный запах, откуда я и заключил, что Авачинская сопка лопнула".


Машигин утверждал, что Козельская существовала уже до этого извержения, очевидцем которого ему пришлось быть, поэтому нужно допустить, что вышеупомянутый второй провал последовал в 1828 г. Образование же Козельской относится к первой, гораздо более древней катастрофе. Точно также следует считать с 1828 г. начало постепенного восстановления теперешнего конуса, выдающегося над остатками старого кратера.


Далее Машигин сообщил мне, что до последнего извержения, еще будучи высокой горой, Авача действовала очень слабо, выпуская только небольшие облака пара. После же извержения, напротив, вулкан постоянно обнаруживал более интенсивную работу, отчего и заслужил у местных жителей название Горелой сопки.


Я сам тоже никогда не видал этой горы недеятельною. Напротив, мне нередко приходилось наблюдать очень большие клубы пара, выходившие из кратера. Между прочим, и сегодня усиленная деятельность вулкана обнаруживалась значительным выделением пара.


Машигин с сожалением рассказывал о том, как сильно изменилась гора после описанной катастрофы. Особенно чувствительно было полное уничтожение участков, где прежде была прекрасная охота на диких баранов (Ovis argall). Все богатые пастбища с обильной и мощной альпийской растительностью пропали, животные, понятно, ушли. Бараны, соболи, сурки и дикие олени прежде водились там в изобилии, и всякая охота за ними доставляла богатую добычу. Теперь все мертво, и даже сам рассказчик не может ориентироваться как следует в этом хаосе новообразований. Исполинские глыбы, мощные слои пепла, глубокие трещины и обширные потоки лавы занимают в настоящее время места, где прежде были мягкие ковры из сочных трав. Охота теперь возможна лишь на Коряцкой сопке, которая не была тронута катастрофой, но и здесь она стала гораздо менее добычливой благодаря обильному выпадению пепла. В настоящее время охотник, желающий добыть баранов, должен отправиться к сердцу Камчатки (Камчатская Вершина), т. е. к истокам рек Авачи и Камчатки и к Ганальским Вострякам, -- туда ушло большое количество благородной дичи.


Как и в других местах Камчатки, охота и рыбная ловля сосредоточивают на себе все интересы здешних жителей. Это вполне объясняется тем, что земледелие представляется здесь почти невозможным, и что, следовательно, населению остается прибегать, главным образом, к названным промыслам. Побочное и, как мы видели в Петропавловске, небезуспешное занятие жителей заключается в огородничестве. Остается еще пожелать, чтобы скотоводство достигло здесь большего процветания, потому что эта отрасль хозяйства обещает, по-видимому, очень много для будущего всей страны.


Старый Острог расположен очень хорошо, на удачно выбранном месте, и к тому же лежит очень живописно на красивой реке. Рыбная ловля здесь весьма обильна, а близлежащие охотничьи участки изобилуют дичью. Четыре дома, составляющих поселение, заняты почти исключительно семейством Машигина, потому что его три сына со своими семействами живут здесь же. Все, по-видимому, процветает под патриархальным управлением опытного старика. В домах, хорошо содержимых, бросаются в глаза порядок и чистота. Все производит впечатление полного благосостояния и гостеприимства. Так, за едой меня угощали всевозможными вкусными яствами, и я мог убедиться таким образом, что обитатели острога не только разумно пользуются дарами природы, но и еще не пренебрегают скотоводством и огородничеством. В числе подававшихся блюд было, между прочим, и одно чисто камчатское, с которым мне более чем хорошо пришлось познакомиться впоследствии: клубни Fritillaria Sarana в вареном и печеном виде, напоминающие картофель, только, пожалуй, послаще.


Благодаря камчадальской флегматичности мы были готовы к путешествию лишь около 8 часов утра 7 октября. Опять переправившись в лодках через реку, мы нашли на левом берегу ее четырех лошадей, на которых и поехали верхом (Машигин взял еще с собой помощника). Дорога пошла редким березовым лесом в восточном и северо-восточном направлении среди высокой, но уже засохшей травы, по местности, большею частью совершенно плоской и постепенно поднимающейся в гору. Нередко мы пользовались здесь медвежьими тропами, которые составляют наилучшую дорогу через труднопроходимые места и, следовательно, прямую противоположность знаменитого торгового пути Американской Компании между Якутском и Аяном. Мы переправились вброд через несколько небольших горных ручьев, текущих с сопки и принадлежащих к системе р. Авачи. Сперва мы перешли через Первую Мутную, впадающую прямо в Авачу. Затем, продолжая ехать лесом, который по мере подъема в гору становился все мельче и слабее, мы должны были пересечь несколько ручьев, впадающих в Пинечеву, довольно значительный левый приток Авачи, который, начинаясь на Коряцкой сопке, течением своим образует большую дугу. Эти ручьи были: Вторая Мутная, Кирилкина и Светлый Ключ. Здесь, по берегу последнего, тянется высокоствольный тополевый лес, который рубят зимою и затем сплавляют по Аваче для построек в Петропавловске. Здесь же была выстроена юрта для защиты рабочих от зимних вьюг. Для построек в этой местности пользуются высокими, стройными стволами тополя и ивы (ветловины) и даже более прямыми стволами березы (В. Ermani). Такой выбор обусловливается тем обстоятельством, что во всей южной части Камчатки, за исключением ползучего кедра, нет никакой породы хвойного леса. Точно так же здесь нет и европейской березы (В. alba). Как и хвойный лес, она встречается лишь в долине р. Камчатки и в густых лесах имеет прекрасные прямые стволы.


Теперь на воде нередко стал попадаться лед, а на суше начали встречаться места, покрытые снегом. На снегу охотники тотчас же распознали следы выдры, соболя и даже медведя. В березовом лесу опять очень часто стали встречаться глухари и бесчисленные норы мыши-экономки. Этот прилежный зверек уже собрал свои обильные зимние запасы под высокими слоями высохшей травы и мха. Нора его состоит из небольших ходов, через посредство которых нередко соединяется с соседними норами и содержит от одного до двух литров корней, среди которых первое место принадлежит саране. Все корни и клубни сложены в величайшем порядке и хорошо очищены. Обирание этих нор, составляющее не маловажный источник добывания жизненных припасов у камчадалов, совершается очень разумно и осмотрительно: никогда не забирается весь запас и выборка его не производится слишком поздней осенью. Таким образом, если вынуто слишком много, у зверьков все-таки остается еще время снова пополнить запасы.


Начиная от юрты у Светлого Ключа, подъем поверхности становится очень заметен, причем древесная растительность впервые заменяется здесь кедровником. Ландшафт приобретал все более и более зимний вид. Массы снега увеличивались, небольшое озеро совершенно замерзло, температура воздуха упала до одного градуса ниже 0. Мы еще шли вперед, поднимаясь все выше и выше, чтобы добраться, по крайней мере, до Пинечевой. Но для меня уже ясна была невозможность достигнуть самой цели моего путешествия. Мы подошли еще только к подошве сопки, и то уже местами должны были бороться со снегами. Небо стало пасмурным, вдаль ничего не видно, уже чувствовались отдельные зловещие порывы ветра. Машигин торжествовал и настоятельно советовал, так как день был уже на закате, остановиться у холма, который защитил бы нас немного от непогоды. Я тоже больше не противоречил. В самом деле, скоро поднялся сильный ветер, наносивший на нас целые тучи снега и града. Лишь с большим трудом, при помощи ремней и веревок, удавалось нам удержать от падения защищавшую нас палатку. Огонь скоро задуло и нам пришлось провести холодную ночь.


Так как сверх того нельзя было достать более корму для лошадей, то на следующий же день, еще до рассвета, мы поспешно снялись в обратный путь. Движение вниз шло легче и скорее, хотя мы продвигались по глубокому снегу и при сильной вьюге. Вскоре мы опять достигли юрты, где согрелись чаем. Затем, все еще преследуемый вьюгой, наш караван поспешно двинулся к Старому Острогу, куда, наконец, мы благополучно прибыли около 3 часов пополудни и поместились здесь в теплом, уютном доме. В Остроге вместо снега шел, вернее сказать, дождь. В горах же продолжалась метель. Итак, я впервые испытал камчатскую пургу. Но главное приобретение в эту экспедицию, к сожалению, совершенно неудачную, заключалось в том, что я заручился дружбой старика Машигина, благодаря чему я впоследствии получил от него некоторые важные для меня сведения и пользовался его услугами как проводника при позднейшем восхождении на сопку.


9 октября в Остроге все еще не прекращался дождь, между тем как в горах продолжала свирепствовать вьюга. Тем не менее, Машигин сопровождал меня в лодке вниз по р. Аваче, берега которой, исключительно наносного образования, не представляли ничего интересного. Дождь и град сверху и брызги волн снизу промочили нас до костей. Так мы прибыли в Авачу, где старик остался. Я же с казаком Томским в темную ночь пешком отправились в Петропавловск.


С 10 октября начинается моя первая зимовка в Петропавловске. Окрестные горы уже облачились в ослепительно белый зимний покров, все более и более спускавшийся в нижние долины. Самый Петропавловск, берега Авачинской губы и ближайшие более низкие места были еще вполне свободны от снега. Он, правда, выпадал уже несколько раз, но затем стаивал в несколько часов. Температура воздуха также едва падала ниже нуля, так что вся губа оставалась свободна ото льда. Только местами, на небольших лужах, по утрам замечались следы его. Гавань оставалась еще оживленной. Наш чудный корвет "Оливуца" стоял еще здесь, но был готов к отплытию на Ситху, где должен был зимовать. Кроме того, на днях пришло несколько китобоев, в том числе один французский. Этот китобой и экипаж его находились в самом жалком состоянии.


Упомянутое судно, после долгого и весьма малоуспешного плавания в Ледовитом океане, с недостаточным провиантом и страшно поврежденное бурями, искало пристанища и помощи в тихой Авачинской губе. Капитан и более половины экипажа лежали в тяжелом скорбуте, представляя картину полного бедствия. Судно же требовало крупного ремонта. Завойко по мере сил старался о помощи и прежде всего распорядился об уходе за несчастными моряками. Судно же пришлось подправить лишь настолько, чтобы дать ему возможность для более основательной починки, совершить, хотя бы с некоторым риском, переход к Гонолулу.


В подобных случаях Завойко находился в крайне затруднительном положении. Петропавловск представлял единственный порт на много тысяч миль во всей северной части Тихого океана, -- порт, в котором моряки, после невзгод и опасностей плавания по полярному морю, должны были рассчитывать на возможность добыть провиант и еще более -- отремонтировать суда и снабдить их хотя бы самыми необходимыми принадлежностями, каковы веревки, якоря, паруса, реи и т. п. К сожалению, Адмиралтейство так мало заботилось обо всем этом, что здесь едва хватало запасных частей для собственных судов. Точно так же здесь не было никаких мастерских, имелись только небольшие, весьма примитивные приспособления для производства самых необходимых работ.


Уже одни соображения гуманности требовали обильного и целесообразного снабжения разными припасами портовых складов в месте, удаленном от путей всемирной торговли и, сравнительно с изолированностью своего положения, все-таки посещаемом довольно многочисленными судами, особенно же китоловами, которые регулярно приходят сюда весною, на пути к северу, и осенью, нередко по испытании аварий, на обратном пути -- к югу. То обстоятельство, что в Петропавловске развевались большею частью лишь иностранные флаги, едва ли могло оправдать такой недостаток и такую беспечность в гавани, все же принадлежащей цивилизованному народу. Напротив, было бы во всех отношениях полезно путем самого предусмотрительного пополнения судового материала развить и собственное судоходство, чтобы таким образом все богатство северных морей не уходило в чуждые страны, а оставалось дома.


Как легко было бы из доходов от китоловства, тюленьего боя и рыболовства привлекать на рынки Гонолулу, Шанхая и С. Франциско все необходимые для Камчатки товары и таким образом очень дешево удовлетворять всевозможным потребностям населения. На самом же деле необходимые припасы доставляются теперь двумя нашими транспортными судами из Аяна, куда все товары (например мука, крупа, соль и пр.) перевозятся на тысячеверстные расстояния из-под Иркутска по непроходимейшим местам, при невыносимейших страданиях людей и лошадей. Как легка и дешева была бы вся доставка провианта и припасов на судах из южных гаваней Тихого океана, особенно при уплате за них не деньгами, а местными продуктами. А эти продукты были и есть чрезвычайно ценимые всюду товары -- рыба, меха и моржовые зубы.


Действительность далеко не соответствовала желательному и возможному. Завойко приходилось поэтому всеми средствами добывать необходимое. Довольно большой прирост команд и чиновников требовал гораздо больших припасов, значительного количества строительных материалов и всякого рода инструментов. Наконец, для ремонта судов необходимы были несчетные судовые принадлежности. Поэтому нередко приходилось покупать по случаю разные припасы с приходивших судов. Наконец, и корвет, уходивший 14 октября на Ситху, в ближайшую весну также должен был привезти оттуда необходимые товары.


17 октября привело сюда шумное общество -- ездовых собак. На лето их отпускают свободно бродить по стране, предоставляя им кормиться собственной охотой и рыбной ловлей. Осенью, когда природа становится менее щедрой и прекращается ход рыбы в реках, их опять собирают или они сами приходят. Затем собак собирают в подходящих местах и отводят домой, где и держат их всю зиму на привязи близ хозяйского жилья. Здесь они остаются при всякой погоде под открытым небом и кормятся юколой, т. е. лососиной, нарочно для этой цели высушенной в летнее время. По всей Камчатке юкола представляет важнейший жизненный вопрос в хозяйстве туземца. У всякого поселения в Камчатке видны длинные ряды деревянных вешал, отчасти прикрытых крышами. На этих вешалах, именно на жердях, развешаны предварительно выпотрошенные рыбы. Всякая рыба надрезывается сбоку под жабрами, затем разрезывается вдоль параллельно позвоночнику почти до хвостового плавника и вешается таким образом, что голова с позвоночником остается на одной половине, между тем как другая содержит только мясистые боковые части. Так висят по всей стране миллионы лососей. Что не сгнивает и не съедается с самого начала червями, то высыхает и служит запасом на зиму. Лучшие экземпляры подвергаются более тщательной обработке и приберегаются для людей. Остальное именно и идет на корм собакам, этому наиболее важному домашнему животному камчадалов. Только привычка со временем младенчества может притупить чувство отвращения к невообразимому зловонию, царящему в местах сушки рыб. Менее трудно привыкнуть к пронзительному вою собак, во всякое время дня и ночи заводящих свой страшный концерт. Сперва отдельные собаки начинают издавать протяжные жалобные звуки, затем подхватывает все большее и большее число участников, пока наконец не разразится весь громадный хор. Благодаря прибытию приблизительно 300 собак Петропавловск по внешности стал похож на все камчадальские поселения.


20 октября к общей радости пришло из Аяна одно из здешних транспортных судов "Иртыш", нагруженное всякого рода жизненными припасами, главным образом мукой и крупой. Но приход этот вместе с тем разбил надежды многих, ожидавших вестей из дому: почта, привезенная судном, была очень невелика. Оставалось только вооружиться терпением, потому что ближайшую почту можно было ждать не ранее февраля или марта. 21 октября нас обрадовал новый пришелец, на сей раз судно американского торгового дома Кнокс, ведущего торговлю с Петропавловском. Судно это пришло с полным грузом различнейших товаров, выбранных как нельзя более практично соответственно нашим потребностям. Названная американская фирма начала свои дела здесь несколько лет тому назад присылкой commis-voyageur, которому поручено было разузнать об общей сумме всех платимых здесь казной содержаний, затем о других источниках здешних доходов и, наконец, о потребностях различных слоев населения. Затем этот commis купил в Петропавловске дом с земельным участком и приспособил его для торговых целей. Тотчас же после этого с величайшей регулярностью началась ежегодная доставка на судне из Бостона товаров в богатом и чрезвычайно практичном выборе. Результат, конечно, получился самый блестящий, потому что постоянные покупатели были на месте. Хороший, сравнительно дешевый товар, состоявший исключительно из крайне необходимых предметов, быстро раскупался и доставлял солидный барыш продавцам.


Полный контраст с таким ведением дела, которое процветало благодаря близкому знакомству руководителей его с краем, представляли другие коммерческие предприятия в Петропавловске.


На первом месте здесь следует упомянуть, конечно, Российско-Американскую Компанию, которая также вела здесь торговлю, но далеко не достигла такого оборота.


Директора этой компании надменно царствовали на Ситхе. Управление их скорее напоминало министерство или казенный департамент, чем торговое общество. По издавна заведенному порядку производилась здесь обширная торговля мехами. Раз достигнув известных успехов, администрация ни о чем больше не думала. Никто, по-видимому, не заботился ни о расширении торговых интересов, ни о судьбе разбросанных на обширном пространстве факторий. Компании принадлежали неизмеримые пространства на материке Америки, вся цепь Алеутских островов, Курильские острова и Аян. Правительство предоставило ей всевозможные привилегии и льготы. Она могла пользоваться неисчерпаемыми сокровищами и завести самую оживленную торговлю с южными портами Тихого океана. Но ничего подобного не вышло. Все застыло на исстари заведенной меховой торговле и, создав себе крупные капиталы, компания на этом остановилась. Она прозябала или напоминала роскошную и очень знатную мумию. В ней не замечалось никакого стремления к прогрессу, никакой жизни. Но могло ли быть иначе, если во главе предприятия не было настоящих деловых людей, понимающих торговое дело? На главные должности назначались высшие офицеры или чиновники, которым имелось в виду оказать благодеяние, так как считалось совершенно непреложным правилом, что на Ситхе в несколько лет можно нажить состояние. В свою очередь, низшие служащие выбирались на подобных же началах. Таким образом, все продолжало идти по старому, а весьма основательные надежды правительства не оправдывались.


Вместо радостной поддержки новых потребностей населения со стороны Компании раздавался ропот. Так, я сам слышал от одного из служащих: "Просто ужас, алеутов научили есть хлеб, теперь подвози им муку" и т. д. Раз, самое большее -- два раза в году на Ситху приходили из Петропавловска суда с товарами. Более же отдаленные станции на севере и на островах посещались, самое большее, раз в году. Могло ли при такой вялости и беспечности процветать дело!


Соответственный результат не преминул наступить. Компания прекратила свое существование. Обширные, богатые владения ее были уступлены Соединенным Штатам и в скором времени, конечно, расцветут, потому что уже слышно о заведенном там оживленном судоходстве, об исследовании страны до самых внутренних частей ее, о прокладке телеграфов и об устройстве множества новых торговых станций.


Просуществовав, таким образом, почти целое столетие, Компания, одаренная чрезвычайными привилегиями и обладавшая громадными богатствами, не принесла государству ни малейшей пользы, а, напротив, своими упущениями заставила его нести многомиллионные убытки.


Собственно русские купцы, число которых колебалось здесь между пятью и восемью, в Петропавловске не могли иметь никакого дела. Весь центр тяжести их торговли лежал в ежегодных зимних путешествиях по стране, т. е. в торговых поездках, которые, несмотря на строгий надзор губернатора, более походили на разбойничьи набеги, чем на разъезды купцов. Эти молодчики, грубые и корыстолюбивые, выписывали по самому дорогому пути, через всю Сибирь, невероятнейший хлам, и за этот хлам они норовили получить всю, часто очень дорогостоящую, добычу камчатских охотников: соболей, черных лисиц, морских бобров и пр. Не оправдывались расчеты кулаков, начинались жалобы на Завойко за то, что он не давал им грабить камчадалов и являлся защитником этого бедного народа.


Весь октябрь простояли прекрасные светлые дни при преобладавшем западном ветре. Только с переходом ветра на восток, юго-восток и юг шел дождь, иногда падал снег, и погода становилась бурною. Так было 5-го, когда выпал первый снег, затем от 8-го до 10-го и от 26-го до 28-го. С 18-го до 21-го чисто северный ветер настолько понизил температуру, что небольшое озерко к северу от Петропавловска покрылось даже тонкой коркой льда. Самые обильные атмосферные осадки выпадают на восточном берегу Камчатки и именно при юго-восточном ветре, от которого Петропавловск совсем не защищен. Приходя с обширного океана, набравшись водяных паров в более теплых областях, юго-восточный ветер осаждает всю эту массу воды на восточном берегу полуострова. При юго-западных, западных, северо-западных и северных ветрах, напротив, почти всегда стояли чудные ясные дни. Вместе с тем, северный и северо-западный ветры производили наибольшее охлаждение. На западном берегу Камчатки, у Охотского моря, наблюдается противное. Высокие горы, проходящие вдоль середины полуострова, защищают восточный берег от западных и западный -- от восточных ветров.


В самые последние дни месяца температура опять настолько понизилась, что показался лед, но снег исчез весь, и только вулканы да дальние горы поднимались в своем белом одеянии навстречу безоблачному голубому небу.


Так как воздух в это время обыкновенно был прозрачен, то мне казалось весьма соблазнительным посетить ближайшие к Петропавловску бесснежные горы с целью полюбоваться открывающейся с них великолепной панорамой. Самой подходящей для этого мне казалась Меженная гора по ее несколько более изолированному положению как раз на север от Петропавловска и по ее конусообразной форме. В солнечный день я поднялся через низкий кустарник и высокую траву на вершину ее. Открывшийся передо мной величественный и обширный вид поразил и вполне вознаградил меня за трудности подъема.


На восток перед зрителем выступают от подошвы до вершины во всей своей красе величавые Коряцкая и Авачинская сопки, последняя -- с Козельской. Ослепительно белые, покрытые свежим снегом, эти горные колоссы поднимаются над темной, еще бесснежной равниной, омываемой вдали на юго-востоке темно-синим океаном. На севере громоздятся массивы камчатского Срединного хребта, также блестящие от снега и льда. На западе и юге совсем близко подступает обширная Авачинская губа со своей синей поверхностью и дает возможность свободно обозреть окружающие ее бесчисленные мысы и бухты. Далеко на юге виднеется узкий изорванный вход с моря, ограниченный высокими скалами, а на западе, значительно превышая береговые горы Авачинской губы, выступают вершины и зубцы южных гор, теперь уже покрытые снегом и как бы составляющие пьедестал для Вилючинской сопки, выдающейся над всеми этими высотами. Как раз к югу и, начиная от самой подошвы Меженной горы, тянется короткая долина между Шестаковской Падью и Никольской горою. Посреди долины лежит небольшой городок Петропавловск и его чудная маленькая бухта. При рассматривании с вершины горы, ряды домов городка представляются почти у ног зрителя и обнаруживают самым ясным образом план расположения местечка. Дно упомянутой небольшой долины начинается прямо у подошвы Меженной горы таким сильным вдавлением, что здесь образовалось небольшое озеро; затем это дно поднимается, образуя умеренно высокое плато, на котором выстроена официальная часть города, и, наконец, в самой южной своей части быстро и круто падает до уровня моря, покрываясь небольшой бухтой Петропавловского порта. На упомянутом плато, между бухтой и озером, расположены, окаймляя улицы и площади, почти исключительно казенные дома, стоящие очень просторно. Число этих домов, по сведениям канцелярии губернатора, простиралось до 40. Посередине, на свободной площади, помещается православная церковь. Далее -- большой губернаторский дом, окруженный садом, канцелярия, госпиталь, аптека, несколько казарм для команды, некоторое число жилых зданий для офицеров и чиновников, квартиры духовенства и здания Российско-Американской Компании. К этой, лучше выстроенной казенной части города непосредственно примыкает неофициальная, расположенная вдоль всего восточного берега маленькой губы и образующая пять параллельных с ним вытянутых рядов. Начиная от самой воды и распространяясь на одну треть высоты Шестаковской Пади, постепенно поднимаются дома с их небольшими огородами. Домов здесь всего 116. Весь Петропавловск построен исключительно из дерева, причем все частные дома крыты тростником и длинной травой, казенные же -- железом. В самом конце бухты, непосредственно на берегу, стоят строения морского ведомства: гауптвахта, несколько магазинов, пекарня и несколько небольших мастерских. Девять маленьких ключевых ручьев текут по небольшим ущельям и рвам с горы и протекают через городок, доставляя обывателям прекрасную ключевую воду для питья. Из этих ручьев семь впадают в бухточку, два -- в озеро. На всех местах пересечения ими улиц находятся простенькие мостики. По переписи 1852 г. весь описываемый городок имел всего 1593 жителя (1178 мужского и 416 женского пола). Если считать особо двух священников при православной церкви, несколько американцев, небольшой персонал Российско-Американской Компании и русских купцов, то в противоположность этой вольной части населения вся остальная была на казенной службе и состояла из матросов, нескольких казаков, чиновников и офицеров с их семействами. Последние принадлежали к лучшему обществу, принятому также в доме губернатора и всего состоявшему из 80 человек обоего пола. Главными центрами, где собиралось общество, были дом губернатора, затем семейства агента Российско-Американской Компании Б. и флотского офицера Г. У прочих семейных служащих редко когда собирались. Значительное большинство чиновников представляло холостой народ и среди них господствовало самое живое общение. Редко проходил день или вечер, когда бы ни собирался больший или меньший кружок. К сожалению, из-за отсутствия других интересов здесь очень процветала карточная игра.


Большинство чиновников и офицеров были обходительные, иногда даже очень симпатичные личности, о которых я вспоминаю с благодарностью и удовольствием. Тесное общение между собой и отрезанность от всего прочего мира придавали всему обществу большую сплоченность и интимность, причем, однако, вполне соблюдались взаимное уважение и учтивость. Вообще господствовали полная веселость и довольство, развлечения были весьма незатейливы. Всякий, желавший отдохнуть и освежиться от дневной работы, находил вечером открытые двери и сердечный, радушный прием у своих знакомых. Подобно большой семье, прожили мы зимние месяцы, деля радость и горе, всячески друг друга поддерживая и развлекая. Большие празднества устраивались лишь у губернатора, потому что это было возможно при его средствах и просторном помещении. Кроме того, во всех домах охотно справлялись именины, причем собиралось более или менее значительное число гостей. В семейных домах такие собрания сопровождались танцами, у холостяков -- пуншем.


Такого рода большой танцевальный вечер, именно бал у губернатора, предстоял в скором времени. Особенную деятельность проявляли дамы, заранее приготовляя себе туалеты.


Но до того, именно 1 ноября, Завойко собрал все мужское население для прокладки проезжей дороги, первой в Камчатке, от главного города, т. е. от Петропавловска, и до Авачи в 12 верстах расстояния от него. Вся команда, имея во главе офицеров и чиновников, с песнями и в отличнейшем настроении отправилась на работу, вооруженные топорами, лопатами и граблями. Команда была разбита на маленькие партии, из которых каждая получила участок пути. Сам Завойко шел во главе всех, выбирая наилучшую местность и размечая весь путь. Были приняты также должные меры насчет обильной пищи и питья. Ко времени трапез по всей линии разгорались огни, а вскоре закипали и котлы. Все вместе скорее напоминало сельский праздник, чем тяжелую работу. Отдельные партии соперничали друг с другом в работе, всякая старалась первой покончить свой урок. Так провели мы очень весело три дня, а 3 ноября работа была кончена. Таким образом возникла первая настоящая проезжая дорога в Камчатке.


Ноябрь начался прекраснейшими, чрезвычайно ясными днями. На небе почти не видно было ни облачка. Ветер дул все с запада, и температура почти не падала ниже нуля. Местами виднелись следы льда, вообще же поверхностные слои земли едва замерзли. Но в ночь на 6-е ветер внезапно задул с юго-востока, и поднялась сильная вьюга (пурга). Снегу выпала масса, и он уже более не стаивал. Санный путь окончательно установился, началась настоящая зима. Для южной части Камчатки весьма характерно то обстоятельство, что снег здесь падает большею частью на непромерзшую почву и притом всегда громадными массами, что имеет, конечно, немаловажное значение для растительности. В течение всего ноября мы могли наблюдать самые резкие контрасты в погоде. Характернейшие особенности ее заключались в том, что при западных ветрах стояли ясные дни со все усиливавшимся холодом, причем, однако, мороз не доходил до 10 °R. Вперемежку налетали внезапные, очень сильные вьюги всегда с юго-восточным ветром и с ослаблением стужи. Так было 6, 13, 15, 21 и 22 ноября.


Декабрь был холоднее, но снег совсем не выпадал, так что у нас почти непрерывно стояли ясные, холодные дни. Самое большее, что наблюдалось -- небольшая пасмурность в атмосфере. В течение декабря температура также не падала ниже 10 °R. Небольшая Петропавловская бухта уже в последние дни ноября покрылась слоем льда, достигшим теперь толщины 5 дюймов. В середине декабря замерзли те части большой Авачинской губы, которые более защищены от волнения. Только середина этого большого бассейна и выход в море были и оставались все время свободны ото льда.


Многочисленные ясные и светлые дни, особенно частые в начале описываемой осени, нередко доставляли нам удобный случай наблюдать великолепные вулканы, окружающие губу. Коряцкая и Вилючинская сопки по-прежнему оставались совершенно безжизненными. Они обе далеко выдавались над ближайшими горами, представляясь в виде совершеннейших конусов с самым легким притуплением на верхнем конце. Зимнее облачение этих гигантов заметно выделяло их среди окружающего ландшафта. В то время как все горы сверкали сплошной белизной свежего снега, сильные бури неоднократно сдували его с громадных, продольных гребней вулканов и обнажали темный камень, так что оба конуса представляли более или менее ясную полосатость от вершины до подошвы.


На Авачинской сопке, напротив, началось значительно большее возбуждение. Я никогда не видал этой горы иначе, как выделявшею немного пара, большею частью светлого и часто весьма мало заметного. 25 ноября, к вечеру, мы были испуганы горизонтальным толчком, распространявшимся с северо-востока на юго-запад, а на следующий день с горы поднимались очень большие, темные облака дыма. Связь обоих явлений была слишком очевидна. Подземный шум с Авачинской сопки подходил все ближе и ближе, становясь в то же время все громче и громче. Впечатление получалось подобное тому, как если бы по твердому грунту бешено несся по направлению к нам большой табун лошадей. Внезапно затрещали все балки в доме, закачались висевшие по стенам предметы, а подземный гул пошел далее к юго-западу. Это явление миновало с такою же быстротой, как и явилось. В несколько секунд все прошло и успокоилось. Усиленная деятельность горы продолжалась еще до середины февраля 1852 г., до извержения, однако, не дошло. За это время из горы неоднократно поднимались темные облака пара, а матросы, рубившие лес поближе к подошве ее, несколько раз попадали под дождь пепла и даже наблюдали огонь на вершине вулкана. Происходило ли излияние лавы -- это трудно было видеть, во всяком случае, если оно и происходило, то лишь в очень слабом размере, потому что гора оставалась белой, покрытой снегом. Только на самой верхней части конуса снег как будто бы стаял, и там выступил темный камень, но это могло произойти и от действия одного горячего пара. Старый край кратера, Козельская, относящийся к Аваче, как Сомма к Везувию, оставался при всех описываемых явлениях совершенно спокойным.


Но и к юго-западу, немного влево от Вилючинской сопки, хотя и далеко за нею, из Петропавловска нередко был виден пар, поднимавшийся над дальними горами. То была Асачинская сопка (52° и несколько минут сев. шир.), находящаяся на восточном берегу полуострова у губы того же наименования и отстоящая от Петропавловска приблизительно на 55 минут. По словам здешних обывателей, этот вулкан в сентябре 1848 г. провалился во время сильного извержения, причем в Петропавловске ощущалось довольно значительное землетрясение. Спустя несколько месяцев вулканические силы успокоились, и лишь теперь вулкан опять пробудился. Приблизительно с 5 ноября темные массы пара значительно увеличились, а в марте 1852 г. вулканическая деятельность достигла, по-видимому, наибольшего напряжения. 26 марта я видел вполне сформированный, темный столб дыма и пара, имевший известную форму пинии. С боку из столба выпадал, гонимый ветром, сильный черноватый дождь пепла. С большими промежутками поднимались колоссальные, почти черные клубы пара, вверху принимавшие форму пинии. Сбросив вниз свой пепел, они уступали место новым клубам.


Извержение Асачи в 1848 г., сопровождавшееся одновременным землетрясением в Петропавловске, и затем теперешнее извержение того же вулкана, опять сопровождавшееся одновременным возбуждением Авачинской сопки и подземными толчками, которые распространялись в Петропавловске от Авачи к Асаче, -- все это заставляет предполагать некоторую подземную связь между этими большими вулканическими очагами. Далее это направление с северо-востока на юго-запад совпадает также с направлением всего обширного ряда вулканов Камчатки, Курильских островов и Японии, и по этой линии неоднократно наблюдались, по крайней мере к северу от Авачи, отдельные очаги усиленной вулканической деятельности. Так, 19 марта 1852 г. показался сильный огонь на высочайшем вулкане Камчатки -- Ключевской сопке. А 29 марта произошло извержение Семячика {Семячик -- название, принадлежащее двум небольшим вулканам на восточном берегу, из которых один Малый, другой -- Большой Семячик. Какой из двух имелся здесь в виду, мне не удалось узнать. Оба лежат близко друг от друга у большой Кроноцкой губы, приблизительно на середине расстояния между мысами Шипунским и Кроноцким.}, рассыпавшего свой пепел далеко за долину реки Камчатки, как удостоверяли люди, пришедшие из деревни Милковой. Ко всему этому присоединились еще горизонтальные подземные толчки, которые все распространялись в том же направлении. Так, 5 февраля мы испытали 3 весьма сильных толчка, затем они повторялись 5 и 9 апреля, наконец, 4 мая 1852 г.


В заключение здесь будет уместно упомянуть еще об одном весьма своеобразном явлении, которое мне пришлось наблюдать 27 ноября на льду небольшой бухты. Спустя два дня после подземных толчков мне случайно пришлось проходить по льду бухты, имевшем в то время толщину около 4 дюймов. При этом я заметил на нем множество небольших, имевших около фута в вышину, конических возвышений, из коих одни имели наверху круглое отверстие, другие -- кончались острием. Все вместе производит впечатление такого рода, как будто здесь произошли небольшие взрывы газов, и само собою напрашивалась мысль, что это подводное истечение газов стояло в связи с подземными толчками.


Как уже упомянуто, 6 ноября установился прекрасный зимний путь, и у меня сейчас же явилось желание как можно скорее обзавестись ездовыми собаками -- желание, которому суждено было сбыться скорее, чем я мог надеяться. Во время моего пребывания в Остроге я сообщил Машигину о своем намерении и просил его помощи в этом деле. 10 ноября он внезапно явился с полной запряжкой и предоставил в мое распоряжение собак с санями, лыжами и пр. Запряжка состояла из восьми прекрасных, крупных, совершенно черных собак и столь же крупной рыжей передовой. Последняя отличалась особенными достоинствами и понятливостью, что чрезвычайно важно при езде на собаках. Соответственно этому она и стоила гораздо дороже: за нее одну я заплатил 25 руб., между тем как за всех остальных вместе 40 руб. Наконец за сани, упряжь и все остальное с меня спрашивали еще 40 руб. Торг живо кончился, а за табак и чай получен был еще нужный запас юколы. Машигин оказал мне особое покровительство, выразившееся в том, что, во первых, он очень дешево приобрел для меня собак, и, во-вторых, выбрал не только сильных, но и еще, по здешним взглядам, очень красивых животных. Большею частью ездовые собаки бывают серого цвета с темными пятнами. Одноцветные особи, особенно совсем черные или рыжие, встречаются здесь гораздо реже. Обыкновенная величина их -- 2 фута высоты до спины, мои же собаки имели, пожалуй, около 2 1/2 футов. По внешности все настоящие ездовые собаки сходны с овчарками, т. е. у них острая морда, стоячие острые уши, загнутый на спину довольно косматый хвост, высокие, крепкие ноги и очень частая, длинная шерсть.


Сани имеют в длину 7 футов, в ширину (между полозьями) -- 4 фута. Полозья при возможности делаются несколько гибкие и снизу обкладываются китовым усом для большей гладкости, но на обыкновенных санях этой обложки нет. На этих двух полозьях поднимается по две стойки, поддерживающие корзину в 9 дюймов шириной и в 3 фута длиной. Боковые ее края загнуты кверху дюйма на 4, а перед и зад доходят по пояс седоку. Высота сидения (корзины) равна обыкновенной высоте стула, оно покрывается медвежьей шкурой. Лыжи, когда ими не пользуются, прикрепляются с боков саней -- к стойкам. Сани без дышла, а собаки запрягаются в упряжь, состоящую из ремней, притом таким образом, что очень прочный главный ремень проходит от саней до передовой собаки. Прочие собаки припрягаются попарно к главному ремню позади передовой. Каждая собака постоянно носит прочный кожаный ошейник с висящим на нем крючком. Конец же каждого упряжного ремня переходит в широкую и свободную петлю, сквозь которую пропущены голова и одна передняя нога собаки. Крючок ошейника соединяется с крючком петли. Таким образом, собаки тянут грудью и затылком, т. е. наиболее выгодным для развития силы способом. Управляют ими только голосом. Выдрессированные собаки необыкновенно хорошо понимают командные слова и тотчас слушаются их. Слова эти, заимствованные из камчадальского языка, вообще всюду одни и те же: "ках, ках" -- право; "хуг, хуг" -- лево; "нэ, нэ" -- стой; "ха, ха" -- прямо или вперед. Случается, что умные передовые собаки с величайшей злостью бросаются на запряженных с ними собак, если последние медлят в исполнении команды, и, только хорошенько проучив непослушных, продолжают движение. Мне неоднократно приходилось любоваться тем, как моя рыжая Краска хорошо и умно правила своими товарищами.


Ездок сидит верхом на санях, но, приобрев навык, и с боку их. Привычные камчадалы часто ездят даже стоя, поставив левую ногу на полоз, а правую -- на лыжу, которая тащится возле полоза и параллельно ему. Поводов совсем нет, поэтому всякий ездок держит в руке, безусловно, необходимый оштол. Это немного согнутая внизу палка, почти в человеческий рост длиною, обитая крепким заостренным железом и снабженная на верхнем конце множеством металлических погремушек и небольших бубенчиков. Оштол -- чрезвычайно важная принадлежность: ездок совершенно лишен возможности править, выронив его из рук. Он служит для останавливания саней и для замедления их движения при езде под гору, чтобы они с разгона не наскочили на собак. Для этого оштол втыкается впереди одной из стоек в снег, причем железное острие палки, более или менее глубоко погружаясь в него, совершенно останавливает или только замедляет движение.


Вьючные сани (нарты) очень низки и вместо корзины снабжены прочной деревянной рамой, на которую нагружается кладь. Мне оставалось только добыть необходимый коряцко-камчадальский костюм, весьма удобный для езды на собаках и вообще для здешних условий. Это было нетрудно, потому что русские купцы держат его обыкновенно в запасе. Упомянутый костюм, -- куклянка и торбасы -- приготовляются из оленьих шкур. Куклянка -- громадная, доходящая до колен меховая рубашка, с очень широкими, удобными рукавами. Она впереди не имеет разреза, а лишь на верхнем конце снабжена отверстием, через которое при надевании проходит голова, сейчас же затем входящая в капюшон, так пригнанный к отверстию, что открытым остается одно лицо. Этот капюшон может, впрочем, сниматься с головы, свешиваясь в таком случае на спину. Впереди под лицом висит большой меховой клапан, который может подниматься вверх и составляет прекрасную защиту от холодного ветра. Куклянка сшита из двойных шкур, так что волос на ней и вовнутри, и снаружи. Вокруг талии надевается кожаный пояс: таким образом, куклянка плотно обхватывает тело и вместе с тем сидит настолько высоко, что своею длиной не мешает при ходьбе или езде. Эта длина, в свою очередь, полезна при бивуачной жизни на открытом воздухе. Торбасы -- длинные, очень удобные меховые сапоги, мягкая подошва которых сделана из медвежьей шерсти, волосом внутрь.


По окончании всех приготовлений я предполагал сделать первую поездку для упражнения, а такое упражнение необходимо для приобретения хоть некоторого навыка. Без преувеличения можно сказать, что езде в камчатских санях выучишься не раньше, чем опрокинувшись в них по крайней мере по одному разу для всяких новых условий дороги. Но благодаря мягкости снега такие приключения всегда кончаются благополучно. Гораздо хуже бывает, если седок при этом вывалится, а собаки в карьер унесут опустевшие сани. В таких случаях нередко рискуешь пройти пешком не одну версту и страшно истомиться, если только какой-нибудь случайный встречный ездок не задержит животных, или если опрокинутые сани не зацепятся сами о какой-нибудь куст. Как только это случится, путешественник, с трудом плетущийся по глубокому снегу в своей тяжелой шубе, может быть уверен, что сейчас придет конец его невольной прогулке: собаки, заметив, что наскочили на препятствие, мгновенно все садятся перед санями и начинают жалобно выть. Хорошие собаки послушны и в точности выполняют команду, но при этом всегда имеют умысел при первой же возможности сыграть какую-нибудь злую шутку с возницей. Поэтому необходимо не упускать их из виду и при первом замеченном беспорядке предостеречь угрожающим возгласом. В противном случае можно наверняка ждать какой-нибудь неприятности. Забавно видеть, как собаки на бегу постоянно озираются на возницу, чтобы воспользоваться каким-нибудь мигом его невнимания для своих проделок. Внезапно и быстро свернуть с дороги, броситься в кусты или на камни, завести драку между собой -- все это доставляет им большое удовольствие. Но всего неукротимее они становятся, заметив какую-либо дичь, например зайца или птицу. В таких случаях требуется воткнуть оштол глубоко в снег, чтобы сдержать их охотничий пыл. Даже самый опытный ездок должен порядком помучиться с новыми собаками, потому что, получив нового или неумелого возницу, животные прибегают к всевозможным ухищрениям, чтобы сбросить его в снег. Только убедившись в том, что ездок сумеет с ними справиться, они начинают хорошо везти и становятся послушны. Конечно, все сказанное относится к хорошо содержимым собакам, а не к тем несчастным, часто безжалостно загнанным экземплярам, которые находятся в непрестанной тяжелой работе, как перевозка бревен, дров и т. п.


В ясные дни по прекрасной дороге почти ежедневно устраивались поездки. Смеху и шуток было более чем довольно при упражнениях такого множества новичков в камчадальском искусстве. Сильный и здоровый моцион на свежем воздухе поддерживал прекрасное настроение и возбуждал охоту ко всякого рода затеям и развлечениям. Таким образом, последние недели перед Рождеством и первые -- после него прошли в сплошном веселье.


Завойко решил совершить в половине января 1852 г. объезд с целью обревизовать вверенный ему край и распространить свой объезд до Ижигинска. Предполагалось хорошенько повеселиться в течение нескольких недель, остававшихся до этой поездки. Ряд увеселений должен был начаться с лотереи, которую жена губернатора желала разыграть в пользу училища для девочек, устраивавшегося в Петропавловске. Дамы пожертвовали для лотереи множество разных работ, и при общем участии розданы были выигрышные билеты.


21 ноября, в 5 часов вечера, в доме губернатора должен был состояться розыгрыш. Было разослано множество приглашений к участию в этом. Самый акт розыгрыша был непродолжителен, но сопровождался многочисленными шутками. Фортуна щедро одарила приглашенных. Между прочим, и я не был обижен ею. Но более выигрышей меня обрадовало сообщение Завойко о том, что он выбрал меня спутником и секретарем для путешествия и что я должен готовиться к этой миссии. Для меня представлялось очень заманчивым познакомиться с такой обширной частью полуострова также зимою. И хотя с самого начала решено было, что путешествие будет совершено очень, очень скоро, я все же мог хоть мельком увидеть все новое и получить предварительную ориентировку.


Пока шли наши переговоры, гости угощались чаем. Вдруг раздались звуки танцев, -- это играл здешний оркестр. Общество было очень невзыскательное и веселое, охотно пользовавшееся всяким случаем повеселиться. Таким образом, и этот оркестр -- три скрипки, треугольник и турецкий барабан -- сперва вызвавший улыбку изумления, тем не менее, сейчас же вовлек все общество, по крайней мере 80 человек, в самые оживленные танцы. Завойко и его жена не переставали поощрять гостей к деятельному участию, так что собравшиеся в губернаторском доме, непринужденно и без претензий на бальные туалеты, протанцевали до трех часов утра. Танцы были общеевропейские, за исключением одного нового и специально камчатского: это -- восьмерка, род кадрили, с бесчисленными фигурами, но вместе с тем настолько веселый, что таким юнцам, какими мы тогда были, доставил полное удовольствие.


В то время как залы дома Завойко были залиты светом и оживлены веселыми лицами, на улице разразилась настоящая непогода. Поднялась сильнейшая пурга, навевавшая целые горы снега. Теперь возник вопрос: как дамам вернуться домой? Вопрос этот разрешен был почти так же скоро, как и возник. Кавалеры вернулись к себе, надели куклянки и торбасы, запрягли собак в сани, усадили в них старательно закутанных дам и, в бурю и вьюгу, развезли их по домам. Итак, первый танцевальный вечер в Петропавловске закончился чисто камчадальской жанровой картиной.


В этом случае собаки сослужили нам службу по поводу веселья, но в скором времени их услуги потребовались в грустном деле. 24 ноября у Завойко родилась дочь, умершая сейчас же после поспешного крещения. 26 ноября маленький труп отправлен был на место последнего успокоения. Это печальное происшествие прекратило на время собрания в губернаторском доме, но, тем не менее, небольшие кружки продолжали собираться на квартирах холостяков.


Как раз в это же время началась усиленная деятельность у всех, имевших какие-либо сношения с Европой: требовалось подать о себе признаки жизни, и всюду засели за письма. От почтовой конторы получено было уведомление, что обычная зимняя почта отправится 11 декабря и что письма могут подаваться лишь до 10-го. Отход почты, возможность лишний раз снестись с дорогой родиной -- все это возбуждало у нас совершенно особенное радостное оживление. Ординарная почта отправлялась только дважды в год: зимою сухим путем через Ижигинск, следовательно, вокруг Охотского моря, и летом -- водой на Аян. Для каждой из них всякий раз особо устанавливались дни отхода; постоянных же сроков не было. Иногда, правда, летом уходило еще одно судно или зимою, по какому-нибудь особенному поводу, отправлялся курьер, захватывавший с собою и письма. Но на такие случайности, конечно, никогда нельзя было заранее рассчитывать. Для этих двух или трех отходящих и стольких же приходящих почт казна содержала не только почтмейстера, но и еще и помощника почтмейстера. Это были какие-то очень темные личности, при обыкновенных обстоятельствах не видные и не слышные. Известно только было, что они отличались очень забавными странностями и жили в крайней бедности в одном из самых далеких домиков города. Но теперь, когда почта стала готовиться к уходу, эти господа внезапно сделались средоточием общего интереса. Они чаще стали появляться на улице и величественно раскланиваться с обывателями. В своем домике они убрали в сторону скудную мебель и, выставив почтовые аппараты, придали комнате вид почтовой конторы. Для приема писем был устроен прилавок, по стенам развешаны карты, пистолеты и сабли, на полу лежали почтовые чемоданы. Посреди комнаты стоял крытый зеленым сукном стол с зерцалом и уставами.


Когда 10 декабря я явился в эту почтовую контору, чтобы сдать очень объемистую корреспонденцию, то застал обоих господ, едва ответивших на мой поклон, сидящими в форме за зеленым столом и проникнутыми сознанием всей важности своего положения. Помощник, как состоящий в несколько низшем ранге, поднялся наконец с места и принял мои письма для передачи своему начальнику. Последний, в свою очередь, принял и, осмотрев их, предложил мне и своему помощнику несколько праздных вопросов: велел подать то то, то другое, записал что-то и через полчаса милостиво отпустил меня. Этим двум чудакам приходилось не более двух раз в году пребывать на высоте своего положения. Немудрено, что они старались, по возможности, протянуть такое время, чтобы не впасть сразу в прежнее ничтожество.


Описываемая почтовая контора представляла одно из многих шаблонных учреждений, совершенно напрасно обременявших государственный бюджет. Кто знал страну, не обинуясь, сказал бы, что почтовая контора с одним, а тем более с двумя чиновниками является совершенно излишним учреждением. Канцелярия губернатора могла бы так же исправно упаковывать и отправлять обыкновенную почту, как ей это постоянно приходилось делать при отсылке с нарочно отправляемыми курьерами. В таких случаях почтовым чиновникам не было никакого дела до писем, а их отправлялось никак не менее чем с обыкновенной почтой.


Впоследствии нам пришлось видеть еще более забавные вещи. По всей России было сделано распоряжение, чтобы общеизвестные теперь почтовые ящики были вывешены по улицам городов, что доставило немалое удобство публике. Петропавловск также носил название города, даже губернского. Это название, а конечно не место, требовало почтовой конторы, контора -- почтмейстера; почтмейстер, в свою очередь, уже нуждался в помощнике. Наконец вышло предписание, чтобы перед дверьми всякой почтовой конторы висел почтовый ящик. И вот из Петербурга посылается такой выкрашенный в серый цвет деревянный ящик в Петропавловск, за 13000 верст, -- присылается, конечно, чтобы остаться осужденным на вечную пустоту. И в самом деле, какому глупцу -- при такой невероятно редкой возможности подавать о себе вести -- пришло бы в голову бросать в ящик письма за месяцы, недели или даже часы до отправления почты? Только при полном незнакомстве со страной и ее потребностями мыслимы были такие вещи! Вместо того чтобы идти навстречу самым элементарным потребностям населения, здесь следовали гораздо более дорогостоящему русскому шаблону. Если бы вместо таких бесполезных, можно сказать смешных, расходов употребили те же суммы для отправки одной-другой лишней почты, то это, несомненно, принесло бы больше пользы краю!


Несколько дней тому назад Завойко задумал поездку к горячим ключам Паратунки, куда я должен был сопровождать его. Губернатор предполагал осмотреть там лес, из которого в эту зиму доставлялся строевой материал в Петропавловск. Мы отправились рано утром 15 декабря при отличной погоде. Дорога шла сперва на север к деревне Аваче, затем по низменности, покрытой кустарником, до реки Авачи, через которую переправились по льду. Отсюда, обогнув Авачинскую губу, мы направились по тундре, поросшей кустарником, на запад до р. Тихой. Эта река, еще не замерзшая, начинается в недальних и небольших ключевых озерах (Батуринские ключи) и вскоре впадает в Паратунку. Таким образом, добравшись до Тихой, мы достигли уже системы Паратунки. Прежде Тихая впадала в Авачинскую губу самостоятельным устьем, исчезнувшим, однако, вследствие занесения его песком, после того она впала в Паратунку близ ее устья. Здесь, на Паратунке, в начале нынешнего столетия стояла большая деревня с церковью, населенная преимущественно ссыльными якутами и их потомством. С течением времени это население вымерло, место опустело, а немногие оставшиеся в живых основали недалеко отсюда небольшую деревню Орлову, состоявшую всего из двух домов. Едучи дальше по низменной, поросшей кустарником тундре, мы вскоре достигли р. Быстрой, также впадающей с левой стороны в Паратунку. Эта река, отличающаяся быстрым течением и также еще не замерзшая, начинается далеко в западных горах, в местности близ Начики. У истоков ее удобный перевал ведет в бассейн р. Большой. С Быстрой мы посетили лес, прорезанный обоими названными притоками Паратунки. Это чисто лиственный лес, состоящий из здешнего высокоствольного, стройного тополя и столь же красивой, высокой ивы -- ветловины. Оба дерева часто сопровождают в Камчатке берега рек. Оба они также доставляют очень хороший строевой лес и в большом количестве рубятся здесь для отправки в Петропавловск. После небольшой экскурсии в лес мы проследовали вверх по Быстрой еще версты две и достигли широкой просеки в лесу, выведшей нас на Микижину, третий, совсем уже небольшой приток Паратунки. Вскоре мы достигли и самой Паратунки, по которой проехали только несколько верст, а затем, следуя возвышенной местностью по очень широкой долине этой реки, отправились к горячим ключам, уже знакомым нам по поездке 19 сентября. Было уже 5 часов, так что, поев, мы расположились на ночлег в теплой комнате здешней купальни. Вечером мы приняли еще ванну в большом бассейне горячих ключей, в котором температура воды, при 11° мороза на дворе, равнялась 33° тепла. На другое утро я нашел у начала ключа, где 19 сентября термометр показывал 41° тепла, лишь 39°. Правда температура воздуха равнялась теперь --19°, между тем как в Петропавловске -- замечательный факт -- в это же время было только --4°. Петропавловск лежит прямо у моря. Расстояние же от горячих ключей до Авачинской губы по прямой линии равно, самое большее, 4 -- 5 верстам, и при всем том разница в температуре воздуха обоих мест равнялась 15°.


На речке Микижиной много лет тому назад существовала частичка европейской цивилизации, намеренно уничтоженная грубой рукой. Еще и теперь, на берегах небольшой хорошенькой речки, в очень живописной обстановке виднелись развалины запущенных построек.


В 1825 -- 1835 гг. Камчаткой управлял генерал Голенищев, о котором до сих пор жители вспоминают с любовью и уважением. Он выстроил себе прекрасную дачу на берегу Микижиной, окружил ее садами, огородами, теплицами, служившими не только для украшения, но и для пользы окрестностей, завел довольно обширное скотоводство и птичий двор -- словом, жил в восхитительной местности, совершенно отдавшись прелестям сельской жизни. Этот небольшой культурный уголок должен был также давать всему населению наглядное представление о всевозможных полезных занятиях и служить образцом для подражания, принося пользу всей стране и поощряя жителей хорошим примером. Удобная дорога с мостами и паромами на реках, просеками через лес (к числу последних принадлежит и та, через которую мы сегодня проехали), даже с верстовыми столбами, вела из Петропавловска через деревню Авачу сюда и далее -- к горячим ключам Паратунки. Гостеприимный дом губернатора был всегда полон гостей, и по всей стране распространялись отсюда полезные сведения о садоводстве, полеводстве и скотоводстве. Но вдруг Голенищева отозвали в Петербург. Отъезд должен был состояться поспешно, и в твердой надежде вернуться через несколько месяцев обратно владелец оставил дачу как она была, со всей ее обстановкой. Он распорядился лишь втащить в сени свою небольшую лодку, засветил по русскому обычаю лампадку перед образом, помолился, запер дверь и уехал с ключом в кармане. Но надежды его не оправдались. Голенищев не вернулся в Камчатку, а на его место был назначен флота капитан Шахов, грубый, совершенно необразованный человек. Вскоре по приезде в Петропавловск он отправился на Микижину и под тем предлогом, что лодка составляет казенную собственность, велел взломать двери дачи. Прекрасный гостеприимный дом остался открыт, остававшееся в нем понемногу было раскрадено, сам он стал приходить в упадок и, наконец, превратился в кучу развалин. Отличный парк зарос диким кустарником и роскошной, очень высокой травой. Только местами заметны были еще слабые следы прежней культуры. Так грубый произвол невежественного человека в самое короткое время разрушил учреждение, которое могло бы доставить неисчислимые услуги стране!


Рано утром 16 декабря мы опять тронулись в путь, следуя прежней дорогой, но в обратном направлении, и в 2 часа пополудни вернулись в Петропавловск, где Завойко, к сожалению, встретили очень неприятные жалобы.


Уже несколько недель тому назад камчадалы, пришедшие с севера, распространили слух, что ижигинский исправник позволяет себе неслыханные притеснения и вымогательство по отношению к кочующим в его округе корякам. Жалобы становились все громче и громче и достигли, наконец, самого Завойко. Последний поэтому счел нужным командировать чиновника для исследования и устранения злоупотребления, и 19 декабря отсюда отправился один из членов здешнего суда.


Праздник Рождества был уже очень близок, и всюду шли самые деятельные приготовления к разнообразным увеселениям. Предполагалось протянуть праздничное веселье далеко за новый год. Благодаря же общим стараниям оно так и вышло.


Прекрасный германский обычай, -- встречать сочельник при сиянии ярко освещенной елки -- укоренился также во многих русских семьях, так что и в Петропавловске из окон многих домов по снегу далеко отражался свет зажженных на елках свечей. Я имел удовольствие провести этот вечер в доме губернатора и видеть неописуемый восторг его многочисленных детей. Все напоминало о чудном празднике на родине, только форма дерева представлялась несколько чуждой. Сосна и ель отсутствуют на всем юге Камчатки, а потому приходилось готовить искусственную елку, а именно -- прилаживая друг к другу и связывая искривленные и изогнутые во всех направлениях ветви ползучего кедра, единственного здесь представителя хвойных. Но дети, выросшие здесь и никогда не видевшие настоящей елки, находили и такую подделку великолепным деревом. Может быть, даже в более зрелые годы, уже будучи в Европе, они скучали по родному кедровнику, с которым для них связаны воспоминания золотого детства.


Утром в первый день праздника состоялось торжественное богослужение в православной церкви, затем пошли бесконечные визиты -- сначала к губернатору, потом друг к другу, так что мы все, хорошо знакомые между собой, в течение дня встретились и обменялись поздравлениями почти столько же раз, сколько домов в городе. Только большой обед у Завойко, за которым опять собралось все здешнее общество, положил конец этому рвению поздравителей. 26-го состоялся большой танцевальный вечер у семейного офицера Г., 27-го все общество опять собралось на балу у Завойко. Все были необыкновенно веселы и опять главным образом танцевали восьмерку. Затем, 28-го, в казарме происходило театральное представление, на которое матросы пригласили свое начальство. Давались ими различные сцены из народной жизни, причем главная пьеса заключалась в исполнении любимой песни о Волге; -- пение сопровождалось пантомимой. Представление закончилось общими танцами, при которых мы оставались еще некоторое время в качестве зрителей.


По сибирскому обычаю во всех городах и деревнях от Рождества до Нового года ходят ряженые. Так было и в Петропавловске, где улицы оживились разгуливавшими участниками маскарада. Маскам разрешалось поодиночке или группами заходить в любой дом, протанцевать что-нибудь или разыграть какую-нибудь шутку и затем отправляться дальше. Лица из высших классов общества также не брезгали участием в этих импровизированных танцах. Так, 30-го в дом Завойко явилась костюмированная компания, удалившаяся лишь после нескольких часов самой веселой пляски. Гости не прочь были остаться по-здешнему обыкновению хоть до утра, но нам предстояли еще два бала, и оба у хлебосольного губернатора. 31 должна была состояться у него встреча Нового года в обществе многочисленных гостей, и все, вообще бывавшие у Завойко, собрались по этому случаю. В 12 часов ночи танцы прерваны были барабаном и шампанским. Посыпались поздравления, а затем мы начали Новый год самыми веселыми танцами.


1 января, после богослужения, опять сделаны были все обязательные визиты, а вечером все общество снова собралось у Завойко. На этот раз состоялся поистине очень удачный маскарадный бал, для которого костюмы изготовлялись еще за несколько недель до того. Фигурировали преимущественно восточные народы: виднелись китайцы, японцы, тунгусы, камчадалы, чукчи, но не отсутствовали и турки, тирольцы, испанцы и греки. Для Петропавловска общество было очень блестящее. Приходилось даже изумляться тому, как можно иметь здесь такие разнообразные и роскошные туалеты. Наскучив, наконец, бесконечными танцами последних дней, мы, для разнообразия, затеяли 2 января большой пикник в окрестности. Около 30 саней, больших и малых, запря женных 5 -- 9 собаками, пронеслись по главной улице к небольшой прибрежной речке Калахтырке, протекающей к северу от города. Здесь, в открытом поле, мы закусили привезенной провизией. Тут же, на берегу реки, протекающей по роскошным и обширным лугам, находился портовый коровий хлев, где за коровами присматривали три старых матроса. Последние ежедневно доставляли молоко в губернаторский дом, откуда оно распределялось по самым большим семьям. И не одна мать от всего сердца была благодарна губернатору за такое благодетельное учреждение.


Повеселившись в компании и вдоволь посмеявшись (особенно много смеху возбуждали камчатские торбасы и куклянки, надетые как дамами, так и кавалерами), мы вперегонку направились домой, причем не обошлось без опрокидывания саней, очень забавлявших все общество. Дома мы были с наступлением темноты.


Утром, 3 января, опять тронулся длинный ряд саней из Петропавловска к деревне Аваче. Но это были не легкие сани с веселыми седоками, как вчера, а исключительно тяжело нагруженные товарами нарты: общество русских купцов отправилось в сопровождении прикомандированного к ним чиновника в объезд по Камчатке. Караван представлял как бы передвижную ярмарку, ежегодно зимой обходившую полуостров и нередко проникавшую до самого крайнего севера. Уже выше я упоминал об этих торговых объездах, здесь же мне только остается подтвердить ранее сказанное.


Прошло несколько дней необходимого отдыха, после чего можно было приступить со свежими силами к предстоявшим еще увеселениям. Неженатые молодые чиновники и офицеры считали себя обязанными задать и со своей стороны бал и пригласить на него губернатора с супругой, а также всех дам и вообще семейства, в которых были приняты. Устроители торжества распорядились освободить и вычистить большую казарму, а затем богато и со вкусом украсили ее флагами. Задолго до самого торжества начались приготовления и наконец последовали приглашения на 6 января. Более 80 человек в изящных туалетах наполнили по-праздничному разубранные и освещенные комнаты. Опять танцевали до утра. Приглашенных угощали самыми изысканными кушаньями и тонкими лакомствами.


Но и это большое собрание не было последним, потому что после него последовали приглашения на большой танцевальный вечер. Г. Больман, родом из Ревеля, комиссионер Российско-Американской Компании, и его чрезвычайно приветливая жена пригласили к себе все общество на 8 января.


После гостеприимного губернатора Завойко г. Больман и г. Губарев прилагали наибольшее старание усладить жизнь обывателям Петропавловска, этого почти герметически замкнутого от прочего мира уголка. Так и 8 января прошло очень оживленно и весело, тем более, что, как все хорошо знали, это был последний вечер в длинном ряду увеселений. В ближайшие затем дни губернатор собирался отправиться в объезд, в котором и я должен был сопровождать его. Предстояло, следовательно, множество сборов.


4) Зимняя поездка в Нижнекамчатск в январе 1852 г.


Отъезд был назначен на 15 января. Еще 14-го наши большие крытые дорожные сани (повозки) со всем багажом были отправлены в Старый Острог. До Острога предполагалось ехать в небольших санях, которыми мы правили сами. Поездка эта должна была состояться в довольно большом обществе, потому что многие чиновники желали проводить губернатора. Итак, около 7 часов утра тронулся обоз из 14 саней, прибывший уже около 11 часов в Старый Острог по известному пути через деревню Авачу. Пока нагружались повозки, мы в доме старика Машигина обильно закусили на прощание. Повозка представляет большие низкие сани с верхом и впереди с фартуком, так что ее можно вполне замкнуть. Повозка длинна, узка и рассчитана всего на одного ездока, который притом помещается лежа. Она состоит, собственно говоря, из прочной нарты, на которой установлен длинный закрытый ящик. В описываемые сани, смотря по состоянию пути, запрягается от 15 до 21 собаки, которыми управляет один или, при более трудных горных поездках, два человека (по-камчатски -- каюры). Последние сидят по обеим сторонам на козлах или стоят на полозьях.


После веселого завтрака, приправленного многими тостами и добрыми пожеланиями, мы, наконец, выехали около 4 часов и прибыли в 9 часов вечера в Коряку. Дорога шла большею частью прекрасным березовым лесом (В. Ermani), по крутому подъему, в не особенно большом расстоянии от р. Коряки, впадающей в Авачу с правой стороны. Дом тойона, т. е. старосты по-камчадальски, был чист и содержался в порядке. К чаю, который мы здесь пили, нам подали самовар и богатый, красивый сервиз. Камчадалы -- большие любители чая, а так как эта драгоценная трава не всегда у них бывает, то они более чем охотно присосеживаются к проезжающим, заваривающим свой собственный чай. По прочно установившемуся обычаю, все обитатели острога {Русское название "острог" означает собственно укрепление и происходит со времени первого завоевания страны. Теперь же в Камчатке так называют всякое поселение камчадалов, хотя здесь нет ни одного действительно укрепленного места.} допускаются в таком случае к угощению. А потому для путешествующего здесь чрезвычайно важно запасаться в дорогу большим количеством чая. Угощение этим напитком или даже оставление небольших количеств чаю, табаку и водки, по очень распространенному здесь обычаю, заменяет давание денег "на чай". То же угощение или подарки заменяют также вознаграждение за полученную еду или оказанные услуги. Деньги принимаются гораздо менее охотно. Только за собак расплачиваются наличными, причем по закону за пять собак платится как за одну лошадь. Как на спутника губернатора, на меня возложена была обязанность производить все платежи и выдавать вознаграждения, поэтому у меня на руках находились все, очень крупные, дорожные запасы и суммы. Завойко дал мне инструкцию не скупиться, а напротив, раздавать щедрые подарки. Для этой надобности имелась особая богато нагруженная нарта, а чтобы и того не оказалось мало, заранее были отправлены далеко вперед еще некоторые запасы.


В Коряке я в первый раз увидал приспособление, которое впоследствии встречал часто, и тем чаще, чем более продвигался к северу. Дело в том, что оконные стекла, благодаря дальней перевозке, здесь очень дороги, а, следовательно, и очень редки. Народ заменяет поэтому стекло медвежьими кишками, особенным образом приготовленными и сшитыми. Такие кишки, конечно, не прозрачны, а только просвечивают, так что комнаты довольно светлы, но наружу ничего не видно. Чтобы устранить этот недостаток, в окна вставляются еще небольшие (дюйма в два-три) прозрачные пластинки слюды.


Мы выехали из Коряки в 11 часов вечера и около 3 часов утра 16 января прибыли в Начику. На этой части пути мы также совершили порядочный подъем. Опять пришлось ехать длинным березовым лесом (B. Ermani), пока, наконец, мы не прибыли в высоко лежащую горную долину, окруженную довольно высокими, несколько отдаленными вершинами. В этой долине находится весьма жалкое поселение Начика, один из наиболее высоко лежащих острогов всей Камчатки.


После непродолжительной остановки мы опять немного спустились вниз по долине, всюду ограниченной горами, и направились далее к Малке, куда и прибыли около 10 часов утра. Как близ Малки, так и близ Начики имеются горячие ключи, которых я, однако, к сожалению, не мог видеть, потому что нужно было торопиться далее. Этот острог больше Начики и очень живописно расположен в обширной котловине, окруженной горами. Тойон сообщил нам об очень удачном урожае овощей: уродились капуста, репа и хрен, а с посаженных 5 пудов картофеля наш рассказчик собрал 60. До Малки мы следовали преимущественно в западном направлении. Отсюда же наш путь шел к северу, и опять стало заметно ясное повышение поверхности. Сперва мы ехали очень широкой долиной, все понемногу в гору. Вскоре с восточной стороны горы подошли к нам ближе. То были Ганальские Востряки, отделяющие только что упомянутую долину от долины верховья р. Авачи и составляющие настоящее эльдорадо для охотников. В эти дикие горы, пересеченные множеством потоков и ущелий, отваживаются проникать только наилучшие ходоки, к тому же хорошо знающие местность. С запада горы еще оставались в отдалении. Так, дорога довела нас до Ганала, куда мы прибыли в 4 часа пополудни. Ганал -- бедное поселение, находившееся в самом плачевном состоянии, благодаря массе больных во всех домах. Страшнейший бич страны -- болезнь, распространенная среди жителей, род наследственной венерии, являющейся во всевозможных ужасных формах, и часто даже имеющая последствием проказу. Эта болезнь существовала еще до завоевания Камчатки и так косит население, что в недалеком будущем, если только не примут скорых и энергичных мер против нее, вся страна опустеет. Но во время нашего посещения ровно ничего не делалось для борьбы со злом.


Хотя нам предстоял очень длинный и трудный переезд, мы все же как можно скорее тронулись в дальнейший путь, чтобы уйти из зараженной атмосферы. До ближайшего острога считается около 60 верст. На этом длинном пути поставлены две юрты, чтобы во время частых и опасных вьюг предоставить пристанище путешественникам, проезжающим по этой очень высокой местности. Между Ганалом и Пущиной находится водораздел: с одной стороны -- Камчатки, текущей отсюда к северу, и с другой -- р. Быстрой, идущей на юг и составляющей главный приток р. Большой, по широкой долине которой мы и подвигались теперь к северу. На пути от Ганала сперва проезжают порядочное расстояние по местности, носящей характер тундры и лишь немного поросшей кустарником. Так достигают первой из только что упомянутых юрт -- Ганальской. Отсюда долина, поросшая березовым лесом (В. Ermani), заметно начинает повышаться. Горы с обеих сторон подходят ближе, и р. Быстрая прорезывает себе на дне долины несколько более глубокое русло. Так, дорога, идущая редким лесом, ведет все выше и выше, между тем как горы, находящиеся по обеим сторонам ее, быстро понижаются. Лес состоит большею частью из В. Ermani -- главного дерева лесов южной Камчатки, но местами начинает уже показываться В. alba, которая вскоре затем становится все более и более частой и в системе р. Камчатки встречается уже в большом количестве. Так мы доехали до низкого, закругленного гребня, представляющего, собственно, простое возвышение поверхности, тянущееся поперек долины и как бы соединяющее между собой низкие горы правой и левой стороны. С этим возвышением достигают собственно водораздела, Камчатской Вершины и сейчас же за нею к северу -- второй юрты, Пущиной. Отсюда долина открывается к северу, причем быстро расширяется и опять заметно понижается. Здесь по бокам долины в горах лежат истоки р. Камчатки. Горы по обеим сторонам опять быстро повышаются, и вместе с тем разделяющее их расстояние быстро возрастает, так что заключенная между ними долина все более и более расширяется. Только западные горы, Срединный хребет с его зубчатыми вершинами, остаются еще некоторое время вблизи.


Холод стал здесь довольно чувствителен, спиртовой термометр при небольшом ветре показывал --29°. Сверх того, к северу от водораздела массы снега оказались гораздо более значительными, а дорога, к сожалению, много труднее.


От Пущиной юрты считается 25 верст до острога Пущиной, причем дорога непрерывно шла здесь редким березовым лесом, состоящим из обоих видов -- В. alba и В. Ermani. Наконец, утомленные долгой ездой, мы в 5 часов утра 17 января прибыли в Пущину и с большим удовольствием принялись за вкусное жаркое из мяса дикого барана и за горячий чай, поданные нам тойоном. Но уже в 7 часов мы двинулись дальше, а около 12 прибыли в Шарому. Снег здесь всюду был очень глубок, а долина настолько расширилась, что горы едва были видны издалека. Исключительно лиственный лес, главным образом состоявший из В. alba, совершенно заполнял также и эту часть широкой плоской долины. Шарома имеет часовню и больше Пущиной, но принадлежит к числу не самых больших, хотя и более благоустроенных острогов. Тойон Мерлин принадлежал к старому камчадальскому роду, ведущему свое происхождение еще с древнейшего героического периода Камчатки. Далее дорога шла такою же местностью, как и до Шаромы, в Верхнекамчатск, куда мы прибыли в 6 часов, незадолго до того переехав в лодках через Камчатку, которая здесь уже представляет очень порядочную реку, и, несмотря на 22° мороза, еще не замерзла. Множество лебедей и других водяных птиц оживляли открытую воду. По рассказам, они нередко остаются здесь всю зиму. Верхнекамчатск, некогда главный город страны, теперь опустился до роли ничтожного маленького острога и не представляет ничего замечательного. Завойко торопился дальше, в очень близкую отсюда большую русскую деревню Милкову, куда мы и прибыли в 8 часов вечера. Радушно и с почетом, подобающим начальнику края, были мы приняты в опрятном и просторном доме старосты. Нас угостили обильной трапезой, причем, конечно, не обошлось без жаркого из дикого барана.


Обитатели Милковой называют свое поселение русской деревней, а не камчадальским острогом. Нисколько не отличаясь от камчадалов ни по одежде, ни по языку, ни в каком другом отношении, они, тем не менее, очень напирают на свое чисто русское происхождение. Сообразно с тем в Милковой жил не тойон, а деревенский староста. Русский язык был здесь только очень немногим более чист, чем у камчадалов. Благодаря самому тесному общению в течение десятка лет со своими соседями и частым смешанным бракам, русские успели столько же заимствовать от камчадалов, сколько передать им свои особенности и привычки. Таким образом здесь возникла своеобразная помесь, занимающая как бы середину между обоими племенами. Склад лица лишь в редких случаях представляется здесь европейским. В этом именно отношении одерживает верх камчатский элемент. С другой стороны, камчадалы, особенно с того времени, как они сменили свои землянки на дома, построенные по русскому образцу, переняли множество русских обычаев и приемов, сохранив лишь кое-что из старокамчадальского быта, главным образом содержание собак и рыболовство, а также все находящееся в связи с этим, благодаря чему развились некоторые весьма заметные контрасты между обеими народностями. Русские крестьяне, -- и в этом, быть может, главное отличие обоих племен, -- более искренне и несколько более разумно следуют правилам церкви, между тем как камчадалы, несмотря на поголовное крещение, усвоили себе только внешность православия и считают его особым, ныне прочно установленным родом шаманства. В результате у них возникает невообразимая путаница из смеси древнего языческого суеверия и внешних обрядов православной церкви. Милкова была основана в начале нынешнего или конце прошлого века, для чего сюда были переселены крестьяне из Сибири. Составляющие ее теперь 27 домов, прочно и аккуратно выстроенные, стояли двумя длинными рядами, окруженные хлевами, сараями и обширными огородами. Среди деревни возвышается красивая деревянная церковь, где служит священник, живущий здесь же. Население, несколько более 200 душ обоего пола, непрестанно поощряемое правительством, более или менее удачно пыталось заниматься земледелием. В их стойлах имеется несколько лошадей и немного рогатого скота, так что Милкова по крайней мере по внешности похожа на русскую деревню. Чтобы усилить еще этот национальный характер, Завойко распорядился об устройстве в так называемых русских деревнях Камчатки ткацких школ. Одна из таких школ была устроена и в Милковой. Так как лен и конопля здесь не родились, то жители собирали местную, очень высокую крапиву, обрабатывали ее для получения волокна, как лен, и затем пряли и ткали из обработанного таким образом материала очень хорошее полотно, которое с выгодой можно было употреблять на белье. Один старый матрос, знавший ткацкое дело еще из России, объезжал по распоряжению губернатора деревни и обучал женщин и девушек нужным для этого дела приемам. Все предприятие увенчалось большим успехом и принесло немало выгоды населению: при нашем посещении мы видели немало очень удачных образчиков крапивного полотна, а двум девушкам даже вручили премии, присланные С.-Петербургским Экономическим Обществом. Для одной из них назначена была брошка, для другой -- серьги; и брошка, и серьги -- золотые с гранатами. К нашему удивлению, обе отказались от подарков, мотивируя свой отказ тем, что весь их костюм не вяжется с такими богатыми украшениями.


18 января, в 10 часов утра, мы отправились в дальнейший путь, а в 3 часа прибыли в Кырганик, настоящее камчадальское поселение. В доме тойона, где нас, как и в других местах, приняли чрезвычайно радушно, царили чистота и порядок. От Петропавловска почти до Кырганика, за исключением ползучего кедра и отдельных кустов можжевельника, не встречались хвойные породы, тем более бросилась мне в глаза при приближении к этому острогу лиственница, рассеянная среди лиственного леса. Первые встреченные мною лиственничные деревья были низкорослы и чахлы, но вскоре показались и очень крупные экземпляры. На дальнейшем пути к Машуре, куда мы прибыли в 8 часов вечера, хвойный лес был уже чаще, а лиственный стал отступать на второй план. Кроме того, у названного острога я встретил еще одну хвойную породу -- пихту, которая близ Машуры и за нею уже образовала более или менее обширные рощи. Начиная от Кырганика, все виденные мною дома в острогах были уже построены из хвойного леса. Машура -- довольно большое поселение с часовней, живописно расположенное на реке и выгодно отличающееся от других острогов здоровым видом жителей и большим порядком. Долина р. Камчатки здесь очень широка, так что горы с запада и востока виднеются в большом удалении.


19 января мы в 2 часа утра и при 30° мороза прибыли в Чапину, где согрелись чаем и неизбежным жарким из дикого барана. В конце прошлой осени и зимою камчадалы очень удачно охотились за горным бараном и напасли большое количество его мяса, которым щедро угощали своих гостей, и, нужно отдать справедливость, это мясо действительно очень вкусно. В 9 часов утра мы достигли Толбачи, острога, находящегося верстах в 30 от реки Камчатки и расположенного на р. Толбаче -- правом притоке Камчатки. На пути к Толбаче мы опять приблизились к восточным горам, так что очень ясно видели Толбачинскую сопку. Гора эта, представляющая громадный кратер обвала, высоко поднималась в своем снежном покрове над соседними вершинами. Всего более возвышался северный край кратера. С южной же стороны, менее высокой, поднимался мощный столб дыма и пара. По словам толбачинского тойона, на вершине нередко наблюдался и огонь, а также выпадали и дожди пепла. В Толбаче постоянное однообразие нашей пищи было несколько нарушено одной новинкой. На небольшом поле созрел ячмень, уцелевший от ночных морозов. Тойон приготовил из него кашу и угостил губернатора этим продуктом своего хозяйства. Картофель тоже хорошо уродился, так что посаженные 90 пудов дали 900 пудов сбору. Вкусная каша доставила хорошие результаты для обывателей острога, так как Завойко щедро наградил их.


В 8 часов мы достигли Козыревска, расположенного на самой р. Камчатке. К сожалению, острог этот стоит на таком низком месте, что часто терпит от наводнений. Уже три раза жители острога переносили свои дома, но всякий раз так неосмотрительно, что улучшения от того не последовало. В прошлом году, не говоря о других опустошениях, здесь утонули три лошади, что составляет в Камчатке почти невознаградимую потерю. Из Козыревска также открывался величественный вид на восток. Самый высокий и самый красивый из вулканов Камчатки, Ключевская сопка, достигающая высоты около 16000', ясно обрисовывался на чистом небе, окруженный несколькими конусами различной высоты. Сверху донизу, окутанные белым снегом и освещенные сиянием луны, эти великолепные горные исполины явственно выделялись на темно-голубом ночном небе. Обильные облака дыма и пара выделялись из самой верхней оконечности сопки, которая в виде белого конуса, вся от подошвы до наивысшей своей точки, выступала перед зрителем. К сожалению, быстро набежавшее облако очень скоро скрыло от наших глаз эту чудную картину и принесло снег, сильно затруднивший дальнейшее путешествие. Мы медленно подвигались по глубокому рыхлому снегу, так что в Ушки прибыли лишь в 5 часов утра 20 января, а в Кресты -- в час дня того же числа. Снег прошел, и опять открылся перед нами, при ясном небе, обширный вид. Опять выступила великолепная Ключевская сопка во всей своей красе, но теперь она виднелась к юго-востоку, на севере же мы в первый раз увидели Шивелюч. Последний представлялся в виде колоссальной изолированной горной массы, вытянутой и на вершине сильно разорванной. От Ключевской сопки он отделялся лишь широкою долиной р. Камчатки. Гора казалась мне недеятельной, но, по словам жителей, из кратера изредка выделяются пары. Далее к востоку от этого вулкана, ближе к морскому берегу, на горизонте еще выступала изолированная вытянутая группа -- Тимаска, состоящая из низких, закругленных на вершине гор.


Жители Ушков пророчили, что в эту весну очень долго пролежит снег. Основанием для такого пророчества служило отсутствие дождей пепла. Понятно, что снег, посыпанный пеплом, гораздо скорее поддается действию солнечных лучей, а потому и стаивает ранее. Это простое наблюдение имеет немалое значение по отношению к экономическому развитию Камчатки, потому что с более или менее скорым исчезновением снега, которое обусловливается выпадением дождей пепла, очень тесно связан вопрос о возможности хлебопашества в Камчатке. Но разрешение этого вопроса не трудно. Если посыпанный пеплом снег исчезает очень рано, то запашка и посев также могут быть закончены соответственно рано, и зерно поспеет еще до ночных морозов, наступающих весьма скоро. В противном случае работа может начаться лишь очень поздно и весь растительный период задерживается настолько, что морозы наступают до созревания зерна и, конечно, все всходы погибают. Почва здесь необыкновенно плодородна, и если только колоссальная масса снега скоро стает и место хоть немного защищено от ночных морозов, то всякий раз, без сомнения, можно рассчитывать на богатую жатву. Но дожди пепла совсем не поддаются расчету и, вообще говоря, скорее составляют исключение, чем правило. Для появления их требуется, во-первых, деятельность вулкана и, во-вторых, одновременно с нею благоприятное направление ветра, который перенес бы пепел на должное место. Ясно, что земледелие, основанное на таких неблагоприятных и ненадежных факторах, никогда не прокормит страну.


Мы продолжали свой путь все еще по льду р. Камчатки, и в 8 часов вечера прибыли в большую русскую деревню Ключи, где остановились в просторной и чистой избе деревенского старосты Ушакова. Сейчас же стол покрылся блюдами, и мы за чаем, в теплой комнате, уютно провели вечер в обществе деревенского священника, явившегося засвидетельствовать почтение губернатору. Нам сообщили, между прочим, что Ключевская сопка всего лишь пять дней тому назад, т. е. приблизительно с 15 января, стала выделять довольно большие столбы пара, но огня при этом еще не замечалось. Далее мы узнали, что извержение сопки случилось в 1840 г. Точно так же очень сильное извержение произошло в 1848 г., причем лава доходила до р. Камчатки. Но, начиная с 1848 г., гора не проявляла более усиленной деятельности. Шивелюч лишь изредка выделяет немного пара и дыма, большею же частью остается совершенно недеятельным.


Деревня Ключи основана одновременно с Милковой и заселена русскими или сибирскими крестьянами. В ней довольно большая деревянная церковь и 45 хорошо выстроенных домов со службами. Дома расположены в 2 ряда вдоль длинной улицы, параллельной реке. Ряды домов стоят очень близко к воде, так что большие огороды все располагаются со стороны горы. Отсюда поверхность быстро поднимается, образуя как бы громадный цоколь для высоко поднимающегося к небу белого вулкана. Он представляется здесь зрителю во всей своей колоссальной величине, от подошвы до вершины, -- зрелище поистине подавляющего величия! К тому же, облако дыма, гонимое ветром в сторону, растянулось в длину, раз в шесть большую высоты вулкана.


И здесь практиковалось тканье из крапивы, но достигнутые результаты были менее удовлетворительны, чем в Милковой, так что ключевские ткачи навлекли на себя замечания со стороны губернатора. Староста был не без некоторого образования: в комнате его видны были разные книги сельскохозяйственного содержания и несколько им самим набитых птиц, внешность которых, однако, очень заметно обнаруживала малую опытность художника.


Утром 21 января Завойко произвел ревизию хлебного магазина деревни, в котором оказался еще довольно большой запас ячменя с прежних лет. В прошлом году урожай был весьма неудовлетворительным: сам-3 для хлеба и сам-2 для картофеля. Крестьяне добросовестно делали свое дело, полевые работы были тщательно ведены, но вулканы не дали пепла, и ячмень отчасти пропал.


В 9 часов утра Завойко тронулся уже в дальнейший путь. Сильный снег так затруднял движение, что лишь в 3 часа мы прибыли в жалкий острог Комаку. По такому же глубокому снегу поехали мы далее, пока, наконец, в 10 часов вечера, совершенно выбившись из сил, не прибыли в Нижнекамчатск. У последней станции мы прошли Жоковские щеки, утесистую, очень романтичную теснину р. Камчатки. Горы с обеих сторон близко подходят здесь к реке и большею частью крутыми утесами падают к воде, часто едва оставляя узкий проход на берегу. Лишь близ Нижнекамчатска долина снова расширяется, но все еще остается ограниченной близко подступающими довольно высокими горами.


Нижнекамчатск, некогда главный город Камчатки, очень живописно расположен на берегу реки Камчатки, вплотную у воды. Здесь сохранилась еще старая церковь со старинными образами, оставшимися от давно прошедшего лучшего времени. Теперь Нижнекамчатск совершенно утратил прежнее свое значение и уступает даже Ключам и Милковой, а еще более, конечно, Петропавловску. 20 домов, составляющих поселение и окруженных огородами, разбросаны довольно неправильно. Старые укрепления и ворота давно исчезли, торговли более нет, нет более прежнего достатка. Мы остановились всего лишь на несколько часов у старика-городничего Кузнецова, человека, с большим равнодушием переносящего довольно жестокую судьбу. Много лет тому назад он был богатым купцом, но затем потерял свое состояние -- около 200 тысяч рублей -- и теперь стал простым крестьянином.


В 12 часов ночи мы, в снег и ветер, тронулись в дальнейший путь и после очень утомительного переезда при 22° мороза прибыли, наконец, в 5 часов утра 22 января к устью р. Камчатки.


Небольшое поселение состоит из 12 -- 13 домов, большею частью принадлежащих казне и занимаемых расквартированными здесь казаками и матросами. Корабельный инженер заведовал постройкой небольших береговых судов, а именно шхуны и небольшой палубной лодки. Завойко желал ознакомиться также с ходом этой работы. Все дома расположены очень близко к устью, а следовательно, и к морю. Тем не менее, нам не пришлось увидеть моря, хотя шум волн, чуть что не заглушавший бурю, совершенно явственно доносился до нас. Вьюга была ужасная, так что за десять шагов ничего не было видно. Высоты начали быстро понижаться уже вскоре за Нижнекамчатском, и мы выехали на совершенно открытую местность, тянущуюся до моря. Здесь, ничем не защищенное, лежит маленькое поселение, терпя от беспрерывных, со всех сторон налетающих бурь. Но если это обстоятельство представлялось неблагоприятным для жителей его, то, с другой стороны, они имели и немало важных выгод. Вся область устья р. Камчатки представляет чрезвычайно богатый охотничий участок. Всякая охота дает здесь богатую добычу и обильное вознаграждение за труд. Немного выше устья в реку Камчатку открывается с севера большое Нерпичье озеро. По величине оно приблизительно равно Авачинской губе. На нем расположено несколько островов, и в него же впадают небольшие речки и ручьи. Берега озера частью горные и каменистые. При истоке его, посредством широкой и очень короткой реки Озерной, остается много открытой воды, которая постоянно, зимою и летом, оживлена массой водяных птиц, в том числе множеством гусей, уток и лебедей. Так как эти обширные скопления воды сверх того еще богаты рыбой, то сюда входит с моря множество тюленей и сивучей, которые значительно увеличивают собою число промысловых животных. Доказательства богатой охоты видны были в домах здешних обывателей: здесь не только накоплены были многочисленные тюленьи шкуры, но и еще, в качестве съестных припасов, имелось большое количество мороженых гусей и лебедей.


В ночь на 23 января погода несколько улучшилась. В 9 часов утра мы уже тронулись в путь и поехали обратно в Нижнекамчатск, куда и добрались по глубокому снегу и при 30° мороза в два часа дня.


Еще в Ключах до сведения Завойко дошло, что ограбление коряков в Ижигинске {Об этом ограблении речь была выше (стр. 126); для расследования дела губернатор еще течение Рождества командировал чиновника в Ижигинск.} происходило в гораздо более крупных размерах, чем сообщалось вначале; далее -- что коряки очень возбуждены и настойчиво требуют возмещения своих потерь. Требование это было вполне справедливо, и губернатор охотно соглашался удовлетворить его, потому что бедные номады были просто ограблены и в некоторой степени лишились единственного средства к существованию -- своих оленей. Но однако при самом тщательном просмотре товаров, захваченных нами в дорогу, как то: табаку, чая, бус, мелких железных изделий, хлопчатобумажных тканей, пороха, водки и пр., оказалось, что все вместе взятое далеко не составило бы вознаграждения, равного их потерям. Сверх того, Завойко, посетив коряков в качестве губернатора, т. е. официально, должен был бы за всякие услуги расплачиваться очень щедро и делать еще подарки. Явиться с пустыми руками и утешить пострадавших обещанием позднейшей высылки вещей также не годилось, а потому Завойко решил вернуться в Петропавловск и на этот раз совсем отказаться от дальнейшей поездки к укинцам и олюторцам {В дальнейшем описании путешествий неоднократно придется говорить об этих народах. Теперь довольно будет упомянуть, что коряки разделяются на 5 групп:


1) Бродячие коряки.


2) Каменцы, на западном берегу Камчатки


3) Палланцы, на западном берегу Камчатки


4) Укинцы, на восточном берегу Камчатки


5) Олюторцы, на восточном берегу Камчатки


Последние 4 группы -- коряки, перешедшие к оседлой жизни.}, а особенно в Ижигинск к кочевым корякам, потерпевшим от притеснений. Еще в Нижнекамчатске шла речь о поездке к названным инородцам, потому что оттуда уже возможно направиться на север -- к укинцам. Но частые и очень сильные вьюги намели такие колоссальные массы снега, что такая поездка представлялась рискованным предприятием, тем более что первая часть пути шла бы по совершенно безлюдной местности. Поэтому было решено вернуться пока в Ключи, чтобы там выработать окончательное решение. Дело в том, что от Ключей идет к северу уже настоящая, проторенная дорога, вдоль которой гораздо чаще встречаются поселения.


Пробиваясь по глубокому снегу, без всякого следа дороги, при постоянно возраставшей стуже (уже вечером мороз дошел до 32°), мы 24 января, в 2 часа утра, прибыли в Камаку и затем в ужасный холод, почти при 41° мороза, ехали в течение всей ночи в Ключи. К счастью, ветер совершенно стих и небо прояснилось. Когда мы смотрели на луну, вся атмосфера представлялась нам наполненною тонкими, длинными кристаллами льда, весьма медленно опускавшимися и производившими при прикосновении к коже ощущение легкого щекотания. Но этим и ограничивалось все впечатление холода, потому что благодаря здешней превосходной зимней одежде, именно подбитому лебяжьими шкурками полукафтанью и куклянке сверх него, путешественник вполне защищен от стужи. Немного не доезжая Ключей, мы проехали через небольшой, почти совершенно вымерший острог Каменки, которого не посетили при первом нашем проезде, а затем, в 10 часов утра, были уже в теплой комнате старосты Ушакова в Ключах.


И здесь, выслушав все подробности дела, Завойко не мог принять другого решения, как вернуться домой. Но все, что мы могли сберечь из перечисленных выше товаров, было заново упаковано и передано укинскому тойону с приказанием тотчас же отправиться в Ижигинск и раздать это корякам в виде подарка от губернатора. Собственно уплату за понесенные убытки предстояло отправить туда летом на судне. Укинский тойон был вызван сюда в качестве человека, знающего весь север и хорошо говорящего по-коряцки. Теперь же он уехал один с подарками. Пути в Ижигинск, предложенные им на выбор Завойко, были следующие: 1) от Ключей через Харчину и Еловку, пересекая Срединный хребет, к Седанке и Тигилю на западном берегу Камчатки; оттуда, вдоль этого берега, через остроги палланцев (Воямполка, Кахтана, Паллан, Кинкил, Лесная, Подкагерная, Пусторецк) к северу; затем вокруг Пенжинской губы через поселения каменцев на реках Таловке, Каменной, Паренской в Ижигинск; или 2) путь, при котором не пришлось бы пересечь Срединный хребет, следовательно, более целесообразный при такой массе снега. Он идет сперва вдоль восточного берега по направлению к северу до места, где Срединный хребет становится очень низким, даже прямо переходит в небольшой кряж, и где Камчатка, по крайней мере, вдвое менее широка. Здесь нужно переехать на западный берег к Лесной, Подкагерной или Пусторецку и затем, по вышеописанному пути, доехать до Ижигинска. При этом пути не ездят от Еловки через горы к Седанке, а направляются либо на северо-восток к Укинскому берегу, проезжают все укинские остроги (Озерная, Ука, Холюла, Ивашка, Дранка, Карага) и затем переезжают от одного из двух последних, т. е. Дранки или Караги, к Лесной, Подкагерной или Пусторецку; либо по восточному берегу доезжают еще до первого острога олюторцев -- Кичиги, и только от него до Пусторецка. Горы здесь уже едва встречаются, средина страны занята только высокой моховой тундрой, тянущейся почти до системы Анадыра, -- это так называемый Парапольский дол -- бесконечная, бездревесная, покрытая мхом равнина.


Покончив наконец с этим неприятным делом, мы 25 января, в 6 часов утра отправились в дорогу, в 12 часов дня были опять в Крестах, а в 6 часов вечера -- в Ушках. Горы Срединного хребта, при рассматривании их от Ушков к западу, представляют широкую столообразную форму, которая, быть может, позволяет заключить об образовании их из осадочных пород. Особенно интересно небольшое озеро недалеко от Ушков, которое, по словам местных жителей, никогда не замерзает. Так, между прочим, и охотники, вернувшиеся сегодня оттуда, нашли озеро свободным ото льда, несмотря на то что мороз, по нашим наблюдениям, доходил до --26°. Вероятно, в озеро открываются горячие ключи. Ближе его исследовать мне, к сожалению, не пришлось, потому что Завойко очень торопился продолжать наше путешествие.


26 января, благодаря несколько лучшей дороге и хорошим собакам мы проехали довольно большой участок пути, так что в 2 часа пополуночи прибыли в Козыревск, в 10 часов утра -- в Толбачу, а затем прекрасным хвойным лесом поехали в Чапину, куда и прибыли в 4 часа пополудни. К сожалению, горы были окутаны сильным туманом, так что контуры их представлялись неясно. Вечером мы опять тронулись в путь и 27-го, в 3 часа пополуночи, были в Машуре, а в 8 часов утра уже в Кырганике. Стужа опять дошла до --36°, так что коньяк, находившийся в дорожной фляге, превратился в очень густую жидкость. В час дня мы во второй раз въехали в Милкову, где нам приготовили обед. В течение всей осени, а также и теперь в Кырганике, Милковой и Верхнекамчатске нередко выпадал вулканический пепел. В сентябре 1851 г. дошло даже до того, что скотина отказывалась есть траву, совершенно покрытую пеплом. Вместе с тем, нам сообщили, что к югу от Милковой, т. е. на пути к Петропавловску, после нашего первого проезда сюда были очень сильные вьюги. Завойко решился поэтому оставить тяжелые повозки в Милковой, а взамен их взял легкие сани, на которых и предполагалось проехать оставшиеся до Петропавловска 312 верст, причем править собаками предполагали мы сами. Решение это было очень практично в смысле более легкого переезда, но никак нельзя было бы назвать такой способ передвижения более удобным. Во всяком случае, мы тронулись так в дорогу. В 4 часа мы прибыли в Верхнекамчатск, опять переправились через незамерзшую р. Камчатку и в 8 часов вечера были в Шароме, где и переночевали, потому что опять поднялась сильная вьюга. На следующий день мы проехали только одну станцию и лишь с величайшим трудом прибыли в Пущину, где опять должны были ночевать. Снег выпал такою огромною массою, что при величайшем напряжении собаки едва подвигались вперед. К тому же жители Пущиной самым настойчивым образом отсоветовали нам совершать при такой погоде переезд через водораздел к Ганалу: они отказывались от всякой ответственности за возможные случайности и утверждали, что результат поездки, во всяком случае, был бы очень плох. Водораздел лежит высоко, погода там теперь ужасная, путь длинен; ни люди, ни собаки не смогут найти дороги -- вот доводы, приведенные против немедленного продолжения путешествия. Как ни мало привлекательным представлялось оставаться в Пущиной -- среди населения, сплошь зараженного отвратительнейшею болезнью, но выбора не было: мы были как бы в плену. У здешнего тойона я видел превосходную одежду -- шубу для очень сильных холодов, так называемую гагаглю. Это, собственно говоря, та же куклянка, но сделанная не из летней шкуры оленя, а из зимней дикого барана; кроме того, шуба эта еще опушена длинной медвежьей шерстью.


29 января, уже в 2 часа утра, мы тронулись в путь и лишь в 4 часа пополудни прибыли в Ганал. Дороги не было и следа. Всюду лежали массы глубокого, мягкого снега, постоянно увеличивавшиеся еще выпадением свежего; термометр показывал --27°. Несмотря на то, что впереди шли на лыжах два человека, утаптывавшие дорогу, собаки едва пробивались, постоянно останавливались и начинали выть. Почти каждые полчаса приходилось останавливаться, чтобы дать роздых людям и животным, хотя караван шел только шагом. Наконец мы достигли цели, но несмотря на нашу сильную усталость Завойко стремился далее вперед -- в Малку, чтобы избежать страшных, зараженных болезнями домов Ганала. Таким образом, в 5 часов мы опять тронулись в путь. Это был, вероятно, самый рискованный, самый утомительный переезд, какой мне приходилось когда-либо делать. В темень, в метель, по глубокому снегу, местами навеянному в целые горы, -- вот как пришлось нам ехать. Люди на лыжах так же мало подавались вперед, как и собаки. Бесчисленное множество раз мы опрокидывались. Завойко то и дело вываливался из саней в снег. К тому же мы потеряли дорогу и попали таким образом в еще большие снежные кучи и сугробы, в которых наши проводники вязли до того, что пропадали из виду. И такие сугробы наполняли долину во всех направлениях! Только справимся с одним -- опять застреваем на другом. Собаки запутывались в своей длинной ременной упряжи, -- приходилось распутывать их и шагать по глубокому снегу, проваливаясь почти до пояса. Коротко сказать, наше положение было весьма неприятно. Наконец, смертельно измученные, мы в час ночи прибыли в Малку, где очень обрадовались, найдя, наконец, кров, и остались уже на ночлег в уютной, теплой избе тойона. Обширная, широкая долина р. Камчатки образует, собственно, ядро всего полуострова и тянется с севера на юг. К области истоков самых больших рек страны эта долина быстро суживается и повышается. Затем, перейдя через водораздел, она опять открывается к югу, образуя долину р. Быстрой, и лишь в 15 верстах к югу от Малки делится на юго-западную и юго-восточную долины. По юго-западной долине р. Быстрая течет в Охотское море, между тем как более высокая и узкая юго-восточная долина открывается к Начике. Здесь-то, в очень близком расстоянии от р. Быстрой, в котловинообразном расширении долины расположена Малка, а в нескольких верстах к востоку от этого острога находятся горячие ключи, у которых в прежнее время стояли купальня и госпиталь. 30 января, в хорошую погоду, мы отправились в Начику, куда и прибыли в 12 часов дня. По дороге от Ганала через Малку к Начике со всех сторон открываются горные пейзажи; особенно живописные долины, окруженные горами и скалами, приходится проезжать на пути от Малки до Начики. Только немного не доезжая Начики, долина несколько расширяется, а в версте расстояния отсюда, немного в сторону -- к востоку, находятся горячие ключи. Само поселение расположено на реке того же наименования, которая, протекая к западу, у Большерецка соединяется с р. Быстрою и, начиная отсюда, носит название Большой. Истоки этой реки находятся далеко к югу, близ истоков Паратунки. В той же области лежат еще истоки двух больших притоков р. Начики, именно Банной и Карымчиной, которые, направляясь с юга, впадают в Начику близ острога Апачи.


От Начики путешественник поднимается по небольшой боковой долине к северу и через небольшой перевал, окруженный высокими горами, проникает в длинную долину, поросшую частым березовым лесом (В. Ermani) и ведущую все под гору до Коряки. В долине протекает ручей Коряка, принадлежащий к системе Авачи. Окружающий пейзаж опять очень живописен, очертания гор круты и зубчаты. В одном месте, по правую сторону долины, я заметил ясную слоистость. Слои были нарушены и падали к северу. Недалеко отсюда, а также близ Малки, встречается прекрасная, совершенно белая глина (каолин), которою местные жители белят свои комнаты. Такая же глина, как говорят, встречается и в других местах страны и служит для той же цели.


На свежем снегу виднелось множество следов соболей, лисиц и зайцев. Мы проехали мимо двух юрт, выстроенных с целью дать путешественникам и охотникам возможность укрыться от вьюги, и рано вечером прибыли в Коряку. Утомление от вчерашнего дня еще давало себя так сильно чувствовать, что мы решили расположиться здесь на ночлег. По местному обычаю дома, где останавливаются почетные лица, окуриваются в честь высоких гостей можжевельником. Здесь эта почесть воздана была Завойко в такой мере, что несмотря на продолжительное проветривание комнат мы утром 31 января все-таки встали с головной болью, а потому пораньше отправились в дальнейший путь. Дорога шла длинным, невысоким проходом с двумя крутыми спусками и все время не выходила из прекрасного березового леса. Таким образом, в 9 часов утра мы приехали в Старый Острог, к старику Машигину, а оттуда в 12 часов -- в Авачу и в 2 часа -- в Петропавловск, где наш приезд был совершенной неожиданностью.


После благополучного возвращения воспоминание обращается к пережитому во время путешествия, а потому я еще раз вкратце резюмирую свои впечатления. Сообщить я могу лишь немногое, потому что путешествие совершено было зимою и очень спешно, а к тому еще большею частью при крайне неблагоприятной погоде. В 17 дней мы проехали в оба конца 1500 верст, причем многие из этих дней пропали в борьбе со снегами и бурями. К северу от истоков р. Камчатки (Камчатская Вершина) мы почти непрерывно встречали очень низкую температуру: мороз был не менее --22°, но нередко стужа доходила до --30° и даже гораздо более. Мне казалось также, что снежные массы к северу от Вершины были более обильны, чем к югу от нее.


О растительном царстве приходится сказать немного, потому что все живое погребено было под глубоким снегом. Скажу только о древесных породах, что, начиная с Петропавловска и почти до Пущиной, Betula Ermani составляет преобладающую древесную породу среди сухих лесов. Низменности же, а особенно берега рек, порастают высокими тополями и высокоствольными ивами (ветловником). В. alba встречается уже на Вершине, но здесь играет второстепенную роль, а к северу становится чаще. Между Милковой и Кыргаником путешественник, направляющийся к северу, впервые встречает хвойные породы, а именно лиственницу. Сперва попадаются только одиночные деревья, мелкие и разбросанные среди лиственного леса, но вскоре они увеличиваются в числе и приобретают больший рост, так что между Кыргаником и Машурой видны уже очень хорошие стволы. У Машуры впервые появляется и пихта, образующая у Чапиной и Толбачи целые леса. Так эти обе породы к северу доходят до Еловки, где и проходит северная граница хвойного леса. На юге и западе Камчатки его совсем нет. Он исчезает точно также к северу от Еловки и опять встречается лишь на дальнем севере, на Анадыре, следовательно, далеко вне пределов Камчатки. Хвойного леса нет и на востоке, если не считать маленького, совершенно изолированного пихтового леска на р. Семячик. Таким образом, в долине Камчатки наблюдается как бы большой остров хвойного леса, заключенный среди лиственного. Остров этот ограничен с юга Кыргаником, с севера -- Еловкой, с запада -- Срединным хребтом, с востока -- большим рядом вулканов.


Относительно животного населения также могу сообщить немного. В Верхнекамчатске нам говорили, что здесь перезимовывают лебеди. В самом деле, на незамерзшей реке мы видели множество этих птиц вместе с разными видами уток. О том же нам сообщили и при устье р. Камчатки, где сверх того показываются тюлени и сивучи, а иногда даже моржи. Судя по тому, как часто нас угощали почти во всех острогах превосходным жарким, нужно думать, что горы Камчатки еще изобилуют дикими баранами и дикими северными оленями. Далее вообще довольно значительная охотничья добыча местных жителей в этом году была особенно богата соболями и лисицами, следы которых, вместе с заячьими, мы часто замечали в большом количестве на свежем снегу. Сверх того, нередко, особенно в березовых лесах, встречался особый вид глухаря, и всюду во множестве попадались белые куропатки. Горы представляют вообще закругленные или изорванные формы, так что нептунические формации играют здесь, должно быть, очень второстепенную роль или разрушены и дислоцированы.


Из вулканов большая Толбача и Ключевская сопка проявляли свою деятельность выбрасыванием столбов пара. Явление это было особенно величественно на Ключевской сопке. Крестовская и Ушкинская сопки, которые обе поднимаются очень близко от Ключевской, казались совершенно безжизненными. Таким же безжизненным казался мне и Шивелюч, хотя местные жители уверяли, будто видели пары, выходившие из его кратера. О Кроноцкой и Жупановской сопках я не получил никаких сведений. Зато Семячик с осени 1851 г. проявлял очень оживленную деятельность, судя по тому, что пепел, обильно выпадавший у Кырганика, Милковой и Верхнекамчатска, происходил, по словам жителей, из этого вулкана.


Горячие ключи были мне указаны у Начики и у Малки. Кроме того, я узнал еще об одном таком же ключе на Банной и одном на Сику (и Банная, и Сику впадают в Начику с юга). Наконец, к тому же роду явлений принадлежат, вероятно, и те озера и участки рек, которые не замерзают даже при 30° мороза, как, например, озеро у Ушков, река у Верхнекамчатска и рукав реки близ Ключей, изобилующий ключами и потому давший имя этой деревне.


Из 22 небольших поселений, которые мы проехали на своем пути, 8 имеют русское или, по крайней мере, не исключительно камчадальское население. Перечень этих 8 поселений, по их величине, следующий: Ключи с 50 дворами, Милкова с 27 и Нижнекамчатск с 20, поселение у устья Камчатки с 15, Авача с 6, Верхнекамчатск с 10, Старый Острог с 8 и Кресты с 5. Остальные 14 острогов все более или менее камчадальского происхождения. Некоторые из них, как Начика, Ганал, Пущина и Каменный, находятся в самом плачевном состоянии и, по-видимому, вымирают, причиной чему страшная болезнь (сифилис), часто заканчивающаяся ужаснейшими накожными страданиями. В этих несчастных местах нередко работа на все население возложена на одного-двух еще сколько-нибудь пощаженных болезнью лиц: они рыбачат и охотятся, чтобы достать средства прокормления для острога, возят дрова и т. д. В нищете и беспомощности эти несчастные ждут своего печального конца.


Прочие остроги производят впечатление большего порядка и зажиточности. Особенно это заметно там, где национальный элемент является еще вполне преобладающим и слышна камчадальская речь, Кырганике, Машуре, Чапиной, Толбаче и Козыревске. Весьма важное приобретение для страны и ее населения -- это повсеместная замена старинных земляных юрт русскими домами. Во всех перечисленных поселениях я встречал только хорошо выстроенные теплые избы, очень ценимые местными жителями.


Все камчадалы -- православные. В Милковой, Нижнекамчатске и Ключах есть церкви. Сверх того, во многих острогах имеются часовни, в которых от времени до времени совершают службу приезжающие сюда священники.


Огородничество и скотоводство в небольшой мере распространены здесь повсюду. Всего же более они развиты в двух больших деревнях -- Милковой и Ключах. Луга тут великолепные, с роскошнейшей травой и допускают весьма значительное развитие скотоводства. К сожалению, именно на скотоводство обращено слишком мало внимания: развитию его не содействуют ни поощрением, ни примером. Немалой помехой скотоводству является также бесчисленное множество хищников, производящих большие опустошения. Из них, прежде всего, должно упомянуть о медведях, с весны до осени и в невероятном множестве бродящих по стране во всех направлениях. Затем очень опасны ездовые собаки, особенно для молодых домашних животных и в свободное от езды время, т. е. все лето. Наконец, в некоторых местах, например, на западном берегу полуострова, нужно опасаться волков. Лошадей держат немного, куры редки, овец и свиней совсем нет. Из овощей, пожалуй, всюду родится картофель, капуста и разные сорта репы. Возделывание же хлебных растений встречает очень серьезное препятствие в ранних ночных морозах. Поэтому, несмотря на превосходную, плодородную почву, земледелие никогда не даст здесь хороших результатов и никогда не прокормит всей страны, особенно если население станет гуще. Наряду с огородничеством и скотоводством, -- двумя факторами, имеющими серьезное значение для края, -- Камчатку кормят охота и рыболовство. Рыбная ловля (в реках -- лососи, в море -- сельди) доставляет главные пищевые средства. Продукты же охоты (на баранов, северных оленей, медведей, тюленей и различных птиц) не только доставляют очень здоровую перемену в пище, но и еще массу предметов, необходимых в домашнем хозяйстве и во всем быту камчадалов: шкуры, кожу, ремни, постель (медвежьи шкуры). Добыча более ценного пушного зверя (соболя, лисицы, выдры) доставляет в дом предметы роскоши.


Белка, столь важный для всей Сибири зверек, доставляющий наилучшие доходы как охотнику, так и торговцу пушным товаром, -- белка совершенно отсутствует в Камчатке. Это -- чисто лесное животное. Но так как север Камчатки вполне безлесен и отделен от лесов Сибири беспредельной моховой тундрой, а юг страны как бы образует остров леса, совершенно отделенный от лесов остального материка, то белка не могла достигнуть лесов Камчатки и распространиться в них. Я неоднократно, но, к сожалению, всегда безуспешно предлагал наловить в Аяне или Охотске большую партию этих зверьков, перевезти их живьем в Камчатку и акклиматизировать там. Весь полуостров, от берега моря до значительной высоты в горах, порос кедровником, в шишках которого созревает очень питательный орешек. Он-то и доставил бы белке достаточную пищу, а камчадалы, таким образом, получили бы дар, который составил бы здесь источник нового, весьма прибыльного промысла.


Но первый и самый священный долг правительства, как мне кажется, заключается в оказании помощи бедным, несчастным камчадалам в смысле улучшения их санитарного состояния. Вышеупомянутая болезнь занесена в страну русским завоеванием, а потому делом совести является теперь искоренение этого страшного бича. Второе обстоятельство неоспоримой важности заключается в том, чтобы Камчаткой правили знающие и благожелательные начальники, притом правили бы на неизменных, незыблемых началах, выведенных исключительно путем серьезного и добросовестного изучения нужд страны и ее жителей.


Но таким началам никогда не следовали. Губернаторы оставались здесь обыкновенно не более пяти лет, и каждый из них вводил свою собственную, самим составленную систему. Все сделанное предшественником, хорошее и дурное, -- безразлично, упразднялось. Одна только новая система могла принести счастье краю. Конечно, народ сбивался с толку, потому что никакие порядки не могли при таких условиях упрочиться, а еще менее -- дать плодотворные результаты. Камчадалы очень послушны, можно даже сказать беспредельно покорны. Всякое приказание, даже самое нелепое, безусловно выполняется ими. При этом они очень хорошо знают, что уже ближайший по очереди начальник все повернет вверх дном. Они очень толково оценивают различные мероприятия и заранее знают, что для улучшения их положения не последует никаких практических результатов. Камчадалы действительно не в состоянии постичь, чего же, наконец, от них требуют, и что с ними будет. Последний пункт, впрочем, стал для них уже совершенно безразличным. Все они достоверно знают только одно: начальник имеет неограниченную власть над бедными камчадалами, его приказания должны безусловно исполняться, а через пять лет, с приездом нового начальника, последуют другие распоряжения, долженствующие, вероятно, снова перевернуть все, до той поры сделанное. Местные старожилы, пережившие уже многих начальников, с юмором отчаяния рассказывали мне, что здесь делалось в этом роде.


Чиновники, большинство которых приезжают сюда из-за тридевяти земель, никогда не стараются изучить по существу страну и ее население. Они приступают к делу с совершенно чуждыми стране взглядами и затевают соответственные этим взглядам преобразования. Нисколько не подготовленные к административной деятельности, без всякого политико-экономического образования, они хотят привить чуждые ростки на совершенно не подходящей для того почве. Естественно, что такой режим не может не терпеть постоянных неудач. Это же, отчасти, составляет причину того, почему такие страны, как Сибирь и Камчатка, не идут по пути правильного развития.


Истинная задача благомыслящих, дельных чиновников, желающих содействовать улучшению народной жизни, заключается в том, чтобы помогать и способствовать самобытному развитию вверенного им населения, а не управлять по шаблонам, взятым издалека, выработанным при совершенно других условиях жизни. Они не должны также считать все существующее подлежащим упразднению единственно потому, что оно им незнакомо и непонятно, и находить подходящим для всякой страны только то, что они знали у себя на родине. Когда власть в руках таких людей, они все гнут в дугу. Для них главное -- доклад высшим властям о произведенных реформах. Доклад должен выставить в розовом свете все великие нововведения и иметь в результате повышение в чине, получение ордена и денежные награды. Такой человек поступает на службу не для блага страны или народа, а исключительно только ради собственных интересов. Служба в отдаленных окраинах связана с большими выгодами. Чиновник быстро выслуживается и затем преследует свои личные, честолюбивые и своекорыстные цели, нисколько не заботясь о пользе края, а, следовательно, и государства.


Прибавление. Пребывание в Петропавловске зимою 1851 -- 1852 гг.


Придерживаясь постоянно хронологического порядка в своих описаниях, я выше (стр. 108--130) уже говорил о первой половине моего пребывания в Петропавловске зимою 1851 -- 1852 гг., т. е. о времени, предшествовавшем моей поездке в Нижнекамчатск, хотя по недосмотру и не пометил этого описания особым заголовком. Теперь мне остается только в последующих строках описать вторую половину того же периода, начавшуюся после возвращения из упомянутой поездки.


Прибыв в Петропавловск, я едва узнал этот уголок: так много выпало за это время снега. Некоторые из маленьких домов почти совершенно исчезли под снегом, и улицы так поднялись, что из окон нужно было буквально смотреть вверх, чтобы увидеть прохожих. Одновременно с этим температура была постоянно умеренная, именно maximum мороза был 7--8° и только один единственный раз дошло до --12°.


Утро 1 февраля принесло нам большую радость, потому что ночью прибыл из Иркутска курьер с множеством писем и газет. Одновременно с тем пришло много наград и производств для чиновников. Между прочим, я получил письмо от моей матери, которое, как и все другие, писанные этой дорогой рукой, было полно заботливости обо мне. Я упоминаю здесь об этом письме и особенно об одном известии в нем потому, что оно имело последствием такое позднее появление настоящего отчета о моем путешествии. Заботясь об обеспечении моей будущности, мать купила довольно большое имение в Лифляндии и в письме сообщала мне об этом. Она достигла цели в большей мере, чем можно было предполагать, и сама еще успела пожать богатые плоды своего посева. Упоминая об этом с полнейшей и искреннейшей благодарностью, я должен, однако, заметить, что приобретение имения совершенно отклонило меня от первоначально избранной научной карьеры.


17 февраля курьер отправился обратно, и, таким образом, я имел случай послать матери выражение горячей благодарности за ее любовь и внимание.


Следующие месяцы моего пребывания в Петропавловске перед первой летней поездкой представляют, в общем, так мало достопримечательного, что я относительно всего этого времени могу ограничиться лишь самым кратким очерком.


Февральские дни были большею частью очень хороши, и солнце уже начинало понемногу пригревать. В половине месяца уже появилась маленькая белая птичка, похожая на воробья, которую не было видно зимою. Только пять дней, именно 6, 10, 22, 23 и 25-го были вьюги при южном и юго-восточном ветрах. Они принесли такие ужасные массы снега, что 24-го, например, пришлось созвать всю команду для очистки домов хоть настолько, чтобы высвободить двери, окна и трубы и избавить крыши от громадной тяжести. Температура в феврале была большею частью 4--6° мороза, maximum мороза равнялся --8°.


Вся наша общественная жизнь потекла просто и тихо, чему, конечно, способствовал начавшийся 11-го пост. Вообще, здешние обыватели, а особенно семья губернатора, строго соблюдали все церковные постановления. От времени до времени еще устраивались поездки и небольшие собрания, но все очень скромные.


Первая половина марта также принесла с собой довольно сильные вьюги. Они свирепствовали 2 го и 3-го числа, затем ежедневно от 8-го до 12-го и, наконец, 14 го. Напротив, всю вторую половину месяца стояла прекрасная погода. Самый большой мороз достигал --5°, а на солнце термометр часто показывал несколько градусов тепла. Нередко встречались уже прилетные птички, и среди них опять одна небольшая, беленькая с желтой головкой. На большой Авачинской губе уже слышны были громкие голоса разных водяных птиц и часто виднелись большие стаи их, то взлетавшие, то опять садившиеся. 15 марта ветром выгнало последний лед из большой губы в море, так что только маленькая бухта еще оставалась покрытою льдом. В последние мартовские дни снеговые массы заметно уменьшились, т. е. сильно осели; местами выступала обнаженная земля. В саду у Завойко также шла оживленная деятельность, так что 25 марта за обедом мы были неожиданно обрадованы свежим салатом и редиской, выращенными в губернаторских парниках.


2 марта в Петропавловск явились в высшей степени замечательные гости. В первый раз сюда пришли ламуты. Четверо мужчин этого племени приехали утром прямо к Завойко, чтобы спросить у него, где бы всего выгоднее продать им свою охотничью добычу. Ламуты -- тунгусское племя, кочующее по западному берегу Охотского моря, приблизительно между Аяном и Ижигинском. Побуждаемые, вероятно, теснотою родного места, многие из них собрались всей семьей, пробрались через Пенжинский край, заселенный коряками, и заняли обширные, безлюдные части Камчатки, главным же образом Срединный хребет и западный берег. Здесь пришельцы нашли огромные пастбища для своих оленей, очень рыбные реки и богатую охоту. За первыми колонистами последовали многие другие их соплеменники, так что всего (правда, по их собственному показанию) в Камчатке было теперь 35 мужчин и 37 женщин ламутского племени. Сначала (полагают, что впервые они здесь появились лет 9--10 тому назад) ламуты избегали встречи с чуждыми людьми и всяких заселенных мест из опасения, что они будут прогнаны как самовольные пришельцы и даже, пожалуй, подвергнутся наказанию. Потом, однако, случайно встречаясь с камчадалами-охотниками, они убедились, что ни камчадалы, ни власти их не преследуют. Тогда они стали смелее, оставили свои дальние притоны, начали посещать некоторые камчадальские остроги и по вызову местного начальства стали являться к уплате податей (ясака). Наконец, теперь они решились обратиться к самому губернатору. Завойко прикомандировал к ним чиновника, и вот ламуты, в высшей степени довольные, отправились с массой своих товаров по купцам. Взамен привезенных соболей и лисиц они получили охотничьи припасы, табак, бусы, кое-какие железные изделия, котлы, некоторые материи. Ламуты рассказывали, что они поселились в окрестностях Большерецка, купили собак, устроили нарты и очень довольны своей новой родиной -- Камчаткой. Очень интересным и важным представляется теперь вопрос: не послужат ли эти крепкие, здоровые и деятельные кочевники к тому, чтобы постепенно заменить все более вымирающих камчадалов и снова заселить безлюдную Камчатку?


7 марта оживился и порт. Началось снаряжение судов и починка лодок. С транспорта "Иртыш" стали выгружать жернова, привезенные на нем из Аяна. Я был очень удивлен, увидев давно знакомый мне финляндский рапакиви -- гранит, имеющий такое разнообразное применение в больших монументальных постройках Петербурга. При этом я узнал, что камни действительно привозятся в Аян вокруг света на судах. Это было так наивно-глупо, что я просто своим глазам и ушам не хотел верить! Здесь, в стране прекрасных лав и трахитов, превосходящих своею добротностью французские и рейнские жернова, эти породы остаются без употребления, и в то же время сюда привозятся из чрезвычайно отдаленных мест каменные массы, негодные даже для жерновов по своей мягкости. Сколько другого груза, действительно крайне ценного для этой бедной страны, можно было бы привезти вместо ненужных каменных глыб!


В этот же день сюда прибыла ординарная зимняя почта из Аяна через Ижигинск и снова доставила письма и известия в наш страшно отрезанный от мира уголок. Никаких особенных новостей, однако, не оказалось. Некоторое внимание возбудило лишь то обстоятельство, что Камчатка получила новый, утвержденный Императором, герб: три заостренных действующих вулкана среди серебряного поля.


С середины марта в Петропавловске почти ежедневно появлялись камчадалы, чтобы здесь, в центре торговли, променять свою добычу. Отсюда они возвращались домой, обильно нагруженные желанным товаром. Завойко приучил их к такому способу торговли, чтобы по возможности оградить этих бедняков от алчности странствующих торгашей. Эти торговые поездки камчадалов из году в год все больше распространялись, и в настоящем году уже появились жители более отдаленного севера. В числе новых пришельцев были также и члены вышеупомянутой (стр. 129) подвижной ярмарки, которая вернулась с сопровождавшим ее чиновником и, по-видимому, также доставила прекрасные результаты участникам. Март здесь самый подходящий месяц для разъездов. Чувствительное уже действие солнечного тепла днем, сменяемое морозами ночью, ведет к образованию прочного слоя льда на снегу, благодаря чему езда очень облегчается: можно ездить напрямик через всякие препятствия, не ища никаких дорог. В это время года все места в Камчатке как бы сближаются между собой, так как расстояния между ними быстрее проезжаются.


Все дома в Петропавловске были теперь переполнены приезжими, так как каждый камчадал имеет здесь своих знакомых, гостеприимством которых и пользуется. По здешним понятиям считается совершенно в порядке вещей запросто приезжать к хозяину и жить у него на хлебах. Так уж принято повсеместно во всей Камчатке. Домовладелец прямо щеголяет числом своих гостей, а полное их отсутствие считается неприличным.


Благодаря множеству приезжих можно было узнать также кое-какие новости изнутри страны. На Ключевской сопке в феврале и начале марта виден был огонь; то же наблюдали проезжие и на Авачинской сопке. Один старик из Милковой, Кокшарев, сообщал как о чем-то несомненном, что дождь пепла в Милковой пришел с Семячика, притом с Большого, который отнюдь не следует смешивать с Малым Семячиком, -- вулканом, высящимся недалеко от первого. Итак, в сентябре 1851 г. Большой Семячик был в полной деятельности. Кокшарев благодаря своим охотничьим странствованиям был очень известен в той местности и передавал это известие как не подлежащее ни малейшему сомнению.


Купцы довели свою зимнюю поездку этого года до северных олюторцев и навезли всевозможные сокровища. Сверх дорогих пушных зверей они приобрели большое количество оленьих шкур, идущих на шубы, выделку кожи и другие надобности. Эти шкуры носят в торговле различные названия, смотря по возрасту доставившего их животного. Соответственно этому они также получают различное применение и представляют неодинаковую ценность. Олени телятся в феврале, марте, а также еще в апреле. Самые молодые животные доставляют наилучшие и наиболее ценные шкуры. Животные, зарезанные в апреле и мае, доставляют самые дорогие шкуры, так называемые выпоротки; шкуры убитых в июле -- пыжики; сентябрьские -- недоросли; шкуры старых оленей -- постели. Сверх того в торговлю идут еще два сорта оленьей кожи, высоко ценимые во всяком хозяйстве: во первых, дымлянка, т. е. прокопченная и потому крайне прочная, долговечная кожа; во-вторых, ровдуга -- сорт, приготовляемый вроде замши. Большинство оленьих шкур приходит от чукчей и коряков. Последние готовят также куклянки, которые и доставляют в торговлю. Почти все без исключения куклянки, употреблявшиеся в Петропавловске, были коряцкой работы, которая легко узнается по красоте широкой узорчатой обшивки.


Олюторцы -- оседлые коряки, не имеющие оленей. В этом году несчастных постиг голод. В реках местности, обитаемой ими, совсем нет лосося или есть очень мало, так что олюторцы принуждены для своих запасов ловить разную мелкую морскую рыбу. Главным образом это уики, род сельди в 2 -- 3 дюйма длиной, и (по-олюторски) хахельча (Gasterosteus cataphractus Pall). Прошлым летом и осенью они не имели счастья в лове, запасы приходили к концу, и они с нетерпением и впроголодь дожидались весны, а с нею -- и нового лова.


В самом начале марта уже показались первые сельди близ морских берегов. Здешние сельди, по меньшей мере, так же хороши и вкусны, как лучшие голландские, которым не уступают даже в величине; только приготовление их оставляет желать еще многого. Всюду у берегов стала уже пробуждаться жизнь морских животных. Это замечалось везде, где только была открытая вода. В небольшой бухте, вокруг судов, зимовавших там, всю зиму поддерживалось широкое, свободное ото льда пространство. Уже около середины марта можно было наблюдать в этом пространстве большое оживление. Вода здесь была совершенно наполнена тысячами маленьких ребровиков, имевших от 1 миллиметра до 4 сантиметров в поперечнике и весьма живо двигавшихся. Чем меньше были животные, тем оживленнее было их движение и проще форма. Они были бесцветны, прозрачны, как стекло, и с красными нитями; большие особи представлялись скорее молочно-белыми. По форме ребровики походили на опрокинутые тюльпаны или овальные колокола. По бокам у них заметно было 4 ребра, из коих каждое усажено было парными темными бородавочками. На каждой из последних сидело множество почти микроскопических ресничек, быстрое движение которых вызывало чудную игру цветов. Посреди колокола были прикреплены длинные красные нити, глубоко вдававшиеся в тело и, по-видимому, кончавшиеся в центре его красным пятном. Тело самых маленьких животных походило на стеклянную бусу с красным центральным пятном, от которого отходили нитевидные придатки. У больших и средней величины экземпляров эти нити, числом две у каждой особи, были громадной длины сравнительно со всею длиной тела. Животное могло по произволу производить различные движения этими нитями, притом обеими одновременно или каждой порознь: то они вытягивались, то чрезвычайно быстро свертывались в спираль и подтягивались к телу. От каждой из больших нитей в свою очередь отходило бесчисленное множество чрезвычайно тонких придаточных нитей, которые могли спирально обвиваться вокруг главной. Таким образом, непрерывно вытягивалось и свертывалось бесчисленное множество нитей, причем и сами животные проявляли большую подвижность. Пойманные экземпляры распадались очень быстро как в воде, так и в спирту.


30 марта мы праздновали Светлое Воскресенье. После торжественного богослужения в церкви, при котором обязательно было всем присутствовать и которое продолжалось от полуночи до 2 -- 3 часов утра, все прямо из церкви отправились для поздравления в дом губернатора, где для собравшихся на длинных столах выставлено было обильное угощение. Мы закончили пост за столами, ломившимися под тяжестью разных мясных, яичных и молочных блюд. После этого угощения, продолжавшегося почти до 6 часов утра, начался обмен визитами. В ближайшие затем дни состоялось опять несколько вечерних собраний, а Завойко устроил даже бал.


Апрель был уже решительно весенним месяцем, хотя в городе оставались еще очень большие снежные массы. Но эти массы все более и более съеживались и заметно стали исчезать. Днем совсем уже не было морозов, а ночью -- лишь изредка, да и то небольшие. С другой стороны, стали перепадать дни, в которые тепло доходило до 9--10°. К тому же уже в начале апреля было несколько дождливых дней, очень сильно уменьшивших количество снега. Даже довольно сильный снег, выпавший 6, 7, 11, 18 и 28-го, доставил, собственно, больше воды, чем снега, и имел почти то же влияние, что и дождь. Перелетные птицы стали уже появляться в большом числе, и 13 апреля высоко в воздухе раздалась впервые веселая, весенняя песня жаворонка. Бухта уже оживилась тысячами водных птиц, нередко поднимавших оглушительный крик. 7 апреля сильный ветер освободил ото льда вход в малую бухту, и вслед за тем немедленно потянулись туда большие стаи сельдей.


В течение Пасхи меня навестил мой старый приятель Машигин из Старого Острога, который принес мне кое-какие каменные орудия, вырытые им из старых, давно заброшенных камчадальских землянок. Старик сообщил мне, что такие старые, давно разрушенные и провалившиеся земляные юрты очень часто встречаются на восточном берегу Камчатки и что при раскопках в них находят разные предметы, каковы: каменные орудия, моржовые зубы, кости, черепки очень грубых глиняных сосудов, колья и куски дерева. Принесенные мне предметы состояли из обсидиановых и яшмовых наконечников стрел, затем из плоских продолговатых орудий, сделанных из того же материала, и на одной стороне с округленным заостренным краем. Совершенно подобные этим орудия я впоследствии нашел еще в полном употреблении у коряков: коряцкие женщины отскабливают такими камнями шкуры при выделке кожи. Обсидиан, темные серо-зеленые яшмы и другие кварцы, богатые кварцем и диоритовые сланцы -- вот породы, которыми древние обитатели страны, по-видимому, особенно охотно пользовались для выделки подобных орудий.


Как до, так и после моего пребывания в Камчатке мне приходилось неоднократно видеть в музеях и коллекциях каменные орудия, причем меня всегда поражало то обстоятельство, что все эти предметы, оставшиеся с первобытных времен существования народов, представляют удивительнейшее, мало сказать, сходство, а прямо -- тождество формы и применения; -- обстоятельство, тем более поразительное, что каменные орудия происходят из самых отдаленных друг от друга стран и составляют дело рук самых различных племен. Каменные изделия, вырытые в Америке и Азии, сходны как между собою, так и с вырытыми в Европе. То же сходство формы и применения наблюдается еще и теперь на каменных орудиях, употребляемых иными племенами, стоящими на очень низком уровне культуры и отчасти разделенных друг от друга большими расстояниями. Наконец, эти современные орудия совершенно тождественны с орудиями первобытных времен. То обстоятельство, что породы, выбираемые для изготовления каменных изделий, всюду одни и те же, еще не так удивительно, потому что всякое племя, само собою разумеется, прибегало к наиболее часто встречающимся очень плотным и твердым породам. Следовательно, выбор всегда должен был останавливаться на кварцах и богатых кварцем минералах или, в областях вулканических, на обсидианах. Поразительнее тот факт, что всюду и всегда оставались вполне сходными как форма, так, по-видимому, и способ изготовления каменных орудий. Способ этот, во всяком случае, везде заключался в постепенном отбивании осколков при помощи искусно направленных ударов твердым предметом. Передо мною лежали теперь каменные орудия из Камчатки, бывшие, вероятно, здесь во всеобщем употреблении еще незадолго до завоевания края русскими, т. е. в 17-м веке, и эти орудия опять вполне были сходны по формам с европейскими.


Прибытие в Петропавловск старика Машигина, собственно, имело одну лишь цель, именно представить здешним властям молодого тойона из острога Явиной, находящегося на западном берегу близ мыса Лопатка. Машигин познакомил этого тойона и со мною, причем я получил от нового знакомого несколько очень красивых жемчужин, часто находимых в одном виде Unio в р. Голыгиной. Жемчужины величиною с небольшую горошину, очень часто белого цвета и с некоторым перламутровым блеском. Оба охотника много рассказывали про свою охоту; между прочим, по их словам, волк редко встречается в средней и восточной Камчатке; на западном же берегу, напротив, он очень обыкновенен и причиняет там много вреда. Медведи, по словам тех же охотников, большею частью уже покинули свои берлоги и бродят теперь по стране; пока корму еще мало, встреча с ними небезопасна. Явинский тойон приехал сюда на санях и нисколько не сомневался в том, что вернется домой тем же способом. Он говорил, что внутри страны еще полная зима, особенно в более возвышенных местностях и в горах.


Мне, следовательно, еще нечего было и думать о скорой летней поездке. Да и выбор направления, какому я должен был следовать, к сожалению, все еще не был окончательно установлен. Мне хотелось отправиться на юг, именно посетить деятельную Авачинскую сопку, далее вулканы на Курильском озере и вообще познакомиться с южными горами. По этому поводу я вел много переговоров с явинским тойоном и Машигиным. Завойко, напротив, по-видимому, обнаруживал более склонности к поездке на север. Таким образом, наши планы оставались шаткими. Как бы то ни было, об отправлении в дорогу нельзя было и думать. Все горы были еще покрыты глубоким снегом.


Если уже апрель приблизил весну, то май сделал это в гораздо большей мере. И теперь еще местами лежали немалые кучи снега, а на малой бухте лед был настолько крепок, что еще 7-го по нему ходили. Но все же победа уже решительно склонилась на сторону весны, которая исполинскими шагами приближалась к нам, принося с собою тепло, пестрые цветы и веселое пение птиц. 6 и 11-го опять, но уже в последний раз, немного выпавшего снега напомнило нам о зиме, а 10-го северный ветер совершенно освободил Петропавловскую гавань ото льда. Тепло быстро усиливалось, и последние остатки снега исчезали с изумительной скоростью. Вторую половину месяца можно было назвать поистине летнею; 15° и 18° тепла не представляли уже ничего необыкновенного и, за исключением только 4 дождливых дней (21--24), стояла чудная ясная погода. 12-го Завойко принесли первую чавычу (Salmo orientalis Pall.). Это громадный лосось в 5 длины с очень вкусным мясом. Всюду с торжеством показывали рыбу, и все радостно ее приветствовали. В Камчатке первое появление странствующих рыб всегда составляет очень радостное событие. К весне запасы подходят к концу, и поэтому все население с возрастающим нетерпением ждет возобновления главного источника пищи. С первой рыбой, усмотренной собственными глазами, упрочивается также и радостная надежда на обеспеченное существование. Чавыча -- первый и вместе с тем самый большой вид в длинном ряду прибывающих лососей.


25-го я видел первую ласточку, совершенно схожую с европейской городской ласточкой, от которой здешняя отличается только красными (вместо белых) горлышком и грудкой. В тот же день стала слышна также и кукушка. Пошла пробиваться молодая зелень; в более защищенных местах показались одиночные цветы: так, кое-где цвели уже фиалки, Rubus arcticus, сарана {Fritillaria) и красивый красный Rhododendron kamtschaticum. Вместе с тем, впервые зашевелились насекомые: в конце мая я увидал махаона и муравьев, имевших в длину 1 -- 1 1/2 сантиметра, с черными головой, брюшком и ногами, но с буро-красным грудным щитиком и несколькими пятнышками того же цвета на голове. Далее показались некоторые лесные пчелы, мухи и злой дух севера -- комар.


Вместе с общим пробуждением природы у местных жителей проснулась охота работать. Завойко был в своей стихии. Он мог обнаруживать деятельность, распоряжаться, хозяйничать. Всюду, особенно в гавани, кипела работа. Еще в апреле Завойко задумал построить несколько новых батарей и тогда же принялся за дело. Одна из них, на Сигнальном мысу, у входа в малую бухту и, стало быть, перед гаванью, была уже готова и украшена двумя военными флагами. Две других, у входа в Авачу, еще строились. Повсюду встречались рыбаки с сетями, спешившие воспользоваться непродолжительным ходом чавычи. На судах и лодках шла самая напряженная деятельность с целью вооружения их для предстоявших морских путешествий и поездок.


4 мая открылась и навигация -- в этот день пришло сюда первое судно, именно американский китобойный барк "Фортуна". Судно это побывало уже за охотой в Беринговом проливе, но капитан, по фамилии Гэдев (Hadduve), там очень серьезно захворал, и судно вернулось поэтому сюда, чтобы доставить медицинскую помощь больному. Болезнь его заключалась в сильно развившемся страдании легких, от которого он скоро и умер. Но судно отправилось затем на промысел под командой штурмана. 8-го прибыл китобой под русским флагом, большое трехмачтовое судно "Суоми", под командой капитана Хасгагена. Это был первый китобой под таким флагом и вместе с тем -- первый опыт состязаться на поприще китобойного дела с другими нациями. Понятно, следовательно, что появление "Суоми" приветствовано было с большой радостью. Давно уже пора была самим взяться за этот промысел, а не оставаться лишь праздными зрителями того, как чуждые народности поживляются в свою пользу большими богатствами русских морей -- Охотского и Берингова. Завойко со своей стороны сейчас же в честь "Суоми" и его капитана задал торжественный обед, к которому пригласил много гостей. Это судно было выстроено в Финляндии и составляло собственность одной акционерной компании в Або. 15-го явился небольшой бременский бриг "Лина" под командой капитана Денкера, а 20-го -- большое трехмачтовое судно Российско-Американской Компании "Атха" под командой капитана Риделя. "Атха" пришла прямо из Петербурга и осчастливила не одного из Петропавловских обывателей массой привезенных писем и пакетов. Я тоже был обрадован большой посылкой от моей матери: прекрасной двустволкою, служившей мне впоследствии неизменно полезным спутником во всех моих разъездах. Почти одновременно с "Атхой" пришло небольшое двухмачтовое судно с разными товарами из Нью-Йорка, а 28-го опять показался в нашей гавани хорошенький корвет "Оливуца", прибывший с Ситхи. Мы разом чрезвычайно разбогатели: опять появились всякие запасы, материи для платьев, провизия, разные предметы роскоши и т. д. Так как эти суда к тому же явились почти все из-под тропиков, то всюду в изобилии виднелись ананасы, кокосовые орехи, арбузы, мандарины и т. п.


Но нам предстоял еще сюрприз, приготовленный несколько авантюристской компанией. 18-го, при прекрасной тихой погоде показалось несколько вельботов, которые, идя с моря на веслах, приближались к Петропавловску. То ехали капитан и команда с американского китобоя "Георг". Капитан очень наивно рассказывал, что судно, получившее течь, лежит в бухте вне Авачинской губы и что он приехал со своими людьми искать случая вернуться на родину. Капитан Денкер согласился за известное вознаграждение выйти со своим бригом "Линой" и снять, если будет возможно, "Георга". 30-го оба судна были уже в гавани. Американец застраховал в высокой сумме свое уже не совсем новое судно и теперь, наскучив им и, желая сделать выгодную аферу, в прекраснейшую погоду и в совершенно защищенной бухте навел его на камень. Судно со всеми принадлежностями было затем за небольшую сумму куплено Завойко, расснащено и в гавани вытащено на берег, чтобы служить магазином. Вельботы же, приобретенные вместе с судном, оказались новехонькими и в наилучшем виде.


Этот случай быстро разрешил судьбу моего путешествия, потому что Завойко предоставил мне наилучший из вельботов для поездки, которую я имел в виду произвести вдоль восточного берега Камчатки для исследования его до Нижнекамчатска.


Начало июня принесло нам чудные ясные дни. О зиме уже совсем успели забыть, и все торопились к отъезду в разные стороны. Перед расставанием, 1 июня, Завойко опять собрал у себя все общество на веселый вечер с танцами, а затем суда, одно за другим, скоро оставили Петропавловск. "Иртыш" пошел 3-го в Аян, тендер "Камчадал" -- 5-го в Ижигинск и корвет "Оливуца" -- 8-го в Аян и на Амур. Я тоже был чрезвычайно занят, желая ускорить свой отъезд.


Отдел III


ПУТЕШЕСТВИЕ ВДОЛЬ ВОСТОЧНОГО БЕРЕГА КАМЧАТКИ ОТ ПЕТРОПАВЛОВСКА ДО НИЖНЕКАМЧАТСКА И ВОЗВРАЩЕНИЕ ОБРАТНО ДОЛИНОЮ РЕКИ КАМЧАТКИ (ЛЕТОМ 1852 г.)


1) Путешествие в лодке от Петропавловска к устью реки Камчатки.


2) Обратное путешествие в Петропавловск через долину реки Камчатки.


Прибавление. Пребывание в Петропавловске зимою 1852--1853 гг.


1) Путешествие в лодке от Петропавловска к устью реки Камчатки


Итак, жребий был брошен. Завойко указал способ и цель путешествия на лето 1852 г., а мне, в сущности, было все равно, с какой части полуострова начать его изучение. Коротко сказать, лучше всего было то, что план был заранее вполне составлен, и теперь можно было серьезно и усердно готовиться к отъезду.


Вельбот, купленный Завойко для моего путешествия, представлял красивую, совершенно новую лодку, очень прочной чистой работы и с быстрым, хорошим ходом. Кроме этого, мне благоприятствовало еще то обстоятельство, что Завойко прикомандировал ко мне в качестве спутника штурмана и проводника одного из самых толковых боцманов, которому разрешил еще выбрать себе, вполне по собственному усмотрению, пять хороших матросов.


Иван Шестаков (так звали моего теперешнего боцмана и штурмана) был высокий, стройный, сильный и в высшей степени расторопный молодой человек, пользовавшийся вообще репутацией умного и предусмотрительного моряка и хорошего охотника и стрелка. Он был русско-камчадальского происхождения, и физиономия его ясно указывала на смешанную кровь в жилах. Рожденный и выросший в Камчатке, он с малолетства прошел самые разнообразные испытания. Благодаря своим охотничьим странствиям, некоторым морским путешествиям и своим сношениям с туземцами он знал всю страну и умел ориентироваться и найтись во всевозможных случайностях на суше и на воде. Этот человек был для меня в путешествиях истинным сокровищем, и я всегда вспоминаю о нем с величайшим удовольствием и благодарностью. Едва ли нужно прибавить, что Шестаков воспользовался как нельзя лучше данным ему разрешением самому выбрать пять матросов для нашего опасного путешествия. Все пять человек были крепкие, здоровые, отважные и расторопные ребята, так что, в случаях надобности, я мог вполне полагаться на свою команду. А такие случаи повторялись далеко не редко.


Вельбот представляет собой равномерно заостренную с обоих концов лодку длиною в 20 футов, с наибольшею шириною (в середине) в 5 футов и с килем умеренной высоты. Вельбот не имеет руля, а управляется обыкновенным длинным веслом, смотря по надобности, с одного или с другого конца, потому что с одинаковой скоростью может идти назад и вперед. Эти лодки, рассчитанные для быстрого и верного хода даже в бурную погоду, построены в высшей степени тщательно и прочно из 1/2 дюймовых, старательно выбранных дубовых досок. Вельботы очень прочны, и для них только опасны удары обо что-нибудь твердое снаружи или изнутри. Их никогда не смолят, но всегда красят снаружи и изнутри в ярко белый цвет. Для быстрого хода требуется пять гребцов, сидящих в передней части на 5 скамьях друг позади друга, но вперемежку, так что трое гребут справа, а двое -- слева. Все зависит от рулевого, который должен править твердой и верной рукой, потому что малейшее движение влияет на ход лодки; и чем быстрее ее ход, тем более она слушается рулевого весла. Все пять гребцов должны грести очень равномерно своими длинными веслами и в критические моменты с особенным вниманием следить за командой рулевого. Иногда, например, как это бывает при охоте за китами или, как случалось при нашем плавании, при причаливании к берегу среди волн и буруна, внезапно приходится грести назад. Такие быстрые перемены хода -- то вперед, то назад -- могут иногда в короткое время по нескольку раз следовать друг за другом, например, смотря по тому, удобен ли берег для высадки или, напротив, опасен. Наконец, для полной оснастки вельбота требуется еще тонкая снимающаяся мачта и простой, средней величины парус.


Так как нам предстояло путешествие по совершенно безлюдным местам, то наше собственное снаряжение должно было вполне соответствовать такому путешествию. Не обременяя себя лишней рухлядью, мы, однако, все необходимое везли с собой. Мы запаслись двумя палатками, звериными -- преимущественно медвежьими -- шкурами для постелей, куклянками, которые имеются здесь у всякого, а также кожаной одеждой; затем мы захватили еще немного кухонной посуды и кое-какие нужные инструменты. У меня был еще узелок с шелковым бельем. Съестные припасы, взятые нами в лодку, состояли из сухарей, крупы, гороха, соленого американского свиного сала, соли, чаю, сахару, анкерка рому и, наконец, некоторого количества овощей в консервах. Но главное наше снаряжение заключалось в ружьях (на всю команду) с большим количеством охотничьих припасов, а также в табаке. Шестаков очень практично распределил весь груз в лодке, причем особенно искусно воспользовался местом под скамьями для гребцов. Каждая вещь в течение всего путешествия имела свое особое место, так что ее легко было достать во всякое время, нисколько не мешая при этом гребцам. Таким образом, мы были снаряжены всем до последней мелочи, и 10 июня было назначено днем отъезда. Даже старые моряки, как капитаны стоявших тогда в Петропавловске судов, только покачивали головой, смотря на наши сборы. Никогда еще на Тихом океане не совершалось такое береговое плавание в маленькой лодке, и поэтому все сомневались в удаче моего предприятия, т. е. возможности достигнуть таким способом устья реки Камчатки. Я, напротив, был вполне уверен в успехе, точно так же Шестаков и вся команда были полны отваги и решимости. Таким образом, я простился с Завойко и выехал из Петропавловска в 6 часов вечера, сопровождаемый двумя лодками, в которых были мои добрые знакомые, желавшие устроить мне проводы. Мы предполагали переночевать у выхода из Авачинской губы в море, так как здесь, в непосредственной близости открытого моря, всего вернее можно было определить надлежащий момент для отплытия. В восемь часов вечера в бухте Соловарной мы в первый раз поставили наши палатки, и вокруг пылающего огня расположилась большая, веселая компания. На морском берегу, окруженном величественными скалами, в чудную летнюю ночь, среди веселого общества часы проходили незаметно. Когда, наконец, рано утром провожавшие меня отправились в обратный путь, мы тоже стали собираться в дорогу. Уже в самом начале путешествия наше маленькое суденышко наткнулось на неожиданные препятствия. Лишь только мы приблизились к морю, как нас встретило очень чувствительное волнение, образовавшее сильный прибой у рифов; при этом весь берег к северу был закрыт густым туманом. Пришлось вернуться и отказаться от мысли выйти сегодня в открытое море. Мы расположились в маленькой бухте у подножия скалы, на которой стоит маяк, следовательно, непосредственно у выхода в море. День был пасмурный и холодный.


12 июня, рано утром, еще дул сильный юго-западный ветер, принося целые облака тумана на сушу и со страшным грохотом бросая на скалы огромные волны. Воздух был сырой, и температура его едва равнялась 10 °R. Но очень скоро стало стихать, ветер перешел через W на NW и туман рассеялся. Волнение также улеглось, оставив лишь зыбь. А когда и зыбь к полудню стала заметно уменьшаться, мы снова начали собираться в дорогу. Около часу дня мы подняли парус и вышли окончательно из Авачинской губы в открытое море.


Отвесные, высокие бока скалы, на которой находится маяк, также образуют берег открытого моря и тянутся далеко на северо-восток, до устья реки Калахтырки. Породы, слагающие этот скалистый берег, принадлежат, по-видимому, к той же формации, которая образует вход в Авачинскую губу. Темные серо-бурые массы трахитово-базальтовой породы, чередующиеся с грубыми и тонкими конгломератами, в очень многих местах проникнуты вертикальными жилами твердой, черной базальтовой лавы и образуют дикие, разорванные береговые утесы, достигающие до 1000' высоты. Перед утесами выступают из воды многочисленные камни, скалы и рифы, далеко простирающиеся в море. Некоторые из этих изолированных скал достигают размеров маленьких островов, как, например, остров Топорков и лежащая прямо против устья Калахтырки большая скалистая масса, в которой постоянным напором воды вымыты настоящие ворота. На этих скалах тысячами гнездятся чайки, чистики и другие водяные птицы, которые при нашем приближении тучами поднялись в воздух и с оглушительным карканьем и криком летали над нами. Море было оживлено большими китами, которые подвигались с севера на юг и держались вблизи берега, чтобы поживляться водящимися здесь в несметном числе мелкими морскими животными. Эти морские великаны через определенные промежутки времени выставляли часть своего громадного тела над водой, пускали фонтан и затем снова скрывались в глубине. На нас они, по-видимому, не обращали никакого внимания. Так, один из них проплыл очень близко от нашей лодки, но ничем нас не обеспокоил.


Начиная от устья Калахтырки, берег становится совсем низменным и сохраняет такой характер, протягиваясь большой дугой на северо-восток и востоко-северо-восток до мыса Налачева. Это песчаный и щебнистый берег, который внутрь страны постепенно повышается и затем переходит в обширную безлесную тундру, простирающуюся до вулканов Авачи и Коряки. На дальнем конце этой возвышающейся равнины поднимается во всем своем великолепии вулкан Авача с дымовым облачком на вершине, а сбоку и позади Авачи выступает Коряка. Тундра как бы составляет подошву вулкана, распространяющуюся на большое расстояние и постепенно понижающуюся к морю. Этот склон, по-видимому, продолжается еще под поверхностью воды; так можно заключить из того, что до мыса Налачева вода на очень большом протяжении от берега все еще чрезвычайно мелка. Вследствие этого волны здесь разбиваются уже далеко от берега, и белый пенистый прибой часто располагается в несколько последовательных рядов.


Уже по выходе из Авачинской губы в открытое море мы заметили, что зыбь была еще очень сильна, но надеялись, что она скоро уляжется. В случае же усиления ветра мы предполагали укрыться за островом Топорковым, чтобы высадиться на нем, или у устья Калахтырки. Поэтому мы под парусом шли вперед. Но ветер крепчал, и нам через самое короткое время пришлось к досаде нашей убедиться, что у Топоркова и Калахтырки волнение усилилось до невозможности пристать к берегу. Даже приближение к этим местам было уже опасно. О возвращении также нельзя было и думать, потому что длинные рифы у маяка, возле которых мы только что еще проехали, не встретив буруна, теперь уже были в белой пене. Наконец, весь плоский берег до мыса Налачева был также для нас недоступен: здесь виднелись уже на далеком расстоянии от суши двойные и тройные полосы пенистого прибоя. Нам не оставалось, следовательно, ничего другого, как приложить все усилия к тому, чтобы добраться до этого, еще весьма отдаленного, мыса. Мы туго натянули парус и принялись сильно грести. Ветер постепенно принял восточное направление и заметно усиливался. Волны становились уже довольно опасны для нашей маленькой, тяжело нагруженной лодки и нередко перекатывались через борт, так что приходилось беспрерывно вычерпывать воду. К тому же наступил вечер, и при облачном небе стало очень темно. А так как, опасаясь бурунов, мы вынуждены были держаться довольно далеко от берега, то и различали его плохо.


Наконец, немного позже 10 часов вечера, выступили перед нами неясные очертания мыса Налачева. Шестаков был вполне знаком с этой местностью и знал, что высадка здесь возможна, хотя и не без риска для нашей лодки, так как темнота и сильное волнение не позволяли ясно видеть находившиеся перед нами камни и скалы. Но оставаться дольше на море было невозможно, потому что волны достигли уже очень опасных для нас размеров и силы.


Мы быстро убрали парус и осторожно приблизились к берегу, направляясь к нему под прямым углом. Шестаков стоял, выпрямившись во весь рост, твердой рукой управляя рулевым веслом и вместе с тем внимательно и сосредоточенно всматриваясь в фарватер. Вдруг, подъехав уже очень близко, мы заметили позади лодки очень большую волну, и раздалась команда рулевого: "Грести к берегу изо всех сил!". Матросы гребли напряженнейшим образом, а лодка буквально бежала от быстро следовавшей за нами волны. Уже у самого берега волна нас подхватила, подняла и со страшной силой выбросила далеко на сушу. Но в тот же момент, как лодка уткнулась в береговой песок, мы все разом выскочили из нее и стали придерживать ее с обоих боков, чтобы облегчить ее и вместе с тем не дать обратной волне унести ее. Лишь только волна ушла, мы по подложенным веслам вытащили лодку повыше на берег, чтобы ее не настигла следующая волна; в то же время мы торопились возможно скорее освободить ее от груза. Это был момент очень сильного возбуждения, как естественно после только что миновавшей большой опасности. Никто из нас уже не надеялся на спасение; тем лучше мы себя чувствовали, стоя уже вне опасности на суше. Едва ли на каком-нибудь берегу, у которого случилось кораблекрушение, было более беспорядка, чем на месте нашей высадки. Всюду валялись предметы, которые мы с бешеной поспешностью выбрасывали из лодки. Ничего при этом не было потеряно или разбито, но многое сильно промокло, а всего более -- мы сами.


Прежде всего мы приискали на берегу надежное место для установки лодки. Причем моряки обращались с нею с нежностью, доходившей до комизма, и все называли ее "наша спасительница". Затем мы разложили возможно большой огонь, стали собирать и приводить в порядок все вещи, а также разбили палатки. Приходилось многое обсушить у огня, а прежде всего самих себя, так как мы промокли до костей. За всеми этими работами нам пришлось лишь поздно ночью расположиться вокруг огня, чтобы подкрепиться чаем. Конечно, тему разговора составляло только что пережитое: мы спокойно обсуждали его и вырабатывали правила, как поступать впредь при высадках. Уже первый день плавания достаточно показал нам, что задуманное путешествие не обойдется без серьезных опасностей и, что главное, -- в подобные моменты не терять головы, а каждому знать свое дело и точно исполнять его. При этом нам были в высшей степени полезны опытность и умелость Шестакова. После Бога мы обязаны были сегодня своим спасением этому сильному и расторопному человеку!


В течение ночи ветер вполне перешел на юго-восток и продолжал дуть еще с большой силой, так что, выйдя утром 13 июня из палаток, мы даже не могли понять, как это возможно было пристать к берегу при таком страшном прибое. Насколько хватал глаз, вся поверхность воды представлялась белой пенистой массой, и исполинские волны с громовыми раскатами разбивались о скалы и рифы, высоко взбрасывая брызги. О выходе в море нечего было и думать, а потому мы воспользовались временем, чтобы разложить свои вещи и просушить их на сильном ветру.


Место, где мы находились, было очень близко от мыса Налачева, на берегу, совершенно лишенном древесной и кустарной растительности и окруженном скалами и умеренно высокими горами. Топливо мы собрали на берегу, на котором была разбросана масса нанесенного водой леса; между прочим, здесь валялся огромный ствол лиственницы, который, судя по его виду, должен был совершить большое морское путешествие. Очень близко от берега находилось небольшое пресноводное озеро, открывавшееся посредством узкого истока в море, и повсюду виднелись совершенно свежие медвежьи следы. Травянистая растительность была еще очень мало развита, что ясно указывало на очень недавний здесь конец зимы; в оврагах и углублениях даже лежал еще снег.


Горная панорама, открывавшаяся с более возвышенных мест, была необыкновенно красива. Принадлежность гор, окружающих Авачинскую губу, к южным горным образованиям полуострова выступала более чем явственно. По-видимому, и те, и другие сливались далеко на юго-запад. На западе от нас, более изолированно от этих южных гор, высились сопки Авача и Коряка. Авача, возвышающаяся над старыми краями кратера и дымящаяся на своей высшей, вместе с тем и новейшей вершине, обнаруживала несомненнейшим образом, что она вместе с Козельской составляет одну горную массу, один вулкан, и что Козельская -- не более как древний, быть может древнейший, край кратера некогда обвалившейся Авачи. На этих старых краях кратера и на Козельской можно было видеть выше (стр. 102--103) описанные ребра, но еще лучше и в большем числе они виднелись на выступавшей позади Авачи Коряке. Длинные, освещенные и круто поднимающиеся скалистые гребни тянутся от снежной вершины этого чудного конуса вниз к подошве его и разделяются темными ущельями. За совершенно недействующей Коряцкой сопкой и на той же вулканической трещине, которая начинается Авачей и простирается с юго-востока на северо-запад, тянется длинный ряд зубчатых вершин, похожих на разрушенные края кратеров и направляющихся к горам у истоков рек Камчатки и Авачи.



Параллельно этой Авачинско-Коряцкой трещине тянется другая изолированная вулканическая цепь, которая на северо-западе также приближается к Камчатской Вершине {Местное название области истоков реки Камчатки.}, а на юго-востоке соединяется с горами мыса Шипунского и им же заканчивается. Среди этой цепи, немного к северо-западу от мыса Налачева, возвышается притуплённый, всегда дымящийся конус Жупановой сопки. Наконец, между двумя названными кряжами и параллельно им тянется еще небольшая третья цепь, достигающая лишь умеренной высоты и кончающаяся у моря мысом Налачевым. Как уже было сказано, морской берег, вдоль которого мы вчера следовали, вообще очень низмен, за исключением места, называемого мысом Поворотным, где берег заметно повышается и где в то же время находится устье протекающей вблизи реки Половинной. Вчера мы в темноте не заметили ни того, ни другого. В то время как со стороны суши мы могли любоваться самыми чудными горными ландшафтами, со стороны моря нас окружало дикое волнение.


Устроившись немного, я с Шестаковым отправился в ближайшие горы, чтобы выследить какую-нибудь дичь. Отойдя не более версты от наших палаток, мы заметили диких баранов, которые паслись небольшими стадами, от 5 до 7 голов в каждом; в общем, их здесь было, пожалуй, штук 30. Эти грациозные животные уже почти совсем сбросили свою длинную, густую, светло-буровато-серую шерсть, и только у немногих виднелись еще местами клочья зимних волос; большинство, напротив, было уже вполне покрыто короткой светло-бурой летней шерстью. Движения их были очень ловки и красивы: всякий шаг, всякий скачок представлял, можно сказать, нечто грациозное. Самцы, более крупные и массивнее сложенные, с большими завитыми рогами, отделились от маток и паслись вместе; матки также держались друг друга. Внезапно послышался шум, произведенный, вероятно, скатившимся или упавшим камнем, -- и животные остолбенели. Они насторожили уши и моментально скрылись с бешеной поспешностью. Хотя Шестаков и послал им вдогонку пулю, но только ранил одно из них, как видно было по кровавому следу. На сегодня охота была испорчена, бараны далеко ушли, потому что в дальнейшем пути они нам более не встречались. Как доказательство того, что до нас кто-то здесь охотился с большим успехом, служил тот факт, что я нашел очень крупный рог, имевший по кривизне 80 сантиметров длины.


14 июля еще нельзя было выехать. Ветер все еще гнал к берегу высокие волны и держал нас в плену.


Выброшенные морем на берег мелкие морские животные не представляли особенного интереса. Мы находили разбитые раковины пластинчато-жаберных и брюхоногих моллюсков и панцири ракообразных, перемешанные с обрывками фукусов. Нередко встречался один вид Echinus, величиною с небольшое яблоко, с короткими иглами и очень жестким мясом; мои люди жарили его и ели с большим удовольствием. Наконец, нашелся китовый позвонок, зарытый довольно глубоко в песке и порядочной величины: его круглое тело имело от 28 до 30 сантиметров в поперечнике.


Береговые скалы у мыса Налачева и далее в глубь страны состоят из сильно разбитой трещинами и рассыпавшейся темной серо-зеленой породы, проникнутой прожилками кварца. Слоистости в ней не заметно. Порода довольно тверда и, по-видимому, изобилует роговой обманкой и тальком. Некоторые части приобрели тонкую скорлупчатую отдельность. Такие части отличались светло-зеленым цветом, сильным блеском и даже почти походили на асбест. В тех же частях были особенно многочисленны жилы белого кварца. В других местах порода несколько напоминала богатые кварцем и хлоритом слои восточного берега Авачинской губы. Все вместе производило впечатление остатка осадочных пород, подвергшихся весьма сильному воздействию извержений ближних вулканов. Кряж, кончающийся к морю мысом Налачевым, далее, в глубь страны, как бы сдавлен Авачинской сопкой с одной стороны и Жупановой -- с другой. Вполне допустимо, следовательно, что первоначально отложившаяся здесь осадочная порода до неузнаваемости изменилась под влиянием этого двустороннего вулканического воздействия. Во всяком случае, мы видим здесь породу, не сохранившую ни первоначального положения, ни прежнего своего петрографического характера, а, напротив, испытавшую чрезвычайно сильные нарушения и превращения. Оба названных вулкана в некоторой степени действовали еще и в момент нашего посещения: как с Авачинской, так и с Жупановой сопки поднимались маленькие облака пара.


Пока я был занят геологическими наблюдениями, Шестаков, страстный охотник, снова отправился на поиски и вернулся вечером, с триумфом неся свою добычу -- мясо дикого барана. Он застрелил матку и принес с собой часть ее вкусного мяса; таким образом, день закончился самым приятным на камчадальский вкус блюдом.


Волнение и ветер настолько стихли, что рано утром 15 июня мы стали готовиться к выходу в море; только сперва моя команда поспешила еще на место, где вчера был убит баран, чтобы захватить оставшееся там мясо.


В 10 часов утра, при чудной погоде и спокойном море, мы тронулись в путь. Мы столкнули лодку в воду и нагрузили ее, затем, сделав несколько шагов по мелкой воде, быстро вошли в вельбот и пошли на веслах, держась как можно ближе берега. Формация береговых утесов, высота которых вдоль нашего пути достигала 30 -- 50 футов, в существенных чертах была, по-видимому, та же, что и у мыса Налачева. Вдали над этими береговыми высотами поднималась Жупанова сопка и вместе со своим паровым облачком целый день оставалась у нас на виду. На берегу мы заметили несколько медведей, которые, по-видимому, искали каких-нибудь выброшенных водой животных. Без страха и всякого злого умысла бродили они по совершенно безлюдному берегу, не зная ни человека, ни приносимых им опасностей. На наши крики они остановились, поднялись и с недоумением стали смотреть на нас и на море. Они даже с любопытством следовали по берегу за нашей быстроходной лодкой, рассчитывая, по-видимому, на то, что море выбросит им какого то большого зверя. В час пополудни мы пристали к небольшому живописному скалистому островку {Остров Крашенинников -- на картах Гидрографического департамента.}, который лежит верстах в двух от устьев рек Островной и Вахиля, и высадились в устье последней. Для палаток мы выбрали место на песчаной дюне между морем и рекой, на стремительных водах которой неслись еще льдины. Несмотря на то, что, высаживаясь и разбивая палатки, мы производили изрядный шум, на противоположном берегу неширокой реки, как раз напротив нас, порядочной величины медведь, не смущаясь нашим присутствием, продолжал спокойно прогуливаться и кататься по земле. По-видимому, он не обращал на нас ни малейшего внимания, хотя, наверное, нас видел и слышал. Мы также на сегодняшний день оставили его в покое, рассчитывая ближе с ним познакомиться на следующее утро.


На нашей песчаной дюне не росло ничего, кроме небольшого количества морского овса и какого-то мелкого гороха, распознанных мною по сухим прошлогодним экземплярам. Далее по берегу реки виднелось немного ольхового и ивового кустарника; этим исчерпывалась вся растительность места, которое вообще представлялось холодным и пустынным, хотя снега уже не было видно. Вечером термометр показывал, при сильном юго-восточном ветре, всего только 8°. Взяв пеленги, я определил положение нашего места по отношению к следующим пунктам: восточная оконечность острова, лежавшего впереди нас, -- 216° (SW), Коряцкая сопка -- 265°, Авачинская -- 257° и Жупанова -- 308° (NW).


16 июня мы с восходом солнца переправились в лодке на другой берег Вахиля, чтобы разыскать медведя. Едва успев сделать несколько шагов, мы увидели большого, красивого зверя, который совсем близко от нас медленно прогуливался по берегу. Шестаков из вежливости и заблаговременно предоставил мне первый выстрел. Когда я приложился из ружья, он громко вскрикнул; испуганный медведь моментально поднялся. Хотя я и не из особенно хороших стрелков, но на таком близком расстоянии трудно было промахнуться. Раненный в грудь, медведь упал и в несколько мгновений был мертв. Я упоминаю об этом трофее лишь потому, что это был первый, какой мне пришлось здесь добыть. Дальше я не буду перечислять всех убитых мною зверей, если только этого не потребуют какие-либо особые обстоятельства.


Пока мы снимали с убитого зверя шкуру, которую хотели употребить на улучшение постелей матросов, мы заметили на противоположном берегу еще гораздо большего медведя. Он направлялся прямо на наши палатки, где оставался лишь один матрос, готовивший нам пищу. Медведь был уже очень близко и вдруг в недоумении остановился, заметив палатку и огонь. Но прежде чем человек, внимание которого мы пробудили своим криком, успел схватить ружье, зверь, делая большие прыжки, с громким ревом скрылся по направлению от моря.


На левом берегу Вахиля наблюдались выходы коренной породы, именно поставленные на голову явственные слои светлого желтовато-серого цвета и совершенно выветрившиеся. Они были проникнуты прожилками и более мощными (до 4 футов) жилами. Здесь также выступал довольно мощным слоем красный глинистый железняк. В реке преобладали сиенитовые и кварцевые гальки.


Недалеко от берега реки, в некотором отдалении друг от друга, находились правильные квадратные ямы, имевшие футов с 20 в стороне. Они сильно осыпались и были полны сора, но имели еще от 2 до 3 футов глубины. Это были остатки старокамчадальских юрт, большею частью с одним, реже с двумя входами, похожими на рвы. Сор лежал во многих из них до 3 футов высоты и всегда содержал уголь, кости, раковины и немногочисленные обработанные камни. Мы ограничивались здесь только поверхностными раскопками, так как впереди нам предстояло еще встретить много таких остатков, а теперь хорошая погода заставляла нас спешить в дальнейший путь. В 10 часов утра мы оставили устье Вахиля и пошли на веслах в юго-восточном направлении, постоянно держась берега и пробираясь через настоящий лабиринт высоких скал, камней и рифов. Скалы были буквально покрыты морскими птицами. Многочисленные виды чаек в светлом оперении, чистики и темные, почти черные бакланы (Phalacrocorax pelagicus, по-русски -- урил) -- все при нашем приближении поднимались в воздух и с громким криком вились над нами, пока мы не выезжали из их области в другую, где нас встречали другие стаи таких же птиц. Среди этой массы птиц особенное мое внимание привлекали на себя две большие черные птицы, похожие на альбатросов. Благодаря необыкновенно ловкому полету они все оставались вне наших выстрелов. В то время как высоты скал были заняты птицами, на более низких частях, прилегающих к воде, лежало множество тюленей (Phoca nautica), a на самом берегу мы видели несколько медведей, медленно бродивших там и жадно поглядывавших на жирных тюленей, достать которых они не могли. Около двух часов пополудни, после довольно-таки медленного переезда, перед нами на северо-востоке открылась Бичевинская губа, в которую мы и свернули. Сперва, именно при входе, она имеет несколько верст ширины, но затем быстро суживается с обеих сторон, пока не перейдет в совсем узкий проход, который ведет во вторую, внутреннюю бухту. Внутренняя бухта имеет то же направление, что и внешняя. Таким образом, обе вместе они образуют бассейн, простирающийся в северо-восточном направлении в глубь страны с лишком на 10 верст. По своей длине бассейн этот довольно узок, так как ширина его едва ли превышает три версты, и на всем протяжении он сдавлен высокими горами. Приблизительно посередине всей длины большого бассейна приходится сужение, образуемое рифами и каменными валами, лишь на несколько футов выступающими из воды. Между этими рифами и лежит только что упомянутый пролив, соединяющий обе бухты. Пролив, никак не шире 20 саженей, весьма неглубок и до того загражден подводными баррикадами, что наша небольшая лодка могла там пробраться лишь при соблюдении должной осторожности. С приложением небольшого труда можно было бы, однако, очистить описываемый проход от щебня и разбросанных камней и таким образом сделать его проходимым хоть для небольших судов, а восточный берег Камчатки обогатить, правда, маленькой, но зато хорошо защищенной и глубокой гаванью.


Мы высадились на западном берегу внутренней бухты, у устья маленького горного ручья, который вытекал из наполненного снегом оврага. Все остальные ущелья и глубокие долины, выходившие на бухту, были также более или менее наполнены снегом. Поверхностный слой его был уже совершенно мягок, и ходить по нему больше нельзя было, а, следовательно, таким путем нельзя было и проникнуть внутрь страны. Древесная и кустарная растительность отсутствовали здесь вполне, кое-где только видно было немного низкой травы. Мертвенным и пустынным представлялся весь этот горный ландшафт. Из животных мы встретили только двух больших темных медведей, которые пустились бежать от нас, когда мы стали высаживаться на берег. Начиная с более высокого предгорья и до самой бухты, здесь также рассеяно было множество остатков старинных юрт, совершенно сходных с теми, какие мы встретили в виде ям на Вахиле. На этом самом восточном берегу Камчатки, где теперь так пустынно и безлюдно, до завоевания страны русскими царила деятельная жизнь. От мыса Налачева и даже начиная еще западнее, от устья реки Налачевой, до Бичевинской губы и до мыса Шипунского, берега были покрыты множеством юрт, жилищами многих сотен людей. Достаточно было каких-нибудь 50 лет со времени завоевания Камчатки, чтобы систематическим грабежом, убийством, заразительными болезнями и водкой низвести многолюдное камчадальское население до его нынешнего жалкого состава.


Едва разбили мы свою палатку, как на противоположном берегу губы опять показался очень большой медведь. Шестаков с тремя матросами переправился туда убить зверя. Я же с двумя людьми приступил к раскопке старых камчадальских юрт. С противоположной стороны раздался выстрел, и вскоре показалась наша лодка, таща за собою на буксире большой темный предмет -- убитого медведя. В лагере с него сняли шкуру и разрезали мясо, которое для сохранения зарыли затем в одну из ближайших снеговых масс. В пяти ямах, которые я осмотрел, повторялись совершенно одни и те же находки. Везде юрты были до половины завалены разным сором, в котором попадались уголья, полуистлевшие обломки костей (в том числе нижняя челюсть медведя), части рогов горного барана и северного оленя, раковины и сгнившее дерево. Каменных изделий или осколков, отбитых при выделке их, встречалось очень мало. Но все-таки мы мало-помалу накопили достаточное количество таких предметов. Очень редко попадались костяные наконечники копий и мелкая глиняная посуда самой примитивной работы. Посуда распадалась у нас под руками и была, по-видимому, если и обожжена, то во всяком случае очень слабо. Неправильность круглых очертаний, несомненно, свидетельствовала о том, что посуда была вылеплена исключительно руками, без гончарного круга. С обеих сторон, у самого верхнего края сосудов, находились маленькие просверленные придатки вроде ручек. Верхний диаметр сосудов равнялся 12 сантиметрам, нижний 10. Наибольшая ширина -- в 14 сантиметров -- приходилась сейчас же за верхним краем; глубина равнялась 10 сантиметрам. Сама глина почернела и сильно пропиталась ворванью, -- обстоятельство, наводящее на мысль, что описываемые сосуды служили лампами для освещения ворванью. Среди каменных изделий, извлеченных из ям, повторялись собственно лишь три главных формы, которые в точности повторялись и в других частях Камчатки, откуда естественно заключить, что первобытные жители страны вообще умели изготовлять только эти три формы. Сюда относятся, прежде всего, наконечники для стрел всевозможных размеров. Я находил эти наконечники от 3 до 12 сантиметров, большею же частью они были средней величины, т. е. от 5 до 6 сантиметров; самые большие шли, скорее, на копья. В значительном большинстве случаев наконечники были сделаны из обсидиана, и только изредка попадались сделанные из кварцев, например, из зеленой яшмы.


Вторая категория каменных орудий представляет нечто вроде топоров длиною от 6 до 12 сантиметров и с лезвием от 3 1/2 до 4 1/2 сантиметра. На всех этих орудиях очень заметна более или менее сильная шлифовка лезвия, между тем как наконечники стрел и копий изготовлены, по-видимому, лишь посредством искусного отбивания и откалывания их.


Наконец, третья категория представляет скребки, сделанные посредством отбивания и сходные с теми, которые еще и ныне в ходу у коряков для отскабливания сырых кож. Как и топоры, они приготовлены из плотного, твердого кварца. Очертание их -- удлиненно-грушевидное. Попадаются экземпляры от 5 до 6 сантиметров длиною при ширине от 2 1/2 до 3 сантиметров на более широком конце, который заострен и служит именно для отскабливания. Другой, более узкий конец при помощи тонких ремешков защемляется в рукоятке, состоящей из двух деревяшек в 20 -- 25 сантиметров длиною и служащей для работы скребком. Топоры также с одного конца защемлялись меж двух деревяшек, заменявших топорище, между тем, как другой конец, с лезвием, оставался свободен. У коряков с Тайгоноса я еще встречал в употреблении подобные топоры, хотя они знают также железные и даже пользуются ими.


Рано утром 17 июня мы переправились через бухту, чтобы поближе ознакомиться с ее восточным берегом. В небольших ключевых ручьях, которые начинались в ущельях и впадали в бухту, находилось немало окатанных обломков сиенитовых и даже гранитовых пород; кроме того, здесь встречались обломки зеленоватой, твердой, весьма богатой кварцем массы и очень темной, почти черной, базальтовой породы. Весь берег бухты состоит главным образом из очень богатых кварцем, твердых, но хрупких, по-видимому, содержащих хлорит пород, цвет которых варьируется от самого светлого до самого темно-зеленого; при этом темные разности, которые часто содержат друзы кварца, встречаются преимущественно на южном берегу бухты, светлые же, напротив, -- на северном. Эти зеленые, сильно истрескавшиеся породы часто бывают проникнуты темно-серыми жилами базальта, простирающимися с запада на восток и достигающими мощности от 3 до 8. В одном месте базальт даже был извергнут в виде массива и принял красивую столбчатую отдельность. В середине двух базальтовых жил наблюдались цеолиты, расположенные тонкими шнурами по направлению жилы. Близ жил в зеленой породе появлялись красные пятна, которые становились чаще и крупнее по мере приближения к базальту, пока, наконец, на месте соприкосновения с последним красный цвет окончательно не вытеснял зеленый. На месте контакта нередко также встречались конгломераты, образовавшиеся из сцементированных обломков базальта и зеленой породы. В одном только месте я нашел зеленую породу вполне слоистою, но слоистость представлялась здесь не горизонтальною, а в высшей степени нарушенною; вблизи же большой базальтовой массы описываемая порода приняла чрезвычайно тонкосланцевый характер и совершенно зеленую окраску; вместе с тем, она сильно выветрилась и распалась.


К вечеру, в проливной дождь, мы добрались до нашей палатки, которая была разбита на западном берегу бухты.


Дул сильный северный ветер, которым оторвало от берега в глубине губы несколько крупных льдин, несшихся теперь к нам. Одна из них была богато населена: более 30 тюленей расположились на одном краю льдины, между тем как на другом сидели два огромных бурых орла, жадно поглядывавших на жирную добычу. Несмотря на отвратительную погоду страстный охотник Шестаков сейчас же собрался на охоту, но на этот раз ему не повезло. Животные должно быть почуяли опасность, так как сперва поднялись орлы, а вслед за ними вся компания тюленей с величайшей поспешностью бросилась в воду.


Примета камчадалов, что перед наступлением бури киты непременно играют на поверхности воды, вполне подтвердилась и сегодня. При сегодняшнем нашем плавании по внешней бухте мы довольно долго и в близком расстоянии от берега наблюдали несколько больших китов, игравших в состоянии величайшего возбуждения. Иногда они выскакивали настолько, что их исполинское тело почти наполовину выходило из воды; затем, ныряя, они обнаруживали свой громадный хвостовой плавник и задние части тела. Киты то пускали фонтаны, то кувыркались, причем с такой силой ударяли по воде хвостовым плавником, что раздавался треск, как от выстрела. Иногда, казалось, они в полном смысле слова катались в воде, иногда же с такой силой налетали друг на друга, что брызги высоко взлетали в воздух. Дикую картину представляли эти исполины, находившиеся в таком возбужденном состоянии и производившие столь сильные движения.


Вечером дождь прекратился, но зато с северо-востока поднялся такой ветер, что мы всю ночь провозились около палаток, чтобы их не сорвало ветром.


18 июня ветер и дождь не прекращались, и море было до того неспокойно, что об отъезде нечего было и думать. Только к вечеру ветер стих и можно было распорядиться относительно дальнейших планов. Дело в том, что, по рассказам Шестакова, на Вахиле был найден каменный уголь, и как это ни казалось маловероятным, я решил вернуться туда, чтобы на месте исследовать вопрос.


19 июня, ранним утром, мы отправились налегке в нашей лодке, оставив палатки и багаж на берегу. Небо прояснилось, и на светлом горизонте в полной красе виднелись со всех сторон горы и вулканы. Это дало мне возможность с помощью компаса определить положение следующих вершин относительно входа в Бичевинскую бухту: Вилючинская сопка 227°, мыс Налачев 240°, Коряцкая сопка 272°, Жупанова сопка 310° и мыс Шипунский 115°. Ветер, повернувший на запад, также успокоил волнение, так что нам удалось быстро достигнуть означенного места и там высадиться. Мы проехали обратно около половины пути до Вахиля. При высадке нас опять встретили неизбежные медведи: три зверя, стоя на берегу, с любопытством смотрели на нас и обратились в бегство только тогда, когда мы были уже у самого берега.


Всюду здесь выступала та же зеленая порода, которая господствует и в Бичевинской губе. Только в одном месте находились явственные, стоящие на головах, слои. Под ними были видны отдельные участки, которые сильно обогатились битуминозным веществом, вследствие чего приняли темно-бурую и даже черноватую окраску. Эти-то битуминозные слои, занимающие здесь очень подчиненное положение, и приняты были за уголь. Несколько на восток от описываемого места наблюдался выход твердого светлоокрашенного и переходящего в красноватый цвет мергеля, сильно обогащенного серным колчеданом.


На берегу валялись обломки судна, реи, доски, бочки, обрывки парусов, перемешанные с останками кита -- громадным черепом и целыми кучами китового уса. Все это, очевидно, представляло следы случившегося здесь кораблекрушения и выброшенного на берег кита.


Только к вечеру вернулись мы к нашим палаткам, которые остались не тронуты медведями. Но наш переход во внутреннюю бухту совершился не без опасности. Когда мы приблизились к ней, то заметили очень сильное течение, шедшее из моря. Через узкий пролив врывался во внутренний бассейн пенистый поток, и прежде чем мы успели опомниться, наша лодка была подхвачена и с большой силой вынесена далеко во внутреннюю бухту. Это был момент прилива, который здесь достигает высоты 12 футов. Умелость Шестакова и его присутствие духа сказались и теперь: он удержал лодку по крайней мере в надлежащем направлении, и благодаря его ловкости мы избегли опасности.


20 июня мы направились на северо-восток, в самый далекий, внутренний конец бухты, куда изливается пенящийся ручей, берущий свое начало в ущельях гор. Казалось, здесь еще царила зима, потому что массы старого снега наполняли все горные ущелья. Несмотря на это термометр не понижался ниже 10°. В одной несколько менее глубокой боковой долине нам представилось редкое зрелище. Здесь, казалось, зима и лето были одновременно. Над дном долины, покрытым еще фута на 2 старым снегом, возвышался реденький лесок из чахлых берез, верхи которых были покрыты почти вполне развившейся листвой. В южных частях Камчатки глубокий снег выпадает обыкновенно осенью, до сильных морозов, так что почва не промерзает; позднее же все увеличивающиеся снежные массы защищают землю от действия морозов. Опять весною снег рано стаивает вокруг стволов и корней дерев. Таким образом, движение соков из непромерзшей земли может рано начаться, в силу чего деревья покрываются листвой еще ранее, чем земля вокруг них вполне освободится от своего снежного покрова. Но все эти объяснения не делают описываемого явления менее исключительным, и, во всяком случае, для наступления его требуется еще одно условие, именно защищенное и открытое к югу положение.


Первое, что мы заметили при высадке, были два исхудавших волка, которые, увидя нас, быстро обратились в бегство; вслед за ними бросилась в горы большая медведица с двумя медвежатами. Вышеупомянутый горный ручеек, при устье которого мы высадились, в главном своем направлении идет с северо-востока и в виде галек приносит преимущественно обломки одной сиенитовой и еще какой то другой породы с обильным содержанием слюды.


Бичевинская губа врезывается и даже почти превращает в остров полуостров, который далеко простирается на юго-восток в море и кончается мысом Шипунским. Приблизительно на середине протяжения полуострова Бичевинская губа, направляясь с юго-запада, глубоко вдается в сушу, идя навстречу другой большой бухте, известной под названием Халигер и врезывающейся в ту же сушу с северо-востока, так что обе бухты остаются разделены лишь не очень высоким кряжем, имеющим с версту в ширину. Я взобрался, идя сперва по снегу, на высоту, чтобы оттуда исследовать местность, и нашел полное подтверждение вышесказанного. На северо-востоке, в небольшом расстоянии от меня, за крутым обрывом как зеркало расстилалась губа Халигер. Между кряжем и губой, как казалось, в более низменную часть суши вдавалось еще небольшое озерко. Весь большой полуостров, заканчивающийся мысом Шипунским, представляет выраженную горную страну. Горы средней высоты, часто крутые, то с закругленной вершиной, то конусообразные стоят рядами и разделены крутыми ущельями, небольшими долинами или кряжами. Высоты тесно окружают большую, вытянутую в длину бухту и почти придают ей характер большого альпийского озера со скалистыми берегами, покрытыми скудной растительностью. С одной стороны -- на восток -- горы доходят до мыса Шипунского, с другой они тянутся до Жупановой сопки, а оттуда -- далее на северо-запад в виде горной цепи, направляющейся к Срединному Камчатскому хребту.


По-видимому, здесь была отложена осадочная порода, впоследствии изменившаяся до неузнаваемости. Только в немногих местах заметна слоистость в этих ныне богатых кварцем, обыкновенно зеленых породах; но и такие слои всегда сильно нарушены и изогнуты. Темный базальт во всех направлениях прорезывает породу многочисленными жилами; местами же, выступая массивами, он обусловил нынешнюю конусообразную форму гор. Наконец, здесь должны были иметь место и древние плутонические извержения, что доказывается присутствием сиенитовых галек в ручьях, -- обстоятельство, не доставляющее, однако, данных для суждения об относительном возрасте осадочных образований, первоначально здесь отложившихся.


Растительность всей этой горной страны имеет совершенно альпийский характер. Береза, ива и ольха встречались здесь только изредка, и то все в жалких экземплярах. Зато кусты Rhododendron Chrysanthemum, высотою фута в 2 -- 3, попадались нередко. Точно так же часто виден был и низкорослый кедровник. Особенно сильный рост представляли здесь, по-видимому, альпийские травы, часто перемешанные с горечавкой. Это согласуется также с присутствием многочисленных стад диких баранов, которые, очевидно, благоденствуют здесь не только в силу уединенности, а, следовательно, и безопасности места, но также и благодаря роскошному жирному пастбищу. Иначе я себе объясняю присутствие такого множества медведей в этих местах, где для них совсем не имеется особенно богатого стола: маленькие ручьи едва ли доставляют им сколько-нибудь достаточную рыбную пищу; случайно выброшенный на берег труп морского зверя также не может служить приманкой для всей этой массы медведей; наконец, поимка быстроногого барана неповоротливым хищником составляет, вероятно, совсем уж редкое явление. Остается допустить, что медведи выбирают эту уединенную и дикую горную страну только для зимовки, а отсюда постепенно возвращаются к ближним, богатым рыбою рекам.


Птицами местность была бедна, водяных же птиц и совсем не видно было. Мне здесь бросилась в глаза ласточка, которая своей белой грудью напоминала европейскую. Тюлени, как уже упомянуто, попадались, но не в особенно большом числе. Зато часть моря перед Бичевинской губой, от мыса Налачева до Шипунского, представлялась как бы излюбленным местом сборища для китов, судя по тому, что мы их встречали ежедневно, во множестве плавающими совсем близко от берега.


21 июня, в пять часов утра, мы уже тронулись в дальнейший путь. Был тихий, но туманный и прохладный день, так что мы с удобством могли выйти из Бичевинской губы. В открытом море было еще порядочное волнение, но оно делало наше плавание только более трудным, но не более опасным. Скалистый берег состоял из слоистой породы с сильно нарушенным напластованием, проникнутой многочисленными жилами базальта. Здесь также преобладал зеленый цвет, только близ жил уступавший место красному. Темные базальтовые породы большей частью наблюдались в виде жил, иногда, однако, и в виде массивов, и со столбчатой отдельностью. Во время нашего плавания мы видели пять медведей, прохаживавшихся по берегу, и стада диких баранов, пасшихся на чудных зеленых лугах. Вскоре, однако, туман так сгустился, что дальнейшее плавание могло стать опасным, потому что, несмотря на безветрие, волнение было еще так сильно, что мы плохо различали фарватер и легко могли попасть на рифы или подводные камни. Поэтому в 11 часов утра мы опять уже высадились при устье небольшого, но стремительного ручья, впадавшего в неглубокую бухту с песчаными берегами.


При этой высадке мы опять порядком промокли, так как нам и теперь пришлось при гребле дождаться большой волны, которая быстро выбросила нас далеко на берег. Как всегда в подобных случаях, мы при первом прикосновении лодки к земле должны были выскочить, чтобы удержать наше суденышко и перетащить его повыше, не дав унести его последующим волнам. При причаливании главная задача рулевого состояла в сообщении лодке хода, вполне перпендикулярного к берегу, так, чтобы последующие волны никак не могли ударить в бок и опрокинуть ее. Гребцы же должны были грести настолько сильно, чтобы волна настигла и подняла лодку совсем у берега. Только вытащив лодку на безопасное место, освободив ее от лишней тяжести и подперши ее со всех сторон, мы могли приниматься за разведение огня, установку палаток и сушку подмоченных вещей. Высадиться на берег и промокнуть до костей стало для нас почти равнозначащим. Сухими мы могли высаживаться только в речных устьях или закрытых бухтах, где нас не встречали ни прибой, ни волнение, в других местах почти не прерывающиеся даже в тихую погоду.


Горные бараны водились здесь в поразительном количестве. Опасность, какую приносит для них с собою человек, по-видимому, им была совсем неизвестна. Из поколения в поколение никем не тревожимые, жили они как полные хозяева в этой пустынной горной стране и, вероятно, еще никогда не видали человека. Животные паслись возле нас большими стадами на зеленых лужайках. Один баран, покрупнее, подошел совсем близко к нашей палатке и отсюда только бросился бежать. Шестаков, конечно, не утерпел и поспешил вслед за животным.


Хотя место, на котором мы находились, лежало у самого моря, тем не менее, оно имело выраженный характер высокой горной страны. Ручеек, на берегу которого стояли наши палатки, пенясь, вытекал из скалистого ущелья, которое быстро поднималось в гору. Всюду громоздились скалы, между которыми еще лежал снег. Далее внутрь страны над этой пустыней высились закругленные и конические горные вершины. Среди этого лабиринта скал и снега широкими полосами и пятнами выступала зелень лужаек, поросших разными горными травами. На этих лужайках, пастбищах горных баранов, последние протоптали явственные дорожки, похожие на медвежьи тропы. Кое-где только встречались уродливые ползучие кусты кедровника, такая же чахлая верба да немного Rhododendron chrysanthum -- и больше ничего, ни деревца, ни кустика, так что для поддержания нашего огня нам приходилось пользоваться всюду разбросанным наносным лесом. Маленький ручеек приносил своим течением самые разнообразные гальки, но преимущественно все той же зеленоватой и красноватой, богатой кремнекислотой породы, которая, по-видимому, характеризует всю эту местность и в изобилии выступает также в окружающих скалах. Далее попадалось много галек сиенита, порфира и твердого темного слюдяного сланца.


Маленькая бухта, на берегу которой мы высадились, также отличалась большим изобилием китов, которые сегодня опять резвились на поверхности воды. Их было здесь более 10, все очень крупные. Их исполинские тела казались почти черными, только огромная голова была как бы в светло-серых точках, что обусловливалось присутствием здесь целых колоний какого-то Baianus. Эти сидящие на коже паразиты, по-видимому, очень беспокоили китов, вызывая, вероятно, сильный зуд; по крайней мере, все время видно было, как киты подплывали к скалам и терлись о них. При этом они маневрировали чрезвычайно ловко, стараясь по возможности сильнее пройти поверхностью кожи вдоль обрыва скалы. Если этот маневр удавался, то ясно слышался треск, с каким раздавливались и слущивались твердые раковины Baianus. Иногда киты стремительно бросались друг на друга, чтобы почесаться таким образом; иногда, напротив, один как бы убегал от другого далеко в море, быстро нырял и при этом так хлопал громадным хвостом по поверхности воды, что раздавался звук, подобный выстрелу. Время от времени тот или иной кит приближался к берегу, насколько то допускала глубина воды, глубоко опускал громадную нижнюю губу, так что открывались вертикальные ряды китового уса, и пропускал в полость рта воду, кишевшую бесчисленным множеством разных морских животных (раков, акалеф и пр.). Наполнив ротовую полость, зверь захлопывал кверху опущенную нижнюю губу; последняя при этом как бы входила в мясистую складку, которая виднелась на месте верхней губы и, казалось, плотно обхватывала нижнюю. Немного спустя поглощенная вода опять выпускалась в виде фонтана. Благодаря непрерывной игре этих исполинских животных вода маленькой бухты буквально заколыхалась.


Через несколько часов вернулся Шестаков, сияя от радости. Он убил двух баранов, и теперь с ним отправилось несколько матросов -- забрать богатую добычу, состоявшую из молодого самца и самки. Животные как раз теперь меняли свою длинную светлосерую зимнюю шерсть, вместо которой уже пробивался короткий, темный, буро-серый летний волос. Наш лагерь преобразился в настоящую бойню. Мои люди обдирали и разрезывали животных, после чего принялись за варенье и жаренье. Мы получили обильное приращение к нашим съестным припасам и могли положительно роскошествовать насчет чрезвычайно вкусного мяса, доставшегося нам в добычу. Кишечник баранов содержал, как оказалось, очень немного внутренностных червей: в нем нашлась только одна ленточная глиста, похожая на Taenia.


Вечером туман значительно усилился и принес с собою сырой и очень прохладный ветерок с северо-востока, который, однако, скоро перешел в сильный ветер.


22 июня, уже с раннего утра, мы могли убедиться в полной невозможности продолжать путь. Ведь наша ближайшая задача заключалась в объезде всего мыса Шипунского с его рифами, скалами и камнями, выдающимися на целые версты в море. Мыслимо ли это было для нашей небольшой утлой ладьи иначе, как в тихую погоду и при ясном горизонте! Туман, правда, рассеивался, так что мы ясно различали вдали под 265° мыс Налачев. Но буря и дождь продолжали свирепствовать, а громадные волны образовали у береговых утесов саженной высоты прибой. Последующие дни составили настоящее испытание для нашего терпения! Мы сидели совершенными пленниками в этой горной глуши. Ветер, начавшийся уже с вечера 21 июня, постоянно усиливался и, наконец, забушевал с силой бури с востока. По целым дням, только с небольшими перерывами, ревела буря и шел дождь; а как только ослабевал ветер, сейчас же опять надвигался туман. Море все время оставалось в высшей степени неспокойным и с громким шумом билось о скалы. Ко всему этому присоединился еще чувствительный холод, так что термометр показывал не более 5--6° тепла. При таких обстоятельствах нечего было и думать о дальнейшем путешествии. Так длился наш плен до 30 июня.


26 июня непогода достигла своего апогея. Ночью наши палатки сорвало ветром, и мы были разбужены холодными обливаниями. Только с величайшими усилиями, под проливным дождем, удалось нам кое как снова укрепить палатки. При этом я схватил сильную простуду, которая могла бы очень плохо кончиться, если бы мои люди, сейчас же обратившие внимание на нее, не принялись лечить меня на свой лад. Они разбили мою палатку над кучей раскаленных камней и, полив их водой, моментально устроили мне великолепную паровую баню. Я сейчас же почувствовал сильную испарину и после этого, хорошенько закутавшись, пролежал еще несколько часов в палатке. Действие этого лечения было изумительно: с меня как рукой сняло всякое чувство недомогания.


Всяким перерывом дождя мы пользовались главным образом для охоты и наблюдения необыкновенно деятельной здесь животной жизни. Не проходило дня без встречи с медведями и дикими баранами. Животные почти не знали страха и часто подходили к нам удивительно близко. Таким образом, мы, оставаясь в лагере, как бы вызываемы были на охоту самими животными. Особенно поразительно было здесь обилие медведей. Во избежание повторений я расскажу только некоторые из наших встреч с ними.


22-го числа из глубины долины выбежал, постоянно оглядываясь и несясь во весь опор, небольшой медведь; очевидно, его преследовали. В слепой поспешности он почти домчался до самых палаток, на мгновение остановился и затем исчез в горах. Мы спокойно выжидали, чтобы увидеть и преследователя. Нам пришлось ждать недолго: в верхней части долины показался очень большой темно-бурый медведь, который, в сознании своей силы, медленно и с рычанием спускался в долину и приближался к нам. Мы поджидали нового гостя, готовые к выстрелу, и, наверно, медведю бы не сдобровать, если бы Шестаков смог обуздать свой охотничий пыл. Он выскочил слишком рано навстречу животному, промахнулся, и медведь, хотя и раненный, огромными скачками убежал от нас в горы. Рано утром 23-го к нам подошло целое стадо, голов в 30, диких баранов. Они, пощипывая траву, медленно спускались с горных склонов, находившихся напротив нашего лагеря. Того же числа, около полудня, мы имели вторичное посещение того же рода, но с другой стороны горы. В обоих случаях нам, однако, не посчастливилось на охоте. Зато 24-го мы убили прекрасного барана; то же было и 28-го. Как уже сказано, медведи ежедневно подходили к нам, но, имея уже более чем достаточный запас бараньего мяса и не видя для себя никакой пользы в медведях, мы перестали обращать на них внимание, как на неизбежных и ежедневных посетителей. Самое большее, что мы их отгоняли выстрелом, когда они уж слишком близко подходили к нам. Однако 28 июня один большой медведь должен был поплатиться жизнью за смелость. Мы сидели в палатках за обедом, как вдруг наше внимание привлек близкий шорох, и мы увидели шагах в 15 от нас большого темно-бурого медведя, который, высоко поднявшись, смотрел на нас. В одно мгновение мы схватились за ружья, и зверь, пронизанный несколькими пулями, упал мертвым.


В маленькой бухте, на берегу которой стояли наши палатки, 23-го числа опять показались киты, а именно два экземпляра средней величины и почти совершенно черного цвета. Они существенно отличались от виденных нами раньше меньшими размерами и высоким, довольно прямо торчащим спинным плавником. Целые часы проводили они, чрезвычайно резво и вместе с тем, можно сказать, нежно играя друг с другом. Высоко подняв тело и выставив спинной плавник, они носились на поверхности воды навстречу друг другу, терлись друг о друга, кувыркались, ныряли и опять всплывали, пускали фонтаны, буквально катались в воде и часто при этом чрезвычайно близко подходили к берегу. Пуля, пробившая спинной плавник, и другая, попавшая в голову одного из китов, произвели, по-видимому, весьма скоропреходящее впечатление, судя по тому, что игра скоро после того возобновилась. Шестаков называл этих китов косатками и много рассказывал об их разбойничьем нраве и кровожадности. Так, они охотятся на большого кита и пожирают его; зубы у них крупные и состоят из вещества, подобного слоновой кости. Из этого я заключаю, что в данном случае мы имели дело с Delphinus orca.


24-го опять приплыли те же киты, но на этот раз в большем числе, так что я насчитал их восемь. Вчерашняя игра продолжалась так же резво и нередко сопровождалась немалым шумом от движения и всплескивания воды. Красивый вид представляли эти огромные животные, с величайшей легкостью и ловкостью проплывавшие друг мимо друга или друг над другом, часто совершая при этом необыкновенно грациозные движения.


По словам Шестакова, наш ручеек называется Хламовиткой. Он берет начало на северо-востоке, в верхней части долины, и, шумя и пенясь, несется по массе галек, впадая в маленькую бухту, открытую с юга, а с запада и востока ограниченную маленькими мысами. Я старался по возможности проникнуть в долину и нашел также здесь выходы осадочной породы с большим содержанием кремнекислоты -- породы, которая во всей этой местности играет очень важную роль. Однако в описываемом участке эта осадочная порода проникнута многочисленными жилами. Последние состоят из твердой и плотной базальтовой породы, варьирующей в цвете от темно-серого до красноватого, и составляют главную массу скал, тогда как остатки слоистой породы занимают здесь совершенно подчиненное положение. Только в одном месте я видел очень заметно слоистую сланцеватую породу с падением на юг под углом в 25°. Только что упомянутые жилы нередко проникают также конгломерат, цемент которого образовался, по-видимому, из самого вещества жил, видоизменившегося через выветривание, между тем, как сцементированные обломки представляют порфировую породу. Описываемый конгломерат образует скалы на правом берегу ручья. Порфировая же порода, давшая начало только что упомянутым обломкам, наблюдается в довольно обширных выходах на левом берегу того же ручья.


Погода и волнение, наконец, настолько успокоились, что 30 июня мы рискнули опять двинуться в путь. В 10 часов мы уже были в лодке и взяли курс на мысок, ограничивающий маленькую бухту с востока. Объехав довольно далеко выдающиеся в море рифы, мы опять увидели маленькую бухту, совершенно сходную с только что оставленною нами. Она также была ограничена с востока крутым мысом с огромным рифом; это и был собственно мыс Шипунский. К сожалению, нам не удалось сегодня же обогнуть его, потому что волнение было еще слишком сильно, и у скал пенился прибой. Нам поэтому не оставалось ничего более, как высадиться во второй маленькой бухте и там дожидаться более спокойного состояния моря. Наше сегодняшнее место высадки очень походило на вчерашнее: такая же маленькая неглубокая бухта, ограниченная с запада и востока вдающимися в море мысами с их многочисленными рифами; также и здесь, быстро повышаясь, уходила на север, в горы, короткая, похожая на ущелье, горная долина; наконец, и здесь также по дну долины протекал небольшой горный ручей. На правом берегу этого ручья находилось маленькое озеро, или естественный пруд, без всякого стока. Уровень воды в нем был на 5 футов выше уровня в ручье. Только у моря возвышались крутые скалы; далее же внутрь страны бока долины состояли из высоких холмов, покрытых травою и представлявших прекрасные пастбища для горных баранов. Растительность здесь была также тождественна с растительностью первой бухты: деревьев совсем не было, а встречалось только очень немного ползучего кедровника и Rhododendron chrysanthum. Вблизи наших палаток валялись, частью засыпанные наносным лесом, два больших китовых черепа, оба сильно выветрившиеся и обглоданные. Наибольшая ширина одного равнялась 8' 2", а другого 9' 4". Остатки старых камчадальских юрт, которые оказались здесь, доставили кроме тех же находок, что и встречавшиеся раньше, еще костяной наконечник копья, развалившуюся глиняную чашку очень примитивной работы и массу каменных осколков, получившихся, вероятно, при изготовлении каменного оружия.


Горных баранов здесь не было. Но зато к нам подкралась пара красных лисиц, а вскоре после нашей высадки показался большой медведь, который и получил смертельный удар. Раненый зверь тотчас же бросился в море и потонул через несколько мгновений на наших глазах.


Горные породы, входившие в состав скал и во всех отношениях оказавшиеся сходными со вчерашними, представляли пеструю смесь нарушенных и разрушенных образований. Жилы и пласты превратились в настоящий хаос и в местах своего соприкосновения образовали мощные массы конгломератов и брекчий. Все вместе производило такое впечатление, как будто ни один кусок не сохранил своих первоначальных свойств -- ни состава, ни нынешнего вида, ни положения.


Ночью ветер задул с юга, и мы хотели воспользоваться этим попутным ветром, чтобы обогнуть, наконец, мыс Шипунский.


Первого июля, в 7 часов утра, мы шли уже под парусами. Мыс Шипунский -- наиболее выдающийся к юго-востоку мыс Камчатки -- находился очень близко от нашей последней стоянки, так что огибать его мы стали тотчас же по отплытии. Сперва мы имели по левую руку крутые береговые скалы, о которые разбивался прибой; затем мы миновали материк и имели сбоку только риф. Наша лодка летела теперь, подгоняемая свежим ветром, кормой к берегу, но параллельно рифу прямо в открытое море. Нас сопровождали утесы и камни самой причудливой формы, сперва высокие, затем все более и более понижавшиеся. Высокие пирамиды, стоячие плиты, различным образом размытые камни, хаотически набросанные массы разнообразных обломков скал лежали в воде или выдавались из нее. Приходилось держаться довольно далеко от рифа, чтобы ветер не нанес нас на него. При всем том мы могли слышать друг друга в лодке только при очень громком разговоре: так силен был рев волн, дико бушевавших среди скал и разбивавшихся там в белую пену. Таким образом, мы шли, по крайней мере, верст 5--6 в открытое море и только тогда могли повернуть на северо-восток и север. Погода становилась все свежее, и наша маленькая лодка неслась по воле ветра и волн. Теперь только мы могли опять направить свой путь к суше. Мыс с его громадным рифом был уже обойден, но, тем не менее, приблизившись к берегу, мы нигде не могли высмотреть места для высадки. Берег круто падал к морю, всюду из воды и бурунов выглядывали скалы и большие камни. Шестаков правил с обычным мастерством, но опасность, благодаря усилению ветра, быстро и с каждой минутой увеличивалась. Нам всем приходилось уже вычерпывать воду, которой волны беспрестанно заливали лодку, как вдруг мы заметили маленькую бухту, открывающуюся к востоку между двумя небольшими мысами. Сюда во что бы то ни стало, хотя бы с риском, необходимо было попасть, потому что на море нельзя было больше оставаться. Таким образом мы приблизились к бухте под парусом, затем быстро его убрали и пошли, как и в другие разы, на веслах, пока громадная волна, конечно, насквозь промочившая нас, не выбросила лодку на берег. Около полудня в нашем лагере был уже разведен огонь, и мы могли заняться просушкой наших вещей.


Только что совершенное плавание вокруг мыса Шипунского с его громадными рифами дало нам случай ознакомиться с новыми картинами животной жизни в Камчатке. На более крупных и широких обломках скал мы видели расположившиеся там стада морских львов (Phoca leonina, по-русски сивуч). Они были видны, когда мы только что еще начали огибать мыс, и когда ветер и волны были еще далеки от той силы и высоты, какой достигли потом. Мы попытались приблизиться к этим крупным животным светлого желтовато-бурого цвета, чтобы лучше разглядеть их. Сивучи приняли сидячее положение и хором стали страшно реветь на нас. Холостой выстрел, сделанный нами, имел последствием, что большинство более крупных особей сейчас же бросились в сильно волнующееся море, как в родной привычный элемент. Вынырнув, они с громким ревом стали плавать кругом нас. Мы уже не рисковали более стрелять, чтобы не раздразнить еще сильнее животных, готовившихся, по-видимому, к нападению, и скоро оставили их за собою, хотя они еще продолжали следовать за нами. При первом нашем приближении сивучи лежали на скалах, выдававшихся, наверное, сажени на 4 из воды. Удивительно, как эти крупные звери, снабженные лишь ластами, могут карабкаться на такую высоту. Движение сивучей совершалось следующим образом: сперва они подавались вперед передними ластами; затем, сильно согнув под живот задние, превращенные в хвостовой плавник, ласты, они подталкивали при помощи последних все жирное, тяжелое туловище. Затем передние конечности снова делали шаг, и опять повторялось подталкивание тела при помощи подставленных под него задних конечностей. В сидячем положении, опираясь на передние конечности, сивучи могут настолько поднять верхнюю часть туловища, что почти принимают вид исполинских собак в той же сидячей позе. На голове и шее шерсть у них немного длиннее, чем на остальном теле, не производя, однако, впечатления гривы; на задней части тела волос совсем короток. Большие, выпученные, блестящие, черные глаза, многочисленные жесткие усовые щетины на тупом рыле и широко раскрытая при реве пасть -- все это вместе придает зверю очень дикий, злой вид. Длина тела, по моему расчету, равнялась 7 -- 10 футам.



Круто падающие к морю береговые скалы, так сильно задержавшие нашу сегодняшнюю высадку, достигают лишь умеренной высоты, едва ли превосходящей 40. При сравнении этих скал с теми, которые встречались нам до сих пор, оказывается, что первые представляют совершенно особый вид, состоя исключительно из слоистых пород. В центральной части всей этой системы слоев подействовала нарушающая сила, превратившая пласты в мощный купол. По обеим сторонам серединного свода слои падают к северу и югу под углом в 50°, причем изогнутые верхние соединительные части отсутствуют, вероятно, благодаря более раннему их разрушению. Слои мощностью не превосходят одного фута, зеленоватого и буроватого цвета, с обильным содержанием кремнекислоты. Осадочные слои на мысе Шипунском представляют наиболее явственно сохранившиеся остатки какой-то нептунической формации, некогда занимавшей обширную площадь в описываемых местностях. Остатки этой, быть может весьма древней формации {Хотя отсутствие органических остатков не дает возможности сделать вполне точное заключение о возрасте рассматриваемых осадков, я все-же считаю его древним и руковожусь тем обстоятельством, что сиенитовые, а также и гранитовые породы при своем извержении застали здесь уже эти осадки и стали на них действовать.}, встречаются уже на северо-восточном берегу Авачинской губы, у мыса Налачева и далее по всему большому полуострову, кончающемуся мысом Шипунским. Как далеко та же формация простирается внутрь страны -- трудно решить. Эти оставшиеся глыбы некогда широко распространенной формации обязаны, вероятно, своим теперешним видом и разрушением последовательным извержениям сперва плутонических, а затем вулканических масс. Первое нарушение первоначальной горизонтальности пластов произошло, конечно, под влиянием сиенитово-гранитовых извержений, которые, судя по обломкам этих пород в ручьях, имели, по-видимому, место, например на полуострове Шипунском. Затем последовали многочисленные извержения базальтово-трахитовых пород, выступивших в виде массивов и бесчисленного множества жил и также вызвавших самые глубокие химические и физические изменения. Наконец, вулканы со своими извержениями лав довершили преобразование. Впрочем, возможно и то, что все здешние слоистые породы принадлежали к третичным отложениям, так широко распространенным во многих частях страны. Это можно допустить потому, что нет окаменелостей, указывающих на более древний возраст, между тем как отпечатки листьев, находимые при весьма схожих условиях у Авачинской губы, могли бы, вероятно, свидетельствовать в пользу третичного возраста отложений и здесь, у мыса Шипунского.


Как все уже выше упомянутые бухты этого берега, так и та, у которой мы высадились теперь, были ограничены двумя выдающимися в море рифами, которые начинались от небольших скалистых мысов. И в эту бухту также открывалась быстро поднимающаяся горная долина с поросшими травой холмами на заднем плане. Два небольших ручья с превосходной чистой водой протекали по долине, причем один шел с севера, другой -- с юга. Соединившись перед устьем, они каскадами впадали в море.


Очень скоро после высадки мы с большим удовольствием заметили, что опять попали на место, богатое горными баранами. Так, невдалеке от нас, на зеленой лужайке, паслось стадо, состоявшее примерно из 10 прекрасных экземпляров. Шестаков, конечно, не замедлил отправиться к ним, но вскоре вернулся с пустыми руками. Животные, заметив его приближение, бросились бежать. На берегу нашей маленькой бухты валялось такое множество различных обломков судна, что нам их вполне хватило для поддержания огня в лагере. Благородные сорта дерева, размеры мачт и рей -- все указывало на очень большое судно, выстроенное в какой-нибудь южной стране и погибшее здесь, в негостеприимном северном море.


Деревьев и кустов здесь не было, кроме небольшого числа кустов ползучего кедра и Rhododendron chrysanthum, которые выглядывали местами из-под роскошного покрова, состоявшего из альпийских трав.


К вечеру ветер стих и наступила почти совершенно безветренная ночь, так что утром 2 июля перед нами расстилалось только чуть-чуть волнующееся море.


Шестаков уже с рассветом отправился на охоту и вернулся, нагруженный мясом горного барана. Оставшаяся на месте часть весьма для нас ценной добычи была также поспешно захвачена, и затем мы быстро собрались к отъезду. Была чудная и совершенно тихая погода, когда мы часов около 8 утра пошли на веслах. Мы правили главным образом на север, следуя вдоль берега и держась как можно ближе его. Нас окружали громадные стаи разных морских птиц, -- явление, которого нам не приходилось наблюдать, начиная с устья Вахиля. Опять вынырнули из воды в большом числе морские львы, внимательно нас наблюдавшие и более или менее долго следовавшие с громким ревом за лодкой. Точно так же мы снова встретили косатку (Delph. orca), которая, идя с севера на юг, проплыла мимо нас. Мои люди опять пустились в рассказы об этом хищнике. Шестаков раз был даже свидетелем ожесточенной схватки между большим китом и косаткой. Говорят, что дельфин, вооруженный сильными зубами, нередко одерживает победу над китом, имеющим вместо зубов лишь роговые пластинки и спасающимся только благодаря своей изворотливости и страшно сильным ударам хвоста.


Сперва мы проплыли мимо двух небольших каменистых бухт, затем проехали несколько большую губу, принимающую в себя ручей и открывающуюся в море на востоко северо-восток. Потом следовал далеко вдающийся в море мыс, у конца которого из воды выходил утес, по размерам составлявший настоящий остров. При тихой погоде и спокойном море мы обогнули мыс, идя на веслах. К северу от этого мыса, на котором также выступала слоистая порода, уже знакомая нам со вчерашнего дня, мы вошли в обширную бухту Халигер. Эта бухта, врезывающаяся довольно глубоко в материк, открывается на востоко-северо-восток в море и состоит, собственно, из трех частей, разделенных двумя второстепенными мысами. Южный мыс всей бухты, только что обогнутый нами, и северный, близ которого мы сегодня вечером разбили свои палатки, простираются в море гораздо далее, чем оба внутренних мыса. Южная и средняя части бухты глубоко вдаются в сушу на юго-юго-запад; а гораздо более широкая и более открытая третья, или северная часть бухты, имеющая несколько небольших и неглубоких придаточных бухт, врезывается в сушу почти в чисто западном направлении. Оба первые, т. е. гораздо более узкие, отделы бухты почти сплошь окружены скалистыми берегами и высокими горами, чего совсем нет в третьем, открытом и неглубоком, участке. Средняя из трех описываемых частей большой Халигерской губы наиболее глубоко вдается в материк. На самом внутреннем конце ее находится маленькое озерко, стекающее через небольшой ручеек. Эта часть отделяется от Бичевинской губы лишь не очень высоким, несколько крутым горным кряжем, так что дикий гористый полуостров, образующий мыс Шипунский, соединяется с материком только при посредстве очень узкого перешейка. Войдя в третий, следовательно, самый северный отдел большой Халигерской губы, мы сразу увидели резкую перемену в ландшафте и климате. Из горной страны мы внезапно попали в область полного и жаркого лета. Всюду над высокой роскошной травой виднелись зеленеющие деревья и кусты. Нигде не было и следа снега. Температура воздуха была более 20°, и целые рои комаров напали на нас. Какой контраст с только что оставленным нами полуостровом Шипунским, с его высокими горами и крутыми скалами, где среди лабиринта узких горных долин протекают быстрые ручьи, где снежные массы перемежаются с зелеными лужайками -- пастбищами диких баранов, где, наконец, совершенно отсутствует древесная и кустарная растительность, и высокая трава заменяется лишь низкорослыми альпийскими растениями! Эта небольшая горная страна, должно быть, обязана альпийским характером не значительной высоте над уровнем моря, а только своему географическому положению. Она далеко выдвинута в море, вполне беззащитна от суровых северных и восточных бурь. Зимой ее засыпают громадные снежные массы, приносимые южными и юго-восточными ветрами. Наконец, частые туманы, образующиеся здесь вследствие столкновения теплых и холодных воздушных течений, ведут к тому же результату.


Сегодняшний наш лагерь был расположен у небольшой придаточной бухты самого северного отдела Халигерской губы, близ устья ручья, составляющего сток небольшого озера. Для палаток мы выбрали местечко на берегу ручья, где медведи уже примяли здесь вообще очень высокую траву. Мы были еще заняты установкой палаток, когда появился и сам зверь, приготовивший для нас это место. Подойдя на очень близкое расстояние, медведь, очень большой, встал и довольно долго, не обнаруживая ни малейшего испуга, смотрел на нас. Мы со своей стороны спокойно рассматривали зверя и наблюдали его изумленную физиономию: очевидно, он был удивлен, увидев нас -- каких-то посторонних пришельцев, осмелившихся вторгнуться в его владения. Крупный рост и, как следствие того, большая сила, по-видимому, породили в медведе уверенность, что никто не может вытеснить его отсюда и что он -- единственный хозяин места. Когда, наконец, он, рыча, собрался подойти еще ближе к нам, то в ответ на это раздались выстрелы, и медведь упал, пронизанный несколькими пулями. Мы сейчас же заметили, почему это место было так привлекательно для зверя: многочисленные лососи шли из моря вверх по реке в маленькое озеро. То была так называемая красная рыба (ксивуч по камчадальски, Salmo lycaodon), направлявшаяся к своим нерестилищам. Тотчас пошел в ход наш небольшой невод, и мы наловили массу этой прекрасной рыбы.


Описываемая северная часть губы Халигер окружена горами средней высоты, к тому же идущими лишь в некотором удалении от берега; самый же берег моря низменный и песчаный. Только у северного мыса всей большой Халигерской губы, следовательно, к востоку от нашего лагеря, опять показались крутые береговые скалы. Чистый ручей, маленькое озеро вблизи нас, роскошная растительность и очаровательная рощица из березы, ольхи и рябины делали окружающий нас ландшафт очень привлекательным. К этому присоединялись еще богатая охота, обилие рыбы и превосходные травы, так что мои люди не могли нахвалиться местностью со стороны ее пригодности и удобства для поселений. Действительно, в старину камчадалы умели по достоинству оценить этот уголок и устроили здесь множество юрт.


Чтобы дополнить картину Халигерской губы, приведу еще результаты моих компасных пеленгований. Считая от нашей стоянки, южный, ограничивающий губу мыс был под 154° SO; первый внутренний мыс под 158 1/2° S, и второй, более северный, под 167° S.


На всем протяжении берега, насколько то было видно, выступает неслоистая порода, подобная сиениту. Кварцы и небольшие продолговатые кристаллы роговой обманки наблюдались у второго (среднего) мыса. Здесь же можно было предполагать присутствие скрытой жилы какой-то медной руды (быть может, медного колчедана), судя по зеленым налетам углекислой окиси меди, замеченной местами на выходах горных пород. В ручьях было много сиенитовых и кварцевых галек.


3 июля, в девять часов утра, при чудной погоде, мы снялись с места, чтобы обогнуть северный мыс Халигерской губы; для этого, держась как можно ближе берега, мы взяли курс на восток. Пройдя 25 минут на веслах, мы, продолжая держаться берега, повернули на северо-северо-восток. Берег был средней высоты (примерно в 20--25') и состоял из сильно разорванных скал. Здесь часто наблюдалась темная серо-бурая порода, изверженная в виде жил и массивов и образующая столбчатую или плитоватую отдельность. Слоистые породы между жилами были сильно нарушены и разрушены, нередко образуя у самых жил тонкие и грубые конгломераты. Все вместе производило впечатление необыкновенно интенсивного разрушения. Чем севернее, тем слоистые породы становились все более и более преобладающими, но все-таки представлялись в чрезвычайно нарушенном положении; и там, где выступали массивные породы, всего чаще встречалась столбчатая форма. В течение сорока минут мы гребли на северо-северо-восток, после чего постепенно перешли на чистый норд и затем в продолжение часа медленно подвигались по этому направлению. Здесь встретилась очень небольшая бухта с низменным песчаным берегом. После того мы опять полчаса шли на север, а потом 40 минут на северо северо-запад. Береговые скалы теперь кончились, и вместо них пошел совершенно низменный песчаный берег. Здесь также горы материка отодвигаются на дальнее расстояние от моря. В конце скалистого берега еще поднимаются друг за другом три высокие изолированные скалистые массы. В течение 40 минут мы шли на веслах в виду этих скал и, обогнув последнюю из них, выехали в обширную неглубокую губу, где нам пришлось идти 10 минут против сильного течения, после чего мы вошли в устье р. Жупановой. При своем устье река пробивает довольно прочную береговую дюну, состоящую из песка и щебня. Эта дюна на большом протяжении в виде широкого вала образует берег моря. Речная вода, переполненная частицами земли, травой и обломками дерева, нераздельной массой вливается в море, где еще на большом пространстве идет широкой мутной полосой среди прозрачной морской воды. Сейчас же от устья реки Жупановой начинается очень низменная тундристая или болотистая местность, поросшая травой. Она простирается до дальних гор и прорезывается многочисленными рукавами названной реки. Эти рукава, по которым вода более или менее стремительно направляется к морю, разделены многочисленными, большею частью низменными островками, заливаемыми при всякой прибыли воды; последние обыкновенно совсем лишены растительности и самое большое, что покрыты травой или низким ивовым кустарником. На всех этих островах и песчаных отмелях обнаруживалась богатейшая животная жизнь. Это было время усиленного хода лососей в реки. За лососями же следовали целые стада тюленей (Ph. nautica), которые при нашем посещении, собравшись в большие группы на песчаных островах, грелись на солнце, или, подняв свои гладкие головы над поверхностью мутной воды, с любопытством озирались на нас. На других островах и на берегах, также низких и болотистых, виднелись большие стаи гусей, уток и лебедей. Далее здесь бегали и летали кулики, наконец, виднелось несколько крупных бурых орлов, которые, досыта наевшись, казалось, не обращали более никакого внимания на добычу. При нашем приближении со всех сторон раздавался оглушительный крик. Большинство водяных птиц, по-видимому, неспособны были летать, находясь в периоде линьки; по крайней мере, от преследований они старались спасаться бегом, вспархиванием и нырянием.


Для движения вверх по реке против быстрого течения наша лодка оказалась малопригодной, будучи слишком тяжела и представляя большую поверхность сопротивления напору воды. Тем не менее, мне было интересно проследовать по реке внутрь страны, по крайней мере, насколько то было возможно. Для этой цели мы выбрали рукава с самым слабым течением и шли на веслах вверх по реке с добрый час. Удалившись верст на 6 -- 8 от устья и достигнув несколько более высокого и сухого места, мы разбили там свои палатки. В этом месте ширина реки от берега до берега, с включением островов, составляла сажень полтораста.


Очень плоский низменный берег состоит из самого мягкого, легко распадающегося песчанистого и глинистого материала. Несмотря на то, что он пророс войлоком из корней растений, от него беспрестанно и при ничтожнейшем сотрясении отваливались в реку крупные куски, сильно мутившие воду. Во многих местах из этого растительного войлока выступала густая, металлически блестящая, бурая железистая вода, которая также изливалась в реку. Галечника не было заметно, а где и имелся таковой, там он был закрыт толстыми слоями ила и песка. Местами встречались еще в песке островов обломки очень типичной белой пемзы, происходившие, вероятно, с Жупановой сопки.



В то время как к востоку и юго-востоку над однообразной равниной возвышался только один утес близ устья (121°), на юго-западе и далее до северо-запада и севера за далеко раскинувшейся низменностью тянулась горная цепь со многими выдающимися вершинами. Горная цепь, начинаясь Коряцкой (230°) и Жупановой (241°) сопками на юго-западе, идет на северо-северо-запад. В этом участке цепи прежде всего обращал на себя внимание Большой Семячик (340°), на котором происходило, по-видимому, сильнейшее извержение. Темные, почти черные клубы пара выходили через короткие промежутки времени из его кратера и образовали столб, высота которого с места нашего наблюдения представлялась вдвое больше, чем высота самой горы. Гора имеет форму очень сильно притуплённого конуса, у которого снято более половины его высоты. Столб пара поднимался близ южного края исполинского кратера, если таковым можно назвать все обширное притупление вулкана. За дальностью расстояния мы не могли слышать шума, сопровождающего извержение. С южной стороны вулкан поднимается под углом в 25°, а с северной, более крутой, -- под 38°. На Жупановой сопке, у северного края ее кратера, также явственно виднелся пар, но в такой слабой степени, что об извержении здесь не могло быть и речи. Эта гора значительно выше Большого Семячика, с обеих сторон поднимается под углом в 33° и представляет лишь слабое притупление конуса, причем южный край притупления выше северного, из которого поднималось небольшое облако пара.



Чтобы достигнуть Жупановой сопки или, по крайней мере, очень близко подойти к ней, я старался, насколько возможно, продолжить наше речное плавание. Поэтому утром 4 июля мы опять тронулись в дальнейший путь, все выбирая наименее быстротечные рукава реки. Острова и животная жизнь на них сохраняли прежний характер, но чем далее мы поднимались вверх, тем острова становились меньше. Берега и здесь оставались такими же низкими, а обширная равнина представляла низменную, немного болотистую, поросшую травой местность с многочисленными лужами и озерками. На некоторых кустах были видны следы разлива вод, при котором, по крайней мере по нижнему течению реки, вся местность на обширном протяжении была залита водой. Эти следы состояли из намытых водой трав и других растительных остатков, висевших на ветвях на высоте 2 -- 3 футов. Чем далее мы подвигались вперед, тем чаще встречались более высокие и потому более сухие места на берегу и на прилежащей местности. Здесь развивались уже до размеров настоящих деревьев ива, ольха, тополь и береза, между которыми высоко разрастался шаламайник (Filipendula kamtschatica), образуя непроходимые чащи. В тихую теплую погоду эти чащи шаламайника составляют настоящее страшилище для приближающегося к ним путника, так как высылают на него целые тучи комаров; нельзя себе представить, каким невыносимым мучениям подвергают эти насекомые путешествующих по Камчатке. Радикальное средство для защиты от комаров неизвестно, потому что все испробованные приемы (дым, закутывание, натирание жиром) часто становятся источниками еще большего мучения. Я наблюдал в Камчатке два вида комаров: один довольно крупный, светлого серо-желтоватого цвета, и другой помельче, темного цвета; из них первый встречается реже, но зато он гораздо кровожаднее. Налетит, усядется и произведет укол -- все это произойдет беззвучно и почти в одно мгновенье. В то время как защищаешься руками от этих кровопийц с одной стороны, наверное, уж целые дюжины их насядут с другой. В конце концов человек выбивается из сил и лишается способности предпринять что бы то ни было, даже связно мыслить. Волей-неволей покоряешься своей судьбе и ограничиваешься хоть отбиванием массовых нападений. При таком положении распухшие лица и руки -- самое заурядное явление. У нескольких человек из моей команды до того была искусана окружность глаз, что они едва были в состоянии открывать их.


Животная жизнь всюду оставалась одинаково деятельной и очень заманчивой для охотника. Гусей и уток мы припасли такое количество, что почти уж перестали стрелять по ним. Более привлекательны для нас были тюлени, непрерывно сопровождавшие большими стаями лодку или лежавшие на низменных островках. Наши выстрелы неоднократно попадали в этих зверей, но добыть их нам не удавалось. Часто приходилось видеть, как вода на обширном пространстве окрашивалась кровью раненого и нырнувшего тюленя, но убитые не всплывали, а искать их в очень мутной воде оказывалось напрасным трудом. Точно так же мы не могли видеть массами поднимавшихся в реку лососей, а судили о ходе их только потому, что всякий раз, как мы закидывали наш небольшой невод, он тотчас же наполнялся большими рыбами. Медведей на такой рыбной реке было, конечно, тоже довольно. Мы видели их сидящими на берегу или еще чаще в воде, где они, по-видимому, были заняты рыбной ловлей; некоторые заходили даже так глубоко, что из воды выдавалась только голова. Кое-где виднелись доказательства того, что труд их не пропадал даром: я разумею разбросанные по берегу остатки съеденных лососей. Сидя в воде и протянув вперед передние конечности, медведь оставался неподвижен; когда же в промежуток между протянутыми лапами попадал какой-нибудь из теснившихся в своем движении лососей, то эти лапы немедленно захлопывались, захватывая вместе с тем и рыбу. Но охота на этих добродушных рыбаков была невозможна, потому что размеры лодки и сильный плеск весел выдавали наше приближение. В большинстве случаев медведь вскакивал и поспешно убегал, когда мы находились еще далеко от него. Далее вверх по реке число и размеры островов, а, следовательно, и число разделяющих их рукавов становилось все меньше и меньше. Вода более сосредоточивалась в одном русле, так что подниматься против течения становилось все труднее. Подвигаться вдоль берега при помощи шестов, как то делают камчадалы в своих узких батах, было невозможно из-за больших размеров нашей лодки. Длинные, далеко хватающие весла вельбота принуждали нас держаться на более открытых местах реки; а здесь течение в скором времени усилилось до такой степени, что, несмотря на величайшие усилия гребцов, мы едва подавались вперед, и потому должны были, наконец, отказаться от дальнейшего плавания. Нам пришлось высадиться на берег, чтобы приготовиться к поездке вниз по течению.


Перед нами на обширном пространстве расстилалась равнина, доходившая до гор, все еще остававшихся в большом отдалении. Жупанова сопка, цель нашей экскурсии, продолжала оставаться далеко от нас, хотя и стала несколько ближе, чем в начале нашего плавания по реке: положение вулкана было под 225°. Ясно виднелись еще два безымянных конуса: один острый под 265° и другой притуплённый под 316°; великолепный столб пара с Семячика поднимался под 353°. Собственно болотистая местность, сопровождающая низовье реки, оставалась уже позади нас: мы добрались до среднего течения, с более сухими берегами, но в общем достигли лишь очень немногого, а дальнейшее движение стало совсем невозможным.


В старину берега р. Жупановой, а также соседние места были густо заселены камчадалами. Еще во времена Крашенинникова на реке стояли три больших поселения, которые он называет по имени. У устья реки был расположен Оретынган, 34 верстами выше -- Кошподам, а еще 28 верстами выше -- Олокино. От этих поселений прежде шли дороги к мысу Налачеву, к реке Налачевой и поселению на ней; далее к Петропавловску и через горный проход -- в Верхнекамчатск, т. е. в долину р. Камчатки. Я едва ли добрался до места, где прежде стоял Кошподам, потому что до черты, где мы повернули обратно, мы нигде на берегу не видали следов существования там большого поселения, но, судя по продолжительности нашего пути, во всяком случае мы должны были быть уже недалеко оттуда.


Главное направление реки, если не считать немногих ее изгибов, проходит с северо-запада на юго-восток. Глубина ее колеблется между 8 и 15 футами, но встречаются глубины в 20 и даже 22 фута. Течение в главных рукавах, которыми мы предпочтительно пользовались на обратном пути, было очень сильно; таким образом, оно в 1 час 45 минут принесло нас обратно к палаткам, которые утром были оставлены на месте и теперь, вечером, оказались в полной исправности.



На следующий день, 5 июля, мы сняли палатки и проследовали по реке до устья ее. После первых 58 минут нашего плавания вниз по течению река приняла явственно восточное направление; от нее на юг отделился широкий мелкий рукав со стоячей водой. После дальнейших 17 минут плавания в восточном направлении нам встретился еще такой же, обращенный к югу, рукав; наконец, спустя еще 15 минут, мы достигли самого устья и высадились на берег. При сегодняшнем плавании нами были встречены меньшие глубины, колебавшиеся только между 6 и 12 футами; всего же чаще попадались глубины в 7, 8 и 9 футов. У самого устья река, сжатая в одном русле, с большой силой пробивает береговой вал, состоящий из прочного щебня, и затем, круто поворачивая к северу, параллельно морскому берегу, впадает в маленькую бухту. С запада эта бухта ограничена матерым берегом, а с юга и востока -- наносным низким мысом, на конце которого находится упомянутая уже скалистая масса. Прошедши бар с глубиною в 5 футов, мы скоро очутились на глубине 15, 18, 20 футов и более, все оставаясь, однако, в области текущей к северу речной воды, которая явственно обнаруживалась своим быстрым течением и большой мутностью. По обеим сторонам этого течения в маленькой бухте находились мели, почти совершенно ее заполнившие. Здесь глубина была так мала, что даже наша лодка не могла найти удовлетворительного фарватера, и мы принуждены были держаться речного течения. Я не мог найти у устья остатков прежнего острога Оретынгана; нужно думать, что эти остатки, состоявшие исключительно из ям, совершенно занесены и засыпаны действием высокой воды.


Оба неглубоких рукава, лишенные всякого течения и направленные к югу, принадлежат, как мне кажется, к категории тех замечательных образований, которые так часто встречаются при устьях камчатских рек, особенно на западном берегу полуострова и на р. Камчатке. Это -- старые русла, нередко на целые версты тянущиеся параллельно морскому берегу и отделенные от моря лишь небольшим валом из песку и дресвы. При значительном напоре воды во время весеннего половодья или после продолжительных дождей вал прорывается в том или другом месте, и река получает новое устье. Иногда же, напротив, волны, выбрасывая в сильные бури на берег большое количество твердого материала, совсем загромождают и заносят устье так, что непрерывно притекающая вода застаивается, приобретает больший напор и ищет себе новых выходов. Нередко этот новый выход далеко отстоит от прежнего. Таким образом, устье реки, текущей параллельно морскому берегу, нередко передвигается на значительное протяжение при постоянной борьбе быстро притекающей речной воды с громадной силой морских волн. Русские называют эти старые русла "заливами", и это название довольно характерно, потому что когда устье многоводной реки замыкается, то естественным последствием является стремление воды распространяться и заливать места по сторонам; она прокладывает себе новые пути в рыхлой наносной почве, прорывает наконец все уплотняющуюся береговую дюну в самом слабом ее месте и таким образом снова соединяется с морем. Раз совершился прорыв -- новообразовавшееся сильное течение в этом направлении скоро вымывает настоящее речное русло. Описываемые "заливы" наблюдаются только у рек, область устья которых состоит из мягкого, легко распадающегося материала, как песок или щебень; на скалистых местах ничего подобного не наблюдается. Многие реки имеют по обеим сторонам устья такие далеко простирающиеся "заливы", отделенные от моря лишь береговой дюной и прокладывающие себе то там, то здесь новое русло.


Медведица с двумя медвежатами и еще пара других медведей, усердно ловивших рыбу, раздразнили охотничий пыл Шестакова. Так как нам не удалось добыть тюленей, а мы очень нуждались в жире для смазки сапог и ремней, то я согласился сделать высадку у устья. Тотчас несколько стрелков собрались на охоту, и не прошло более получаса, как в нашей лодке лежал уже большой бурый медведь.


5 июля, в 10 часов утра, мы вошли в маленькую бухту. Сперва мы предоставили широкому и быстрому течению реки Жупановой, с обеих сторон ограниченному мелями, нести нашу лодку на север, а затем только взялись за весла. Почти целый час мы шли еще по мутной пресной речной воде, после чего достигли широкой полосы из плавучего ила, травы и щепы, которая распространялась перпендикулярно к течению. Здесь, по-видимому, уравновешивались силы моря и реки, потому что, пройдя на веслах эту полосу, мы прямо вошли в чистую соленую морскую воду, где уже не чувствовалось никакого течения.



Береговая линия проходит здесь к северу. Плоский берег повсюду образован высоким дюнным валом; ни скал, ни каменных рифов нет. Так мы медленно, в течение 2 1/4 часа, шли под парусом при слабом юго-восточном ветре. Но внезапно ветер повернул к востоку и быстро начал усиливаться. Темные облака скучивались, и нам скоро стало ясно, что приближается буря. Волны уже были очень высоки, и шагах в тридцати от берега становился заметен бурун. Последнее обстоятельство показывало, что впереди берега и параллельно его очертанию проходила отмель, между которой и берегом должна была находиться, напротив, достаточная глубина. Но такая отмель у берега во время волнения всегда составляет опасность для причаливающей лодки. Поэтому мы повернули назад, в расчете опять достигнуть устья реки. Но расстояние до него было слишком велико, а так как ветер усиливался с каждым мгновением, то мы высадились в месте, где прибой обнаруживался ближе всего от берега. Это было рискованной затеей, но искусство Шестакова выручило нас. Маневрируя, как и ранее в подобных случаях, мы предоставили высокой волне, незадолго до того, как она должна была разбиться, подхватить нашу лодку и выбросить ее далеко на берег. В три часа мы могли уже поставить палатки и развести огонь. Мы находились на высоком дюнном валу, далеко протянувшемся к югу и северу и отделявшем от моря низкую равнину. Вал имел не менее 50 шагов в ширину и был на 15--18 футов выше лежавшей за ним низменности. Наибольшая высота его приходилась по середине, откуда постепенно убывала в обе стороны. Низкая же равнина при приливе поднималась не более как на 5--6 футов над уровнем моря. Как на реке Жупановой, так и здесь до дальних гор, поднимавшихся на западе, простиралась плоская равнина, сплошь усеянная небольшими озерами, болотами и лужами. Кусты и деревья виднелись лишь вдали, и то маленькими группами. Зато здесь волновалась роскошная поросль какого-то злака (Strandhafer, какой-нибудь вид из рода Elymus), высота которого местами достигала человеческого роста. Этот злак был перемешан с большим количеством гороха -- Pisum maritimum. К нашему счастью, и здесь также имелось большое количество наносного леса, среди которого мы нашли обломки разбившегося вельбота. Не прошло и часа после нашей высадки, как восточный ветер разразился с полной силой бури: прибой до того неистовствовал прямо под нашими ногами, что пена долетала до нас. Замечательно, что и сегодня, незадолго до непогоды нами были встречены игравшие киты. Эта невольная высадка, совершенно не входившая в наши планы, была уже сама по себе достаточно неприятна; но каково было нам вытерпеть здесь шестидневный плен из-за ветра и волнения! Беззащитными стояли наши палатки на валу, не раз их опрокидывало и рвало ветром. Если дождь хлестал крупными каплями по мокрому полотну палаток, то внутри моросило дождевой пылью, от которой все промокло. Тяжелые, мрачные облака делали ночи до того темными, что едва можно было видеть и распознавать окружающие предметы. Только ослепительно белая пена ближнего прибоя, светившаяся тысячами искр, выделялась среди сплошного темно-серого фона. При этом непрерывный грохот разбивавшихся волн был так оглушителен, что мы могли слышать друг друга лишь при громком разговоре. Правда, по временам небо прояснялось, но надежда на освобождение очень быстро рассеивалась: непогода опять начинала бушевать по-прежнему. Ночь с 7 на 8 июля отличалась особенно сильным дождем, хотя, к счастью, дожди за это время были не часты. В те часы, когда небо становилось яснее, мы предпринимали небольшие экскурсии, чтобы поискать дичи. Шестаков полагал, что на этой низкой, поросшей травою местности могут встретиться олени, которые летом охотно выискивают открытые обдуваемые ветром места, так как на них легче спасаться от комаров. Прогуливаясь по дюнному валу по направлению к холмообразному возвышению, верстах в трех к северу от нашего лагеря, мы, как и ожидали, нашли устье небольшой реки Карау, текущей прямо с запада и имеющей в ширину 6 -- 7 сажень. Непосредственно вблизи песчаного холма находилось неглубокое устье реки, прозрачная вода которой представлялась как бы запруженной благодаря страшному напору волн, задерживавшему сток воды. Несмотря на то, что, постоянно нагромождая рыхлый материал, волны почти уже засыпали это устье, лососи теснились здесь плотными стаями, входя из моря в реку. Нередко уже на расстоянии нескольких сажень виднелись в море металлически-блестящие тела этих рыб, когда они приближались сплошной массой и при этом которая нибудь из них опрокидывалась сильным движением воды. С изумительным знанием места лососи теснились к устью. Немного не доходя до него, они на короткое время останавливались, как бы для отдыха, и затем с освеженными силами устремлялись в реку. Рыбы, гонимые инстинктом, проходят нередко сотни верст против течения, пока, наконец, не доберутся до последних, мельчайших горных ручьев, где на высоте нескольких тысяч футов над уровнем моря откладывают свою икру и таким образом достигают конечной цели своего долгого и изнурительного путешествия, совершаемого ими с невероятной энергией. Здесь, при устье Карау, нам было в высшей степени интересно наблюдать, как рыбы, всячески изменяя свое положение и способ движения, старались пользоваться всякой удобной минутой для преодоления трудностей при входе в реку. Иные особи, потеряв в тесноте направление к устью, выбрасывались волнами на берег, откуда они, извиваясь и делая скачки, стремились опять добраться до воды. Другие скачками же старались скорее миновать небольшие препятствия, встречавшиеся им на пути. Третьи, наконец, не будучи в состоянии пройти вперед, меняли место атаки и с нового пункта возобновляли усилия. Коротко сказать, на наших глазах тесно сплоченные животные вели настоящую борьбу со стихиями. Теперь был ход горбуши (Salmo proteus) с некоторою примесью красной рыбы (Salmo lycaodon). Для нас устье Карау представлялось очень желанным источником прекрасной свежей рыбы, которую мои люди ежедневно ловили в изобилии. Вверху, на довольно широком песчаном холме, находилось несколько ям -- остатков старинных камчадальских юрт, теперь, судя по следам, служивших логовищами для медведей. Несколько широких троп, так хорошо утоптанных, что лучше этого не сделал бы и человек, вели прямо сюда изнутри страны. Зверей привлекало в это место не только обилие рыбы, но также, как мы вскоре убедились, и одно растение, пышно и обильно произрастающее здесь, а именно морской горох, до которого медведи большие охотники. Этот горох (Pisum maritimum) покрывал густой порослью весь вал, холм и на обширном протяжении всю соседнюю местность, уподобляя ее настоящему гороховому полю.


Пока мы с высоты холма осматривали окрестности и любовались величественной картиной дико бушевавшего моря, Шестаков у подошвы холма заметил большого медведя, справлявшего здесь свою трапезу. Рыбьи головки и кости указывали, что с первым блюдом обеда уже покончено; теперь старый лакомка закусывал овощами, с большим удовольствием объедая и пережевывая сочный, стоявший в цвету горох. Направление ветра и громкий рев волн благоприятствовали нам. Таким образом, пользуясь еще прикрытием холма, мы могли подкрасться к зверю очень близко. Выстрел принадлежал мне, и, отделенный всего несколькими шагами от медведя, я приготовился. Животное, ничего не подозревая, продолжало сосать сладкий сок стеблей, как вдруг раздался здешний охотничий окрик: "Эй, мишка, вставай!" Как пораженный молнией, медведь вскочил, повернулся и высоко поднялся. Я стоял лицом к лицу перед громадным, выше человеческого роста, зверем и мгновенно выстрелил. На таком близком расстоянии не могло быть промаха: через несколько минут медведь, излив обильный поток крови из своей пасти, был мертв, а наш лагерный котел наполнился медвежатиной. Сильно объеденное гороховое поле свидетельствовало о том, что встреченный нами медведь был здесь не единственный любитель гороха.


Из нашего лагеря в минуты ясной погоды очень хорошо были видны дальние горные кряжи и отдельные горы. С помощью компаса я взял следующие пеленги: утес близ устья реки Жупановой 160°, направление берега к северу 5°, Авачинская сопка 221°, Коряцкая сопка 227°, столб дыма на Жупановой сопке 235°, гора между Жупановой сопкой и Семячиком 260°, другая гора между теми же сопками 280°, столб пара на Семячике 334 1/2°, высокая горная масса между Семячиком и Кроноцкой сопкой 4°, Кроноцкая сопка 14 1/2 °.


Ветер с большим постоянством и с неизменной силой почти все время дул с северо-востока и востока. Только 10 июля он ослабел, и воздух стал теплее, так что в полдень температура в тени достигала уже 15°, между тем как в предыдущие дни термометр показывал не более 7 -- 8°. 11 июля ветер значительно ослабел, волнение на море также начало стихать. Блуждая по местности, поросшей травою, я мог видеть, как благодаря более тихой и теплой погоде мир насекомых проявился большой массой особей. Шмели и стрекозы появились массами; мне удалось поймать Parnassius и махаона. Так как сегодня нельзя было продолжать путешествия, то мы принялись за починку изъянов, причиненных нам бурей, дождем и морской водой при высадке. Из числа собранных насекомых и растений многие испортились до того, что их пришлось выбросить; потеря эта очень меня огорчила. Наши запасы провианта должны были быть высушены, палатки -- починены, ремни и сапоги -- смазаны. Коротко сказать, чтобы сколько-нибудь привести все в порядок, потребовалось много работы.


Утром 12 июля все было окутано густым туманом; воздух прояснился только к полудню. Мы немедленно приготовились к отплытию и в 12 часов были уже опять в море. На этот раз наш выход совершился, однако, не вполне безопасно; во всяком же случае, нас порядком промочило. Благодаря буре образовалась мель, тянувшаяся параллельно берегу саженях в 20 от него. Над этой мелью еще продолжался прибой от неулегшегося волнения. Лишь с большим трудом и напряжением всех сил удалось нам выбраться отсюда, причем нашу лодку чуть не опрокинуло. Дело в том, что на баре было очень мало воды; поэтому лодка, задевая килем дно, хотя и не совсем остановилась, но все-таки внезапно утеряла значительную часть скорости, с какой мы наехали сюда, чтобы пробраться через опасное место; встречное же волнение, застигшее нас здесь, повернуло ее боком. Несколько матросов тотчас же прыгнули в воду, повернули лодку, столкнули ее и, как только она сошла с мели, ловко вскочили в нее обратно. Таким образом, мы благополучно и без ущерба вышли в море, но люди и багаж опять основательно промокли, а из лодки пришлось вычерпать много воды. Мы пошли на веслах сперва в северном направлении мимо устья р. Карау; затем, приблизительно после часового плавания, достигли другой реки, устье которой было совершенно занесено песком. Спустя 1 1/2 часа, мы добрались до устья Березовой, которое в последнюю бурю также было засыпано песком, и, наконец, проехав еще 10 минут, нашли удобное место для высадки. Мы разбили палатки на довольно высоком, поросшем травою холме. И здесь в изобилии нашелся наносной лес с обломками разбитых судов, что нам дало возможность разложить громадный костер, который обсушил нас и наши вещи. Все побережье, сегодня виденное нами, также представляло плоский песчаный берег, дюнный вал которого все повышался к северу и местами образовал небольшие песчаные холмы. Параллельно с этим валом на материк, в самом море, всего в 20 -- 30 саженях от берега, тянулся бар, покрытый лишь неглубокой водой и с сильным прибоем. Между баром и материком опять находилась полоса глубокой и более спокойной воды. Именно этот своеобразный характер берега являлся источником опасности при высадке и отплытии, что мы испытали сегодня.


На пути сюда мы встретили двух больших китов, пускавших свои фонтаны и спокойно проплывших мимо нас, направляясь на юг. Далее нам удалось убить большую черную птицу, похожую на альбатроса, с острым, изогнутым клювом и с размахом крыльев в 8 футов. На берегу видно было несколько медведей. Одного из них на самом близком расстоянии сопровождал волк, но оба зверя не обращали, по-видимому, друг на друга никакого внимания. Если же они вели сообща какое-нибудь дело, то можно быть уверенным, что честный мишка терпел ущерб от своего плутоватого товарища.


Обсушившись у огня и поставив нашу лодку на верное место, мы снова вернулись к югу, чтобы посетить устье р. Березовой. Следуя вдоль берегового вала, мы в полчаса были у цели нашей экскурсии. Устье Березовой благодаря буре также было занесено большой массой песка. Сильно запруженная река уже прорвала береговой вал, но через новое устье в море текло лишь немного воды. В течение тех немногих часов, которые мы здесь провели, напор воды успел прорыть уже более глубокое русло, так что в несколько дней, если только не помешали бы новые бури, снова должно было бы восстановиться полное устье. Вышеупомянутый параллельный берегу бар проходил также мимо устья Березовой и кончался лишь в очень близком расстоянии от нашего лагеря. Можно предполагать, что подобные параллельные берегу бары благодаря повторяющимся бурям так увеличиваются за счет приносимого материала и так утрамбовываются, что поднимаются, наконец, над поверхностью воды, причем между ними и матерым берегом остается длинное узкое озеро. Если в таком месте открывается река и если последняя проложит себе дорогу к морю, то только что упомянутое узкое береговое озеро постепенно наполняется речным илом, благодаря чему образуется низменный, ограниченный двумя параллельными валами участок берега. Но если напор волн мешает реке излиться в море, то образуется "залив", т. е. боковой излив в береговое озеро. Вода, сильно накопляясь в последнем, приобретает, наконец, столько силы, что прорывает плотину и таким путем образует новое устье. Не менее часто описываемых "заливов" я встречал в Камчатке на низких песчаных берегах 2, 3 и даже более параллельных дюн, песчаные промежутки между которыми нередко порастали уже деревьями. Все подобные образования носят самый несомненный характер наноса, произведенного волнами. Березовая в нижнем своем течении имеет ширину около 15 сажень и приходит с юго-юго-запада, затем, в непосредственной близости моря, круто поворачивает на юго-восток и впадает, наконец, протекая в восточном направлении, в море. С северо-запада, немного не доходя до резкого изгиба, в Березовую впадает короткий ручей, отводящий воду небольшого болотного озера. Прозрачная вода реки, имеющей в глубину 3 -- 4 фута, течет по галечнику, состоящему большею частью из пористых лавовых пород красноватого, бурого и темно-серого цветов. Березовая, скорее, носит характер горной реки: здесь нет мутной воды и болотистых берегов, какие мы встретили на Жупановой. Горы, проходящие в большом расстоянии от устья последней, здесь подходят гораздо ближе к морю. Очень полный и не особенно высокий недействующий конус выступает вполне явственно по направлению верхнего течения Березовой, -- это, быть может, Малый Семячик.


И здесь лососи шли в реку; но так как при нашем посещении устье было сильно занесено песком, то и ход их был слабый. По берегу нередко валялись крупные березовые стволы, принесенные половодьем из области верховьев р. Березовой. То были исключительно стволы Betula Ermani, по-видимому, образующей леса в более высоких местах и давшей, вероятно, повод назвать реку Березовой.


Вечером мы вернулись к нашему лагерю, расположенному в 1 1/2 верстах в к северу от устья Березовой, при впадении в море другого небольшого ручья. Опять мы встречали медведей, которые, однако, убегали, еще издали завидев нас. Но тою же ночью нам пришлось убедиться в чрезвычайной дерзости этих зверей. Вскоре после того как мы улеглись, часов в 10 вечера, нас разбудил довольно сильный толчок, тем более чувствительный, что мы спали прямо на земле. Проснувшись, я ждал дальнейших сотрясений; но толчок, показавшийся мне вертикальным, не повторялся. Понемногу я опять погрузился в дремоту, как вдруг у самой палатки послышались тяжелые шаги и фырканье. Шестаков, спавший в моей палатке, тотчас же проснулся, приподнял немного полотнище, выстрелил -- и большой медведь в нескольких шагах от нас повалился в предсмертных корчах.


Утром 13 июля, при чудной погоде, мы в 7 часов утра уже вышли в море. Отплытие снова несколько затруднилось, но все же благодаря искусству Шестакова и силе гребцов мы благополучно справились со всеми препятствиями. Начиная с устья Жупановой и до Березовой, перед нами был только плоский песчаный берег с дюнным валом и параллельным берегу баром в море. Теперь все это изменилось: на берегу показался низкий конгломерат и вместе с тем прекратился бар. Наш курс опять шел вдоль берега на север с уклонением к востоку. Пройдя 20 минут на веслах, мы дошли до второй (считая от Березовой) речки, впадающей в небольшую бухту с песчаным берегом. Теперь берег стал каменист, но оставался по-прежнему низким. Затем мы прошли мимо двух маленьких ключевых ручьев, а спустя 35 минут -- мимо третьей речки. Еще через 20 минут мы снова достигли небольшой бухты, откуда, повернув на северо-запад и запад, обогнули широкий трехзубчатый мыс, состоящий из темно-серой неслоистой породы. Впереди мыса находился небольшой риф и одиноко выдающийся из моря утес. После этого мы вошли в совершенно закрытую бухту, берег которой частью был низок и песчан, частью состоял из небольших скалистых выступов. Отсюда мы в течение 30 минут шли на веслах в северо-северо-восточном направлении до устья р. Семячика. Устье Семячика было занесено песком, а берег оказался совершенно открытым, так что мы вернулись в только что оставленную небольшую бухту, лодку поставили на якорь и затем отправились пешком вдоль берега до только что упомянутого устья, пользуясь прекрасно утоптанной медвежьей тропой. Местность здесь была чрезвычайно привлекательна, со слегка волнистой поверхностью и богатейшей растительностью. Хотя лес здесь вообще невысок, однако кажется крепким и здоровым. Betula Ermani, рябина, ива, ольха, с подседом из шиповника и Crataegus и с высокими травами, среди которых особенно выдавался своим ростом какой-то Epilobium, -- вот главный состав этих лесов.


Запруженная вода реки усиленно напирала на засыпанное устье, чтобы снова проложить себе свободный выход в море, и можно было видеть, как по мере достижения этого результата в реку входило все более и более лососей. Недалеко от устья Семячика, текущего с севера, в него открывается не очень маленькое продолговатое озеро с низкими берегами, лежащее между рекой и берегом, направление которого здесь северо-восточное. Недалеко от моря, на возвышенном месте берега реки, находились остатки камчадальских жилищ во всяком случае принадлежавших уже более новому времени. На это указывало присутствие многочисленных развалин деревянных построек, главным же образом очень хорошо сохранившегося балагана (для сушения рыбы), на котором местами удержалась еще кровля, сделанная из травы. На берегу лежали также два пришедшие в негодность бата общепринятой в Камчатке конструкции; но утвари не нашлось никакой. Множество совершенно черных ласточек летали над потемневшим корпусом балагана, в котором они вили свои гнезда. По всему было видно, что здесь, на месте старинного поселения, камчадалы, ныне живущие в долине реки Камчатки, вновь отстроили себе летние жилища для охоты и рыбной ловли. Во время же нашего посещения местность была пустынна и мертва; только частые следы медведей, волков и оленей виднелись повсюду. Горы подошли здесь уже очень близко к берегу. Над ними выдавалась Кроноцкая сопка под 16° и Большой Семячик со своим столбом пара под 268°.



Русло реки было переполнено гальками вулканических пород, почти все пористых, лавообразных и большею частью темноцветных, варьировавших от черного до серого или от бурого до красноватого цвета. Начиная от места нашей последней стоянки, на берегу часто встречались низкие утесистые участки, состоявшие то из мелких, то из грубых конгломератов. Здесь кое-где виднеются уже береговые высоты, достигающие 100 футов и состоящие из темно-серой породы. Эта порода яснослоиста и очень правильно расщеплена в направлении, перпендикулярном слоистости. Трещины ограничены гладкими и правильными поверхностями. Мощность слоев достигает 1 фута. Они состоят из тонких табличек каких-то вулканических пород, которые имеют вид как бы образовавших поток, затем застывших и при том следующих главным образом восточному направлению. То же направление обнаруживали маленькие продолговатые поры и включенные в породу более крупные обломки; наконец и самые слои, по-видимому, также направлены на восток. В описываемую темно-серую слоистую породу включены обломки лав, пемз и черного с угольным блеском минерала, встречающегося в большом количестве и, по-видимому, битуминозного характера. Сверх того встречаются включенные в описываемых слоях светло-желтоватые, легко распадающиеся и растирающиеся части, почти исключительно состоящие из обломков пемзы и переполненные мелкими, желтоватыми, блестящими слюдяными листочками. Я не могу считать эти слоистые массы потоками лавы, хотя они по общему виду и по внутреннему своему строению представляют как бы застывшие, наклоненные к востоку потоки: для лав они имеют слишком мало сплавленности, а также слишком непрочны и малопористы. Мне кажется, напротив, что материал, составляющий эти массы, принесен сюда в виде водянистой кашицы с вулканов, находящихся внутри страны, и, следовательно, представляет собою продукты вулканических извержений, принесенные потоками воды. Всюду, в русле реки и на морском берегу, валялись многочисленные обломки пемзы всевозможной величины, начиная от мельчайших частичек распада и кончая кусками величиною с кулак. Особенно поразительно было изобилие галек пемзы в небольшом, чрезвычайно быстром ручье с совершенно прозрачной водой, который нам пришлось перейти на пути к устью Семячика, и который впадает в море немного южнее последнего. Благодаря ясному горизонту я с места нашей стоянки (у маленькой бухты, лежащей к югу от реки Семячика) мог взять пеленги следующих больших гор: почти на NNO 17° поднималась Кроноцкая сопка, затем под 12° выступал вытянутый кряж, общая форма которого также походит на очень плоский конус. Затем под 358°, стало быть почти на север от нас, высился длинный, притуплённый, на вершине разорванный конус, с которого, по-видимому, поднималось облачко пара -- вероятно, вулкан Кихпиныч. Затем шла длинная группа с закругленными вершинами, за которой под 335° выступал притуплённый, не очень высокий конус; по-видимому, у подошвы последнего р. Семячик выходит из гор. Далее, к северу от Большого Семячика, находился высокий притуплённый конус 290°, затем более высокая недействующая вершина Большого Семячика 279° и столб пара на его более низкой южной стороне 272°, видимый, следовательно, почти в западном направлении.



Все высоты и горы были, по-видимому, совершенно свободны от снега, только на Кроноцкой сопке он виднелся еще в ее продольных ущельях. Последний вулкан совершенно погасший. Великолепный вид представляет его высокий, широкий и полный конус, господствующий над всей северной стороной горизонта. Восточная сторона его поднимается под углом в 37°, а западная -- в 34°. Мощные продольные ребра идут от подошвы вулкана к его вершине и, благодаря контрасту с белизной снега, лежащего в длинных ущельях между ними, кажутся особенно темными. Вечером, при чудном солнечном закате, перед нами открылась такая великолепная картина, что я никогда ее не забуду. Между черными ребрами Кроноцкой сопки снег сиял ярким розовым светом, и весь ряд гор, увенчанный темными столбами дыма и пара, которые поднимались с вулканов, обрисовывался в красноватом освещении на синем небе. Начиная с северо-северо-востока, сплошь до запада и до дальнего юго-запада, где еще была Жупанова сопка с ее снегом, вся великолепная горная цепь светилась, между тем как на востоке расстилалось море самого густого темно-синего цвета. К сожалению, нам недолго пришлось любоваться этим чудным зрелищем, и виною этому опять был наш заклятый враг -- северовосточный ветер. Тотчас же после заката вся горная цепь покрылась туманом, а на востоке поднялись зловещие облака. Уже в первую половину ночи ветер дул с большой силой, а к утру разразился настоящий шторм с норд-оста, сопутствуемый сильными ливнями. Утром 14 июля море опять дико бушевало. Но мы в своей небольшой бухте чувствовали себя в полнейшей безопасности и даже не вытащили бы лодку на берег, если бы не требовалось произвести в ней маленькой починки. Несмотря на всю осторожность, наша легкая лодка при высадках испытала столько жестких ударов, что кое-где стала пропускать воду. Таким образом, 14 и 15 июля мы спокойно остались на берегу в ожидании лучшей погоды. Холодные туманы перемежались с ливнями при температуре воздуха не более 7--8° и при сильном северо-восточном ветре.


Близ наших палаток, именно на несколько каменистом полуострове, отделявшем маленькую бухту от моря, мы опять встретили остатки старокамчадальских поселений. Они ничем существенным не отличались от прежде виденных, только были расположены теснее и имели более глубокие ямы. Находки в них также не представляли ничего нового. Выбор этого места для поселения обусловливался, по-видимому, присутствием ключа, выходящего здесь близ морского берега. Обильная, чистая, вкусная вода этого ключа выходит из земли с температурой лишь в 2° и после короткого течения впадает в море. Свежая, хорошая вода для питья составляет и для современных камчадалов первую жизненную необходимость. Они умеют ценить воду, очень разборчивы в выборе ее и способны поглощать ее в невероятном количестве. Нередко камчадал при своих охотничьих скитаниях не поленится сделать большой обход, чтобы освежиться водой из какого-нибудь известного ему ключа. В описываемой местности поселенцев привлекало еще обилие рыбы и дичи. Мы тоже не испытывали недостатка в этом, потому что на маленькой бухте и на нескольких прудообразных бассейнах здесь в большом числе держались разные утки. Сверх того, мы настреляли небольших куликов, стаями бегавших по берегу.


Едва ли требуется еще упомянуть, что и здесь мы неоднократно встречались с медведями: это само собою разумеется при путешествии по Камчатке. Тем не менее, я не могу совершенно обойти молчанием эти встречи, потому что с ними связаны некоторые наши приключения. Как меня убедили позднейшие разъезды по стране, восточный берег Камчатки особенно богат медведями. Чем далее мы подвигались, тем более увеличивалось число этих животных; особенно много их было на реках Жупановой, Березовой и Семячике. Всюду -- на морском берегу, вдоль рек и по направлению внутрь страны, к горам -- встречались широкие, хорошо утоптанные медвежьи тропы. Где на пути медведей был ивовый, ольховый и кедровый кустарник, там ветви оказывались придавленными и раздвинутыми в сторону. Звери обходили болотистые, топкие места и, напротив, выискивали неглубокие броды через реки и удобные доступы к морю. Так как в своих странствиях мы тоже охотно пользовались этими удобными путями сообщения, то неизбежным следствием такого выбора дорог были ежедневные встречи с многочисленными устроителями их. В большинстве случаев медведи, завидев нас, обращались в бегство; более дерзких мы пугали холостыми выстрелами, чтобы избавиться от причиняемого ими беспокойства. Почти ежедневно нам случалось убивать медведя, хотя воспользоваться убитым зверем нам приходилось лишь изредка, именно при недостатке мяса и сала. Только небольшая часть добычи шла в дело, шкура же с большей частью туши оставалась на месте нашей стоянки и впоследствии, конечно, служила добычей для других хищников. Эта безлюдная, но чрезвычайно обильная рыбой область восточного берега по всей справедливости заслуживает названия медвежьего царства. Встреченное здесь количество медведей до того поразило моих спутников, русских уроженцев Камчатки и, следовательно, хорошо знавших богатство ее этим зверем, что они придумали даже особое прилагательное для обозначения этого обстоятельства. Так, Шестаков выразился после одной прогулки: "Однако это место весьма медвежисто". 14-го числа, пока мы были заняты починкой лодки, внезапно вблизи нас появился медведь. Увидев нас, он тотчас же бросился бежать, но был сильно ранен пущенной в догоню пулей и потерял много крови. Животное бросилось в море, далеко отплыло несмотря на волны и только на большом от нас расстоянии выбралось на сушу, где, прихрамывая, скрылось в глубь страны. Интересно было следить, как долго мог плавать, да еще при волнении, так сильно раненный зверь: на воде мы его видели с час времени. Другого медведя мы наблюдали занятым рыбной ловлей в одном ручье. Он делал при этом самые смешные прыжки, по-видимому, не имел успеха. Долгое время, скрытые от зверя, мы, покатываясь со смеху, наблюдали потешную сцену, пока, наконец, медведь, заметив нас, не поспешил в испуге оставить место.


16 июля, несмотря на густой туман, уже в 7 часов утра мы были в море. Первые 30 минут мы шли на веслах от устья р. Семячика на северо северо-восток, следуя вдоль низкого берега, состоявшего из песчаных дюн. Затем берег стал несколько выше и каменист, и мы сперва шли 40 минут на северо-северо-восток и потом 45 минут на северо-восток. Здесь я заметил на берегу сильное выделение пара -- от горячего ручья, впадавшего в море. К сожалению, высадке в этом месте помешали крутое скалистое прибрежье и многочисленные мели в море. Очевидно, в настоящем случае пар шел из очень горячего ключа, выходящего совсем близко от моря и впадающего в него после короткого течения.


Туман исчез, и при благоприятном ветре мы могли пойти под парусом. Теперь в течение часа и 45 минут мы ехали на северо-восток вдоль скалистого берега, состоявшего из длинного ряда маленьких, разделенных небольшими мысами бухт, в каждую из которых впадало по небольшому ручью. Страна представлялась холмистой и поросла умеренно высоким березовым лесом. Ветер становился все свежее, и мы шли еще час на северо-восток вдоль берега, сохранявшего тот же характер, пока не достигли устья небольшой реки, где ближние лесистые горы кончались у моря утесами. Затем высоты отступили более внутрь страны, сбоку от нас опять виднелось прибрежье из песчаных дюн, позади которого, по-видимому, расстилалась обширная, ровная, низкая тундра, поросшая травой. Вдоль этого берега мы шли сперва 1 час и 45 минут на северо-северо-восток и затем 35 минут на северо восток, после чего мы опять прошли мимо устья какой-то реки. Затем, пройдя еще 1 час и 10 минут на северо-восток, и 1 час и 45 минут на восток-северо-восток, причем ветер совершенно стих, мы достигли устья реки Кродакынга, через которую большое Кроноцкое озеро открывается в море. Здесь мы высадились в непосредственной близости устья на морском берегу, так как вход в самое устье, по причине мелей, был невозможен. В море, непосредственно перед устьем реки, из воды выглядывало множество тюленей, то нырявших, то снова поднимавших над поверхностью свои гладкие любопытные физиономии. Перед тюленями теснились в большом количестве лососи, старавшиеся через бар проникнуть из моря в неглубокое устье реки. То были преимущественно горбуша (Salmo proteus) и хайко (Salmo lagocephalus), устремлявшиеся внутрь страны. Относительно тюленей, по-видимому, общим правилом может считаться, что они никогда не преследуют рыбу в реках с неглубокой, чистой водой, а, напротив, заходят далеко вверх по глубоким мутным рекам.


Мы разбили палатки на берегу реки, очень близко от устья, и недалеко от своего лагеря нашли остатки старого острога Ешкун. Сверх многочисленных ям здесь нашлись еще полуразрушенные балаганы и пришедший в полную негодность бат. Это место, во времена Стеллера и Крашенинникова заселенное и считавшиеся важным острогом, теперь было совершенно мертво и безлюдно. Прежде Ешкун составлял главную станцию на пути из Петропавловска и Большерецка в Нижнекамчатск, т. е. на пути, который вел тогда от Авачинской губы по восточному берегу полуострова и проходил через многие крупные поселения, ныне совершенно опустевшие. Если не считать Авачинской губы, то весь восточный берег Камчатки, от мыса Лопатки до устья реки Камчатки, теперь лишен всякого человеческого жилья. Ешкун, а также и вся местность по Кродакынгу при нашем посещении населены были лишь лесными зверями, зато, правда, в необыкновенном изобилии. Почти все старые ямы юрт служили логовищами для медведей. Перед высадкой и после нее мы должны были сперва разогнать выстрелами новых обитателей старого Ешкуна, чтобы избавиться от этих скучных и назойливых, хотя и незлобивых, посетителей.


Меня более всего интересовало проследовать вверх по течению реки Кродакынга с целью добраться, если возможно, до наибольшего альпийского озера Камчатки -- Кроноцкого, единственный сток которого к морю и составляется названной рекой.


Для этого мы утром 17 июля перетащили свою лодку от морского берега через тундру в реку, чтобы попытаться проехать вверх против течения. Все место до дальней горной цепи представляет ровную, большею частью очень болотистую, лишенную древесной растительности тундру, поросшую лишь шикшей (Empetrum nigrum) и морским горохом (Pisum maritimum); местами на ней растет еще низкий ивняк. Лишь изредка над бесконечной равниной поднимался плоский холм, поросший одинокими, небольшими березками. Через эту низкую болотистую тундру вьется большими изгибами широкая быстротечная река. Благодаря размыванию берегов и образованию новых русел она, по-видимому, неоднократно изменяла свое течение в рыхлых песчаных и щебневых массах, из которых состоит вся тундра. Таким образом была размыта и разрушена одна часть старого Ешкуна, а выше по реке -- и другая группа остатков юрт. Песок большею частью был темного, почти черного цвета и состоял из продуктов разрушения вулканических пород. Многочисленные обломки пористых лав, частью черных, частью варьировавших в цвете от темно-бурого до красноватого, и темные твердые кремни в большом количестве были рассеяны по руслу реки и по тундре. Размеры этих камней были весьма различны и, начиная с самых мелких, доходили до величины кулака.


При самой напряженной работе гребцов мы с трудом преодолевали сильное течение реки, так что едва подавались вперед. Всюду нам приходилось спугивать большие стаи уток и гусей, и почти на всяком новом повороте реки мы встречали медведей, занятых рыбной ловлей: в одиночку или группами по два, по три сидели эти рыбаки на берегу или наполовину в воде. Видеть людей было для медведей совершенно необычным зрелищем, и поэтому оно вызывало в них полное изумление: они обыкновенно приподнимались и в наблюдательной позе, не выражая ни малейшего страха, как бы обдумывали: какой отпор дать этой небывалой дерзости пришельцев, вторгшихся в их владения, где они до тех пор неоспоримо и нераздельно царили? Затем, испуганные нашими окриками или выстрелами, медведи убегали с бешеной поспешностью. Их быстрые движения и скачки при этом бегстве, часто в высшей степени нецелесообразные, были при этом очень забавны; но еще забавнее было видеть невероятно быстрое слабительное действие внезапного страха на кишечник медведей, так что мои люди от смеха часто не в силах были грести.


К сожалению, и здесь наше плавание вверх по реке вскоре встретило непреодолимое препятствие: глубина воды по мере движения вперед так убывала, что наша лодка всюду задевала дно, и вместе с тем течение становилось все сильнее. Дальнейшее плавание стало невозможно, хотя мы удалились от моря не более как на 10 верст. По Крашенинникову (стр. 46) расстояние от моря до Кроноцкого озера равно 50 верстам; хотя это показание, быть может, и несколько преувеличено, но все же мы были еще очень далеко от чудного альпийского бассейна. Далее Крашенинников пишет: "Кроноцкое озеро, имеющее в длину 50 и в ширину 40 верст, лежит среди высочайших гор. Кродакынг (Кродакынг -- Лиственничная) составляет единственный сток этого озера и устремляется из него в виде водопада с такой высоты, что под ним (водопадом) можно пройти. В озеро впадает много ручьев, источники которых лежат очень близко от бассейна реки Камчатки".


Затем мы читаем у Крашенинникова: "Обширное озеро, благодаря высокому водопаду, совершенно недостижимо для морских рыб, а потому в этом большом водоеме держатся рыбы, отличные от морских (голец и мальма, два менее крупных вида лососей)". О том же сообщает и Стеллер. Оба эти источника, единственные доставляющие нам сведения о Кроноцком озере, подтверждают, следовательно, что морские рыбы не могут проникнуть в озеро. Несмотря на это при нашем посещении масса рыб шла вверх по реке. Мы могли видеть, как по обеим сторонам лодки в чистой воде лососи шли тесными косяками вверх по реке. Куда же направляется эта масса рыб? Если река принимает в себя ручьи или образует протоки, то те и другие могут быть лишь незначительных размеров и с коротким течением. Мы находились уже недалеко от горного хребта, а именно от юго-восточного подножия Кроноцкой сопки, западное подножие которой уже омывается водой большого озера. Судя по этому, река, принявшая здесь уже довольно резко выраженный характер горной реки, не могла тянуться еще особенно далеко, а, следовательно, и озеро не могло быть очень далеко от места, где мы прекратили свое плавание. Итак, прекрасное альпийское озеро, которое так нас привлекало, не могло быть настолько удалено от моря, как показывает Крашенинников. Мои люди также считали расстояние до Кроноцкого озера никак не большим 20 верст, и все-таки нам не суждено было добраться до него. Дальнейшее плавание по реке стало, безусловно, невозможным, так как глубина воды была недостаточна для нашей лодки. Мы попытались пройти пешком, но, сделав несколько верст, также принуждены были повернуть назад, потому что на всяком шагу глубоко вязли в болотистой почве.


С быстротой молнии мы понеслись вниз по течению стремительной реки, так что в короткое время опять вернулись к своему лагерю близ устья. Нашу добычу составляли несколько гусей и небольшой, светлоокрашенный, почти желтовато-белый медведь, застреленный нами на обратном пути. При нашем плавании перед нами все время оставался в виду бесподобный по своей красоте величественный конус Кроноцкой сопки, по которому сверху донизу явственно выступали продольные ребра. Большие продольные же ущелья, где местами белели снежные пятна, заняты были темными тенями, благодаря которым так ясно виднелись только что упомянутые ребра. Снегом была покрыта только самая вершина этого полного конуса, высота которого равна 9954'.


К вечеру, после очень хорошего дня, над нами внезапно собралась большая туча, которая, обдав нас длившимся приблизительно полчаса проливным дождем, затем быстро ушла к востоку, окрасив в темный цвет все небо и, благодаря отражению последнего, также и море. Снова проглянувшее на западе солнце вызвало на этом темном фоне неба роскошную радугу, а на море, также темном, показалось бесчисленное множество белых гребней волн, расположенных неправильными линиями друг за другом. Величавая Кроноцкая сопка со всею живописной горной цепью, освободившись от облаков, опять предстала перед нами, но теперь, к нашему изумлению, вся верхняя треть горы была покрыта свежим, только что выпавшим снегом и от солнечных лучей была окрашена розовым и все усиливавшимся красноватым цветом. Точно так же и некоторые другие из более высоких горных вершин покрылись снегом и красноватым светом. Но особенное великолепие красок замечалось на самой сопке. Чем ниже опускалось солнце на запад, тем темнее и гуще становились краски. Сперва нежный розовый цвет переходил в красный, затем в лиловый и, наконец, в более и более темно-синий. Я не припоминаю подобной картины из какой-нибудь другой части Камчатки или из Альп: на востоке темное небо с чудной радугой и море со светящимися белыми гребнями волн, а на западе великолепное свечение мощной цепи конических гор. Удивительные контрасты темных и ярко светящихся красок составляли нечто невыразимо прекрасное. После солнечного заката над нами поднялся светлый, усеянный звездами небесный свод, и полная луна осветила горы своим мягким желтоватым светом.


К сожалению, ветер все усиливался, и прибой, становившийся все громче, заставлял нас опасаться нового плена. Опасения наши, к сожалению, оправдались: 18, 19 и 20 июля нам пришлось оставаться в лагере, хотя погода, если не считать непродолжительных дождей, все время была очень хороша. Но высокие волны и сильный прибой не позволяли нам продолжать плавание.


Утром 18 июня было чудное чистое небо, так что вся великолепная цепь вулканов выступала особенно ясно, и компасом можно было очень точно взять нижеследующие пеленги. Очень далеко на горизонте, почти на юго-юго-западе, представлялась в виде небольшого конуса Коряцкая сопка под 215°; затем следовали Жупанова сопка со своим столбом пара под 218°, три конуса под 220°, 222° и 224°, большие, почти черные клубы пара с Большого Семячика под 230° и рядом, под 235°, тупой конус Малого Семячика, с которого также поднимался пар. Далее шел целый ряд более или менее полных конусов, среди которых виднелось несколько удлиненных гор, представлявших, однако, все характерные вулканические формы (238°, 241°, 247°, 250-254°, 261°, 263°, 276°-281°, 286°, 287°, 307°). Под углом 247°--254° выступала сопка, быть может, Кихпиныч. Всего ближе к нашему лагерю у устья Кродакынга поднимался величественный и прекрасный конус Кроноцкой сопки, вершина которой лежала под 324 1/2°, следовательно, почти на северо-западе; колоссальная подошва сопки занимала 40° компаса, т. е. от 305° до 345°; ее стороны наклонены к горизонту под углами 34° и 33°. Далее к северу опять следовал длинный ряд конусов под 344°, 350°, 351°, 352°, 354°, 8°, 13°, 15°. Наконец, еще далее к востоку, к мысу Кроноцкому, тянулось длинное плато, на котором нельзя было видеть отдельных гор. Последний пеленг, почти 88° О, показывал границу между видимой сушей и морем. Тундра, широко раскинувшаяся перед нами, тянулась, по-видимому, до описываемой цепи; во всяком случае, она, несомненно, доходила до более близких вулканов, например до Кроноцкой сопки. Мыс Шипунский не был более виден, так как он со своими невысокими горами скрывался уже за горизонтом. За исключением вулканов, находящихся к югу от Авачинской губы, а также северной группы Ключевских сопок и Шевелюча, перед нами лежала вся прекрасная цепь вулканов восточного берега Камчатки. Я сожалею только о том, что не мог тогда же узнать названия многих конусов, а потому лишен возможности приурочить имена, узнанные мною впоследствии, к отдельным горам, виденным мною из лагеря и нанесенным на прилагаемый небольшой чертеж.



Во время нашего невольного пребывания в этом месте мы делали еще неоднократные экскурсии, чтобы ближе подойти к Кроноцкому озеру. Мы пытались добраться до него с морского берега к северу и к югу от лагеря, а также по берегу реки, но всюду встречали непреодолимые препятствия. Интересным является следующий факт, оставлявший, однако, очень мало надежды на успех наших попыток: медвежьих троп, находимых так часто в других местах, совершенно не было по направлению к озеру.


Темный вулканический песок, полный воды и перемешанный с растительными остатками, образовал тундру и морские берега; последние имели вид дюн. Empetrum nigrum и горох на обширном пространстве покрывали местность. Несколько более высокие участки, как бы в виде островов, были покрыты густым ивняком и одинокими чахлыми березками; где берег реки становился немного выше, там нередко встречались ямы -- остатки старых камчадальских юрт.


По морскому берегу, идя к югу, мы встретили большое количество разбросанных китовых костей; а на месте, где лежал череп, нашлась также большая куча китового уса, самые крупные пластины которого имели до 7 футов в длину. Это были части скелета одного кита, выброшенного морем; обглоданные хищными животными, полузарытые в песке, валялись теперь эти кости по берегу. На тундре нашлись рога старого оленя, а вскоре мы увидели несколько этих животных, пасшихся здесь. Шестаков, как наилучший охотник и самый меткий стрелок из всех нас, ползком подкрался достаточно близко к оленям, а я остался позади, дожидаясь результатов охоты. Но не успел Шестаков приложиться, как я внезапно увидел медведя, который во весь опор мчался к охотнику. Я закричал изо всех сил, а затем все последующее разыгралось в одно мгновение; крик ужаса, вырвавшийся у меня, заставил Шестакова обернуться; заметив бегущего медведя, он прицелился и выстрелил в него. Я мог видеть, как медведь, перевернувшись на всем скаку, упал мертвым: пуля пробила ему череп. Охота на оленей была испорчена, зато Шестаков, находившийся в величайшей опасности, был спасен.


Это была, впрочем, не последняя встреча здесь с медведями: в короткое время мы подстрелили еще двух. Вообще этих зверей и тут было необыкновенное множество. И могло ли быть иначе, когда рыбная река, шикша и горох представляли так много привлекательного для них! К тому же полная безопасность от преследований человека в течение долгого времени содействовала чрезвычайному размножению этих зверей и сделала их прямо до смешного дерзкими и бесстрашными. Нередко медведи подходили очень близко к нам. Однажды так было и с волком. А один раз вечером, когда мы сидели вокруг огня за ужином, красная лисица подошла почти к самому огню, остановилась и несколько времени смотрела на нас. Я нарочно велел не пугать ее, чтобы посмотреть, что будет дальше. Наконец лисица поднялась, обнюхала сперва ближайшие палатки и затем медленно удалилась. Гуси и утки также были очень доверчивы, а потому их легко было бить. Животные обращали гораздо больше внимания друг на друга, чем на нас, и ясно обнаруживали осторожность при приближении опасного для них гостя.


Невод, который мы закидывали, всегда оказывался наполненным рыбой и доставлял нам необходимые для стола припасы. Хайко (S. lagocephalus) и горбуша (S. proteus) составляли здесь главный контингент странствующих рыб. Среди них только одиночными экземплярами попадалась красная рыба (S. lycaodon, ксивуч). Кто встречал горбушу только далеко внутри страны и видал там ее замечательный горб, тот не узнал бы ее здесь. Дело в том, что этой рыбе свойственно приобретать горб только с входом в реки; самый же горб увеличивается по мере того, как рыба старается пробраться выше по течению реки. Это -- факт, известный всякому камчадалу; камчадал судит даже о силе течения реки по размеру горба S. proteus. Итак, горб образуется благодаря усилиям рыбы и выражается тем, что спина круто поднимается сейчас же за головой, и таким образом тело становится здесь очень широким по направлению от спины к брюху.


21 июля мы проснулись очень рано утром при прекрасной погоде, и уже в 6 часов несмотря на легкий туман и еще продолжавшееся волнение вышли в море. Следуя почти совершенно параллельно берегу, мы сперва 3 1/2 часа шли на веслах и затем один час под парусом, причем вообще держались востоко-северо-восточно-го и восточного направления. Контур берега все это время образовал большую дугу, направленную к востоку; самый берег был умеренно высок и не скалист. На каменном рифе мы встретили очень большое стадо тюленей (лахтака, Phoca nautica), производивших страшный шум: они выли, ворчали и лаяли совершенно почти как собаки. Эти звери также, по-видимому, едва обращая на нас внимание, продолжали свое занятие, и когда мы дали несколько выстрелов, то только немногие из них уплыли.


Начиная отсюда, берег скалист, но невысок, вместе с тем разорван и очень живописен. Порода, составляющая берег, темного цвета, столбовидно расщеплена и представляет характер базальта. С утесистых обрывов, пенясь и шумя, ниспадали многочисленные ручьи. Местами виднелись снежные пятна, а между последними -- многочисленные низкие березовые рощи с очень роскошной травянистой растительностью. Вдоль этих каменистых частей берега мы шли сперва 37 минут на юг, где выдавался мыс, впереди которого далеко на юг тянулся риф, затем 1 час и 20 минут -- на юго-юго-восток и юго-восток вдоль крутого скалистого берега с мысами и рифами. После этого мы приблизились к мысу, продолжающемуся к югу далеко тянущимися рифами: на много верст из воды выдавались здесь камни и скалистые глыбы. Не помоги нам очень благоприятные условия погоды, этот мыс составил бы весьма серьезное для нас препятствие. Теперь же совершенно успокоившееся море дало нам возможность подойти к самому рифу и, выискивая более глубокие проходы между камнями, мы могли благополучно пробраться на другую сторону рифа и таким образом были избавлены от громадного обхода вкруг всего этого длинного скопления камней. Мои люди единогласно утверждали, что мы обогнули теперь мыс Кроноцкий. Но на карте Гидрографического департамента здесь поименованы три мыса, находящиеся на вершине широкого выступа, выдающегося на восток далеко в море. Поэтому я думаю, что мы только объехали мыс Козлов; впереди, согласно той же карте, нас ждал еще мыс Сивучий и только за ним находился мыс Кроноцкий. В своем изложении я и буду пользоваться этими названиями.


Мы словно прошли ворота как раз перед тем, как их замкнули: не успели мы, пользуясь тихой водой, пробраться через риф, как уже стали чувствоваться отдельные порывы ветра, и вскоре появились волны, высота которых все возрастала. Мы подняли парус, шли 1 час и 5 минут мимо скалистого берега на восток и около 4 часов высадились в неглубокой бухте, в которую впадала очень стремительная река, имевшая сажень 30 в ширину и приходившая, по-видимому, с северо-северо-востока. Долина реки была узка и романтически живописна. Крутые, обрывистые скалистые участки перемежались с группами ив, ольхи, березы и рябины. У устья находился утес, состоявший из темно-серой породы с базальтовидной столбчатой отдельностью. В глубокое устье реки шли многочисленные тюлени, преследовавшие шедших в эту реку рыб и со всем напряжением сил боровшиеся против очень сильного течения. Мы тоже вошли в устье реки, напрягая также все свои силы, и расположились лагерем на берегу, окруженном прелестным ландшафтом. Погода была прохладная, термометр показывал едва 7°. С ближних гор и из ущелий, местами обнаруживавших снеговые пятна, веяло настоящим альпийским воздухом; да и растительность в глубине долины благодаря присутствию горечавки и рододендронов, также носила отчасти альпийский характер. Речной галечник представлял много сходства с породами, встреченными на мысе Шипунском. Обломки метаморфизированных сланцев и кварцев перемежались с трахито-порфировидными и пористыми лавообразными материалами. Также и здесь песок на берегу моря и реки был темного цвета, варьировавшего от серого до черноватого.


Из интересных происшествий сегодняшнего плавания нужно, прежде всего, упомянуть о вновь встреченных нами нескольких китах. Эти киты не имели спинного плавника. Пуская свои фонтаны и совсем не обращая внимания на нас, они плыли очень близко от лодки. Через правильные промежутки времени показывались из воды их черные исполинские тела: сперва появлялась голова, сейчас же выпускавшая фонтан в 2 -- 3 метра вышиной; затем голова опять погружалась в воду и показывалась громадная спина, а за нею, наконец, -- хвостовой плавник. Изредка животные ныряли глубже, и тогда хвост высоко поднимался над водой и хлопал по поверхности с такой силой, что раздавался звук, подобный пушечному выстрелу.


Не менее интересна была и встреча с сивучами. Эти звери отличаются, по-видимому, сильно развитыми общественными наклонностями, так как только в виде исключения попадаются одиночные особи. В подходящих же для них местах они постоянно встречаются большими стадами: на последнем рифе, например, было, наверное, больше 30 штук. И здесь также сивучи вскарабкались на самые высокие камни и скалы: они частью сидели, частью лежали и не прекращали хорового рева, точно как бы молчание для них было совсем невозможно. Когда мы приблизились, рев стал поистине оглушительным. Приподнявшись на передних ластах, широко разинув пасть и уставившись на нас своими большими желтыми глазами, они ревели в нашу сторону. Самые крупные и сильные особи были совершенно желтого цвета; другие, поменьше, -- темнее, красновато-буро-желтого; последние-то и производили наибольший шум; наконец самые маленькие экземпляры были темно-бурого цвета. Настоящих грив, как у льва, не было видно, хотя на голове и передней части тела волос был несколько длиннее, чем на остальном теле. Вокруг необыкновенно большой пасти торчали, как колючки, многочисленные длинные, толстые, щетинообразные волосы. По-здешнему народному поверью, сивучу можно нанести смертельную рану только за ухом: до такой степени, говорят, необыкновенно толста и прочна его кожа. Спокойное море дало нам возможность оставить лодку и выбраться на камни рифа, следовательно, близко подойти к животным, но наши выстрелы не вели к цели. Раненые сивучи опрометью бросались в море и, оставаясь в большом расстоянии, плавали кругом нас, причем продолжали свой неистовый рев. Когда мы поздно вечером уж расположились спать в палатках, внезапно послышались тяжелые шаги, быстро и неуклонно приближавшиеся к нам. Шестаков выглянул и увидел уже совсем близко необыкновенно большого медведя, обнаруживавшего замечательную самоуверенность. В первый и последний раз я заметил испуг у этого отважного и решительного охотника. Шестаков быстро выстрелил несколько раз подряд холостыми зарядами и тем прогнал зверя; затем он вернулся в палатку, бледный как полотно, но предварительно убедившись, что медведь действительно убежал.


22 июля мы около 6 часов утра при чудной ясной погоде, хотя и довольно сильном волнении, были уже в море. Мы вышли на веслах из нашей маленькой бухты, обогнули мыс с выдающимся рифом и шли берегом по направлению к востоку в течение 3 часов и 25 минут. На этом участке пути мы миновали две бухты, разделенные небольшими мысами с рифами, и вошли в третью, где немного постояли, чтобы дать отдохнуть гребцам. Перед нами опять находился большой мыс со скалами и рифами, далеко протянувшимися на юг и восток. Нам предстояло со свежими силами одолеть это новое препятствие. Подобные далеко выдающиеся в море рифы при нашем плавании всегда причиняли нам самые большие задержки, потому что море лишь в редких случаях было настолько тихо, что почти не прекращающееся здесь волнение становилось безопасным для нашей маленькой лодки. Таким образом, пересечь риф вместо того, чтобы обойти его, как это было вчера, нам удавалось редко. В бухте, где мы остановились, за прикрытием высокого скалистого берега было совсем тихо, но с севера, из-за рифа, находившегося перед нами, доносился рев дальнего прибоя, нагнанного северным ветром.


Тем не менее, мы попытались идти далее. Но едва успев выйти из-под защиты берега к рифу, мы почувствовали уже свежий северо-восточный ветер, гнавший навстречу нам сильную зыбь и высокие волны. Пришлось повернуть обратно в бухту, где мы и разбили свои палатки среди роскошной травянистой растительности, на берегу небольшого, но стремительного и глубокого ручья шириною сажени в 4--5 и с мутной, наполненной песком водой.


На рифе, от которого мы вернулись, нам пришлось встретить столь же редкое, сколь и привлекательное зрелище: среди каменных глыб, на более глубоких местах, росли длинные фукусы, и на этих массах водорослей лежали 6 морских бобров (Enhydris marina). Резвые и проворные животные качались на волнах среди фукусов, по временам ныряя через водоросли в воду и затем снова показываясь на них. Иногда они начинали плавать, нередко в вертикальном положении, выставив передние лапы и половину туловища из воды и наблюдая нас; при этом они издавали особый звук, подобный тому, какой слышится при плевании и чихании. Животные, покрытые блестящей темной буро-черной шерстью, были длиною фута в три и с живыми глазами темного цвета; длинные щетины вокруг светлоокрашенного рта придавали им некоторое сходство с кошками. Мели, сильное волнение и прибой не позволяли нам приблизиться, а с лодки, благодаря сильной качке, всякий выстрел кончился бы только промахом; приходилось, следовательно, отказаться от ценной добычи. Как только мы устроили свой лагерь, Шестаков с 3 матросами опять отправился на выгруженной лодке к месту, где были бобры; но эта экскурсия также осталась бесплодной. Зато нашим охотникам пришлось вскоре опять иметь дело с медведями, из которых один очень близко подошел к палаткам.


На всем берегу, виденном нами сегодня, очень часто встречались выходы породы со столбчатой отдельностью. У моря наблюдалось много галек миндального камня и кварцев -- агата, халцедона и зеленой яшмы. Кроме того, среди галек встречались обломки такой же трахито-порфировидной породы, как и на мысе Шипунском: серого цвета и с бесчисленным множеством включенных кристаллов беловатого стекловатого полевого шпата. Встречалась также темная вулканическая порода, содержавшая куски черного минерала со смолистым блеском; ту же породу мы наблюдали на Семячике в распавшемся конгломерате. Наконец, здесь видны были обломки очень светлого желтоватого сланца, который тут же выступал в коренном месторождении и притом под покровом довольно прочной темно-серой массивной породы, как бы залившей сланец. В туфовом сланце я на берегу заметил точащих моллюсков, просверливших свои отверстия с поразительной правильностью.


К вечеру ветер, бушевавший к северу от мыса, нагнал на нас дождь; но бухта, открытая с юга, оставалась относительно спокойной. В нее вошли, однако, несколько китов, которые развлекали нас некоторое время своей бешеной игрой.


Наутро, 23 июля, положение дел мало изменилось, и мы принуждены были оставаться как бы в плену. Большой риф, на несколько верст выдающийся в море, снова преградил нам путь.


Еще вчера днем и в течение ночи мы несколько раз слышали пронзительные свистки, но никак не могли найти виновника этого звука, хотя свист, несомненно, приходил с близлежащих скал. Теперь, утром, свистки стали опять очень часто повторяться, и, осматривая скалистые обрывы у бухты, я заметил в подзорную трубу большое общество сурков на одной из близких высот. Местом сборища для этих трудолюбивых и проворных животных служила широкая, не очень высокая и не особенно крутая скала, усыпанная на поверхности беспорядочно набросанными обломками, среди которых проглядывала довольно мощная травянистая растительность. Под обломками сурки устроили свои многочисленные норы и в данный момент прилежно собирали различные части растений для зимних запасов. Хорошенькие зверьки хлопотливо сновали взад и вперед. Найдя пригодную травинку, они тотчас же по-заячьи садились на задние ноги, ловко схватывали ее передними лапками, раскусывали пополам и уносили, вскоре опять возвращаясь на ту же работу. На высшей точке скалы в качестве часового, неподвижно выпрямившись и сложив передние лапки на груди, сидел один сурок. Как только что-либо возбуждало его подозрение, он тотчас же издавал пронзительный свист и сам исчезал в землю. Этот сигнал вызывал то же действие во всем обществе: все без исключения сурки мгновенно прятались по своим норам. Только по прошествии нескольких минут часовой осторожно и постепенно поднимался наверх и занимал прежнее положение, после чего со всех сторон показывались маленькие головки, и немного спустя все зверьки по-прежнему были в полной работе. Всякое быстрое движение, всякое громкое слово у наших палаток давали повод сторожевому сурку издавать предостерегательный свист. Зверьки имели до двух футов в длину, были сплошь темно-серого цвета, с круглыми головами и очень маленькими ушами.


Наша маленькая бухта оставалась и сегодня спокойной, между тем как на севере от нас все еще продолжалось волнение, хотя и значительно ослабевшее. На прогулке по берегу моря мы видели еще снег в некоторых ущельях и нашли множество китовых костей и китового уса, сложенных в виде пирамид, -- находка, показывающая, что здесь уже до нас хозяйничали люди. Следы оленей и волков были видны также и здесь, а ежедневные встречи с медведями составляли, конечно, нечто само собою разумеющееся.


Поздно вечером дождь прекратился и ветер стих настолько, что у нас явилась надежда в скором времени опять пуститься в плавание в обход рифа.


Утром 24 июля волнение улеглось настолько, что мы могли готовиться в дорогу; но выйти в море нам удалось только в час дня. Морское течение нам очень благоприятствовало, так что мы на веслах быстро подвигались вперед. При усердной работе гребцов мы в 40 минут обогнули мыс с его рифом, придерживаясь сначала южного и юго-восточного направления, а затем восточного и северо-северо-восточного. Несмотря на продолжавшееся волнение, нам и теперь удалось пересечь риф, так что значительная часть его, тянущаяся, постепенно понижаясь, на несколько верст в море, осталась к востоку от нас. Таким образом, мы, по моему предположению, обогнули второй главный мыс (Сивучий, также Каменная бухта) этой далеко выдающейся в море части берега; следовательно, из больших мысов перед нами лежал еще только мыс Кроноцкий. Сегодня также мы видели множество морских бобров, качавшихся на поросших фукусами отмелях. Прекрасная черно-бурая летняя шерсть животных раздразнила охотничий пыл моих людей, но из-за волнения с лодки нельзя было сделать ни одного верного выстрела, а о высадке нечего было и думать. Животные были в высшей степени подвижны и чрезвычайно внимательно следили за всем, происходившим вокруг них. Нырнуть и вынырнуть было для них делом одного мгновения; они также необыкновенно быстро и ловко плавали.


На скалах и здесь неоднократно встречались группы сивучей, страшный рев которых разносился на далекое расстояние.


Едва успели мы пройти к северу от мыса, благополучно оставив его позади себя, как вдруг в нескольких шагах от нашей лодки вынырнул, пуская свой фонтан, большой кит. Мы немало испугались, но великан спокойно поплыл своим путем. Благодаря направлению ветра, шедшему к нам от кита, мы почувствовали невообразимо отвратительный запах, распространявшийся от фонтана. Звук же, сопровождавший выбрызгивание воды, можно было уподобить звуку от сильного дутья в длинную металлическую трубу. 3 3/4 часа шли мы, не переставая грести, в северо-восточном направлении, после чего достигли бухты, в которой шли еще 25 минут на север, пока, наконец, не высадились и не разбили своих палаток. Перед нами опять находился выдающийся далеко на восток мыс с тянущимися на несколько верст в море рифами, обогнуть который сегодня же мы уже не решались. Этот-то мыс и должен был быть по моим расчетам мысом Кроноцким.


От бухты, места нашей остановки, тянулась внутрь страны широкая болотистая долина, по которой протекал ручей. Высокие горы, от вершины до подошвы покрытые старым снегом, окружали долину. Мы внезапно очутились среди зимнего ландшафта. Термометр показывал только 6° тепла, и, если бы наши палатки не стояли среди роскошной травы, то на вид зима была бы полная, так как в довершение всего ни деревьев, ни кустов здесь не было.


Берега, мимо которых мы проходили сегодня, были скалисты и не очень высоки. Они состояли из одних только маленьких мысов с рифами, между которыми находились небольшие бухты. Порода, составлявшая скалы, была серого цвета, слоиста и туфовидна. Она состояла как бы из вулканического пепла и, вероятно, образовалась из отложившегося в воде вулканического щебня и песка. Встречались также, хотя и редко, столбчатые отдельности. По берегам бухт и на холмах находились лесные участки, в которых преобладала Betula Ermani. Тем загадочнее оставалось для меня, почему только наша маленькая бухта носила такой резко выраженный зимний характер, какого мы не встречали ни в прежде, ни в после того виденных бухтах, хотя горы и горные цепи, их окружавшие, по-видимому, были не меньшей высоты. В наш маленький, бедный рыбой ручей вливался поблизости от палаток холодный источник с температурой в 3°. Он вытекал из слоя синей железистой земли и приносил такую массу железа, что окись его образовала по берегу ручья отложение толщиною в ладонь. Этот железистый источник подал повод к шутке, которую я позволил себе сыграть со своими людьми. Заметив, что для приготовления чая они берут воду отсюда, я сказал им, что сегодня наш чай будет совсем черный. Но так как вода была совершенно прозрачна, и казалась очень чистой, то они мне не хотели верить, и были очень удивлены, когда я оказался прав. Тогда была принесена вода из реки, и мы получили чай, годный для питья. Конечно, для моих людей так и осталось загадкой, как я мог предсказать это, но мой авторитет благодаря этой случайности очень возвысился в их глазах. Здесь в первый раз за наше плавание не пришлось встретить медведей; это было до того для нас необычно, что нам положительно чего-то недоставало. Мертвая тишина царила вокруг. Единственное живое существо, которое я видел в этой зимней бухте, был маленький слизень, сидевший на травинке.


25 июля, в 6 часов утра и в прекрасную погоду, мы были уже в море. Сначала мы гребли из бухты на восток. Отсюда верхние части отдаленных гор представлялись очень скалистыми: повсюду над снегом поднимались крутые утесистые зубцы. Так мы шли на восток и востоко-северо-восток в течение 1 часа и 20 минут, как вдруг густейший туман заволок все кругом нас, и нам оставалось только возможно близко подойти к берегу и стать на якорь под защитой маленького мыса, чтобы переждать туман. Это оказалось, однако, жестоким испытанием для нашего терпения, потому что так мы в бездействии провели целых 7 часов, с минуты на минуту ожидая улучшения и прояснения погоды. Коротать это долгое время нам помогли только тюлени, которые, по-видимому, принимали нашу белоснежную лодку за льдину и поэтому подплывали к ней довольно-таки близко. Наконец около трех часов пополудни туман исчез, и мы могли приступить к плаванию вокруг большого мыса с рифом, лежавшего перед нами. Риф состоял преимущественно из низких камней, среди которых наподобие башни поднималась довольно высокая скала. Описывая большую дугу, мы на веслах и под парусом стали огибать мыс с рифом и через 35 минут совершенно благополучно оставили позади себя то и другое. Благодаря несколько попутному ветру и сильной работе гребцов наша лодка буквально летела, как мы могли хорошо видеть по близлежащим скалам. Сначала мы держали на юго-восток, затем на северо-восток и, наконец, на северо-запад. К северу от мыса оказалась бухта, которая глубоко врезывалась в северо-западном направлении в сушу и была окружена высокими снежными горами. Мы прошли мимо этой бухты, затем, идя далее все на север, достигли через час маленького мыса, а еще через 30 минут -- второго мыса и наконец, продолжая все держаться северного направления, вошли в бухту, где высадились и разбили свои палатки. Здесь также впадал в бухту маленький ручей. На высотах прибрежных гор так же, как и на группе конусообразных вершин, поднимавшихся к западу от нашей стоянки, лежало много снегу. Только что обойденный большой мыс и был, наконец, мыс Кроноцкий; следовательно, самые большие препятствия на нашем пути могли считаться уже побежденными. Мы наслаждались здесь прекрасной погодой и самым ясным небом, между тем как только что оставленный нами мыс Кроноцкий снова покрылся густым туманом, представлявшимся в виде высокой темно-серой стены. Там прояснилось всего на какой-нибудь часок, и в это время мы счастливо проскользнули между рифами.


Незадолго до нашей высадки мы снова встретили пять больших китов, которые и на этот раз, как и раньше, мирно проплыли мимо нас. Само собою разумеется, что мы остерегались нападать на них или даже раздражать их чем-нибудь, а, напротив, по возможности давали им дорогу. Во всяком случае, киты производили на меня впечатление очень миролюбивых и добродушных животных: мы встречали их очень часто и никогда они не обнаруживали ни намерения напасть на нас, ни какой бы то ни было навязчивости. Береговой песок здесь не имел уже темного серо-черного цвета, как в ранее посещенных местах, а принял обыкновенную светлую окраску. Галечник состоял из обломков светлой, серо-желтой, глинистой, немного сланцеватой породы с раковистым изломом, далее рогово-обманковой породы с крупными черными, сильно блестящими кристаллами роговой обманки и, наконец, базальтовидных и пористых лавовых пород; последние, впрочем, играли более подчиненную роль. Животная жизнь здесь также почти отсутствовала, и растительность, за исключением роскошной травы на низинах, была крайне бедна.


26 июля, в 4 часа утра, работа уже кипела в нашем лагере, а в 5 часов мы были в море при чудной ясной и теплой погоде. Как и раньше, мы все время по возможности шли параллельно берегу и в северном направлении. Горы обнаруживали здесь неявственную слоистость с падением на север. Снег лежал еще до самого моря в виде больших пятен, среди которых выступала роскошная зелень травы. После приблизительно получасового плавания мы в первый раз увидели на северо-западе Ключевскую сопку и тотчас вслед за ней и Крестовскую. Вид этих гор послужил наилучшим доказательством того, что мы действительно обогнули мыс Кроноцкий с его высокими горами, именно вследствие своей высоты представляющими такой резко зимний характер.


В течение 2 часов 15 минут мы шли на северо-северо-запад, частью на веслах, частью под парусом. На берегу опять виднелись скалы со столбчатой отдельностью. На этом последнем участке пути нам не раз приходилось встречать какое-то большое темно-бурое животное, которое всплывало на поверхность воды, причем, однако, головы его никак не удавалось видеть. Однажды такая большая бурая спина показалась совсем близко от рулевого весла. То не был ни кит, ни тюлень: для последнего тело загадочного животного было слишком исполинских размеров. Вслед за тем мы увидели множество бьющих фонтанов, которые быстро приближались к нам со всех сторон. Такого множества китов нам никогда еще не приходилось видеть. Хотя многократный опыт уже убедил нас в том, что нам нечего опасаться нападения этих животных, однако все-таки одно прикосновение таких колоссов, всегда возможное при таком близком прохождении их стаи мимо лодки, достаточно было бы для повреждения ее; поэтому мы предпочли приблизиться к берегу. Но еще только подходя к одной бухте, мы очутились в кольце: со всех сторон нас окружили всплывавшие киты, ничем, однако, нас не потревожившие. Некоторые из них издавали звук, более всего походивший на голос слона. Вся стая с невероятной быстротой промчалась мимо нас, направляясь к югу. Самый быстрый пароход не догнал бы их, и несомненно, что киты в самое короткое время проходят огромнейшие расстояния. Когда мы приближались к бухте, навстречу нам доносились голоса животных, подобные громкому реву. Посмотрев в зрительную трубу, я по длинным белым клыкам узнал целое стадо моржей, которые, расположившись на больших плоских береговых камнях, грелись на солнце. Теперь уж не подлежало более никакому сомнению, что большие бурые спины, виденные нами раньше на поверхности воды, также принадлежали моржам.


Обширная, плоская скала, лишь на несколько дюймов поднимавшаяся над уровнем воды, была буквально усеяна большими тушами светло-бурых животных, которые совершенно беспомощно, вяло и тяжело передвигаясь по суше, производили при этом страшнейший шум. Мы осторожно объехали в лодке плоскую скалу, на которую можно было попасть с материка, не омочив ног, и высадились в одном защищенном местечке. Я с Шестаковым вышел на берег, люди же с лодкой поджидали нас поблизости. Приблизившись к лежбищу моржей, мы нашли уже там зрителей: два медведя стояли в небольшом расстоянии друг от друга и, по-видимому, были вполне погружены в созерцание этих великолепных куч мяса. Мы должны были сперва окрикнуть их, и тогда они, очнувшись от своих грез о лукулловских пиршествах, обратились в поспешное бегство. Мы подкрадывались все ближе и ближе, и, однако, ни одно из животных, даже видя нас, не двинулось с места. Теперь мы смело приближались к моржам, зная их беспомощность на суше, и были уже всего только шагах в 10 от ближайшего зверя. Моржи только подняли головы, страшно фыркая и свирепо глядя на нас своими большими желтыми глазами. Мы остановились в изумлении перед этой редкой картиной, которую могли рассматривать с самого близкого расстояния. Вся плоская скала, подобно огромному каменному полу далеко вдававшаяся в море, была сплошь покрыта этими грязными громадами. В ту же скалу врезывалось два глубоких канала, и по ним приплывали с моря еще новые животные, пытаясь отсюда выбраться на сушу. На скале было, наверное, около 150 моржей, которые валялись в собственных слизистых извержениях, далеко заражавших воздух. После первого выстрела, направленного в спину одного из животных и, насколько я мог заметить, нисколько его не ранившего, ближайшие к воде моржи самым беспомощным образом начали скатываться в нее. Достигнув родного элемента, они с величайшей ловкостью и быстротой стали плавать, нырять и кувыркаться. Их необыкновенно жирные тела в воде приобрели опять округлость, тогда как лежа на скале они в силу собственной огромной тяжести совершенно сплющивались, подобно мехам, наполненным тягучей жидкостью.


Мало-помалу множество моржей с величайшими усилиями и трудом вернулись в воду, совершенно заполнив собою канал и всю окружность плоской скалы. С рычанием и фырканьем, подняв свои белые клыки, они стали пристально смотреть оттуда на нас. Остальные моржи, лежавшие дальше от воды, добирались до нее, несмотря на все старание, лишь очень медленно. Шестаков и я выбрали теперь мишенью голову одного из самых больших животных и стали стрелять в нее с расстояния не более 6 -- 7 шагов. Две кровавые раны, из них одна в глаз, были результатом нашей стрельбы. Зверь продолжал по-прежнему фыркать и рычать, подталкивая свое массивное жирное тело к воде. Я выстрелил вторично, опять попал в голову, но так же безуспешно. Наконец раненый морж добрался до воды, бросился в нее, и, подобно другим своим товарищам, стал нырять и всплывать, обнаруживая при этом свои сильно кровоточившие раны. Испуганные выстрелами, все моржи, хотя и с величайшим трудом, ушли в воду. Далеко кругом видны были плававшие и нырявшие животные. Оба канала были до такой степени переполнены ими, что, можно сказать, голова вплотную примыкала к голове. Обыкновенно, однако, моржи устраиваются удобнее. Они очень хорошо знают подходящие для них места и собираются там еще при начале отлива. При убыли воды они остаются на обсушке и лежат себе так, греясь на солнце, все время отлива. Наступающий же прилив снимает животных с мели без всякого с их стороны усилия. Мне очень уж хотелось получить череп моржа, а потому мы сделали еще несколько выстрелов, целя в самые чувствительные и нежные части тела; но все наши усилия ни к чему не вели, так что мы наконец прекратили бесцельное нанесение ран. Мы пристали к берегу на север от большой плоской скалы, чтобы при дальнейшем плавании нам не пришлось проезжать мимо разъяренных животных и подвергнуться их нападению на воде. Вернувшись к лодке, мы видели, как моржи опять старались обратно вскарабкаться на скалу, а некоторые из них делали эти попытки еще в то время, когда мы находились перед ними. Насколько они беспомощны на суше, настолько же они подвижны и поворотливы в воде. Перекувырнуться, проплыть друг над другом или друг под другом, -- это делалось с такой быстротой и ловкостью, которых никак нельзя было бы предположить в этих громадных, неуклюжих, переполненных жиром телах. В то время как на суше от всякого движения толстый слой подкожного жира трясся как студень, в воде все тело моржа, равномерно со всех сторон поддерживаемое, представлялось более плотным и твердым. Цвет описываемого животного -- грязный и светлый, занимающий середину между красновато-бурым и желтовато-бурым. Наибольшая длина достигает, по-видимому, футов 18. Общий вид напоминает мешок, утончающийся к обоим концам, которые составляются головой и задними конечностями. Передние конечности походят на сравнительно короткие ласты, прикрепленные ближе к нижней стороне груди. Животное только кое-где покрыто волосами, и то очень короткими. Но на голове, затылке, шее и значительной части спины толстая прочная кожа составляет твердый, плотный мозолистый панцирь. Двигаясь по земле, животное опирается и поднимается на свои короткие, но крепкие передние ноги, которые буквально подгибаются под страшной тяжестью туловища; затем оно подгибает под себя заднюю часть тела, что сопровождается сильным шумом трения и некоторым изгибом спины, опирается на обе ластовидные задние конечности и подталкивается ими вперед, чтобы снова повторить в той же последовательности перечисленные маневры. Голова этого безобразного животного составляет, по-моему мнению, самую замечательную часть тела. По сравнению с величиной моржа она очень мала и состоит, собственно, из большой широкой морды, усаженной длинными толстыми щетинами, особенно многочисленными вокруг рта и по сторонам его. Рот, даже при реве раскрывающийся так мало, что в нем ничего не видно, вооружен по сторонам двумя толстыми клыками, имеющими до двух футов в длину и выдающимися из верхней челюсти. Ноздри, разделенные небольшим промежутком, совершенно круглого очертания, немного больше двух сантиметров в поперечнике и у наружной стороны снабжены герметически закрывающимися клапанами. Эти клапаны, должно быть, состоят из очень твердых и туго напряженных мускулов. Так, по крайней мере, можно заключить из того, что закрывание и открывание их, совершающееся сообразно потребностям дыхания, происходит с какой-то особенной силой и эластичностью. При всяком нырянии оба клапана сразу сильно захлопываются, а при всплывании опять открываются, подобно крышке часов с очень сильной пружиной. При открывании клапанов с большой силой и шумом вырывался ток воздуха, всегда уносивший несколько капель воды; но настоящей струи воды при этом никогда не наблюдалось. Бледно-желтые, большие, глупые глаза подвинуты очень далеко назад, к затылку. Клыки обыкновенно обращены прямо вниз, следовательно, с продольной осью тела составляют почти прямой угол. Однако в некоторых случаях голова может откидываться к шее настолько, что значительная часть ее втягивается в большую складку кожи у затылка, вследствие чего клыки получают направление, совпадающее с продолжением оси тела, и приобретают вид направленных вперед копий. Такое положение клыки принимали, например, при попытках животного взобраться на плоскую скалу. При этом, однако, моржи никогда не пользовались ими, а только своими конечностями. Вообще они, по-видимому, очень бережно обращались со своими клыками и проявляли большую чувствительность при прикосновении к ним. Я вообще не мог заметить, чтобы моржи как-нибудь пользовались своими клыками; зато мне случалось видеть, что, получив удар в зуб, они рычали сильнее и старались защитить его отклонением головы. Но все же у многих из животных клыки были более или менее повреждены или даже совсем обломаны. Вместе с тем, значительно притуплённые концы клыков свидетельствовали о сильной работе их, которая, быть может, исключительно состояла в выкапывании и срывании со дна моря необходимой пищи. Я не видал, чтобы моржи пользовались своими клыками как орудием нападения или даже только угрожали ими. Мы встретили описываемого зверя на крайней южной границе его распространения: в Камчатке все считают, что южнее мыса Кроноцкого моржи не показываются; точно так же их совсем нет в Охотском море.


Так как было еще рано, то мы продолжали наше путешествие. Пройдя 20 минут на запад, мы встретили устье реки и, войдя в него, поднялись вверх версты на две. Эта река, текущая с запада, вероятно, была Чаема, которая должна протекать где-то в этой местности. Раньше Чаема имела некоторое значение благодаря острогу того же имени, расположенному на ней. Во времена Стеллера и Крашенинникова главная дорога из Петропавловска в Нижнекамчатск шла по восточному берегу Камчатки, и тогда острог Чаема очень часто посещался из Ешкуна. Теперь здесь все было мертво, и я не заметил даже следов человеческого жилья. Выходов коренных пород по реке не замечалось, берега ее состояли только из аллювиальных наносов. Песок имел светлую окраску, и среди галек в русле реки находилась еще какая-то пористая вулканическая порода, а также и некоторые роговообманковые породы. Леса здесь не было, но зато росло множество кустов вербы, ольхи и кедровника вместе с очень роскошной травой. Недалекие горы представлялись очень разорванными и были покрыты снегом. Тут же при устье мы подкрепились едой и опять вышли в море. День был теплый и термометр на воздухе (в тени) показывал 19°, а в воде (на море) 12°. Проехав еще час и 25 минут под парусом на север, мы снова очутились при устье довольно большой реки, которая также могла быть Чаемой. На этом последнем переходе перед нами с северо-запада опять выступила прекрасная конусообразная гора; сами же берега были скорее низменны. Ветер ослабел и заставил нас взяться за весла. Так мы гребли в течение 40 минут, затем ветер усилился, стал вполне попутным и 1 1/2 часа кряду с довольно большой скоростью нес нас на север. При этом случае нам пришлось видеть довольно интересное зрелище: небольшая стая дельфинов (свинок) появилась на поверхности воды и как будто стала состязаться с нами в скорости. То мы их оставляли за собою, то они опережали нас, делая при этом самые забавные скачки и с громким шумом пуская фонтаны; в конце концов они скрылись из виду. Теперь мы снова убрали парус и в продолжение часа и 10 минут гребли на северо-запад. Начиная от реки, виденной в полдень, мы больше не встречали скалистых берегов. Берег, состоявший из аллювиальных наносов, большею частью был еще довольно высок, но к северу стал быстро понижаться и вполне принял характер тундры. Горы опять отступили далее внутрь страны и, по-видимому, были круты, скалисты и очень обильно покрыты снегом. После того как мы прошли на веслах еще 40 минут в северном направлении, на востоке с небольшим уклонением к северу показался мыс Камчатка, весь белый, окутанный снегом и льдом. Так как из моря выступали только высшие его части, то он издали казался островом, на котором как бы царила вечная зима. Спустя еще 10 минут мы направились к берегу, где разбили наш лагерь у маленького ручья, на тундре, близ самого моря. Перед нами к северу виднелась крутая, покрытая снегом горная цепь, которая, направляясь на запад, доходила до моря, где и кончалась мысом. Это был мыс Подкамень, последний перед устьем реки Камчатки -- цели нашего плавания.


Здесь часто встречались следы оленей, и где были такие следы, там уж непременно появлялись и следы волков, которые более чем охотно держатся вблизи оленей. Один волк отважился подойти совсем близко к нашим палаткам вскоре после того, как мы несколькими выстрелами прогнали медведя; впрочем, этот волк убежал, прежде чем мы успели взяться за оружие. Тучи комаров напали на нас на берегу, и благодаря им мы провели мучительную, почти бессонную ночь, так как приходилось выбирать лишь между удушливым дымом и нестерпимым мучением от мириад этих кровопийц. 27 июля, в пять часов утра, при чудной погоде мы были уже опять в море. Морское течение и теперь благоприятствовало нам. Пройдя 50 минут на веслах в северном направлении вдоль тундристого берега, мы достигли занесенного песком устья реки, и, спустя 2 1/2 часа, второго такого же устья. Благодаря очень спокойному морю мы могли здесь остановиться на короткое время для отдыха. Множество тюленей, выглядывавших из воды у самого устья, а также два медведя, ловивших рыбу на берегу, -- все это свидетельствовало о рыбном богатстве реки. Она, по видимому, начиналась в горном кряже мыса Подкамень, следовательно, на северо западе. Глубина ее была незначительна, вода -- чистая, снеговая. От устья реки Ключевская сопка представлялась под 295°, мыс Камчатка -- под 46° и мыс Подкамень -- под 12°.


Отсюда мы в течение 1 1/2 часа шли на веслах, после чего тундра сменилась низкими лесистыми холмами. Прошел еще час, в течение которого мы подвигались в северо-северо-восточном направлении, и перед нами уже выступили некоторые скалы на берегу, постепенно повышавшемся; затем полчаса мы следовали вдоль не очень высокого скалистого берега и наконец, после часового плавания в северо-восточном направлении, нам удалось обогнуть мыс и риф Подкамень; так как рифы здесь невелики, то это удалось нам без особого труда и опасности. Но берег в этом месте был так крут и скалист, что высадка, даже в самом крайнем случае, была бы здесь невозможна. Утесы состояли, главным образом, из желтоватой, слоистой, сильно выветрившейся туфовой породы. Тотчас же за мысом Подкамень прекратилось благоприятное для нас морское течение, идущее на север; оно даже сменилось противоположным -- с севера, которое было для нас в высшей степени неудобно. В течение трех часов мы гребли на север и подавались вперед лишь очень медленно. Но к нашей радости ветер засвежел и принял попутное для нас направление, так что мы воспользовались парусом в дополнение к веслам и в 1 1/2 часа успели пройти порядочное расстояние на север. Мыс Камчатка, находящийся уже к северу от устья соименной реки, постепенно выдвигался к востоку и все более и более обнаруживал свою связь с материком. Мы заметно вступали внутрь обширного залива, называемого на картах Камчатским. В самом северном своем углу он принимает в себя наибольшую реку полуострова -- Камчатку.


Начиная от мыса Подкамень, мы плыли в северо-восточном направлении опять вдоль низкого дюнного берега в течение часа и 20 минут. Уже темнело, когда мы высадились через бурун, едва не опрокинувший нашей лодки. Здесь берег был песчанист, а далее внутрь страны -- тундрист, у самого же моря тянулась высокая щебневая береговая дюна. На этой дюне стояли наши палатки, совершенно не защищенные от северо-восточного ветра, который все крепчал и не предвещал ничего хорошего. За дюной мы не находили и следов залива (старого русла, см. стр. 199) -- ближайшей цели наших поисков. Дело в том, что река Камчатка имеет старое русло (залив), очень далеко проходящее к югу и, как на всех здешних реках, отделенное от моря лишь береговой плотиной (кошкой). Все наши желания сводились теперь к одному -- добраться, наконец, до этого залива и расстаться таким образом с морем и со всеми его опасностями.


Утром 28 июля перед нами, к нашему огорчению, расстилался сильный бурун; при этом был туман и стояла довольно суровая, холодная погода: температура воздуха равнялась всего только 5°. Ветер был не очень силен и не мешал бы продолжать плавание. Но так как погода, по видимому, собиралась перемениться, а наш лагерь ничем не был защищен от непогоды, и, кроме того, здесь не было воды для питья, то мы и порешили перенести багаж потяжелее берегом до более удобного места, затем вернуться и в облегченной лодке пробраться через бурун и снова высадиться у места, где будет сложен багаж. Итак, нагрузив на себя столько тяжестей, сколько было возможно, мы пошли берегом по высокой дюне. Пройдя верст шесть, мы добрались до небольшого скопления воды в тундре, обнаруживавшего, по-видимому, слабое течение на север. Здесь мы сложили вещи, а у моря воздвигли пирамиду из наносного леса, чтобы потом легче было узнать место. Затем мы поспешно вернулись к лодке. Через бурун, который, к счастью, был здесь только над песчаной отмелью, мы пробрались легче, чем предполагали, но все же при этом промокли и набрали много воды в лодку. Вычерпав воду, мы подняли парус и, пользуясь усилившимся восточным ветром, быстро поплыли на север. Прошло очень немного времени, как мы увидали уже поставленный нами на берегу знак; но как раз в том месте высадка была невозможна, чего мы не могли рассчитать со стороны суши. Нам оставалось только ехать далее на север, приблизительно еще столько же верст, сколько пришлось пройти для переноски вещей. Мы сделали это очень скоро, но благодаря все усиливавшемуся волнению дальнейшее пребывание на море становилось опасным; поэтому, выбрав несколько более спокойное место, мы опять через бурун высадились на берег; конечно, при этом нам еще раз пришлось насквозь промокнуть. В то время как мы еще вытягивали лодку на берег, Шестаков несколькими прыжками взобрался на дюну и закричал нам, сияя от восторга и махая шапкой: "Ура! Залив здесь!"


Подобно электрической искре подействовал на нас этот крик. Радость и благодарность охватили нас: наконец мы достигли давно желанной цели!


С освеженными силами мы вытянули лодку сперва на дюну, а затем тотчас же в тихую воду залива. Затем все вернулись к оставленному багажу и около 8 часов вечера сидели уже вокруг пылающего огня. Нами овладело радостное возбуждение и твердая уверенность, что завтра мы будем уже в поселении на устье Камчатки, опять среди людей. А между тем, позади нас, за высокой береговой дюной, неистовствовал прибой и завывал ветер. Низкий морской берег тянется сперва на север, до устья реки Камчатки, а затем на восток, немного не доходя до мыса Камчатки. Лишь начиная отсюда, этот берег опять становится высок, скалист и горист. До устья реки Камчатки и затем еще на некотором протяжении далее проходит высокий дюнный вал, состоящий из щебня и песку. Этот материал частью нанесен изнутри страны постепенной работой могучей реки, частью же выброшен и накоплен морскими волнами. Словом, здесь наблюдается образование, сходное с дюнами на р. Жупановой. Позади описываемого высокого вала тянется параллельно морскому берегу "залив" реки Камчатки, и мы случайно высадились у самого южного конца его. Этот "залив" или старое русло реки представляет теперь широкое, похожее на озеро скопление воды без всякого течения; это длинная заводь, направленная к югу и питающаяся из реки, с которою остается в сообщении. Описываемый старый рукав реки проходит через болотистую, тундристую аллювиальную местность, поросшую лишь высокой травой да разве еще кое-где ивняком и олешником. Самый же береговой вал, отделяющий эту местность от моря, почти совсем лишен растительности. При ясном небе и свежем попутном юго-восточном ветре, страшно неистовствовавшем возле нас на море, отправились мы на север 29 июля, в половине седьмого утра, и, идя под парусом по тихой воде залива, благополучно достигли поселения у устья р. Камчатки -- цели нашего путешествия -- в 9 часов утра. Ровно семь недель тому назад мы вышли из Петропавловска и за все это время не встретили ни человеческого жилья, ни живой души; тем с большим удовольствием приближались мы к уютным домам. Приблизившись к местечку настолько, что перед нами выступили строения, мы дали несколько ружейных залпов, что по камчатскому обычаю составляет радостное приветствие. Эта трескотня вызвала на берег жителей, которые, узнав нас, разразились громким ура и веселыми криками. Лейтенанты Моневский и Гезехус радостно и сердечно встретили меня и привели к себе на квартиру. Первый прибыл несколько дней тому назад на каботажном судне из Петропавловска, откуда привез материалы, нужные инженеру Гезехусу для судовых построек. Таким образом, здесь уже были предупреждены о нашем приезде, давно уже нас ждали и даже серьезно беспокоились о том, что нас так долго нет. Старики-камчадалы и моряки утверждали, что никто никогда еще не отваживался пускаться в маленькой лодке из Авачинской губы до устья Камчатки, и что я первый выполнил такую рискованную поездку. Благодаря такому подвигу нас осыпали всякими знаками почтения. Офицеры задали торжественный обед, на который пригласили всех нас, а вечером для команды устроены были танцы, так называемая вечерка, на которой немалую роль играла водка, присланная Завойко. Мой верный спутник Шестаков был героем дня, и, нужно сказать, вполне заслуженно. Весь день и вся ночь прошли в сплошном празднике и веселии. Но для меня это было слишком много, так как теперь, по минованию беспокойств и невольного напряжения всех сил, мною овладели такая усталость и слабость, что я уже рано отправился на покой.


2) Обратное путешествие в Петропавловск через долину реки Камчатки


Торжественное приветствие и радушный прием, встреченный нами со стороны населения у устья реки Камчатки, а в не меньшей степени также и утомление после всех тягостей и лишений пути вызвали во мне желание остаться здесь для более или менее продолжительного отдыха. Но с другой стороны, довольно позднее время года и предстоявшее еще продолжительное обратное путешествие через долину р. Камчатки побуждали торопиться с отъездом. Поэтому я решил 30 и 31 июля посвятить нужным приготовлениям, а 1 августа тронуться в путь.


Сначала я предполагал ехать дальше на север, по крайней мере, до мыса Камчатки, а также объехать Нерпичье озеро. Но от этих планов пришлось отказаться уже по тому одному, что Завойко отдал приказание Моневскому забрать при отъезде в Петропавловск (который должен был состояться на днях) мой вельбот с командой ввиду нужды в них для других работ. Первоначально предполагавшаяся поездка потребовала бы, по крайней мере, 14 дней, а так как к тому же погода становилась все более и более непостоянной, то пришлось совершенно отказаться от этого намерения. Я мог отправиться в своей лодке и со всею командой не далее, как до Нижнекамчатска, т. е. на расстояние 30 верст вверх по реке. Затем мои люди должны были вернуться и поступить в распоряжение лейтенанта Моневского, чтобы вернуться с ним на новопостроенном здесь каботажном судне в Петропавловск. Предполагалось также при этом случае отправить домой все собранные коллекции и излишние предметы и забрать с собой новые запасы, в изобилии присланные сюда Завойко. Таким образом, благодаря попечительности губернатора, я был превосходно снаряжен всем нужным. Особенно много получил я охотничьих принадлежностей и чая, а последний составляет совершенную необходимость в путешествии по Камчатке, потому что за все услуги и за полученную еду приходится расплачиваться только чаем. У меня было теперь также достаточное количество сахара, сухарей, консервов и пр.


Но прежде чем перейти к рассказу собственно о путевых при ключениях, здесь нелишне сделать еще несколько замечаний о поселении Усть-Приморском и о Нерпичьем озере.


Поселение, в котором мы находились, состоит исключительно из небольших бревенчатых построек, беспорядочно разбросанных по берегу реки Камчатки. Посреди частных домов, числом около пятнадцати, поднимается небольшая, очень простая часовня, в которой иногда совершает службу священник из Нижнекамчатска. Сверх того здесь построено еще несколько более просторных казенных домов для офицеров и магазинов для разных судостроительных материалов. Наконец, на берегу стоит еще небольшой деревянный маяк, который указывает судам, приходящим с моря, вход в устье. Постоянное население при нашем посещении состояло из 37 душ мужского и 44 женского пола первоначально русского происхождения; сверх того при постройке судов здесь бывает еще некоторое число матросов.


Река Камчатка в области своего устья течет с северо-запада и затем почти под прямым углом поворачивает на юго-запад, огибая несколько возвышенную, кое-где поросшую кустарником песчаную местность, на которой и расположено поселение. При этом крупном изгибе реки с нею соединяется река Озерная, т. е. большой и широкий исток Нерпичьего озера. Озерная то и заставляет реку Камчатку как бы уклониться от первоначального направления и повернуть на юго-запад. Соединившись, обе реки текут еще на очень коротком протяжении в широком и глубоком русле на юго-запад, и, прорвав береговую плотину, с шумом изливаются через глубокое устье в море. Сюда проходят небольшие суда, чтобы стать на якоре в более спокойной воде, у самого поселения. Начиная от устья в юго-западном направлении простирается на много верст "залив" со спокойной, большею частью глубокой водой. Этот "залив" простирается гораздо более чем на половину расстояния до мыса Подкамень и без сомнения составляет прежнее, старое русло реки Камчатки, которое, будучи оставлено благодаря новому прорыву, теперь образует длинный глухой рукав, отделенный от моря только береговым валом.



Полоса, образуемая береговой плотиной, представляет очень изменчивую ширину, высоту и прочность, повсюду состоит лишь из песку и щебня. Она проходит большой дугой от мыса Подкамень, направляясь сперва на северо-восток, затем на восток и, наконец, на юго-восток почти до мыса Лахтак; здесь она опять примыкает к скалистому берегу, как у своего начала -- у мыса Подкамень. Это колоссальная пересыпь, местами имеющая в ширину несколько шагов, местами же до 50--70 сажень, образует как бы плотину, которая отделяет воду реки Камчатки и Нерпичьего озера от моря и прерывается только в одном месте, именно у устья, где вся запруженная вода проходит через эту плотину, высота которой доходит до 15, местами даже до 25 футов.


Описываемая плотина образует сперва, на западе, южный берег залива, т. е. старого русла реки, затем, далее к востоку, южный берег Озерной, а отчасти также южный берег Нерпичьего озера.


Вся низменность, прорезанная многочисленными водными бассейнами и рукавами и простирающаяся внутрь страны от колоссальной береговой плотины, составляет результат отложения в течение многих тысячелетий аллювиальных масс, приносимых рекой Камчаткой, которая непрерывно доставляет изнутри страны и отлагает здесь громадные количества песку, щебня и глины. Морские волны набросали принесенные массы в виде высокого берегового вала и плотно утрамбовали их; в то же время они положили предел отлагающей деятельности реки до тех пор, пока новые намытые и накопленные массы твердого материала не сделают возможным нового приращения суши насчет моря. Как мне кажется, не подлежит ни малейшему сомнению, что вся эта низменность от моря до Нижнекамчатска и от гор мыса Подкамень, направляющихся к Ключевской сопке, до скалистых гор, тянущихся к северу от мысов Камчатки и Лахтака, отвоевана у моря лишь в новейший геологический период деятельностью реки. Вся эта область устья представляет низменную, песчаную, большею частью мокрую и лишенную древесной растительности местность, на которой произрастают только ивняк и громадные хвощи. Богатая водой и массой плавающих в ней веществ, широкая река Камчатка доходит до моря через настоящий лабиринт крупных и мелких озер, старых, занесенных песком и еще открытых рукавов, луж и болот. Многочисленные удлиненные речные острова, особенно характерные для нижнего течения реки, также составляют депо для наносного материала; они непрерывно разрушаются со стороны, обращенной к устью, и столь же непрерывно нарастают с противоположной стороны. Общее устье всех этих водных масс, во всяком случае, представляет очень мало стойкости и, нужно думать, перемещалось с течением времени по всей громадной длине дюнного вала, как это можно и теперь еще наблюдать по береговому очертанию залива, Озерной, озера Кудахал и т. д.


Присоединяю еще некоторые наблюдения и измерения, сделанные здешними обывателями.


Устье, открывающееся в море, в настоящее время всякий год подвигается сажени на 4 к западу. Ширина его равна 70 саженям. Скорость течения реки Камчатки равна 7 верстам, а Озерной -- 4 -- 5 верстам в час.


Ширина реки Камчатки между поселением и мысом Варгановым 1 верста 50 сажень.


В 24 часа с небольшим повторяются по два раза отлив и прилив, причем вечерний прилив всегда бывает сильнее. У устья вода поднимается на 9, 13 и 15 футов, у поселения -- на 7 футов и еще в Нерпичьем озере на 3 фута. При отливе глубина на устье равна только 6 футам, но к поселению быстро возрастает до 10, 20, 28 -- 30 футов.


Если Нерпичье озеро и было первоначально большой бухтой Камчатского моря, глубоко вдававшейся в сушу между мысами Лахтак и Подкамень, то, во всяком случае, в настоящее время эта бухта сильно занесена с запада действием большой реки. Южный и юго-западный берега озера представляют очень низкую аллювиальную местность, имеющую тот же характер, что и вся область устья. За исключением лишь немногих более глубоких мест у каменистых восточных берегов, где наибольшая глубина равна 25 футам, все озеро очень неглубоко: в западной его части имеются песчаные мели, на которых не более 2 -- 3 футов воды. Некоторые участки даже поднимаются в виде островов на несколько футов над уровнем воды, например большие острова Танехан, Кирун и Сивучий. Средняя глубина озера и его стока, т. е. реки Озерной, имеющей около 10 верст в длину, вероятно, лишь в немногих местах превосходит 10--12 футов.


Нерпичье озеро представляет большой пресноводный бассейн, имеющий в длину с запада на восток около 30 верст и с севера на юг около 20 верст, в окружности же верст 80. Оно лишь с востока, севера и северо-запада окружено скалистыми горами и в северо-восточном углу при посредстве короткого и неглубокого пролива соединяется с почти круглым прибавочном озером -- Култуком. Большое озеро вдается в обширный гористый полуостров, который образует наиболее далеко выдающийся к востоку выступ на всем побережье Камчатки. Южная оконечность этого полуострова образуется холодным, скалистым и изорванным мысом Камчатским, северная -- мысом Столбовым. К северу от Нерпичьего озера горы означенного полуострова через посредство Новиковской Вершины соединяются с предгорьями Шивелюча. Новиковская Вершина, вместе с тем, образует водораздел между системами озер Нерпичьего и Столбового. Из них последнее находится к северу от первого, гораздо меньших размеров и через короткий сток открывается в северный -- Укинский -- залив. Тот же гористый полуостров представляет чрезвычайно интересную границу для всей страны, а именно: 1) по отношению к растительности, потому что к северу отсюда сильно убывают и, наконец, совершенно исчезают леса; 2) по отношению к животным, потому что начиная отсюда становятся чаще северные формы, как северный олень на суше, морж и белуха на море; 3) по отношению к туземному населению, потому что к северу отсюда живут оседлые коряки; 4) наконец, к северу от этой линии прекращается деятельность камчатского ряда вулканов, и все вулканические явления сводятся к нескольким горячим ключам. Рассматриваемая граница идет поперек всей Камчатки в виде довольно прямой линии, направляющейся от мыса Камчатки на северо-запад через Седанку и Тигиль к Охотскому морю. Новиковская Вершина известна также в Камчатке по своим перевалам, по которым идет дорога от камчадалов, живущих в области устья, к укинцам и олюторцам севера. Эта дорога была очень оживлена в прежнее время, когда восточный берег Камчатки еще был гуще заселен; теперь в Уку едут больше через Еловку и Озерную.


Животная жизнь на водах устья Камчатки чрезвычайно богата. Главным условием, благоприятствующим этой разнообразной жизни, является невероятное количество лососей, ежегодно входящих из моря в реку и далее -- в самые крайние, часто находящиеся высоко в горах ручьи, где эти рыбы даже массами покрывают берега. С входом рыб в реки жизнь в стране обновляется. За рыбами из моря в реку Камчатку и в Нерпичье озеро входят большие стаи тюленей, а в последнее еще и сивучи. Как люди, так и разные звери -- медведи, волки, ездовые собаки, лисицы -- неотлучно держатся у реки. Множество гусей, уток, гагар, лебедей наполняют воздух и поверхность воды. Поздней осенью становится тише, а зимою и совсем умолкают голоса животных. Жители, не заготовившие себе запасов летом, зимою должны голодать, потому что могучая река, еще недавно кипевшая жизнью, тогда бывает совсем мертва.


К вечеру 31 июля рассеялись облака, в последние дни вполне закрывавшие небо, и внезапно выступили великолепные и величественные формы северокамчатских исполинских вулканов. На северо-западе и западе над плоской равниной области устья поднимаются Шивелюч с его разорванной вершиной и бесподобный высокий цельный конус Ключевской сопки с Крестовской и Ушкинской. При ясном воздухе я мог с маяка взять следующие пеленги: Ключевская сопка 254 1/2°, Крестовская 253°, Ушкинская 256°, Шивелюч: высшая вершина 297°, низшая -- 295°, мыс Камчатка 124° (OSO) и утес Лахтак 113 1/2°.


На 1 августа был назначен день моего отъезда. Все необходимое было уже приготовлено, и в 3 часа дня я вошел в свой вельбот, который верой и правдой служил мне на море и теперь должен был сослужить еще последнюю службу -- довезти меня рекой до Нижнекамчатска. Со мной были опять все мои спутники, и каждый из них в эту последнюю поездку как бы сугубо старался о том, чтобы оставить о себе добрую память. Свежий юго-восточный ветер дал нам возможность отправиться на парусах, и таким образом, несмотря на противное течение, лодка наша быстро шла вперед. В шесть часов мы проехали весь путь -- 30 верст -- и в 9 часов вечера были уже в доме старосты. Это был очень старый человек по имени Кузнецов, принявший нас с величайшим радушием. Отношения старика к его однодеревенцам были, по-видимому, крайне патриархальны. Проникнутый сознанием собственного достоинства, он раздавал короткие и категорические приказания, немедленно же приводившиеся в исполнение. Обыватели называли Кузнецова не иначе как городничим, потому что Нижнекамчатск прежде был городом.


Местность по нижнему течению реки Камчатки представляет очень мало привлекательного. Река, имеющая в ширину полверсты, местами же доходящая и до двух верст, переполнена низкими песчаными островами, частью вполне голыми, частью поросшими скудной травой и ивовым кустарником. Вода, загрязненная массой твердых веществ, мутна и, при глубине в 3 -- 4 сажени, течет со скоростью примерно четырех верст в час. Берега также состоят лишь из низменных песчаных участков, поросших травами, хвощом и ивой. Всюду виднелись свежеобвалившиеся, подмытые водой части берега, впадающие в реку, и отходящие от нее рукава, поросшие тростником и хвощом, лужи и маленькие озера, окруженные ивняком. Наконец, после того, как мы проехали более половины пути, берега начали постепенно повышаться и сделались более сухи. Прибрежная местность также становилась более высокой, и в то время как река со своими многочисленными песчаными островами вполне сохраняла прежний характер, местами стали ближе подступать покрытые лесом холмы. К ивам, которые были уже гораздо крупнее, теперь присоединялись уже корявые березы (B. Ermani), ольха и рябина. В скором времени мы достигли устья более глубокой реки Ратуги, приходящей с севера, именно с Новиковской Вершины, и сейчас же после того прибыли в Нижнекамчатск, также стоящий на левом, следовательно северном, берегу Камчатки, которая здесь очень красива. В противоположность богатству животной жизни, только что виденному нами на восточном берегу Камчатки, животная жизнь на всем протяжении от устья реки до Нижнекамчатска представляла поразительную бедность: за исключением неизбежных водяных птиц -- уток, гагар и чаек -- мы не встретили ни одного животного, даже ни одного медведя.