Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Исследователи природыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Раритеты

Семь лет в Тибете


Генрих Харрер


Предисловие


Все наши мечты рождаются в молодости. Еще ребенком я больше восхищался подвигами реальных современных героев, чем тех, что описаны в книгах. Верхом моих желаний было походить на людей, отправлявшихся на исследование новых земель или путем неимоверных усилий и самопожертвования становившихся спортивными чемпионами, покорителями горных вершин.


Однако мне не хватало совета опытных людей, и я понапрасну потерял много времени, прежде чем понял: нельзя распыляться. Я без особого успеха испробовал себя в различных видах спорта и в конце концов остановился на двух из них, которые мне всегда нравились своей близостью к природе, – лыжах и альпинизме.


Мое детство в основном прошло в Альпах. Почти все свободное от учебы в школе время я тратил на занятия альпинизмом, а зимой – на катание на лыжах. Мне удалось кое-чего добиться, и в 1936 году меня включили в олимпийскую команду Австрии. Годом позже я стал победителем гонок в Даунхилле на Всемирном чемпионате студентов.


Эти соревнования дали мне почувствовать всю радость победы, доставшейся максимальным напряжением собственных сил. Однако меня не удовлетворило просто чувство победы над соперниками и общественное признание моего успеха. Я понял, что единственный путь утолить мои амбиции – помериться силами с горами. Поэтому в течение многих месяцев я штурмовал скалы и ледники, пока не окреп настолько, что мог преодолеть любую пропасть. Однако этот опыт мне дорого обошелся. Однажды я сорвался со 170-футовой высоты и только чудом уцелел. О более мелких неприятностях просто не стоит говорить.


Возвращение к занятиям в университете было, как всегда, тоскливым. Однако я не жаловался. У меня была возможность познакомиться со всеми книгами об альпинизме и путешествиях, и, пока я сидел над ними, из множества неопределенных желаний во мне сформировалось одно, но твердое стремление – реализовать мечту всех альпинистов, принять участие в экспедиции в Гималаи.


Однако для такого никому не известного юнца, как я, лелеять столь амбициозную мечту было почти безумием. Попасть в Гималаи тогда могли либо очень богатые люди, либо представители нации, чьи солдаты в то время все еще направлялись на службу в Индию. Поскольку я не являлся британцем и не был богат, у меня оставался лишь один путь: совершить что-то такое, что давало бы мне право претендовать на участие в какой-нибудь экспедиции в Гималаи. Но что?! Все пики Альп давно уже покорены, и даже самые труднодостижимые горные кряжи и хребты сдались перед невероятным упорством и отвагой альпинистов. Однако постойте! Еще одна гора осталась непокоренной, самая высокая и опасная – северная стена Эйджера!


Никто еще не добирался до вершины этой скалы, взметнувшейся ввысь на 6700 футов. Все попытки покорить ее завершались неудачно, и несколько человек поплатились за них жизнью. О склонах коварной горы слагались многочисленные зловещие легенды, и наконец швейцарское правительство запретило все восхождения на нее. Несомненно, это было именно то приключение, которое я искал. Если удастся сломить неприступную оборону северной скалы, я получу неоспоримое право принять участие в экспедиции в Гималаи. Я долго вынашивал идею совершить свое почти безнадежное восхождение. Как летом


1938 года мне вместе с моими друзьями Фрицем Кашпареком, Андерлом Хекмеером и Виггерлом Воргом удалось подняться на ужасную каменную стену Эйджера, описано во многих книгах.


Осень я провел в постоянных, тренировках, очень надеясь быть приглашенным в состав экспедиции в Нанга-Парбат, запланированной на лето 1939 года. Казалось, что моя надежда так и останется мечтой, поскольку уже наступила зима, а никто никуда меня не звал. Для покорения роковой горы в Кашмире отобрали других… Мне ничего не оставалось, как скрепя сердце подписать контракт на участие в съемках фильма о горнолыжниках.


Репетиции были в самом разгаре, но однажды меня внезапно позвали к телефону. Я получил наконец долгожданное предложение принять участие в гималайской экспедиции, которая начиналась через четыре дня! Без тени сомнения я расторг свой контракт и поспешил домой в Грац, потратил сутки на сборы и уже на следующий день ехал в Антверпен с Питером Ауфшнайтером, руководителем немецкой экспедиции в Нанга-Парбат, и остальными членами группы – Латцем Чикеном и Гансом Лобенхоффером.


Раньше уже предпринимались четыре попытки покорить кашмирский двадцатипятитысячник, но все они окончились неудачей и унесли многие жизни. Мы должны были проложить новый маршрут, в чем заключалась наша основная работа, а сам штурм вершины планировался в следующем году. Помнится, меня сразу покорило великолепие Гималаев. Красота гигантских гор, необъятные окружающие их просторы, самобытность индийского народа – все действовало завораживающе.


С тех пор прошло много лет, однако Азия никогда больше меня не отпускала от себя. В данной книге я постараюсь рассказать вам, как это произошло и к чему привело, а поскольку у меня нет писательского опыта, я буду придерживаться лишь неприукрашенной правды.


Глава 1. ИНТЕРНИРОВАНИЕ


В конце августа 1939 года мы закончили нашу разведку. Нам удалось найти новый путь подъема на гору, и теперь мы ожидали в Карачи грузовое судно для отправки назад в Европу. Наш пароход сильно запаздывал, а тучи войны все сгущались. Чикен, Лобенхоффер и я решили вырваться из сетей, которые тайная полиция уже начала плести вокруг нас, и сбежать при первой возможности. Только Ауфшнайтер предлагал остаться в Карачи. Он участвовал в Первой мировой войне и не верил, что такое может повториться.


Мы же планировали пробраться в Персию и уже оттуда отправиться домой. Без труда оторвавшись от следившего за нами агента и проехав на.нашей дряхлой машине с сотню миль по пустыне, мы добрались до Лас-Белы, маленького городка к северо-западу от Карачи. Но тут удача нам изменила: нас задержала группа из восьми солдат, которые утверждали, что мы нуждаемся в личной охране. Фактически мы попали под арест, хотя Германия и страны Британского содружества официально еще не находились в состоянии войны.


Вскоре наша бдительная охрана доставила нас обратно в Карачи, где мы снова встретились с Питером Ауфшнайтером. А спустя два дня Англия объявила войну Германии. И сразу начали сбываться наши самые худшие предположения. Спустя несколько минут после извещения о начале войны двадцать пять вооруженных до зубов индийских солдат строем вошли в ресторан под открытым небом, где мы сидели, и увели нас с собой. На полицейской машине нас доставили в заранее подготовленный тюремный лагерь, обнесенный колючей проволокой. Однако этот лагерь был лишь перевалочным пунктом, и через две недели мы оказались в огромном лагере для интернированных в Ахмеднагаре возле Бомбея. Нас разместили в переполненных палатках и бараках, где царила весьма нервозная атмосфера: люди бесконечно обсуждали, что их ждет дальше, спорили, ссорились, надеялись… «Нет, – думал я, – такая обстановка слишком отличается от залитых солнцем одиноких вершин Гималаев. Она не подходит для свободолюбивого человека». И я начал искать пути и средства спасения.


Естественно, не я один планировал бежать. С помощью единомышленников я собирал компасы, деньги и карты, которые удалось контрабандой пронести в лагерь. Мы смогли даже достать кожаные перчатки и кусачки для колючей проволоки, пропажа которых со склада повлекла за собой тщательное, но бесполезное расследование.


Поскольку все мы верили в скорое окончание войны, то постоянно откладывали свой побег. Но в один прекрасный день нас неожиданно перевели в другой лагерь. Пленников погрузили в колонну грузовиков, направлявшихся в Деолали. В каждой из машин находились восемнадцать интернированных под охраной одного индийца. Винтовка часового была прикреплена цепочкой к его поясу, чтобы никто не смог ее выхватить у конвойного. Впереди и позади колонны шли грузовики с солдатами.


Еще в лагере под Ахмеднагаром мы с Лобеи-хоффером решили бежать до того, как нас переведут в другой лагерь, ибо там могли возникнуть новые преграды для осуществления нашего плана. Поэтому теперь мы заняли места в самом конце кузова. К счастью, вся дорога была в колдобинах, и нас часто окутывали густые клубы пыли. Это давало нам шанс незаметно спрыгнуть с машины и спрятаться в джунглях. Охранник не должен был заметить нашего исчезновения, так как сосредоточил все свое внимание на передней части кузова и лишь изредка оглядывался назад. Путь к спасению казался простым, и мы откладывали побег до последнего момента, надеясь добраться до нейтральной португальской территории, недалеко от которой проходил маршрут колонны.


Наконец этот момент настал: мы спрыгнули с машины. Я отбежал в сторону на двадцать ярдов, спрятался в небольшой ямке за кустом и тут с ужасом осознал, что вся колонна остановилась. Послышались свистки и стрельба. Я увидел охранников, мчавшихся по противоположной стороне дороги. Вероятно, они заметили Лобенхоф-фера, а поскольку он нес наш рюкзак со всем снаряжением, мне ничего более не оставалось, как оставить надежды на спасение. К счастью, в суматохе мне удалось снова вернуться на свое место в грузовике. Лишь мои товарищи знали о моей отлучке, но, естественно, молчали.


Потом я увидел Лобенхоффера. Он стоял с поднятыми руками перед линией направленных на него штыков. Меня охватил ужас при мысли о нашем будущем,,но мой друг ни в чем не был виноват. Он спрыгнул с машины, держа в руках тяжелый рюкзак, в котором, похоже, что-то звякнуло и привлекло внимание часового. Поэтому Лобенхоффера схватили еще до того, как он успел скрыться в джунглях. Это приключение преподнесло нам горький, но полезный урок, а именно: при любой совместной попытке бегства каждый должен иметь с собой все необходимое.


В тот же год нас снова перевели в другой лагерь. На этот раз мы ехали по железной дороге и попали в самый большой лагерь для военнопленных в Индии, расположенный в нескольких милях от города Дехра-Дун. Выше над городом находилась горная станция Массури, летняя резиденция британцев и богатых индийцев. Наш лагерь состоял из семи больших секций, разделенных двойными рядами колючей проволоки, вся его территория была огорожена еще двумя рядами проволочных заграждений, между которыми постоянно двигались патрули.


Условия нового лагеря полностью изменили наши планы. Находясь на равнине, мы ставили себе целью после побега достичь одной из нейтральных португальских территорий. Теперь же прямо перед нами возвышались Гималаи. Как заманчиво для альпиниста выглядела идея пробраться в Тибет по извилистым тропам! А после мы могли бы добраться до линии японских войск в Бирме или Китае.


Теперь план побега нуждался в самой тщательной корректировке. К этому времени надежды на скорое окончание войны рухнули, и нам оставалось либо вообще отказаться от нашего замысла, либо приступить к систематической его подготовке. Переход по густонаселенной территории Индии был нереален, он требовал наличия крупной суммы денег и прекрасного знания английского. Ни тем ни другим я не обладал. Зато мысль о Гималаях не покидала меня. Даже если мои планы не осуществятся, рассуждал я, глоток свободы в высоких горах того стоит.


Поэтому я приступил к ускоренному изучению хинди, тибетского и японского, штудируя в библиотеке различные произведения о путешествиях по Азии. Особое внимание я уделял тем книгам, где описывались места, по которым мог пройти мой возможный маршрут. Я делал выписки из подобных книг и копировал наиболее важные карты. У Питера Ауфшнайтера, моего солагерника в Дехра-Дун, имелись собственные книги об экспедициях в Азию, снабженные картами. Он тщательно прорабатывал их и отдавал все свои заметки и наброски мне. Я делал с них по две копии: одну – чтобы взять с собой во время побега, а вторую про запас, на случай потери оригинала.


С учетом трудностей планируемого пути мне также важно было сохранить хорошую спортивную форму. Поэтому каждый день я часами тренировался на открытом воздухе независимо от погоды, а ночью, притаившись в темноте, изучал привычки охранников.


Меня очень беспокоило почти полное отсутствие денег. Хотя я продал все, без чего мог обойтись, моих сбережений не хватило бы на приобретение необходимых для жизни в Тибете вещей, а тем более – на взятки и подарки азиатским чиновникам. И все же я систематически работал над своими планами. Некоторые друзья помогали мне, хотя сами не намеревались бежать.


Сначала я планировал бежать в одиночку, чтобы не связываться с компаньоном, что могло снизить мои шансы на успех. Но однажды мой друг Рольф Мэйджнер сообщил мне, что один итальянский генерал вынашивает аналогичные планы. Я уже слышал об этом человеке. Поэтому однажды ночью мы с Мэйджнером пробрались сквозь проволочное заграждение в соседнее крыло, где жили сорок итальянских генералов. Моего будущего компаньона звали Марчезе. Он был типичный итальянец: немного за сорок, стройная фигура, приятное обращение и весьма приличная одежда. Его крепкое телосложение произвело на меня особое впечатление. С самого начала мы испытывали трудности в общении. Он не говорил по-немецки, я – по-итальянски, оба знали лишь несколько английских слов. Но с помощью нашего товарища мы объяснялись на ломаном французском. Марчезе рассказал мне о войне в Абиссинии и своей прошлой попытке бежать из лагеря.


К счастью, он получал оклад английского генерала, и деньги для него не составляли проблемы. Он мог приобрести для нашего побега вещи, о которых я сам не смел и мечтать. Что ему было нужно, так это партнер, знакомый с Гималаями, поэтому мы довольно быстро заключили союз, в котором я отвечал за все планирование, а он – за деньги и снаряжение.


Несколько раз в неделю я ползком пробирался к нему, чтобы обсудить детали, и за это время стал специалистом по преодолению проволочных заграждений. Естественно, существовало несколько вариантов побега, но я был склонен остановиться на одном. Дело в том, что на всем протяжении внешнего ограждения лагеря через каждые восемьдесят ярдов были построены навесы с остроконечными, покрытыми соломой крышами, где охранники спасались от тропического солнца. Если б нам удалось перебраться через одну из этих крыш, мы бы преодолели сразу два ряда колючей проволоки.


В мае 1943 года наши приготовления были завершены. Деньги, провиант, компасы, часы, ботинки и маленькие альпинистские палатки – всем запаслись.


Однажды ночью мы решили сделать попытку. Как обычно, я прополз под заграждениями в крыло Марчезе. Там меня ждала лестница, которую нам удалось утащить и спрятать во время небольшого пожара в лагере. Мы прислонили ее к стене хижины и затаились в темноте. Приближалась полночь, и через десять минут должна была состояться смена караула. Часовые готовились сдать вахту и медленно прохаживались взад-вперед. Через несколько минут они достигли места, достаточно отдаленного от нас, но как раз в это мгновение над чайной плантацией поднялась луна.


Момент настал. Сейчас или никогда!


Оба часовых отошли на максимальное расстояние. Я поднялся с корточек и поспешил к заграждению с лестницей в руках. Приставив ее к изгороди, я быстро поднялся и перерезал проволоку, которая преграждала доступ к соломенной крыше. С помощью длинной рогатины Марчезе отодвинул проволоку в сторону, что позволило мне забраться на крышу. Мы договорились, что итальянец незамедлительно последует за мной, когда я раздвину проволоку руками. Но он замешкался на несколько ужасных секунд. Ему показалось, что уже поздно и охранники возвращаются. И в самом деле, послышались их шаги. Не оставив Марчезе времени на сомнения, я подхватил его под руки и затащил на крышу. Он перебрался через нее и тяжело плюхнулся по другую сторону навеса. Перед нами открывался путь к свободе.


Однако мы наделали достаточно шума. Охрана переполошилась и открыла стрельбу. Но когда их выстрелы разорвали тишину ночи, мы уже скрылись в джунглях.


Марчезе, демонстрируя свой южный темперамент, первым делом обнял и расцеловал меня, хотя момент мало подходил для выражения бурной радости. В небо взмывали осветительные ракеты, кругом раздавались свистки, свидетельствовавшие о том, что погоня идет за нами по пятам. Спасая свои жизни, мы бежали изо всех сил, пользуясь кратчайшим путем, который я тщательно изучил во время своих отлучек из лагеря. Погоня отстала…


Мы не выходили на дороги и огибали немногочисленные деревни, которые встречались на нашем пути. Сначала наши мешки казались легкими, но постепенно становились все тяжелее. Однажды, завидев нас, жители какой-то деревни забили в барабаны. Мы сразу догадались, что они подняли тревогу. Это была одна из тех трудностей нашего побега, которую любому представителю белой расы даже трудно себе представить. В Азии каждый сахиб всегда путешествует в сопровождении слуг и никогда ничего не несет сам. Что же могли подумать местные сельчане, завидя двух тяжело нагруженных европейцев, идущих пешком по сельской местности!


Тогда мы решили продвигаться ночью, зная, что индусы избегают бродить по джунглям в темноте, боясь диких животных. Нас самих перспектива встречи с хищниками не очень прельщала, так как в лагере мы часто читали газетные сообщения о зверях -людоедах – тиграх и леопардах.


На рассвете мы спрятались в вади (высохшем русле реки) и просидели там до темноты; спали и ели, изнывая от изнуряющей жары. За все это время мы видели лишь одного человека, пасущего коров. К счастью, он нас не заметил. Особен-4ю мы страдали от жажды: у каждого из нас было только по одной бутылке воды, которую нужно было растянуть на весь день. Неудивительно, что к вечеру мы с трудом владели собой: хотелось поскорее возобновить путь, а ночь казалась слишком недолгой, чтобы покрыть значительное расстояние. Нам предстояло найти самую короткую дорогу через Гималаи в Тибет, а это означало несколько недель изнурительной ходьбы, пока мы не сможем почувствовать себя в безопасности.


На следующий вечер после побега мы перевалили через первую гору. На вершине немного передохнули. В трех тысячах футов под нами лагерь для военнопленных мигал своими бесчисленными огоньками. В одиннадцать часов все огоньки разом погасли, и только прожекторы, расположенные вокруг лагеря, давали представление о его огромных размерах.


Тогда впервые в жизни я понял, что такое свобода. Нас распирало от радости, и мы с сочувствием вспоминали о двух тысячах пленных, вынужденных жить там, за колючей проволокой.


Однако времени для раздумий было мало. Нам предстояло найти дорогу в долину Джумна, о которой мы практически ничего не знали. В одной из небольших долин на нашем пути встретилась расщелина, настолько узкая, что мы не могли в нее протиснуться. Пришлось ждать до утра. Окрестные места выглядели настолько заброшенными и уединенными, что я без опаски использовал предоставившуюся возможность, чтобы покрасить свои белобрысые волосы и бороду в черный цвет. Я также смазал лицо и руки смесью перманганата, коричневой краски и жира, чтобы придать им темный оттенок. После этого я отдаленно стал походить на индуса. Это могло помочь, если в трудную минуту нам придется утверждать, что мы совершаем паломничество к святому Гангу. Что же касается моего спутника, то он был достаточно смугл и на расстоянии мог сойти за местного жителя. Естественно, мы рас считывали избежать более тщательного обследования.


Мы тронулись в путь еще до темноты и вскоре пожалели об этом. Проходя по склону, мы натолкнулись на нескольких крестьян, которые сеяли рис. Стоя наполовину раздетыми в мутной воде, они удивленно глазели на двух мужчин с тяжелыми мешками на спине. Крестьяне показывали пальцами на вершину холма, где виднелась деревня, видимо пытаясь нам сказать, что там находится единственный выход из ущелья. Во избежание ненужных вопросов мы сразу повернули в указанную сторону и через несколько часов бесконечных подъемов и спусков вышли наконец к реке Джумна.


Между тем наступила ночь. Мы планировали пройти по берегу этой реки до ее слияния с одним из притоков, Агларом, а затем проследовать вдоль него до самого водораздела. Оттуда оставалось недалеко до Ганга, который должен был привести нас к Гималайской гряде. Большая часть нашего пути пролегала по пустынной местности. Лишь несколько раз мы встречали у реки тропинки, протоптанные рыбаками. В то утро Марчезе чувствовал себя очень усталым. Я приготовил для него хлопья с водой и сахаром и уговорил хоть немного поесть. К сожалению, участок, где мы устроили привал, мало подходил для стоянки. Кругом ккшели большие муравьи, они кусались, глубоко вгрызаясь в кожу, и не давали спать. Казалось, что этот день никогда не закончится.


К вечеру нетерпение моего товарища усилилось, и мне показалось, что он почувствовал себя лучше. Марчезе тоже был уверен, что до следующей ночи его недомогание пройдет, однако вскоре после полуночи совсем сдал. Он не был готов к таким неимоверным физическим нагрузкам, ка кие приходилось испытывать сейчас нам. И здесь, слава богу, пригодились мои упорные тренировки и закалка. Зачастую мне приходилось нести поклажу моего товарища, привязав ее поверх своего рюкзака. Следует заметить, что мы обмотали свои рюкзаки индийскими джутовыми мешками, дабы не вызывать подозрений.


Последующие две ночи мы шли вверх по течению Аглара. Нам часто приходилось брести по воде, если путь по берегу преграждали джунгли или валуны. Однажды, когда мы отдыхали на берегу между двух скал, несколько рыбаков проплыли мимо, но нас не заметили. В другой раз, когда нам не удалось избежать встречи с рыбаками, мы попросили их на ломаном хинди продать немного форели. Похоже, наш вид был достаточно жалок, и рыбаки не просто дали, а даже приготовили нам рыбу, беспрестанно болтая и покуривая свои маленькие индийские сигареты, совершенно непригодные для европейцев. Марче-зе (который до нашего побега был заядлым курильщиком) не сдержался и попросил закурить, но после пары затяжек потерял сознание и упал как подкошенный. К счастью, он быстро оправился, и мы смогли продолжить путь.


Позже мы повстречали несколько крестьян, которые несли масло в город. К этому времени мы чувствовали себя более уверенно и попросили продать немного нам. Один из них согласился. Однако, когда он стал перекладывать из своего горшка в наши почти растаявшее масло своими черными, грязными руками, нас чуть не стошнило от отвращения.


Наконец долина расширилась. Мы шли мимо рисовых и кукурузных полей. Найти хорошее убежище на день становилось все труднее. Однажды утром нас нашли крестьяне, и, пока они задавали нам множество нескромных вопросов, мы собрали свои пожитки и поспешили уйти. Не успели мы найти себе новое укромное местечко, как повстречали еще восемь человек. Они кричали и требовали, чтобы мы остановились. Казалось, на этот раз удача от нас отвернулась. Посыпались бесчисленные вопросы, но я на все давал лишь один ответ: мы паломники из отдаленной провинции. Как ни удивительно, мы прошли это испытание, и через некоторое время нас отпустили. С трудом верилось, что нам все же удалось от них отделаться. Даже пройдя значительное расстояние, мы никак не могли успокоиться – нам все чудились за спиной шаги преследователей.


Похоже, в тот день над нами висело какое-то проклятие, и кругом нас ожидали одни неприятности. В конце концов мы пришли к печальному выводу, что, миновав водораздел, мы все еще не покинули долины Джумны, а это означало отставание от намеченного срока на пару дней.


Нам снова пришлось карабкаться в гору, и вскоре мы оказались в густом лесу рододендронов, настолько безлюдном, что мы уже понадеялись хорошенько выспаться в течение дня. Однако неожиданно появилось стадо коров, и нам пришлось передвинуть свой лагерь дальше, чтобы никто не мешал нашему дневному отдыху.


В последующие ночи наш путь пролегал по сравнительно малонаселенной местности. На свое несчастье, мы довольно скоро поняли причину отсутствия людей. Здесь практически не было воды. Жажда настолько измучила нас, что один раз я совершил непростительную ошибку, которая могла бы иметь ужасные последствия. Встретив на пути небольшой пруд, я тут же бросился в него и, не приняв никаких мер предосторожности, стал пить воду большими глотками. Результаты были печальными. Оказалось, что это один из тех прудов, куда водные буйволы обычно прячутся от жары, и там больше грязи, чем воды. За надрывным кашлем последовала рвота, и прошло немало времени, прежде чем я оправился от своего купания.


После этого происшествия жажда стала настолько невыносимой, что мы были уже не в состоянии продолжать путь и легли отдыхать, хотя до рассвета было еще далеко. Когда настало утро, я взобрался на крутой склон в поисках воды и нашел ее. Последующие трое суток мы чувствовали себя немного лучше. Наш путь пролегал по сухому пихтовому безлюдному лесу. Индусы встречались довольно редко, и мы не боялись быть обнаруженными.


На двенадцатый день нашего путешествия мы наконец достигли берега Ганга. Самый набожный индус, наверное, не радовался бы так при виде священных вод этой реки! Теперь мы могли следовать по Дороге паломников до истоков Ганга, а это намного упрощало задачу, или нам просто хотелось в это верить. Наша система ночных переходов и дневного отдыха до сих пор вполне себя оправдывала, и мы решили не рисковать и дальше придерживаться ее.


Но возникала еще одна проблема: продукты у нас практически закончились. От бедного Марчезе остались кожа да кости, хотя он и не сдавался. К счастью, я чувствовал себя довольно сносна и еще имел достаточный запас сил.


Все свои надежды мы возлагали на чайные и продуктовые магазины, которые встречались повсюду вдоль Дороги паломников. Некоторые из них работали до поздней ночи. Их легко можно было узнать по слабому мерцанию масляных ламп. Подправив свой грим, я вошел в первый же из встреченных нами магазинов, откуда меня тут же выставили с криками и оскорблениями. Они явно приняли меня за вора. Этот печальный опыт в некоторой степени все же обрадовал меня – мой вид был достаточно убедительным.


Дойдя до следующего магазина, я вошел туда, держа деньги в руках нарочито открыто. Это произвело хорошее впечатление. Тогда я сказал продавцу, что мне нужно купить продукты на десять человек, чтобы он правильно отреагировал на покупку сорока фунтов еды, сахара и лука.


Продавцы с большим интересом изучали мои бумажные деньги, чем меня самого, поэтому через некоторое время я покинул магазин, неся тяжелый куль с продуктами. Следующий день был удачный. Наконец мы имели достаточно еды, и Дорога паломников после долгой ходьбы по пересеченной местности казалась нам гладким проспектом.


Однако наша радость была недолгой. На следующем привале к нам подошли мужчины, собиравшие дрова для очага. Они увидели Марчезе, который из-за жары лежал полураздетый. Он настолько исхудал, что можно было сосчитать ребра, и казался действительно больным. Естественно, мы выглядели подозрительно, так как не пользовались обычными придорожными закусочными для паломников. Индусы пригласили нас в свою хижину на ферме, но мы отказались пойти с ними, объяснив это плохим состоянием здоровья Марчезе. Тогда они ушли, но скоро вернулись. Стало ясно, что они заподозрили в нас беглецов, поскольку попытались шантажировать, утверждая, что один англичанин с восемью солдатами ищет в округе пару беглых заключенных и посулил местным жителям вознаграждение за любую информацию, которую они смогут ему предоставить. Они обещали скрыть встречу с нами, если мы дадим им денег. Но я придерживался своей легенды, будто бы я доктор из Кашмира, в подтверждение чему демонстрировал мой медицинский саквояж.


Индусы снова покинули нас благодаря то ли вполне натуральным стонам Марчезе, то ли моей актерской игре. Следующую ночь мы провели в постоянном страхе, ожидая возвращения крестьян вместе с официальным представителем власти. Но нас больше никто не беспокоил.


При таком положении вещей нам с трудом удавалось восстановить свои силы днем. Фактически днем мы находились в большем напряжении, чем ночью, – не в физическом, а в постоянном нервном напряжении. К середине дня наши бутылки с водой обычно пустели, и казалось, что день никогда не закончится. Каждый вечер Марчезе героически шел вперед и, несмотря на изнеможение, продолжал идти до полуночи. После этого ему нужно было поспать пару часов, чтобы преодолеть еще один отрезок пути. К утру мы разбивали лагерь и наблюдали из своего убежища за дорогой, по которой нескончаемым потоком шли паломники. Несмотря на их довольно странное облачение, мы завидовали им. Счастливчики! У них не было причин скрываться от кого-либо. В лагере мы слышали, что в летние месяцы этим путем проходит около шестидесяти тысяч человек, и теперь лично убедились в этом.


Следующий переход был довольно длинным, но уже к полуночи мы добрались до священного города Уттар-Каши. Вскоре мы затерялись в его узких.улочках. Марчезе присел в темном уголке вместе с нашей поклажей, а я отправился в одиночку искать, куда нам идти дальше. Через открытые двери храмов можно было видеть лампады, горевшие перед пучеглазыми идолами. Время от времени я прятался в тени, чтобы не быть замеченным монахами, переходящими из храма в храм. Мне потребовалось не меньше часа, чтобы снова найти Дорогу паломников, продолжение которой находилось на другой стороне города. Из множества прочитанных мной туристических книг я знал: теперь нам предстоит пересечь так называемую «внутреннюю границу». Эта линия проходит параллельно настоящей границе на расстоянии примерно 60 – 120 миль. Всем путешествующим по этой территории, за исключением местных жителей, необходимо иметь при себе пропуск. А поскольку у нас его не было, требовалось с особенной тщательностью обходить полицейские посты и патрули.


Мы шли вверх по склонам долины, становившейся все более и более безлюдной. Днем мы без труда находили подходящее убежище, и я мог часто покидать его в поисках воды. Однажды я даже разложил небольшой костер и приготовил кашу – это была наша первая горячая пища за две недели.


Мы уже поднялись на высоту почти в 7000 футов и ночью часто встречали становища бхутия, тибетских торговцев, которые в летнее время ведут свои дела в Южном Тибете, а зимой возвращаются в Индию. В жаркий сезон многие из них живут в небольших деревушках, расположенных на высоте более 10 000 футов, и выращивают ячмень. Весьма неприятной особенностью этих деревушек были сильные и злые тибетские собаки, лохматые и низкорослые, с которыми мы повстречались впервые.


Однажды ночью мы достигли одной из таких деревень, обитаемых только летом. Деревня выглядела довольно уютно, крыши лачуг покрывали дранка и камни. Однако за деревней нас поджидал неприятный сюрприз в виде быстрого ручья, вышедшего из берегов и превратившего всю округу в болото. Перейти его не представлялось возможным. В конце концов мы оставили тщетные попытки найти переправу и решили дождаться дня, чтобы понаблюдать за окрестностями из своего укрытия. Нам не верилось, что Дорога паломников могла закончиться на этом самом месте. На следующее утро мы с удивлением наблюдали за группой паломников, перешедших ручей именно там, где мы не сумели. К сожалению, деревья помешали нам толком рассмотреть, как переправлялись индусы. А несколько позже произошло еще одно удивительное событие – новые группы паломников больше не появлялись. На следующий вечер мы снова попробовали перейти ручей в том же месте и снова потерпели неудачу. Наконец меня осенило: перед нами бежал поток, питающийся талой водой с горных вершин. С полудня и до позднего вечера уровень воды был самый высокий, а ранним утром вода спадала.


И я оказался прав. Когда с первыми лучами солнца мы приблизились к ручью, то обнаружили примитивный мост, сложенный из полузатопленных бревен. Стараясь не потерять равновесия, мы перешли на другой берег. К сожалению, нам пришлось преодолевать таким хитроумным способом еще не один и не два ручья. Когда я уже пересек последний из них, Марчезе, шедший сзади, поскользнулся и упал в воду, но, к счастью, на бревна, иначе его унесло бы потоком. Промокший до нитки и измотанный, он наотрез отказывался двигаться дальше. Я просил его дойти хотя бы до укрытия, но он расстелил свои мокрые вещи для просушки и начал разжигать костер. Тогда я впервые пожалел, что не прислушался к многократным просьбам Марчезе бросить его и продолжать путь самостоятельно.


В пылу спора мы не заметили появившегося возле пас индуса, который, увидев разложенные кругом различные предметы явно европейского происхождения, начал задавать вопросы. Только тогда Марчезе понял, какая опасность нам угрожала. Он быстро собрал свои вещи, но мы не успели пройти и пары шагов: нас остановил другой индус благородного вида, возглавлявший шеренгу из десяти солдат. На отличном английском языке он потребовал предъявить пропуска. Притворившись, что ничего не понимаем, мы стали доказывать, что совершаем паломничество из Кашмира. Индус на секунду задумался над нашими словами и затем предложил решение, положившее конец всем нашим надеждам на спасение. По его словам, в соседнем доме остановились два кашмирца, и, если они нас поймут, мы сможем продолжить свой путь. Какой же злой рок принес сюда двух кашмирцев именно сейчас? Ведь именно кашмирцы появлялись здесь крайне редко.


Те двое, о которых шла речь, оказались вызванными из Кашмира экспертами по борьбе с последствиями наводнений. Когда мы предстали перед ними, то поняли, что момент нашего разоблачения настал. Как мы и договорились поступать в таких случаях, я заговорил с Марчезе по-французски. Наш индус тут же встрял в разговор, тоже по-французски, и приказал нам открыть свои мешки. Когда он увидел мою англо-тибетскую грамматику, то предложил нам сразу же признаться, кто мы такие. Ничего не оставалось, как выполнить его требование. Но свою национальность мы не назвали.


Вскоре после этого мы уже сидели в уютной комнате и пили чай, чувствуя, однако, горькое разочарование: ведь нас поймали на восемнадцатый день путешествия.


Допрашивал нас сам начальник Департамента лесного хозяйства штата Техри-Гархвал. Он изучал лесоводство в английских, немецких и французских школах и хорошо знал все три языка. Чиновник приехал в этот район с инспекцией последствий наводнения, самого страшного в этих местах за последние сто лет. Улыбнувшись, он выразил сожаление по поводу его личного присутствия здесь, добавив, что обязан выполнить свои функции, раз уж нас к нему привели.


Сегодня, когда я думаю об обстоятельствах, которые привели к нашему задержанию, мне кажется, что оно было неизбежно, что мы стали жертвами чего-то большего, чем просто неудача. И все же я ни на минуту не сомневался: мне снова удастся бежать. Однако Марчезе, до предела истощенный, оставил все надежды на повторный побег. Мой товарищ охотно отдал мне большую часть своих денег, зная, что у меня их почти нет. Воспользовавшись вынужденным отдыхом, я налег на еду, поскольку за последние несколько дней мы почти ничего не ели. Повар инспектора лесничества постоянно нас подкармливал. Половину еды я прятал в свой рюкзак. Ранним вечером мы заявили, что очень устали и хотим спать. Нашу спальню заперли снаружи, а лесовод поставил свою кровать на веранде под нашим окном, чтобы мы не могли через него убежать. Но когда он ненадолго отлучился, мы с Марчезе воспользовались случаем и устроили показную ссору. Марчезе исполнял две роли одновременно, выкрикивая оскорбления то громким, то тихим голосом, а я в это время схватил свой рюкзак, выпрыгнул в окно на кровать эксперта и побежал к концу веранды. Было уже темно. Подождав несколько секунд, пока часовые скрылись за углом дома, я спрыгнул вниз с двенадцатифутовой высоты. Почти без шума упав на мягкую землю, я вскочил, перебрался через окружавшую сад стену и скрылся во мраке леса.


Я снова был свободен!


Все было спокойно. Несмотря на страх, я не мог сдержать смеха при мысли, что Марчезе в соответствии с нашим планом все еще продолжает ругать меня, а эксперт лесного хозяйства продолжает караулить нас в своей кровати под окном.


Однако следовало торопиться. Я побежал. Но в спешке не заметил отары овец. Не успел я опомниться, как оказался среди них и сторожевая собака схватила меня сзади за штаны и не отставала, пока не оторвала кусок материи. В ужасе я рванулся в сторону, но тут же сообразил: выбранная мной дорога слишком крута. Пришлось вернуться, обойти отару стороной и выбрать другую дорогу. Вскоре после полуночи я обнаружил, что снова ошибся. И снова мне пришлось возвращаться на несколько миль назад, задыхаясь от спешки. Эти тщетные метания отняли у меня четыре часа, а рассвет уже приближался. За очередным поворотом я увидел медведя примерно в двадцати ярдах от себя. К счастью, он прошаркал прочь, не обращая на меня никакого внимания.


На рассвете я снова спрятался, хотя вокруг не было никаких признаков чьего-нибудь присутствия. Для пересечения тибетской границы мне предстояло сперва дойти до деревни, по другую сторону которой лежала свобода. Я шел без остановки всю следующую ночь и уже начал удивляться, куда подевалась пресловутая деревня. Судя по моим записям, она располагалась на противоположном берегу реки, через которую был перекинут мост. Я уж подумал, что прошел мимо, но успокоился, подумав: не заметить деревню невозможно. И беззаботно продолжил свой путь, хотя уже рассвело.


Это было моей ошибкой. Миновав пирамиду больших валунов, я оказался прямо у хижин; перед ними стояла толпа яростно жестикулирующих людей. Ночью я дважды сбивался с пути, и мои преследователи воспользовались шансом меня опередить. Мне приказали сдаться, после чего отвели в дом и предложили прохладный напиток.


Здесь я впервые встретил тибетских кочевников, пригоняющих в Индию своих овец, привозящих соль и возвращающихся домой нагруженными ячменем. Меня угостили тибетским масляным чаем с цампой, основным продуктом питания этих людей; я впоследствии им питался несколько лет, но на первое знакомство с данным «лакомством» мой желудок отреагировал весьма отрицательно.


Я провел в этой деревне под названием Неланг двое суток, потихоньку вынашивая идею следующего побега. Однако я был слишком измотан физически и подавлен морально, чтобы незамедлительно воплотить ее в реальность.


Обратный путь по сравнению с моими последними приключениями был сплошным удовольствием. Мне не пришлось нести поклажу. За мной хорошо присматривали. Встретил я и Марчезе, жившего в качестве гостя в личном бунгало специалиста по лесному хозяйству. Мне тоже предложили остаться. И каково же было мое удивление, когда спустя несколько дней к нам привели еще двух сбежавших из нашего лагеря военнопленных: Питера Ауфшнайтера, моего соратника по экспедиции в Нанга-Парбат, и некого отца Ка-ленберга. Между тем я опять стал строить планы побега. Мне удалось подружился с охранником-индусом, готовившим для нас еду; он внушал мне доверие. Я передал ему свои карты, компас и деньги, ибо знал: меня обыщут перед отправкой назад в лагерь. Я сказал индусу, что вернусь снова следующей весной и заберу у него вещи. Он торжественно обещал ожидать меня в мае.


Марчезе был все еще слаб и не мог идти, поэтому его посадили на лошадь. Впереди нас ожидала еще одна приятная задержка. Махараджа Техри-Гарвала устроил нам довольно радушный прием. После чего мы снова оказались за колючей проволокой.


Побег оставил заметный след на моей внешности. Когда на обратном пути я мылся в теплом ручье, мои волосы стали выпадать клоками. Оказалось, что краска, с помощью которой я гримировался под индуса, была ядовитой.


После столь неожиданного облысения, а также после всех перенесенных мною испытаний друзья по лагерю с трудом меня узнали.


Глава 2. ПОБЕГ


«Вы совершили дерзкий побег. Сожалею, но я обязан принять соответствующие меры», – сказал английский полковник после нашего возвращения в лагерь. Тридцать восемь дней я наслаждался свободой и сейчас должен был отбыть двадцать восемь дней одиночного заключения – обычного наказания в подобных случаях. Однако англичанин оценил нашу отчаянную попытку со спортивной точки зрения и поэтому обошелся со мной более мягко. Когда я отбыл наказание, мне сообщили, что Марчезе постигла та же участь, но в другом конце лагеря. Позже у нас была возможность обсудить все наши приключения. Марчезе пообещал помочь мне в моей следующей попытке вырваться на свободу, однако сам бежать отказался. Не теряя времени, я тут же приступил к изготовлению новых карт и анализу всех своих предыдущих неудач. Я чувствовал, что моя следующая попытка увенчается успехом, но на сей раз я должен уходить один.


Занятый сборами, я не заметил, как прошла зима, и, когда приблизился следующий «сезон побегов», я уже был в полной готовности. Теперь я намеревался бежать раньше, чтобы миновать деревню Неланг до того, как в нее вернутся жители. Не рассчитывая на то, что мой знакомый индус вернет мои вещи, я снова запасся всем необходимым. Трогательным свидетельством дружеского отношения стала та щедрость, с которой мои товарищи, сами будучи в стесненных обстоятельствах, тратили значительные деньги на мое снаряжение.


Я был далеко не единственным военнопленным, планировавшим вырваться на свободу. Два моих лучших друга, Рольф Мэйджнер и Хайнц фон Хейв, тоже готовили побег. Оба они свободно говорили по-английски и намеревались пробраться через индийскую территорию к бирманскому фронту. Фон Хейв два года назад уже предпринял попытку побега и почти добрался до Бирмы, но был схвачен практически у самой границы. Как я слышал, еще трое или четверо пленных готовились к побегу. В конце концов мы собрались все семеро и договорились бежать одновременно, так как череда отдельных попыток могла повысить бдительность часовых и затруднить усилия тех, кто шел последними. В случае успеха совместного предприятия уже за пределами лагеря каждый волен был следовать своим собственным путем. Питер Ауфш-найтер, компаньоном которого на этот раз был Бруно Трейпель из Зальцбурга, и два парня из Берлина, Ханц Копп и Саттлер, намеревались бежать в Тибет, как и я.


Дату побега мы назначили на 29 апреля 1944 года. Мы планировали выдать себя за группу по ремонту проволочных заграждений. Белые муравьи беспрестанно подтачивали многочисленные столбы, поддерживающие проволоку, и их приходилось постоянно обновлять. Каждая ремонтная бригада состояла из индусов, работавших под присмотром англичанина.


В назначенное время мы встретились в маленькой хижине поблизости от одного из наименее охраняемых коридоров из колючей проволоки. Здесь лагерные специалисты по макияжу вмиг преобразили нас в индусов. У фон Хейва и Мэйджнера имелась форма английских офицеров. Нам, «индусам», побрили головы и надели тюрбаны. Несмотря на всю серьезность ситуации, мы не могли сдержать смех, глядя друг на друга…


Операция началась. Двое принесли лестницу, припрятанную прошлой ночью на неохраняемом участке проволочных заграждений. Заранее припасенный большой моток проволоки мы повесили на столб. А наши пожитки укрыли под своими белыми робами и в тюках, не выглядевших подозрительно: индусы всегда носят с собой подобные тюки. Двое наших «британских офицеров» тоже смотрелись довольно реалистично: держа под мышкой свертки голубых чертежей, они надменно помахивали тросточками. Мы проделали лаз в заграждении, через который один за другим проникли в неохраняемый проход, разделявший различные секции


лагеря. Отсюда до главных ворот было примерно триста ярдов. Никто не обращал на нас внимания, и мы остановились лишь раз, когда старший сержант проезжал через главные ворота на велосипеде. Наши «офицеры» выбрали именно этот момент, чтобы более детально проинспектировать проволочные заграждения. Когда мы выходили через главные ворота, охрана и глазом не моргнула. Мы с удовольствием наблюдали, как ничего не подозревавшие стражи отдавали честь. Седьмой участник нашего предприятия, Саттлер, покинул свою хижину с опозданием и немного отстал. Но когда он, с черным лицом, энергично размахивая ведром со смолой, шел мимо часовых, его пропустили без звука, и он догнал нас уже за воротами лагеря.


Едва скрывшись с глаз охраны, мы разбежались по кустам и поспешили избавиться от своих нарядов. Под индусскими робами у нас были хаки, наша обычная одежда на выход. Мы быстро распрощались. Фон Хейв, Мэйджнер и я пробежали вместе несколько миль, но затем разошлись. Я последовал по прежнему своему пути с максимальной скоростью, стараясь поскорее оказаться как можно дальше от лагеря. Чтобы больше не рисковать, я совершенно твердо решил идти только ночью и отдыхать днем.


В первую ночь я, наверное, раз сорок переходил Аглар вброд. Однако, когда наступило утро, я лежал именно в том месте, до которого в прошлом году добирался целых четыре дня. Наслаждаясь свободой, я чувствовал удовлетворение достигнутым, хотя весь был покрыт синяками и царапинами и за одну ночь стоптал подошвы новых теннисных тапочек.


Свой первый дневной лагерь я разбил между двух валунов на берегу реки, но не успел еще распаковать вещи, как появилась стая обезьян.


Они заметили меня и стали бросать в меня комками земли. Отвлекшись на поднятый ими шум, я не заметил толпу из тридцати индусов, бежавших к берегу, и обратил иа них внимание только тогда, когда они приблизились к моему убежищу на опасное расстояние. До сих пор не знаю, были ли это рыбаки или погоня. Но они меня не заметили, хотя пробежали всего в нескольких ярдах. Вздохнув с облегчением, я оставался настороже в своем убежище до самого вечера и не шевелился, пока не стемнело. Всю ночь я шел вдоль Аглара и покрыл большое расстояние/Следующий привал прошел спокойно, и мне удалось выспаться. Вечером я чувствовал волнение и решил разбить лагерь пораньше. Но мне не повезло: я наткнулся на индуску у родника. От испуга она закричала, бросила сосуд с водой и побежала в сторону близлежащих домов. Я испугался не меньше и бросился прочь с тропинки по направлению к оврагу, где мне пришлось карабкаться по крутому склону. Хотя я знал, что двигаюсь в правильном направлении, это неприятное приключение задержало меня на несколько часов. Мне пришлось взбираться на Наг-Тиббу, гору высотой в 10 000 футов, верхняя часть которой полностью необитаема и густо поросла лесом.


В сумраке рассвета мне повстречался леопард. Сердце ушло в пятки: единственным моим оружием был привязанный к бамбуковой палке длинный нож, который лагерный кузнец изготовил специально для меня. Леопард сидел на толстом суку примерно в пятнадцати футах над землей, готовый к прыжку. Мысли стремительно проносились у меня в голове: я лихорадочно искал план спасения. Но не находил. И тогда, скрыв свой страх, я внешне спокойно продолжил путь. Ничего не произошло, но еще долго по моей спине ползали мурашки.


До сих пор я шел по хребту Наг-Тибба, но теперь снова выбрался на дорогу. Совсем немного оставалось до того места, где меня ждал еще один сюрприз. Посередине тропинки лежали несколько человек… и храпели! Ими оказались Питер Ауфшнайтер и три его товарища. Я разбудил их, и мы все вместе нашли себе более удобное убежище, где долго рассказывали друг другу, как мы оказались на этой тропе. Все мы были в прекрасной форме и не сомневались, что нам удастся добраться до Тибета. Проведя день в компании друзей, я с трудом заставил себя вечером продолжить путь в одиночку, но остался верен своему решению. Той же ночью я достиг Ганга. Прошло всего пять дней с момента моего побега.


В священном городе Уттар-Каши, о котором я уже рассказывал, за мной неожиданно погнались двое мужчин. Я побежал по полям в сторону Ганга и спрятался там среди огромных валунов. Погоня отстала, но лишь спустя много времени я отважился выйти на яркий лунный свет.


Теперь мне было приятно следовать уже знакомым путем. Быстрое продвижение вперед радовало меня, и я не чувствовал тяжести своей ноши. Мои натертые за ночь ноги днем легко заживали. Часто мне удавалось проспать десять часов подряд.


Наконец я достиг фермы моего индийского друга, которому в прошлом году доверил свои деньги и вещи. Был уже май, а мы договорились с ним, что в этот месяц он будет ждать меня каждую полночь. Я специально не направился прямиком к его дому и перед тем, как предпринять что-нибудь, надежно спрятал свой рюкзак: предательство здесь считалось обычным делом. Луна вовсю сияла над фермой, и я, спрятавшись в темной конюшне, дважды тихо позвал своего приятеля по имени. Дверь распахнулась, из нее выбежал мой друг и, бросившись на землю, стал целовать мои ноги. По его щекам текли слезы радости. Он провел меня в помещение, расположенное рядом с домом. Там индус зажег сосновую лучину и открыл деревянный сундук. Внутри находились мои вещи, аккуратно завернутые в хлопковые мешки. Глубоко тронутый верностью друга, я все распаковал и предложил ему вознаграждение. Можете себе представить, как я наслаждался едой, которой он меня угощал! Я попросил его раздобыть мне к следующей ночи продукты и шерстяное одеяло. Он пообещал выполнить мою просьбу и вдобавок подарил мне пару самотканых шерстяных кальсон и шарф.


Весь следующий день я проспал в соседнем лесу и вернулся только вечером, чтобы забрать свои вещи. Напоследок мой друг хорошо накормил меня и немного проводил. Несмотря на свою худобу, еле поспевая за мной, он все же предлагал помочь мне нести вещи. Вскоре я отправил его назад домой и после дружеского прощания вновь остался один.


Сразу же после полуночи мне повстречался медведь, стоявший посередине тропинки на задних ногах и рычавший. Быстротекущие воды Ганга плескались настолько громко, что зверь не услышал моего приближения. Направив свое примитивное копье в его сердце, я стал пятиться шаг за шагом, не спуская с медведя глаз. За первым же поворотом тропинки я спешно разжег костер и, держа горящую палку перед собой, смело направился навстречу своему противнику. Однако, миновав поворот, я увидел, что тропинка пуста и медведя нет. Позже тибетские крестьяне рассказывали мне: медведи агрессивны только днем, ночью они побаиваются атаковать.


После десяти дней перехода я наконец достиг деревни Неланг, где в прошлом году судьба нарушила все мои планы. На сей раз я пришел на месяц раньше, и деревня была еще необитаема. С какой же радостью я обнаружил там четырех своих друзей по лагерю, обогнавших меня, пока я гостил у индийца! Расположившись в незапертом доме, мы проспали всю ночь. К сожалению, у Саттлера начался приступ горной болезни. Он чувствовал себя совершенно разбитым и заявил, что дальше идти не в силах. Наш товарищ решил вернуться, но обещал при этом не сдаваться властям в течение двух дней – дать нам возможность уйти подальше.


Нам потребовалось еще семь долгих суток, чтобы наконец достичь дороги, являющейся границей между Индией и Тибетом. Виной опоздания была наша ошибка в расчетах. Покинув Тирпани, известный караванный центр, мы направились по самой восточной из трех долин, но в конце концов вынуждены были признать, что заблудились. Чтобы сориентироваться, Ауфшнай-теру и мне пришлось забраться на гору, с вершины которой, как мы и предполагали, нам удалось хорошо рассмотреть окрестности по другую ее сторону. Оттуда мы впервые увидели Тибет, но были слишком уставшими, чтобы любоваться открывшимися перед нами видами. Кроме того, на высоте в 18 000 футов нам не хватало кислорода. К сожалению, мы вынуждены были признать необходимость возвращения в Тирпани. Там выяснилось, что нужная нам тропа находится почти на расстоянии брошенного камня. Наша ошибка стоила нам трех дней и очень нас огорчила. Пришлось сократить норму еды, и мы сомневались хватит ли нам продовольствия до следующего обитаемого места.


От Тирпани мы постепенно поднимались вверх по зеленым пастбищам, через которые протекал один из маленьких притоков Ганга. Этот ручей, уже повстречавшийся нам неделю назад в виде оглушительно ревущего внизу долины потока, сейчас нежно журчал, извиваясь по поросшим травой лугам. Через несколько недель все вокруг покроется зеленью, и многочисленные места привалов, легко узнаваемые по закопченным кострами камням, расскажут нам о караванах, которые проходили здешними тропами летом из Индии в Тибет. Перед нами промчалось стадо горных баранов. Быстрые, словно серны, они вскоре скрылись из виду, так и не заметив нас. Господи, как наши желудки тосковали по баранине! Как хотелось отведать жаркого! Хоть раз наесться до отвала!


В начале тропы мы в последний раз разбили лагерь на территории Индии. Вместо сытного мясного обеда нам пришлось испечь на горячих камнях тощие блины из остатков муки, замешенной на воде. Было ужасно холодно, и единственным укрытием от ледяного горного ветра, насквозь продувающего долину, служила гряда камней.


И вот 17 мая 1944 года мы стояли на вершине Цангчокла. Судя по картам, она находилась на высоте 17 200 футов.


Теперь мы достигли границы Индии и Тибета, куда так долго стремились.


Здесь впервые мы почувствовали себя в безопасности. Англичане уже не могли нас арестовать, а поскольку наша страна не воевала с Тибетом, мы в душе надеялись на теплый прием его жителями.


На вершине тропы тут и там виднелись груды камней с молитвенными флагами, воздвигнутые набожными буддистами в честь своих богов. Было очень холодно, но мы устроили себе длительный отдых, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Мы почти не знали местного языка. У нас кончались деньги. Кроме того, мы изголодались, и поэтому следовало как можно скорее найти обитаемое место. Но насколько хватало глаз, нас окружали лишь горные вершины и безлюдные долины. На наших картах расположение деревень в этом районе обозначалось весьма приблизительно. Нашей конечной целью был японский фронт, находившийся за тысячи километров отсюда. Сперва нам предстояло выйти к священной горе Кайлас, а затем по реке Брахмапутра – в Восточный Тибет. Копп, побывавший в Тибете год назад, но выдворенный тогда из страны, считал наши карты достаточно точными.


Спустившись по крутому склону, мы вышли к руслу реки Опчу и в полдень устроили привал. Нависающие с обеих сторон скалы придавали долине вид каньона. Места были совершенно необитаемыми, и только деревянный столб свидетельствовал о нечастых визитах сюда людей. Другой конец долины представлял собой глинистый склон: по нему нам предстояло взбираться. Мы достигли плато лишь к вечеру и устроили привал на леденящем ветру. В последние несколько дней в качестве топлива мы могли использовать лишь ветки колючих кустов, росших на склонах. На плато же вообще не было растительности, поэтому нам пришлось усердно собирать сухой коровий помет.


К полудню следующего дня мы вышли к первой тибетской деревне Касапулинг, состоявшей всего из шести домов. Место казалось полностью заброшенным. Когда мы стучали в двери, оттуда не раздавалось ни звука. Оказалось,.все сельчане сажали ячмень на окрестных полях. Присев на корточки, они методично и неторопливо клали в землю каждое зернышко. Мы смотрели на них, наверное, с тем же чувством, с которым Колумб глядел на первых встреченных им индейцев. Как они нас примут, как друзей или как врагов? В данный момент крестьяне просто не обращали на нас никакого внимания. Мы слышали только крики старухи, похожей на колдунью. Она кричала не на нас, а на стаи диких голубей, пытавшихся поживиться свежепосаженными зернышками. До самого вечера тибетцы даже не взглянули на нас. Поэтому мы разбили лагерь возле одной из хижин и, когда на закате дня сельчане стали возвращаться с полей, попытались поторговаться с ними. Мы предлагали им деньги за одну овцу или козу, но они полностью игнорировали наше предложение. Поскольку у Тибета нет пограничных застав, все население приучено враждебно относиться к чужакам, а те тибетцы, которые что-либо продают иностранцам, строго наказываются. Мы просто умирали с голоду, и нам ничего другого не оставалось, как припугнуть их. Мы угрожали, что заберем одно из их животных силой, если они не согласятся нам его продать, а поскольку никто из нас четверых не выглядел слабаком, этот метод в конце концов сработал. Было уже темно, когда за беспардонно высокую цену они наконец предложили нам очень старую козу. Мы понимали – нас надувают, но согласились, дабы избежать ссоры с местным населением.


Разделав козу прямо в сарае, мы еще до полуночи впились зубами в полусырое мясо.


Следующий день мы отдыхали и рассматривали хижины. Они были каменные, с плоскими крышами, на которых сушилось топливо для очага. Позже мы узнали: местные тибетцы очень отличаются от живущих внутри страны. Интенсивный караванный обмен с Индией в летний период испортил обитателей пограничья. Эти грязные темнокожие люди с бегающими глазками полностью утеряли то радушие, которым славится их нация. Казалось, они поселились здесь, в этой пустынной местности, только ради наживы, стремясь заработать побольше денег продажей продуктов караванщикам. Шесть хижин на границе, как я потом убедился, являлись единственной деревней, где отсутствовали монахи.


На следующее утро мы без сожаления покинули негостеприимное село. Мы хорошо отдохнули, и врожденное берлинское остроумие Коппа, которое в последние несколько дней переживало кризис, заставило нас снова смеяться. Мы пересекли крестьянские поля и спустились в долину. Взбираясь вверх по противоположному склону на следующее плато, мы, как никогда, ощущали тяжесть своих рюкзаков. Наша физическая усталость объяснялась разочарованием, испытанным нами от первой встречи с Тибетом. Ведь нам пришлось провести ночь прямо на земле, в мрачной яме, едва укрывавшей нас от ветра.


С самого начала путешествия мы четко распределили обязанности между всеми членами группы. Принести воды, разжечь костер, приготовить чай было тяжелой работой. Каждый вечер мы освобождали свои рюкзаки, чтобы использовать их как мешки для согрева ног. В тот вечер, когда я вывалил все из своего рюкзака, произошел небольшой взрыв. От трения мои спички вспыхнули, что свидетельствовало о сухости воздуха на высокогорном тибетском плато.


С первыми лучами солнца мы изучили местность вокруг нашего лагеря и поняли, что впадина, в ко торой мы разбили лагерь, была творением рук человека – совершенно круглая и с отвесными стенами. Возможно, изначально это сооружение служило для ловли диких животных. За спиной высились Гималаи с идеальной снежной пирамидой Каметы. Впереди простиралась недоступная горная страна. Мы спустились вниз и к полудню достигли деревни Душанг. Здесь мы снова встретили несколько хижин и такое же негостеприимное отношение, как и в Касапулииге. Понапрасну Питер Ауфшнайтер демонстрировал свои знания языка, полученные за годы учебы. Жестикуляция остальных принесла столь же мало успеха.


Однако тут мы впервые увидели настоящий тибетский монастырь, зиявший черными дырами в суглинистых склонах. На вершине горы виднелись руины огромных строений. Наверное, когда-то здесь обитали сотни монахов. Теперь их осталось лишь несколько человек. Они размещались в более или менее современном жилище, но так и не показались нам на глаза. На террасе перед монастырем виднелись аккуратные ряды надгробных камней, выкрашенных красной краской.


Слегка подавленные, мы вернулись в палатку, ставшую нашим маленьким домом в этом интригующем, но странно враждебном мире.


В Душанге тоже не оказалось никаких представителей власти, к которым можно было бы обратиться за разрешением на проживание или проезд. Но вскоре официальные лица сами нашли нас. Произошло это так. Мы продолжали свой путь. Копп и я шли впереди, Ауфшнайтер и Трейпель слегка отставали. Вдруг послышался звон колокольчиков. К нам подъехали два человека верхом на пони и на местном диалекте потребовали вернуться в Индию тем же путем, которым мы пришли. Мы знали, что разговор с


ними не сулит нам ничего хорошего, поэтому, к их большому удивлению, мы просто отмахнулись от них и двинулись дальше. К счастью, они не воспользовались своим оружием, наверное полагая, что мы тоже вооружены. После нескольких слабых попыток задержать нас они уехали, и мы беспрепятственно добрались до следующего поселения, где, как мы знали, находилась резиденция местного правителя.


В тот день наш путь пролегал по безводной и пустынной местности без каких-либо признаков жизни. Ее центральным пунктом являлся маленький городок Цапаранг, обитаемый только в зимние месяцы. Когда мы спросили о губернаторе, нам сообщили, что он пакует свои вещи и собирается отправиться в Шангце, где расположена его летняя резиденция. Нас нисколько не удивило, что губернатор оказался одним из тех двух вооруженных всадников, которые повстречались нам на дороге и потребовали вернуться в Индию. Сей государственный муж принял нас весьма негостеприимно, и нам с трудом удалось выпросить у него немного муки в обмен на лекарства. Маленькая коробка с лекарствами, которую я носил в своем рюкзаке, нас выручила тогда и сослужила хорошую службу в будущем.


На прощанье губернатор показал нам пещеру, где мы могли провести ночь, и еще раз предупредил, что нам следует покинуть Тибет тем же путем, которым мы пришли. Отказавшись выполнить его приказ, мы попытались доказать ему, что Тибет нейтральная страна и поэтому должен предоставить нам убежище. Однако в его голове эта идея не укладывалась, но, даже если бы он что-нибудь и понял, от него все равно не зависело принятие такого решения. Тогда мы предложили ему отправить нас к более высокопоставленному представителю власти, монаху, официальная резиденция которого находилась в Тулинге, всего в пяти милях отсюда.


Цапаранг оказался очень любопытным местом. Из книг, прочитанных в лагере, я знал, что первая в Тибете католическая миссия была основана именно здесь в 1624 году. Португальский иезуит Анто-нио де Андраде создал тут католическую общину и, как говорили, построил церковь. Мы обследовали округу в поисках каких-либо останков этого храма, но не нашли ничего. На собственном опыте мы позже убедились, чего стоило отцу Антонио основать здесь миссию.


На следующий день мы отправились в Тулинг, чтобы изложить свое дело монаху. Там мы встретили Ауфшнайтера и Трейпеля, которые шли другой дорогой. Мы посетили настоятеля монастыря, оказавшегося именно тем представителем власти, который был нам нужен. Но он остался глух к нашим мольбам разрешить продолжить свой путь на восток. Монах согласился продать нам продукты только в обмен на обещание вернуться в Шангце, находившийся на пути в Индию. Мы вынужденно согласились, ибо у нас полностью закончились продукты.


В Тулинге находился также и мирской голова, но он оказался еще менее приветливым: сердито отверг все наши попытки поговорить с ним и даже настроил местное население против нас. В итоге нам пришлось заплатить непомерно высокую цену за прогорклое масло и червивое мясо. Несколько вязанок хвороста обошлись нам в рупию. Единственное приятное воспоминание оставил у нас расположенный в Тулинге террасовый монастырь с остроконечной золотой крышей, искрившейся на солнце и отражавшейся в водах протекавшего рядом Сатледжа. Это самый большой монастырь в Западном Тибете, однако тогда он был почти заброшен. В нем, как нам сказали, проживало только 20 из 260 монахов.


Когда наконец мы пообещали вернуться в Шан-гце, нам предоставили четырех мулов для перевозки багажа. Сперва мы удивились, что нам позволяют уйти без охраны, в сопровождении лишь погонщика мулов, но скоро убедились: в Тибете действует самый простой метод надзора – запрет на продажу продовольствия иностранцам, не имеющим пропуска.


Присутствие мулов не добавило радости нашему путешествию. Из-за их упрямства нам потребовался целый час для переправы через Сатледж. Пришлось постоянно погонять их, чтобы заночевать в следующей деревне до темноты. Село называлось Фиванг. Там проживало лишь несколько человек, но на склоне горы, как и в Цапаранге, виднелись сотни пещер.


В них мы провели ночь. Нам предстоял целый день ходьбы до Шангце. По пути туда величественные виды Гималаев в некоторой степени сгладили наше впечатление от пустынной местности, по которой мы гнали своих мулов. Мы повстречали кианга, дикого осла, обитающего в Центральной Азии и радующего путешественников грациозностью своих движений. Кианг – животное размером с мула. Оно часто проявляет любопытство и подходит поглазеть на людей, затем поворачивается и весьма элегантно трусит прочь. Кианг питается травой, и местные жители его не трогают. Единственный враг кианга – волк. С нашей первой встречи очаровательный дикий ослик стал для меня символом свободы.


Шангце оказался деревушкой с полудюжиной хижин, слепленных из исхлестанных ветром кирпичей и торфяных кубиков. Отношение к нам его жителей отличалось меньшей враждебностью, чем в других местах. Нас встретил неприветливый чиновник из Цапаранга, приехавший сюда в свою летнюю резиденцию. Он ни под каким видом не разрешил нам двигаться в глубь Тибета, однако позволил выбрать путь в Индию либо через Цапаранг, либо через перевал Шипки.


Мы выбрали путь через Шипки. Во-первых, там находилась еще незнакомая нам местность, во-вторых, мы все-таки надеялись найти какой-нибудь выход. А пока нам разрешили купить сколько необходимо масла, мяса и муки.


Нас совсем не вдохновляла возможность снова оказаться за колючей проволокой в Индии. Только Трейпель, которому Тибет совершенно не понравился, уже готов был сдаться и вернуться в лагерь. А я предпочитал любой риск перспективе вновь попасть в заключение. Ауфшнайтер придерживался такого же мнения.


Следующий день мы провели предаваясь обжорству. Я сам наелся до отвала и дал отдохнуть своим ногам, натертым до мозолей в длительных ночных переходах. На следующее утро мы узнали, каков был на самом деле характер местного правителя. Мы сварили мясо в медном котле. Ауфшнайтер, похоже, слегка отравился и чувствовал себя довольно плохо. Когда я попросил у губернатора разрешить нам немного задержаться, он категорически отказался. Я начал с ним яростно спорить, и в конце концов он согласился дать Ауфшнайтеру лошадь, а также двух яков для перевозки нашей поклажи.


Так состоялось мое первое знакомство с яком, типично тибетским животным, способным жить только на высокогорье. Этих длинношерстных быков надо долго тренировать, чтобы использовать потом в качестве рабочей силы. Самки яка значительно меньше самцов и дают прекрасное молоко.


Сопровождавший нас от Шангце солдат имел при себе письмо, разрешавшее нам свободный проход, покупку всех необходимых продуктов, а также бесплатную замену яков на каждой остановке.


Днем погода радовала нас теплом, но по ночам сильно холодало. Мы миновали несколько деревень и обитаемых пещер, однако люди, казалось, нас не замечали. Наш погонщик мулов, родом из Лхасы, оказался хорошим и приветливым парнем, которому нравилось посещать деревни и расхаживать там с важным видом. Местное население относилось к нам дружелюбнее, чем прежде. Несомненно, этому способствовало сопровождавшее нас письмо. Когда мы шли по району Ронгчунг, наш путь несколько дней совпадал с маршрутом Свена Хедина. Я очень почитал этого исследователя, и яркие зарисовки, сделанные им, некоторое время возбуждали мое воображение. Местность повсюду характеризовалась удручающим однообразием. Мы пересекали плато, спускались в глубокие ущелья, с трудом карабкались вверх, на противоположные склоны. Часто встречались настолько узкие, что через них можно было бы перекрикиваться, но на пересечение таких долин уходили долгие часы. Постоянные спуски и подъемы удлиняли наш путь и действовали на нервы. Люди шли молча, думая каждый о своем. И все же мы продвигались вперед и могли не беспокоиться о провианте. В одном месте даже решили обогатить наше меню и отправились на рыбалку. Потерпев неудачу с крючком, мы разделись и вошли в чистый горный ручей, пытаясь поймать рыбу руками. Однако похоже, у рыбы имелись более приятные планы, чем закончить свой жизненный путь на сковороде.


Итак, мы постепенно приближались к Гималайской гряде и, к сожалению, к индийской границе. Чем ниже мы спускались, тем становилось теплее. Наконец дошли до места, где река Сатледж прорывается сквозь Гималаи. Деревни там выглядят словно маленькие оазисы. Вокруг домов расположены фруктовые сады и огороды.


Через одиннадцать дней после выхода из Шангце, 9 июня, наш отряд добрался до пограничной деревушки Шипки. Мы путешествовали по Тибету уже более трех недель, много видели и с горечью убедились: жить здесь без разрешения невозможно.


Мы провели еще одну ночь в Тибете, романтично расположившись под абрикосовыми деревьями, плоды которых, к сожалению, еще не созрели. Мне удалось купить осла за восемьдесят рупий под предлогом того, что в Индии мне понадобится животное для перевозки поклажи. Сделать такую покупку внутри страны я никогда бы не смог, но здесь, на границе, сумел. А для реализации моих планов осел мог пригодиться.


Погонщик мулов покинул нас и ушел вместе со своими животными. «Может быть, мы еще встретимся в Лхасе», – сказал он с улыбкой. Парень с удовольствием рассказывал нам о вкусном пиве и красивых девочках, имеющихся в столице.


Наша дорога, петляя, уходила вверх, пока мы не достигли границы. В этом месте не было никаких пограничных столбов, индийских или тибетских, ничего, кроме обычных груд камней, молитвенных флагов и первого знака цивилизации в виде столба с указанием: «Симла – 200 миль».


Мы снова оказались в Индии, но ни у одного из нас не было намерения надолго задерживаться здесь, где нас ждал обнесенный колючей проволокой лагерь.


Глава 3. ПУТЬ В ТИБЕТ


Я планировал воспользоваться первой же возможностью и вернуться назад в Тибет. По нашему общему мнению, мелкие чиновники, с которыми мы встречались до сих пор, просто не имели полномочий разрешить нам остаться в стране. На сей раз мы предполагали добраться до более высокого начальства. Для этого необходимо было попасть в Гарток, столицу Западного Тибета, где находился правитель всего района.


Итак, мы прошли несколько миль вниз по широкой наезженной торговой дороге и попали в индийскую деревню Намджия. Здесь мы могли остановиться, не вызывая подозрений, поскольку пришли из Тибета, а не с равнин Индии. Выдавая себя за американских солдат, мы закупили провиант и переночевали на постоялом дворе, а затем расстались. Ауфшнайтер и Трейпель направились вниз по торговой дороге, проходившей вдоль Сатледжа, а я и Копп погнали нашего ослика в долину, которая уходила на север к перевалу, ведущему в Тибет. Судя по картам, сперва нам предстояло пройти по густонаселенной долине Спити. Я радовался, что Копп присоединился ко мне. Он был толковым, практичным и жизнерадостным спутником с неиссякающим запасом берлинского юмора.


Два дня мы поднимались вверх по берегу реки Спити, затем свернули в одну из прилегающих долин, которая наверняка должна была привести нас в Гималаи. Этот район не совсем четко изображался на наших картах, но от местных жителей мы узнали, что уже пересекли границу, когда перешли через некий мост под названием Санг-сам. На этом участке пути справа от нас всегда находился Риво-Фарджул, великолепный гималайский горный пик высотой более 22 000 футов. Мы вошли в Тибет через один из немногих его районов, прилегающих к Гималаям. Естественно, нас волновало, насколько далеко нам удастся проникнуть в страну на этот раз. К счастью, здешние люди не знали, кто мы, и никакой грозный чиновник не настраивал их против двух чужестранцев. Если нас спрашивали, мы говорили, что мы паломники, направляющиеся к святой горе Кайлас.


Первая тибетская деревня, встретившаяся нам, называлась Кыорик. Она состояла всего из двух домов. Следующая, Доцо, была значительно больше. Здесь мы увидели более сотни монахов, заготавливающих стволы тополя, которые они намеревались перенести через перевал в Трашиганг для строительства одного из зданий монастыря – самого большого монастыря в провинции Цурубин. Его настоятель одновременно являлся и главным мирским чиновником. Когда мы встретились с этим сановником, то испугались, что наше путешествие может преждевременно закончиться. Однако мы сообщили ему, будто являемся авангардом крупных европейских сил, разрешение на прохождение которых через Тибет получено от центрального правительства в Лхасе. Похоже, он поверил нам, и мы с большим облегчением продолжили свой путь. Нас ждал утомительный подъем по перевалу, который тибетцы называют Буд-Буд-Ла. Он находится на высоте более 18 000 футов. Воздух там сильно разрежен, и языки льда из соседних ледников нависают над дорогой.


По пути мы встретили нескольких бхутия, тоже направлявшихся в глубь страны. Они оказались приятными и приветливыми людьми, пригласили нас присесть к их костру и выпить чашку прогорклого масляного чая. Мы разбили лагерь рядом с ними, а вечером получили от них угощение – плошку вкусного блюда из крапивы и шпината.


Двигаясь по совершенно пустынной местности, за последующие восемь дней мы повстречали лишь один маленький караван. У меня остались живые воспоминания об одном человеке, с которым мне довелось встретиться на этом отрезке пути. Это был молодой кочевник в длинном овчинном тулупе с косичкой на голове – ее носят все тибетские мужчины, кроме монахов. Парень привел нас к своему черному чуму, сделанному из шерсти яков, где его ждала жена. Она оказалась веселым, постоянно смеющимся созданием. Внутри чума мы обнаружили сокровище – большой кусок оленины. У нас потекли слюнки. Хозяин с удовольствием продал нам кусок мяса по удивительно низкой цене. Он просил никому не рассказывать о случившемся, иначе у него могут быть неприятности. Убийство человека или животного (например, оленя) противоречит канонам буддизма, поэтому охота в этих местах запрещена. В Тибете действует феодальная система правления, при которой люди, звери и земля принадлежат далай-ламе, чьи приказы имеют силу закона.


Я понял, что могу объясняться с тибецами, и весьма порадовался расширению моих знаний языка. Мы договорились с новым приятелем сходить на охоту вместе на следующий день, а пока удобно расположились в чуме этой молодой пары. Кочевник и его жена оказались первыми улыбчивыми и дружелюбными тибетцами, которых мы встретили, и я никогда их не забуду. Кульминация гостеприимства нашего хозяина настала тогда, когда он предложил нам деревянную бутылку с ячменным пивом. Эта мутная, молочного цвета жидкость не имела ничего общего с тем, что мы привыкли называть пивом, однако обладала аналогичными свойствами.


На следующее утро мы втроем отправились на охоту. У нашего молодого друга имелось допотопное, заряжаемое с дула ружье, а в наплечной сумке – свинцовые пули, порох и запальный фитиль. Когда мы заметили первое стадо диких баранов, парень аккуратно разжег фитиль с помощью кремня. Нас с Коппом интересовал вопрос, как поведет себя этот музейный образец ружья в деле. Тут же последовал громоподобный ответ, и, когда дым вокруг рассеялся, от горных баранов не осталось и следа. Секундой позже на большом расстоянии от нас мы увидели этих животных, несущихся галопом, спасаясь от смерти. Прежде чем скрыться за скалистым выступом, некоторые из них останавливались, бросая последний насмешливый взгляд на горе-охотников. Нам оставалось лишь посмеяться над собственной неудачей и, чтобы не возвращаться с пустыми руками, по дороге мы собирали дикий лук, который растет повсюду на склонах и очень вкусен с олениной.


По– видимому, жена нашего друга уже свыклась с охотничьими неудачами мужа. Когда она завидела нас, возвращающихся без добычи, то разразилась громким смехом, от которого ее узенькие глазки стали вообще незаметными. Она старательно приготовила еду из мяса, добытого ее мужем несколько дней назад, и теперь с энтузиазмом колдовала над ней у огня. Мы наблюдали за действиями девушки и испытали некоторый шок, когда она без тени смущения сбросила верхнюю часть своей огромной меховой шубы и обнажилась до пояса. Тяжелая шуба стесняла ее движения, поэтому женщина просто освободилась от нее и радостно продолжила свою работу. Поз же нам часто приходилось сталкиваться с такими примерами естественной простоты.


С большим сожалением мы расставались с дружелюбными молодоженами, когда, отдохнув и набив животы свежим мясом, снова отправились в путь. Во время путешествия мы часто замечали темные силуэты диких яков, пощипывавших траву на далеких склонах. Их вид пробудил в нашем осле тягу к независимости. Он рванул через бурный поток и сбросил нашу поклажу со своей спины. Злые и потные, мы погнались за ним и в конце концов настигли. Потом, когда мы сушили свои вещи на другой стороне ручья, внезапно появились два человека. Питера Ауфшнай-тера мы узнали сразу же по его мерной и медленной поступи скалолаза. Вторым был наемный носильщик. Такая встреча в столь отдаленном месте выглядит нереальной, но секрет прост: мы и Питер всегда выбирали среди многочисленных горных троп самые удобные.


После дружеских приветствий Ауфшнайтер стал рассказывать, что с ним произошло за это время. 17 июня он расстался с Трейпелем, отправившимся в Индию верхом на лошади, намереваясь выдать себя за англичанина. Он купил лошадь на свои последние деньги. Сам Ауфшнайтер приболел, а когда поправился, последовал за нами. По дороге он слышал некоторые новости о ходе войны, очень нас интересовавшие, хотя сейчас мы и находились совсем в другом мире.


Сперва Ауфшнайтер не хотел идти с нами в Гарток, где, по его мнению, нас снова выдворят из страны. Благоразумнее, считал Питер, следовать непосредственно в Центральный Тибет и присоединиться там к кочевникам. Но в результате мы продолжили свой путь все вместе, и в течение многих последующих лет я больше с Ауфшнайтером не расставался. Мы знали, если все пойдет гладко, то примерно через пять дней мы окажемся в Гартоке. Нам предстояло пересечь еще один высокогорный перевал, Бонгру-Ла. Привалы в те дни не приносили нам облегчения, на высоте 17 000 футов было слишком холодно.


Небольшие приключения вносили разнообразие в нашу жизнь. Однажды мы наблюдали за сражением диких ослов. Два самца бились, по-видимому, за первенство в стаде. Земля вздрагивала под ударами их копыт, куски торфа летели в разные стороны. Дуэлянты настолько увлеклись схваткой, что не обращали никакого внимания на нас, зрителей. Остальное стадо, падкое до зрелищ, гарцевало вокруг; арена битвы иногда скрывалась в облаках пыли.


Через два перевала Гималаи остались позади нас, чему я очень обрадовался: внизу было гораздо теплее. Спустившись в долину Инда, мы часто стали встречать караваны запряженных яков, перевозивших шерсть в Индию. Сила и размеры этих животных просто потрясали нас. Их погоняли крепкие молодые люди, раздетые по пояс, несмотря на пронизывающий холод. Как мужчины, так и женщины носили шубы, вывернутые мехом внутрь, и не вдевали руки в рукава, стеснявшие их движения. Чтобы стронуть яков с места и заставить двигаться дальше, погонщики постоянно кидали в животных камни. На нас никто не обращал никакого внимания, и мы беспрепятственно продолжали свой путь.


Мы шли пять дней подряд вдоль Инда, пока не прибыли в Гарток. Вид был незабываемый. Таких восхитительных красок, расположенных столь гармонично, я не видел ни у одного художника. На фоне сверкающих снежных вершин над чистыми водами Инда располагались светло-желтые поля с зелеными вкраплениями весенней растительности (весна в этих краях наступает только в июне).


Первая деревня, встретившаяся нам в этой дальней части Гималаев, называлась Трашиганг и состояла всего из нескольких хижин, сгрудившихся вокруг похожего на крепость монастыря, окруженного рвом с водой. Местное население отнеслось к нам довольно безразлично и не причинило неприятностей. Мы прибыли в то время, когда индийские торговцы стекаются в эти края для закупки шерсти. Нам без труда удалось приобрести у них необходимое продовольствие. Ауфшнай-тер безуспешно пытался обменять свой золотой браслет на наличные деньги. Если бы ему это удалось, он смог бы проследовать напрямую в Центральный Тибет, минуя Гарток. На протяжении всего пути нас часто останавливали респектабельные тибетцы верхом на лошадях, интересовавшиеся, нет ли у нас чего-нибудь на продажу. Поскольку мы не имели слуг и погоняли одного-единственного навьюченного осла, нас принимали за торговцев. Сами мы убедились: каждый тибетец, богатый или бедный, – прирожденный торговец, получающий истинное удовольствие от обмена или бартера.


Из книг мы знали, что Гарток является столицей Западного Тибета и резиденцией вице-короля. Судя по географическим справочникам, Гарток – самый высокогорный город мира. Однако, увидев его собственными глазами, мы не могли сдержать смех. Сперва перед нашим взором предстали чумы кочевников, разбросанные по огромной равнине. За ними виднелось несколько глинобитных хижин. Это и был Гарток. Вокруг не наблюдалось ни души, за исключением бродячих собак. Мы разбили нашу небольшую палатку на берегу Гартанг-Чу, притока Инда. Спустя некоторое время появились местные жители. От них мы узнали, что из начальства в городе сейчас находится только представитель «второго вице-короля». Мы решили незамедлительно подать ему свое прошение. Вход в его жилище представлял собой обыкновенную дыру, занавешенную грязным покрывалом. Низко наклонив головы, мы вошли в сумрачную комнату с окнами, затянутыми бумагой. Когда наши глаза свыклись с темнотой, мы рассмотрели человека, с умным и внушительным видом сидевшего перед нами в позе Будды. С его левого уха свисала серьга не менее шести дюймов длиной – знак высокого общественного положения. В помещении присутствовала также жена чиновника. За нашей спиной толпились многочисленные дети и слуги, желавшие поглазеть на иностранцев вблизи.


Нам вежливо предложили сесть и угостили сушеным мясом, сыром, маслом и чаем. Довольно сердечная атмосфера размягчила наши сердца. Беседа шла довольно свободно с помощью англо-тибетского словаря и некоторых жестов. У нас возникли надежды на успех, но мы не стали излагать наши просьбы при первой встрече. Мы сказались беглыми немцами, ищущими убежища в нейтральном Тибете.


На следующий день в качестве подарка я принес чиновнику некоторые лекарства. Он очень обрадовался и спросил, как их применять. Свои рекомендации я записал на бумаге, после чего мы рискнули обратиться к нему за разрешением на проезд через страну. Тибетец не отказал нам напрямую, но попросил подождать возвращения его начальника: тот отправился в паломничество на гору Кайлас и собирался вернуться через несколько дней.


Между тем мы подружились с нашим чиновником. Я подарил ему очень полезную в условиях Тибета вещь – увеличительное стекло – и объяснил, как с его помощью добывать огонь. Ответный дар не заставил себя долго ждать. Однажды после полудня несколько носильщиков доставили нам множество продуктов – масла, мяса и муки. А вскоре появился и сам чиновник. Когда он увидел, как мы живем в наших палатках, то не мог сдержать удивления по поводу того, какой простой жизнью живут европейцы.


Однако приближался момент возвращения начальства, и дружелюбие чиновника угасало. Он стал не только избегать нашего общества, но даже отказался продавать нам продовольствие. К счастью, вокруг хватало индийских торговцев, готовых поставлять продукты по нормальной цене.


Однажды утром вдали послышался звон колокольчиков. К деревне приближался огромный караван запряженных мулов. Впереди шествовали солдаты. За ними следовали многочисленные слуги, мужчины и женщины. За ними – тибетская знать. Мы видели подобное впервые. Приехал старший из двух вице-королей, которого в Тибете называли гарпон. Он сам и его жена были одеты в красивые шелковые одежды, за поясами виднелись пистолеты. Посмотреть на торжество собралась вся деревня. Сразу же после возвращения гарпон с торжественной процессией направился в монастырь воздать хвалу богам за свое благополучное возвращение.


Ауфшнайтер сочинил короткое обращение с просьбой принять нас. Не получив никакого ответа, мы сами вечером отправились с визитом к гарпону. Его дом не сильно отличался от дома его помощника, но внутри было чище и богаче. Высокопоставленному лицу, гарпону, на весь срок его назначения присваивается титул четвертого ранга в иерархии знати. Он отвечает за пять районов, управляемых знатными людьми пятого, шестого и седьмого рангов. Гарпон обязан носить золотой амулет в высокой прическе, но только тогда, когда выполняет свои обязанности в Гартоке. В Лхасе же он имеет только пятый ранг. Вся знать Тибета подразделена на семь классов, к первому из которых относится один далай-лама. Все мирские чиновники носят высокие прически, а простой люд – косички, монахи бреют головы.


Наконец нас представили гарпону. Мы рассказали ему о наших проблемах во всех деталях. Он выслушал нас с дружелюбным терпением, но часто не мог сдержать улыбки, вызванной нашим корявым тибетским. А приближенные властителя – те смеялись в открытую. Это веселье скрасило наш разговор и помогло созданию дружеской обстановки. Гарпон пообещал тщательно обдумать нашу просьбу и обсудить ее с представителем своего коллеги. В завершение аудиенции нам любезно предложили чай, сделанный по-европейски. После гарпон несколько раз посылал нам подарки, и мы начали надеяться на положительное решение своего вопроса.


Наша следующая встреча прошла в более официальной, но все же сердечной обстановке. Гарпон сидел на каком-то подобии трона, а рядом с ним, но на более низком стуле сидел помощник его коллеги. На столике рядом лежала стопка писем, написанных на тибетской бумаге. Гарпон сообщил, что может предоставить нам пропуск и транспорт только до провинции Нгари, без права посещать внутренние провинции Тибета. Быстро посовещавшись, мы попросили выдать нам пропуск до границы Непала. После некоторой заминки тибетец пообещал связаться с правительством Лхасы, но предостерег, что ответ, возможно, придет только через несколько месяцев. Нас не очень радовала перспектива провести столько времени в Гартоке. Мы все еще не расстались с идеей продолжить свой путь на восток как можно скорее. А Непал являлся нейтральной страной, расположенной поблизости от тех мест, куда мы собирались. Однако в целом мы чувствовали удовлетворение от результатов переговоров.


Тогда гарпон любезно предложил нам задержаться на несколько дней в качестве его гостей, пока он не подберет нам вьючных животных и проводника. Через три дня нам принесли пропуск. В нем говорилось, что наш путь будет проходить через следующие пункты: Нгакхью, Серсок, Монце, Барга, Токчен, Лхолунг, Шамцаиг, Труксум и Джабнак. Мы также имели право реквизировать двух яков. Пропуск обязывал жителей продавать нам продукты по местным ценам, а также предоставлять топливо и слуг на время привалов.


Получив подобные права, мы очень обрадовались. Гарпон пригласил нас на прощальный обед, в ходе которого мне удалось продать ему свои часы. В заключение он попросил нас дать честное слово, что мы не направимся в Лхасу с его территории.


Наконец 13 июля мы распрощались с Гартоком и двинулись в путь. Теперь наш маленький караван выглядел довольно прилично и состоял из двух яков с погонщиком и моего маленького ослика, хорошо отдохнувшего и нагруженного всего лишь чайником. Впереди ехал на лошади наш проводник, молодой тибетец по имени Нор-бу, а мы, три европейца, скромно плелись пешком в хвосте каравана.


И снова нас ожидали недели пути. За весь следующий месяц мы не встретили ни одного населенного пункта. Нам попадались только стоянки кочевников и одинокие хижины тасамов, являвшихся караван-сараями, где можно было остановиться и сменить яков.


В одном из таких тасамов мне удалось обменять своего осла на яка. Я вначале очень гордился сделкой, однако вскоре пожалел о ней. Як оказался скотиной настолько упрямой, что мне порой хотелось просто прибить его. Впоследствии мне удалось обменять это животное на более молодое и меньшее по размеру. Новый як тоже доставлял мне немало хлопот, пока ему в нос не вставили кольцо из можжевельника. Привязав к нему веревку, я мог теперь спокойно вести своего быка, прозванного Армином, по дороге.


Мы двигались по довольно красивой местности. Широкие равнины перемежались сопками, прорезанными низкими проходами. Нам часто приходилось переправляться через быстрые и холодные ручьи. В Гартоке нас несколько раз поливал дождь, здесь же стояла в основном хорошая и теплая погода. Все мы отрастили густые бороды, предохранявшие лица от солнца. Прошло много времени с тех пор, когда мы в последний раз видели ледник, но на подходе к тасаму в Барке вновь повстречали целую череду сверкающих ледников. Над всем ландшафтом доминировал пик Гурла-Мандхата высотой в 25 000 футов. Впечатляла также священная гора Кайлас. Будучи на 3000 футов ниже, она высится в божественном уединении – вне Гималайской гряды. Когда мы впервые увидели Кайлас, наши тибетцы бросились ниц и стали молиться. Буддисты и индусы считают эту гору домом великих богов, и самая большая мечта всех верующих – совершить на нее паломничество хоть раз в жизни. Они часто тратят годы, проходя тысячи миль, чтобы добраться до Кайласа. В дороге паломники живут подаянием в надежде, что в награду следующая реинкарнация сделает их более пристойными людьми. На подходах к Кайласу повсюду можно встретить огромные груды камней. С годами они увеличиваются: каждый паломник, следуя древним традициям, добавляет в эти груды новые камни. Мы тоже хотели пройти мимо священной горы, но недружелюбный хозяин караван-сарая в Барке запретил нам изменить предписанный маршрут, пригрозив лишить в будущем транспортных услуг.


Целых два дня мы имели возможность наблюдать за ледниками. Нас, альпинистов, больше, чем Кайлас, привлекала величественная Гурла-Мандхата, отражавшаяся в водах озера Манасаровар. Мы разбили палатки на берегу озера и не могли оторвать глаз от неописуемо красивой картины огромной горы. Казалось, она выросла из озера. Само озеро считается священным. Возле него расположено немало монастырей, где паломники останавливаются и совершают религиозные обряды. Многие верующие ползают вокруг озера на четвереньках и уносят домой кувшины со святой водой. Каждый паломник считает своим долгом окунуться в ледяные воды Манасаровара. Мы тоже искупались в нем. Здесь со мной чуть не произошло несчастье. Отплыв недалеко от берега, я попал в трясину, откуда мне удалось выбраться только путем неимоверных усилий. Мои друзья так ничего и не заметили.


Поскольку наше путешествие не совпадало по времени с периодом паломничества, по дороге нам встречались в основном торговцы. Мы также видели много подозрительных типов: район считается своеобразным Эльдорадо для грабителей, не способных устоять перед соблазном напасть на торговцев, часто посещающих окрестные рынки. Самый крупный местный рынок расположен в Джанийме, представляя собой огромный лагерь из сотен палаток. Легкие палатки индусов сделаны из дешевого хлопкового материала, а юрты тибетцев, изготовленные из шерсти яков, настолько тяжелы, что для их перевозки требуется як, а то и два.


Несколько часов мы брели в восточном направлении вдоль озера. Казалось, мы идем по берегу моря. Удовольствие портили только комары, которые отстали от нас лишь тогда, когда мы отошли подальше от воды.


По дороге в Токчен мы повстречали довольно внушительный караван: новый губернатор района Цапаранг направлялся к месту своей службы из Лхасы. Мы остановились на обочине дороги, и наш проводник приветствовал вельможу глубоким почтительным поклоном, всячески выражая свое верноподданство. Он объяснил охране причину нашего присутствия здесь, направленное на нас оружие убрали, а нам предложили сухофрукты и орехи.


В нашем облике не осталось и следа европейского лоска. Мы жили как кочевники, в последние три месяца спали главным образом на свежем воздухе – с меньшим комфортом, чем даже местные жители. Мы разбивали лагерь, разводили огонь и готовили еду под открытым небом в любую погоду. И выглядели мы довольно потрепанными. Но наши мозги от испытаний отнюдь не отупели. Очень мало европейцев посещали эти места, и мы знали: все виденное нами может оказаться весьма ценным впоследствии. В то время мы думали, что скоро вернемся домой. Общие тяготы и опасности сплотили нас, каждый знал все положительные стороны и недостатки другого, поэтому мы могли помочь друг другу в минуту депрессии.


Так мы шли по невысоким перевалам, пока не добрались до истока Брахмапутры, который тибетцы называют Цангпо. Район этой реки очень интересен с географической точки зрения: здесь находятся истоки Инда, Сатледжа, Какснали и Брахмапутры. Для тибетцев, всему придающих символический религиозный смысл, названия указанных рек связаны с именами священных животных – льва, слона, павлина и лошади.


Следующие две недели мы шли вдоль Цангпо. Питающаяся из многочисленных ручьев, сбегающих с близлежащих Гималаев, река постоянно увеличивается в размерах, и чем больше она становится, тем спокойнее ее течение. Погода постоянно менялась. В течение нескольких минут можно было либо замерзнуть, либо изжариться на солнце. Ураганы, дожди и зной сменяли друг друга за считанные секунды. Проснувшись однажды утром, мы обнаружили, что наши палатки занесло снегом, который через несколько часов растаял под горячими лучами солнца. Наша европейская одежда не соответствовала таким условиям, и мы завидовали тибетцам: они прекрасно себя чувствовали в своих практичных овчинных шубах, стянутых поясом, с длинными широкими рукавами, игравшими роль рукавиц.


Несмотря на все неудобства, мы быстро продвигались вперед, останавливаясь в каждом придорожном постоялом дворе. Время от времени нам открывался вид Гималаев, природная красота которых, с моей точки зрения, не могла ни с чем сравниться. Кочевники встречались нам все реже и реже. Зато мы наблюдали за газелями и онаграми, появлявшимися на противоположном берегу Брахмапутры. Приближался Джабнак, последний населенный пункт, обозначенный в нашем пропуске. Далее власть нашего друга из Гартока уже не распространялась. Но нам не пришлось принимать самостоятельного решения относительно последующих действий. Мы провели в Джабнаке два дня, а на третий из Традуна за нами примчался запыхавшийся гонец. Оказалось, двое высокопоставленных чиновников желают нас видеть. Мы сразу же отправились в путь и провели ночь в пустынном месте, где обитали только дикие ослы. Джабнак покинули без сожалений: он состоял-то всего из одного дома, принадлежавшего представителю монастыря в Бонгпа. Даже ближайшая юрта кочевников находилась в часе ходьбы.


Следующий день остался в моей памяти на всю жизнь. После недолгого пути по равнине мы заметили блистающие золотом башни традунского монастыря. Выше их в лучах утреннего солнца сверкали льдами огромные годы: Дхаулагири, Аннапурна и Манаслу. Поскольку Традун находился в дальнем конце равнины, мы еще в течение нескольких часов могли любоваться великолепным видом. Даже необходимость переходить вброд через ледяные воды Цачу не испортила наши впечатления.


Уже вечером мы прибыли в Традун. В последних лучах заходящего солнца красные стены монастыря, его позолоченная крыша выглядели сказочно красиво. Дома местных жителей, обычные глинобитные хижины, сгрудились за вершиной холма, защищавшего их от ветра. Все местное население, собравшись толпой, молча ожидало нашего прибытия. Нас сразу же провели в специально приготовленный дом. Не успели мы распаковать свои вещи, как появились слуги и очень любезно передали нам приглашение своих хозяев прийти к ним. Полные предчувствий, мы проследовали в резиденцию двух высоких чиновников.


Сквозь толпу шепчущихся о чем-то лакеев нас провели в просторную комнату, где на высоком кресле восседал улыбающийся и холеный монах, а рядом – его мирской коллега. Несколько более низких сидений занимали настоятель монастыря, монастырский чиновник из Джабнака и торговец из Непала, немного знавший английский и выступавший в качестве переводчика. Для нас приготовили скамейку с подушками.


Сначала предложили чай и пирог, оставив вопросы на потом. Наконец нас попросили показать наш пропуск, который все присутствующие внимательно рассматривали, передавая из рук в руки. В комнате стояла напряженная тишина. Оба высоких чиновника стали не спеша высказывать свои сомнения. Действительно ли мы немцы, беглые военнопленные? Просто невероятно… Может, мы англичане или русские? Нас попросили принести свои вещи. Их разложили на полу и стали тщательно рассматривать. Главное, что интересовало тибетцев, – есть ли у нас оружие или радиопередатчик. Но ни того ни другого у нас не было. Единственная вещь насторожила наших хозяев – книги по тибетской грамматике и истории.


В нашем пропуске указывалось: цель путешествия – Непал. Этот факт, похоже, немного успокоил хозяев, и они пообещали оказать всяческое содействие. Нам позволили отправиться в путь на следующее утро. Пройдя через перевал Корела, мы можем достигнуть Непала за два дня, сказали чиновники. Но мы хотели во что бы то ни стало задержаться в Тибете и не намеревались отказываться от своей идеи без борьбы. Мы просили предоставить нам убежище, упирая на нейтралитет Тибета, и сравнивали его со Швейцарией. Тибетцы вежливо, но настойчиво настаивали на соблюдении условий, изложенных в нашем пропуске. Однако за долгие месяцы наших приключений мы уже познакомились с азиатским менталитетом и знали: здесь не принято сдаваться раньше времени. Завершающая часть наших переговоров прошла в совершенно спокойной обстановке. Чашки чая сменяли одна другую. Хозяева доверительно сообщили: здесь они выполняют функции сборщиков налогов, а в Лхасе не являются такими важными персонами, как тут, в Традуне. Вместе с тем они путешествовали с двадцатью слугами и огромным числом вьючных животных, отчего казались очень высокопоставленными вельможами, по крайней мере министрами.


Перед уходом мы четко дали понять, что желали бы задержаться в Тибете еще на некоторое время. На следующий день слуга принес нам приглашение на ленч от бонпо – так называют всех знатных тибетцев. Нас угощали великолепными китайскими макаронами. Вероятно, мы выглядели очень голодными: нам накладывали на тарелки груды еды. Нас потрясло то мастерство, с каким местные жители пользуются палочками для еды, поддевая ими даже единичные зернышки риса. Обстановка создалась дружеская, часто звучал сердечный смех. В конце приема подали пиво, которое лишь добавило веселья нашему собранию. Я заметил, что монахи пиво не пили.


Постепенно разговор коснулся наших проблем. Оказалось, местные власти решили направить письмо центральному правительству в Лхасе: только одно могло разрешить нам остаться в Тибете. Нас попросили составить послание на английском языке, которое эти два чиновника собирались приложить к своему письму, уже готорому. Мы выполнили их просьбу незамедлительно, и в нашем присутствии оба документа официально запечатали сургучной печатью и передали курьеру, тут же отправленному в Лхасу.


Даже не верилось, что к нам отнеслись столь дружелюбно и позволили остаться в Традуне до получения ответа из столицы. Учитывая наш менее удачный опыт общения с чиновниками более низкого ранга, мы попросили дать нам письменное подтверждение устного разрешения на проживание здесь. И нам его выдали. Наконец мы вернулись в дом, где нас поселили, счастливые от всего произошедшего. Не успели мы опомниться, как дверь распахнулась и в помещение вошла целая процессия тяжело нагруженных слуг. Они принесли нам мешки муки, риса и цампы (мука из ячменя), а также четырех забитых овец. Мы не знали, кого должны благодарить за такую щедрость, пока управляющий, сопровождавший слуг, не сообщил, что это подарки от двух наших знакомых высоких чиновников. При расставании тибетец произнес слова, послужившие мне потом хорошим уроком. Тибету чужда поспешность европейцев. Нам следовало научиться терпению, если мы хотим достичь своей цели.


Сидя втроем в нашем доме и разглядывая подарки, мы с трудом верили, что удача наконец нам улыбнулась. Наша просьба разрешить проживание в Тибете направлялась сейчас в Лхасу, и мы имели достаточно продуктов, чтобы продержаться здесь в течение нескольких месяцев. Над головой была прочная крыша, а не зыбкий свод палатки, служанка, женщина немолодая и некрасивая, разжигала огонь и приносила воду. К сожалению, мы не могли сделать бонпо ценных ответных подарков. У нас оставалось лишь немного лекарств и надежда на то, что нам еще удастся отблагодарить наших благодетелей надлежащим образом. И в Гартоке, и здесь мы убедились в учтивости знатных людей из Лхасы, о которой так много рассказывал сэр Чарльз Белл в своих книгах.


Поскольку нам предстояло провести тут месяцы, мы стали составлять планы, как использовать это время. Обязательно следовало провести экспедиции на Аннапурна и Дхаулагири, а также на северные равнины. Однако немного погодя нас навестил настоятель монастыря, действовавший от лица местного губернатора. Он сообщил следующее. Мы можем пребывать в Традуне лишь при одном условии: не удаляться от города на расстояние больше одного дневного перехода. Ходить на экскурсии нам разрешается куда угодно, но только до вечера. О нарушении этого указания незамедлительно сообщат в Лхасу, а там неминуемо сделают выводы не в нашу пользу.


Деревня, где мы жили, состояла примерно из двадцати домов, расположенных у подножия холма, на вершине которого возвышался монастырь. В нем проживало только семь монахов. Крохотные домишки села сгрудились в кучу, но при каждом из них имелся двор для хранения различных припасов. Все сельчане обязательно подрабатывали торговлей или транспортными перевозками. Настоящие же кочевники жили разрозненно на равнине. Нам удалось посетить несколько религиозных празднеств, самым впечатляющим из которых был праздник урожая. У нас сложились хорошие отношения с местными жителями; мы их довольно успешно лечили от ран и коликов.


Монотонную жизнь Традуна время от времени нарушали визиты высокопоставленных чиновников. Мне живо запомнилось прибытие второго тарпона, направлявшегося в Гарток.


Караван еще не был виден, когда появились солдаты и объявили о его приближении. Затем подъехал повар и сразу же приступил к приготовлению пищи. И лишь на второй день прибыл сам гарпон со своим караваном в сопровождении тридцати слуг. Все население, включая нас, собралось его встречать. Вельможа с семьей приехали на великолепных мулах, и старейшины деревни, взяв мулов под уздцы, проводили каждого члена семьи в отведенные для него покои. Сам гарпон произвел на нас гораздо меньшее впечатление, чем его дочь. Это была первая ухоженная молодая женщина, которую мы видели с 1939 года. Она показалась нам весьма симпатичной: одетая в шелка, с накрашенными красными ногтями. Возможно, с румянами, пудрой и помадой девушка слегка переборщила, однако оставалась свежа и чиста. Мы спросили, не она ли самая прекрасная дама в Лхасе, но красавица скромно возразила, что в столице хватает более очаровательных женщин. Мы заскучали по ее очаровательному обществу, когда на следующий день процессия вновь тронулась в путь.


Вскоре после этого в Традун прибыл еще один гость – непальский государственный чиновник. Он приехал специально, чтобы встретиться с нами, но выдавал себя за паломника. Мы чувствовали: он хотел убедить нас отправиться в Непал против нашей воли. Чиновник обещал: в Катманду нам обеспечат радушный прием и дадут работу. Наше путешествие организует и фанансирует само правительство – оно уже выделило триста рупий. Все это звучало довольно заманчиво, возможно, даже слишком соблазнительно, но мы знали, как велико британское влияние в Азии, и не решились ехать в Непал.


Спустя несколько месяцев мы начали терять терпение и действовать друг другу на нервы. Копп неустанно повторял, что с удовольствием примет приглашение отправиться в Непал. Ауфшнайтер, как обычно, выбрал свой собственный путь. Он купил четырех овец, которых собирался использовать в качестве вьючных животных для поездки в Чанг-танг. Все это напрямую противоречило нашему первоначальному решению ждать письма из Лхасы, однако мы сильно сомневались в положительном ответе оттуда.


Потеряв терпение, Ауфшнайтер в один прекрасный день ушел вместе со своими навьюченными овцами за несколько миль от Традуна и разбил там собственный лагерь. Мы помогли ему перенести вещи и пообещали навестить завтра. Копп тоже начал собираться. Местные власти были очень довольны, что он решил отправиться в Непал, пообещали даже предоставить ему транспорт. Но они не одобряли поведения Ауфшнайтера и у дверей нашего дома выставили охрану. Но на следующий день Ауфшнайтер неожиданно вернулся. Двух его овец задрали волки, и это отрезвило Питера. Втроем мы провели еще один вечер.


Утром Копп распрощался с нами. Провожать его собралось все население деревни. Теперь из семи беглых военнопленных и пяти человек, пробравшихся в Тибет, здесь остались двое: я и Ауфшнайтер. И неудивительно: ведь только мы были альпинистами, морально и физически подготовленными к одинокой и трудной жизни в насквозь продуваемой ветрами стране.


Стоял конец ноября, и караванные пути почти опустели. Монастырский чиновник прислал нам пару овец и несколько тюков сухого помета яков для очага. Подарки пришлись очень кстати: температура воздуха уже не поднималась выше 12 градусов по Цельсию.


Глава 4. ДЕРЕВНЯ СЧАСТЬЯ


Несмотря на ветреную погоду, нас переполняла решимость покинуть Традун с разрешением или без него. Мы стали собирать продукты и купили второго яка. Но в самый разгар подготовки пришел настоятель монастыря с недоброй вестью. Долгожданное письмо из Лхасы наконец прибыло, но наши опасения подтвердились: нам запретили оставаться в Тибете. Само письмо мы не видели, нас просто уведомили о приказе следовать кратчайшим путем в Непал по тибетской территории до Кийронга, откуда всего восемь миль до непальской границы и семь дней пути до столицы Непала Катманду. Для перехода нам предоставят транспорт и слуг. Мы сразу же согласились с поступившим распоряжением: нас очень устраивал назначенный маршрут, позволявший еще немного проникнуть в глубь Тибета. Чем дольше мы сможем воплощать свои планы, не нарушая закон, тем лучше.


17 декабря мы покинули Традун, являвшийся нашим пристанищем четыре месяца. Мы не держали зла на чиновников, не разрешивших нам следовать в Лхасу. Всем известно, как трудно приходится иностранцам без паспорта в любой стране. Преподнеся нам подарки и снабдив транслортом, тибетцы продемонстрировали настоящее радушие, свойственное очень немногим народам мира. Хотя в то время я не так ценил выпавшую на нашу долю удачу, как сейчас, но мы с Ауфшнайтером все же были признательны суровой горной стране за восемь месяцев, проведенных вне лагеря.


И вот мы снова пустились в путь. Наш караван состоял из Ауфшнайтера, меня и двоих сопровождавших нас слуг. Один из них, словно священную реликвию, нес завернутое во что-то письмо правительства к губернатору района Кийронг. Все мы ехали верхом, а погонщик управлял нашими яками. Издалека было видно, что караван принадлежит людям уважаемым, с достатком, а не каким-то там двум оборванцам, несколько месяцев назад незаконно вторгшимся в Тибет.


Наш путь снова пролегал по водоразделу Гималаев на юго-восток. Река Цангпо уже покрылась льдом, когда мы переправлялись через нее, и ночью в палатке царил лютый холод.


Через неделю караван достиг деревни под названием Джонгка. Мы заметили ее издалека благодаря густым клубам дыма, нависшим над домами. Деревня состояла из сотни глинобитных хижин, а в ее центре возвышался монастырь. Вокруг простирались обработанные поля. Джонгка располагалась на слиянии двух ручьев, дававших начало реке Кози, текущей через Гималаи в Непал. Поселение окружала тридцатифутовая насыпь. Над местностью господствовал великолепный пик в 20 000 футов высотой; местные жители называли его Чогулхари. Близилось Рождество, наше первое Рождество с момента побега. Нас разместили в удивительно удобном доме. Граница произрастания лесов находилась всего в двух днях ходьбы отсюда, и дерево уже не считалось здесь недоступной роскошью. Его использовали для строительства и других житейских нужд. Сооружение из жести, воздвигнутое над очагом, который мы топили потрескивавшими сучьями можжевельника, хорошо согревало всю комнату. Когда наступил вечер, мы зажгли несколько тибетских масляных ламп и стали готовить к празднику баранью ногу.


Как и к других местах в Тибете, здесь не было гостиницы. Комнаты в частных домах выделялись путешественникам властями в порядке очередности, чтобы не очень обременять местное население. Постой путников в жилищах сельчан являлся составной частью системы налогообложения.


Мы не собирались задерживаться тут надолго, но сильные снегопады вынудили нас прожить в Джонгке почти месяц. Целыми днями с неба падали крупные хлопья снега, и все дороги были занесены. Мы с удовольствием отдыхали, интересовались деятельностью монахов и наслаждались в качестве зрителей представлениями заезжей группы танцоров из Ньенама.


В деревне проживали несколько представителей аристократии, и скоро мы с ними подружились. Мы тогда уже довольно сносно говорили по-тибетски и могли вести длительные дискуссии, в процессе которых узнавали много интересного о традициях страны. Канун праздника Святого Сильвестра прошел незамеченным, и наши мысли все чаще обращались к дому.


Когда удавалось, во время нашего вынужденного отдыха мы совершали небольшие вылазки по окрестностям, где обнаружили группу вырубленных в песчанике пещер, интересную шахту с множеством деревянных и глиняных идолов и листков из священных тибетских книг, несомненно являвшихся подношениями святым, когда-то жившим в этих пещерах.


19 января дороги стали более или менее проходимыми, и мы отправились в путь в составе огромного каравана яков. Впереди шло стадо ничем не навьюченных животных, игравших роль снегоуборочной машины, что, похоже, им очень нравилось. Территорию пересекали долины и овраги, и за первый день мы перешли не меньше чем через двенадцать мостов, пересекли реку Кози. Мой як, сам родом из Чангтанга, никогда раньше не видел моетов и трясся при одном их виде. И, только подталкивая его сзади и подтягивая спереди, мы заставляли его сдвинуться с места. В этом деле нам весело помогали погонщики. Мне советовали не брать яка в Кийронг: говорили, животное не перенесет теплого лета. Но я не хотел с ним расставаться, учитывая свои планы побега. А пока яку ничего не грозило: холод стоял лютый. Мой термометр показывал минус 30 градусов по Цельсию. Ниже делений у него просто не было!


Горный монастырь в окрестностях деревни Лонгда произвел на нас неизгладимое впечатление. В семистах футах над долиной красные башни и множество келий напоминали птичьи гнезда в скале. Несмотря на опасность снежных лавин, мы с Ауфшнайтером не смогли устоять перед соблазном подняться на скалу, чтобы полюбоваться оттуда еще одним прекрасным видом Гималаев. Наверху мы повстречали несколько монахов и монахинь, которые поведали нам, что этот монастырь основал Миларепа, известный тибетский святой и поэт, живший в XI веке. Вполне понятно, что такое величественное окружение и безлю-дие делали это место весьма пригодным для медитации и поэзии. Мы с сожалением расставались с ним, твердо веря в то, что нам еще удастся посетить его снова.


С каждым днем снега становилось все меньше и меньше, и, достигнув границы произрастания лесов, мы оказались прямо-таки в тропиках. Здесь зимняя одежда, подаренная нам тибетским правительством, оказалась не нужна. Мы достигли Дротанга, последнего пункта перед Кийронгом. А всего нам потребовалась неделя, чтобы добраться до Кийронга, до которого по хорошей дороге три дня пути из Джонгки, быстрый же курьер покрывает это расстояние за один день.


Название Кийронг означает «деревня счастья», и по праву. Я всегда вспоминаю это место с грустью. Если бы меня спросили, где я хочу провести остаток дней, я бы ответил – в Кийронге. Я мечтаю иметь там дом из красного кедра, с садом и быстрым ручьем, пробегающим по нему, с разнообразными фруктами, растущими в саду… Хотя Кийронг находится на высоте более 9000 футов, он расположен на двадцать восьмой параллели, и климат там хороший. Когда мы прибыли туда в январе, температура была чуть ниже нуля. Она здесь вообще редко опускается ниже десяти градусов. Времена года соответствуют нашим сезонам в Альпах, но растительность субтропическая. На лыжах можно кататься круглый год, а летом подниматься на многочисленные двадцатитысячники.


В Кийронге было примерно шестьдесят домов. Село являлось резиденцией двух районных губернаторов, курировавших тридцать деревень. Нам сообщили, что мы первые европейцы, посетившие Кийронг. Местные жители с интересом наблюдали за нашим появлением. Нас поместили в доме фермера, очень похожем на тирольские дома. Казалось, вся эта деревня перенесена сюда из Альп, только вместо труб крыши домов украшают молитвенные флаги. Они пятицветные, каждый цвет символизирует различные аспекты тибетской жизни.


На земляном этаже располагались стойла для коров и лошадей. Жилое помещение семьи от них отделялось толстым потолком. Туда можно было подняться по лестнице со двора. Массивные матрасы играли роль кроватей и мягких кресел. Возле них стояли маленькие низкие столики. Все члены семьи держали свои одежды в ярко окрашенных шкафах, а перед неизменным вырезанным из дерева алтарем горели масляные лампы.


Зимой вся семья обычно рассаживается на полу вокруг огромного открытого очага и пьет чай.


Нас с Ауфшнайтером поселили в довольно тесной комнатке, поэтому я вскоре перебрался на ближайший сеновал. Мой приятель вел нескончаемую войну с крысами и тараканами, а я – с мышами и блохами. Хоть мне так и не удалось справиться с этими паразитами, прекрасный вид ледников и рододендроновых лесов компенсировал все неудобства. К нам был приставлен слуга, но мы предпочитали готовить пищу самостоятельно. В нашей в комнате был очаг, и нас снабжали дровами. Мы почти не тратили денег. Продукты стоили нам не более 2 фунтов и 10 пейсов в месяц. Я заказал себе новые штаны, и портной попросил за это всего полкроны.


Традиционным блюдом тут являлась цампа. Готовят ее следующим образом. Вы нагреваете песок до высокой температуры на металлической сковородке и затем сыплете сверху ячмень. Зерна взрываются с негромким хлопком, после чего вы отсеиваете песок от зерна с помощью мелкого сита. Потом зерно нужно тщательно истолочь. Полученную муку замешивают на масляном чае или молоке и подают к столу. Тибетцы создали культ цампы и приготовляют ее в различном виде. Вскоре мы к ней привыкли, но масляный чай никогда не вызывал у нас восторга. В него обычно добавляют прогорклое масло, вызывающее отвращение у любого европейца. Однако в Тибете такой чай пьют везде, зачастую до шестидесяти чашек в день. В Кийронге, кроме масляного чая и цампы, тибетцы едят рис, пшеницу, маис, картошку, турнепс, лук, бобы и редис. Мясо здесь редкость. Поскольку Кийронг считается святым местом, тут никогда не убивают животных. Мясо появляется на столе, только если оно привезено из другого района или, что случается чаще, если медведи или пантеры оставляют свою добычу недоеденной. Я поражался, как столь строгий запрет на убийство животных уживается с таким фактом: каждую осень через Кий-ронг прогоняют около пятнадцати тысяч овец на бойни Непала, и за это тибетцы не стесняются взимать приличный налог.


В самом начале своего пребывания мы нанесли визит районным властям. Слуга уже доставил им нашу подорожную грамоту. Бонпо считал, что мы направимся прямиком в Непал, но у нас имелись другие планы, и мы попросили разрешения остаться на некоторое время в Кийронге. Чиновник воспринял нашу просьбу довольно спокойно и пообещал направить запрос по этому поводу в Лхасу. Кроме того, мы также посетили представителя Непала. Тот рассказывал о своей стране в самых радужных красках. Между тем до нас дошло, что Копп после нескольких дней пребывания в непальской столице был выслан в лагерь для интернированных лиц в Индию. Поэтому нас не соблазнили автомобили, велосипеды и кинокартины, обещанные в Катманду.


Надежда на получение вида на жительство из Лхасы была незначительной, а отправившись в Непал, мы, несомненно, оказались бы в Индии. И мы решили набираться сил в сказочной деревушке Кийронг, пока не удастся выработать новые планы спасения. В тот момент мы не могли даже предположить, что проживем в Кийронге почти девять месяцев.


Нам совершенно не приходилось скучать. Мы заносили в свои дневники сведения о манерах и обычаях тибетцев. Почти каждый день мы отправлялись исследовать окрестности. Ауфшнайтер, который был секретарем Института Гималаев в Мюнхене, использовал представившуюся возможность для составления карт. На карте, которая у нас имелась, значилось только три названия. Нашими стараниями к ним добавилось более двухсот. Мы не только наслаждались свободой, но и находили ей практическое применение.


Наши экскурсии поначалу ограничивались лишь ближайшими окрестностями, но постепенно заходили все дальше и дальше. Местные жители свыклись с нами, и никто нам не мешал. Больше всего, естественно, нас привлекали горы, а затем уж расположенные вокруг Кийронга горячие источники. Их было несколько. Самый горячий находился в бамбуковом лесу на берегу холоднейшей реки Кози. Из-под земли, пузырясь, струилась почти кипящая вода, стекавшая в искусственный бассейн, где ее температура снижалась до 40 градусов по Цельсию. Обычно я поочередно нырял то в горячий бассейн, то в ледниковые воды Кози.


Весной здесь начинается обычный купальный сезон. Группы тибетцев приезжают сюда, и повсюду в этом заброшенном месте, в двух часах ходьбы от Кийронга, строятся бамбуковые хижины. Раздетые мужчины и женщины купаются в бассейне, и любые проявления застенчивости вызывают громкий смех. Многие семьи проводят на курорте все свободное время. Они покидают свои дома с полными мешками провизии и бочонками пива и отдыхают тут пару недель, живя в бамбуковых хижинах. Представители высших классов тоже часто посещают эти источники, приезжая сюда со своими караванами и кучей слуг. Однако курортный сезон длится лишь короткое время, поскольку река, переполнившись талыми водами, затопляет все источники.


В Кийронге я познакомился с монахом, изучавшим когда-то медицину в Лхасе. Его уважали, и он безбедно жил на подношения, получаемые за его услуги. Он использовал разнообразные методы лечения. Один из них заключался в наложении молитвенной печати на пораженный участок тела, что давало хорошие результаты при лечении истеричных больных. В тяжелых случаях он клеймил пациента каленым железом. Я сам видел, как таким образом он вернул в сознание безнадежно больного человека, однако этот метод отрицательно сказался на большинстве его пациентов. Он также применял каленое железо, пытаясь лечить домашних животных. Поскольку я считался как бы полу-доктором и очень интересовался всем связанным с медициной, я проводил много времени в беседах с этим монахом, признавшим, что его знания весьма ограниченны. Но он мало об этом беспокоился, а неприятностей избегал, часто меняя место жительства и успокаивая свою совесть тем, что получаемые подношения использует в религиозных целях.


В середине февраля мы отметили наш первый тибетский новый год. Год в Тибете определяется по лунному календарю и имеет два названия, одно – от животного, другое – от химического элемента. Новый год, отмечаемый по дню рождения и дню смерти Будды, – самый большой праздник в году. Прошлой ночью мы уже слышали голоса поющих нищих и странствующих монахов, переходящих из дома в дом с просьбами о подаянии. Утром свежесрубленные сосенки, украшенные флагами, выставлялись на крышах, торжественно распевались религиозные гимны, а богам предлагалась цампа. В качестве подношения люди несли в храмы масло, и вскоре огромные медные чаны переполнились им. Только после этого боги удовлетворились и были


готовы ниспослать блага в новом году. Белые шелковые ленты украсили позолоченные статуи идолов в знак особого к ним уважения. И верующие падали ниц пред ними.


Богатые и бедные искренне, без какого-либо потаенного умысла, предлагали богам свои подарки и умоляли о благосклонности. Трудно найти какой-либо другой народ, столь единодушно преданный своей религии в повседневной жизни. Я всегда завидовал простой жизни тибетцев, так как сам всю жизнь оставался искателем. Хотя, находясь в Азии, я научился медитировать, тайный смысл жизни так и не открылся мне. По крайней мере, я научился спокойно воспринимать различные события и не метаться из крайности в крайность в море сомнений.


Тибетцы молились не только при наступлении Нового года. В течение семи дней они танцевали, пели и пили под благосклонными взорами монахов. Торжество отмечали в каждом доме, и нас тоже приглашали принять в этом участие.


Грустно вспомнить, что торжества в нашем доме омрачила трагедия. В один из дней меня позвали в комнату младшей сестры нашей хозяйки. В комнате было темно, и, только когда чьи-то теплые руки коснулись меня, я понял, что стою возле нее. Когда мои глаза свыклись с темнотой, я увидел кровать и содрогнулся: там, обезображенная болезнью, лежала та, которая пару дней назад была красивой и здоровой девочкой. Не будучи профессионалом, я все же сразу понял: она больная оспой. Ее гортань и язык уже были поражены. С трудом она смогла прокричать, что умирает. Я попытался убедить ее в обратном, а затем в спешке покинул комнату, торопясь тщательно вымыться. Ничем уже нельзя было помочь девочке, и оставалось только надеяться, что в деревне не разразится настоящая эпидемия. Ауфш-найтер также навестил умирающую и подтвердил мой диагноз. Через два дня ее не стало.


Это скорбное событие дало нам возможность познакомиться с тибетской погребальной церемонией. Стоявшую на крыше украшенную флагами сосенку убрали. На следующий день тело девочки, завернутое в белое погребальное полотнище, вынес из дома на своей спине профессиональный носильщик трупов. Мы последовали за группой скорбящих, состоявшей только из трех мужчин. Местом «захоронения» являлась возвышенность неподалеку от деревни. Над ней кружили стаи стервятников и ворон. Там один из мужчин разрубил труп топором на части. Второй, сидя неподалеку, шептал молитвы и стучал в небольшой барабан. Третий отпугивал птиц и в промежутках подносил двум другим пиво или чай, чтобы взбодрить их. Кости мертвой девочки раздробили на куски, чтобы птицы могли их проглотить, не оставив от тела никаких следов.


Варварская по форме, эта церемония имеет религиозные корни. Тибетцы не желают оставлять после смерти никаких следов от своих тел, которые без души теряют всякий смысл. Тела знатных людей и высокопоставленных лам сжигают, а среди простого люда принято расчленять трупы. И только тела самых бедных, неспособных оплатить эту церемонию, сбрасывают в реку. Там рыбы выполняют роль стервятников. Когда бедняки умирают от инфекционных болезней, их трупы уничтожают специальные люди, назначенные правительством.


К счастью, случаи заболевания оспой в Тибете довольно редки, и умирают лишь немногие. Траур в нашем доме продолжался сорок девять дней, и затем новая сосенка, украшенная молитвенны ми флагами, была установлена на крыше. В церемонии участвовало много монахов, распевавших молитвы под аккомпанемент своей странной музыки. Все это, естественно, стоит денег, и, когда в семье кто-то умирает, тибетцы обычно продают часть своих украшений или вещи умершего, чтобы оплатить услуги монахов и стоимость масла, сжигаемого в многочисленных маленьких лампах.


Мы продолжали свои вылазки на природу, и прекрасный снег подсказал нам идею сделать лыжи. Ауфшнайтер раздобыл где-то пару березовых стволов, очистил от коры и высушил над огнем в нашей комнате. Я принялся за изготовление палок и креплений, и с помощью местного плотника нам удалось сделать две пары лыж. Они выглядели весьма прилично, и мы с нетерпением ожидали, когда нам удастся испытать их в деле. И вдруг как гром среди ясного неба пришло распоряжение бонпо, запрещающее нам покидать Кийронг. Разрешались прогулки только по ближайшим окрестностям. Мы яростно запротестовали, но нам ответили, что Германия мощное государство, и, если что-нибудь случится с нами в горах, в Лхасу поступит жалоба, и ответственность ляжет на власти Кийронга. Бонпо остался равнодушным к нашим протестам и постарался нас убедить, что в горах мы подвергаемся большой опасности нападения медведей, леопардов и диких собак. Мы понимали: это только предлог. По всей видимости, власти приняли такое решение, чтобы не раздражать суеверное население, которое, возможно, полагало, будто наши походы в горы могут прогневить их богов. Оставалось подчиниться.


В течение последующих недель мы соблюдали этот приказ, но не могли устоять перед соблазном прокатиться на лыжах. Великолепный снег и ледяные склоны манили нас к себе, и однажды мы решили схитрить. Я поселился у одного из горячих источников в получасе ходьбы от деревни. Через несколько дней, когда люди привыкли к моему отсутствию, ночью при свете луны я отнес лыжи на некоторое расстояние в горы. На следующий день ранним утром мы с Ауфшнайтером поднялись выше границы произрастания лесов и всласть покатались по прекрасному снегу. К нашему удивлению, даже после столь долгого перерыва мы не утратили своих навыков. Поскольку нас никто не заметил, мы повторили свою вылазку на следующий день, но умудрились поломать лыжи и спрятали их обломки. Люди Кийронга так и не узнали, что мы ездили по снегу, как они это называют.


Пришла весна. Началась работа в полях. Озимые выпустили тонкие зеленые стебельки. Здесь, как и в католических странах, зерновые поля освящают священники. Длинная процессия монахов, сопровождаемая местными жителями, несла сто восемь томов тибетской Библии вокруг деревни, читая молитвы и исполняя духовную музыку.


Стало теплее, и мой як почувствовал себя плохо. У него начался жар, и местный ветеринар сообщил мне: яку может помочь только медвежья желчь. Я приобрел ее по довольно высокой цене – не потому, что верил в ее свойства, а стремясь удовлетворить «доктора». Отсутствие результатов меня не удивило. Потом мне посоветовали попробовать желчь козы и мускус. Подсознательно я надеялся: многолетний опыт тибетцев в лечении больных яков поможет спасти мое драгоценное животное. Однако через несколько дней мне пришлось забить бедного Армина – спасти хоть мясо.


В таких случаях приглашают забойщика, жившего на выселках, как и кузнец: ремесло обоих ценится в Тибете довольно низко. За свою работу забойщик получает ноги, голову и требуху яка. Используемый тибетцами метод умерщвления животного более скорый и гуманный, чем методы наших мясников. Одним метким ударом забойщик распорол тело моего быка, сунул руку внутрь и оторвал сердечную артерию, вызвав моментальную смерть. Забрав мясо, мы закоптили его на открытом огне, создав таким образом запас продуктов, которые могли нам понадобиться при следующем побеге.


Примерно в это же время в Джонгке разразилась эпидемия, унесшая несколько жизней. Спасаясь от болезни, районный губернатор приехал в Кийронг со своей очаровательной молодой женой и четырьмя детьми. К сожалению, дети оказались заражены микробами заболевания, похожего на дизентерию, и слегли один за другим. У меня еще оставалось немного ятрена, считавшегося лучшим средством от дизентерии. Я предложил лекарство семье. Это была большая жертва с нашей стороны, но мы оставили несколько доз на всякий случай для себя. К сожалению, лечение не помогло, и трое детей умерли. Четвертому, самому младшему, который заболел последним, лекарства не досталось. Мы страстно желали спасти ему жизнь и посоветовали родителям быстрее послать гонца в Катманду – сделать анализы кала ребенка, чтобы узнать, как его лечить. Ауфшнайтер написал письмо на английском, но оно так и не было отправлено: врачеванием занялись монахи. Они даже вызвали издалека реинкарнированного ламу, однако их усилия оказались тщетными, и через десять дней ребенок умер. Этот скорбный факт в определенной мере оправдал нас: если бы последний ребенок поправился, на нас легла бы ответственность за смерть остальных детей.


Их родители и еще несколько взрослых тоже заболели, но выздоровели. Во время болезни они плотно ели и пили много алкоголя, чем и можно объяснить выздоровление. Больные же дети отказывались от еды, и силы быстро их покидали.


Впоследствии мы подружились с губернатором и его женой, которые хоть и глубоко переживали утрату детей, но успокаивали себя верой в их реинкарнацию. Еще некоторое время они жили в приюте отшельников в Кийронге, и мы часто с ними встречались. Отец, которого звали Вангдула, был прогрессивным и открытым человеком. Он стремился к знаниям и просил нас поподробнее рассказать о жизни за пределами Тибета. По его просьбе Ауфш-найтер по памяти нарисовал карту мира. Жена Вангдулы, двадцатидвухлетняя тибетская красотка, свободно говорила на хинди, который выучила в индийской школе. Супруги были очень счастливой парой.


Спустя несколько лет мы услышали об их трагической судьбе. При рождении следующего ребенка мать умерла. Вангдула сошел с ума от горя. Он был один из самых приятных тибетцев, которых я встречал, и его печальная история глубоко меня тронула.


Летом власти вновь вызвали нас и приказали покинуть Кийронг. К этому времени мы уже знали от торговцев и из газет, что война закончилась. Как известно, после Первой мировой войны англичане сохраняли лагеря для военнопленных в Индии еще в течение двух лет после окончания боевых действий. Меньше всего нам хотелось утратить свою свободу именно сейчас, поэтому мы решились предпринять еще одну попытку проникнуть внутрь Тибета. Страна произвела на нас неизгладимое впечатление, и мы были готовы рисковать всем, чтобы узнать ее лучше. Мы уже свободно говорили по-тибетски и неплохо знали здешнюю жизнь. Что могло остановить нас? Будучи альпинистами, мы имели блистательный шанс исследовать Гималаи и районы, где обитали кочевники. Мы давно оставили надежду на скорое возвращение домой и теперь планировали добраться через северные равнины Тибета до Китая и, возможно, найти там работу. Окончание войны сделало наш первичный план пробраться к японской линии фронта бессмысленным.


Поэтому мы пообещали бонпо покинуть селение осенью, если он, в свою очередь, предоставит нам свободу передвижения. Получив согласие чиновника, мы сделали главной целью всех наших вылазок поиски путей на тибетское плато в обход деревни Джонгка.


Во время этих летних экспедиций мы познакомились с фауной региона. Нам встречались различные животные, включая некий вид обезьян, которые, по-видимому, мигрировали сюда по глубокой долине реки Кози. Иногда леопарды убивали ночью быков и яков, и жители деревни пытались поймать их в ловушки. В качестве защиты от медведей я обычно носил в кармане коробочку с красным перцем. Как я уже говорил, медведь опасен днем, когда он может наброситься на человека. На лицах некоторых дровосеков остались раны после встреч с медведями, а один ослеп после удара медвежьей лапы. Ночью же этих животных можно отпугнуть горящим факелом.


Однажды на свежем снегу на границе произрастания деревьев я обнаружил глубокие следы, происхождение которых не мог определить. Похоже, их оставил человек. Люди с более живым воображением, чем у меня, вполне могли бы вспомнить знаменитого снежного человека.


Стараясь всегда сохранять спортивную форму, я помогал крестьянам на полях и на вырубках, валил деревья и отсекал сучья. Крепкое здоровье тибетцев можно объяснить суровым климатом и тяжелой работой.


Тибетцы тоже любят спорт и состязания. Ежегодно в Кийронге проводятся атлетические соревнования. Они продолжаются несколько дней. Главное событие – скачки. Затем лучники состязаются в том, кто дальше и выше пошлет стрелу. Потом следуют бег и прыжки в длину и высоту. Крепкие мужчины также соревнуются в силовых упражнениях, поднимая и унося на определенное расстояние тяжелые камни.


Я тоже позабавил публику, участвуя в некоторых соревнованиях, и почти выиграл в беге, лидируя большую часть пути после массового старта. Однако я не учел местных особенностей борьбы. На последнем этапе один из соперников схватил меня сзади за штаны. Я был настолько удивлен, что остановился как вкопанный и оглянулся. Именно это негодяю и было нужно. Он обогнал меня и первым пришел к финишу. Я под общий смех получил лишь второй приз.


Жизнь в Кийронге была достаточно разнообразной. Летом каждый день приходили караваны. После сбора урожая риса в Непале мужчины и женщины приносили корзины зерна и обменивали их на соль – важнейший экспортный продукт Тибета, добываемый в закрытых озерах Чангтанга.


Перемещение товаров из Кийронга в Непал осуществляют кули, поскольку дорога зачастую ступенчата и идет через узкие расщелины. Большинство носильщиков – непальские женщины, одетые в дешевое и короткое платье, не скрывающее их крепкие мускулистые ноги.


Мы наблюдали один интересный эпизод: непалец собирал мед. Правительство Тибета официально запрещает своим подданным подобный промысел, поскольку религия не разрешает им лишать животных пищи. Однако здесь, как и в большинстве других мест, людям нравится нарушать закон, поэтому тибетцы, включая самих бонпо, позволяют собирать мед непальцам. А затем покупают его у них.


Бортничество довольно опасное занятие, поскольку пчелы прячут соты глубоко в скалах. Люди спускают со скал длинные бамбуковые лестницы, слезают вниз на две или три сотни футов, свободно раскачиваясь в воздухе. Под ними пенится река Кози. Если удерживающая лестницу веревка обрывается, бортника ждет верная смерть. Чтобы добраться до медовых сот, сердитых пчел отпугивают дымом из шаров, которые опускаются в контейнере на отдельной веревке. Успех предприятия зависит от хорошо отлаженного взаимодействия непальцев, поскольку ревущая внизу река заглушает все крики и свисты. Мы видели, как одиннадцать человек работали в ущелье неделю, и опасности, которым они подвергались, никак не отразились на цене продаваемого ими меда. Я очень сожалел, что у меня не было кинокамеры, чтобы запечатлеть процесс их труда.


Когда закончились обильные летние дожди, мы начали систематически обследовать отдаленные долины. Часто мы отсутствовали по нескольку дней, взяв с собой продукты, картографические материалы и компас. Мы разбивали лагерь на высокогорных пастбищах рядом с пастухами, которые, как и в Альпах, проводили летние месяцы со своими стадами на роскошных горных лугах. Сотни коров и самок яков кормились на зеленых пастбищах, расположенных среди ледников. Я часто помогал тибетцам изготовлять масло, за что всегда был рад получить свежий кусок этого золотистого продукта.


Каждый обитаемый дом охраняли злые собаки. Почти всегда они были на цепи, и их лай ночью отпугивал от домашних животных леопардов, волков и диких псов. Сторожевые собаки – мощные животные, поскольку их обычно кормят молоком и телятиной. Эти звери очень опасны. У меня было несколько неприятных встреч с ними. Однажды одна такая собака сорвалась с цепи, когда я проходил мимо, и попыталась схватить меня за горло. Я парировал нападение, но пес впился зубами в мою руку и не отпускал до тех пор, пока я не придавил его к земле. Моя одежда превратилась в клочья, а собака лежала без движения. Я перевязал рану обрывками рубашки, но на руке до сих пор видны шрамы. Раны быстро зажили благодаря длительным купаниям в горячих источниках, которые в это время года чаще посещают змеи, чем тибетцы. Пастухи позже рассказывали мне, что не я один пострадал в схватке. Забившись в конуру, пес отказывался от еды в течение недели.


Во время экскурсий мы находили поля земляники, но самые богатые из них кишели пиявками. По книгам я знал: эти создания – чума многих гималайских долин, а сейчас на собственном опыте убедился, насколько мы беззащитны перед ними. Они падают с деревьев на человека и животных и проползают через любую дырочку в одежде, даже через отверстия для шнурков на ботинках. Если их оторвать, вы потеряете больше крови, чем они могут высосать из вас. Лучше ждать, пока пиявки отпадут сами. Некоторые долины настолько густо населены пиявками, что избежать их нападения просто невозможно. Но есть способ отпугнуть их – надеть носки и штаны, пропитанные солью.


Наши экскурсии давали широкую возможность для составления карт и схем, но нам так и не удалось найти проход, открывавший путь к свободе.


Без веревок и других механических средств, с тяжелым грузом необходимых запасов, мы не могли преодолеть ни один из горных хребтов. В Непал мы направили петицию с вопросом, отдадут ли нас англичанам или нет, если мы там появимся. Ответа не последовало. У нас оставалось еще два месяца до отъезда из Кийронга, и мы проводили все дни в сборах. Чтобы иметь побольше денег, я одолжил их торговцу под обычные 33 процента. Впоследствии я очень сожалел об этом, так как он постоянно оттягивал выплату долга, что едва не нарушило наши планы.


Наши отношения с миролюбивыми и трудолюбивыми сельчанами становились все более тесными. Тибетцы работали, используя каждую минуту светлого времени дня. В сельскохозяйственных районах Тибета неведомы нищета и голод. Крестьяне поддерживают многочисленных монахов, которые не занимаются ручным трудом, а посвящают все свободное время решению духовных проблем. Земледельцы живут довольно зажиточно, и в их сундуках достаточно приличной одежды, которую вся семья может надевать в праздничные дни. Женщины шьют одежду самостоятельно, и весь их гардероб изготовлен дома.


Здесь нет полиции в нашем понимании этого слова. Нарушителей закона судят публично. Методы наказания устрашающи, но похоже, они устраивают население. Мне рассказывали о человеке, который украл золотой подсвечник в одном из храмов Кийронга. Он был признан виновным и получил негуманное, с нашей точки зрения, наказание. Ему публично отрубили руки, а самого зашили в сырую шкуру яка. После того как шкура высохла и задубела, его сбросили со скалы.


Но с течением времени тибетцы становятся более терпимыми. Однажды я наблюдал за публичной поркой, которая, с моей точки зрения, была недостаточно жестокой. Наказывали монаха и монахиню, принадлежавших к реформированной буддистской церкви, проповедовавшей безбрачие. Монахиня сожительствовала с монахом и имела от него ребенка, которого убила после родов. Оба были разоблачены и приговорены к позорному столбу. Решение объявили публично. Любовникам предназначалось по сто ударов плетью. Во время экзекуции местные жители просили власти проявить милосердие и предлагали им деньги. В результате приговор был смягчен, и в толпе раздался вздох облегчения. Монаха и монахиню выслали из района, лишив религиозного сана. С нашей точки зрения, симпатию, проявленную к ним населением, трудно объяснить. Грешники получили множество подарков деньгами и продуктами и покинули Кейронг полностью экипированными для совершения паломничества. Реформированная секта, к которой они оба принадлежали, занимает доминирующее положение в Тибете, хотя в нашей местности было много монастырей, придерживающихся других правил. В них монахи и монахини могли создать семью, иметь детей и оставаться в монастыре. Они работали на полях, но никогда не получали официальные должности, которые доставались в основном членам реформированной церкви.


Высокое положение монашеских орденов в Тибете – это уникальное явление. Его можно сравнить только с суровой диктатурой. Монахи не доверяют всему, что приходит извне и может пошатнуть их жизненные устои. Им хватает ума не верить в безграничность собственной власти, но они наказывают любого, кто осмелится об этом заговорить.


Некоторые монахи Кийронга не одобряли наших тесных отношений с сельчанами, ибо наше поведение могло дать тибетцам определенную пищу к размышлениям. Мы ходили ночью в лес, и нас не преследовали демоны. Мы взбирались в горы, не зажигая жертвенных огней, и с нами ничего не случалось. Иногда сельчане чурались нас, что можно объяснить только влиянием лам. Думаю, нам приписывали обладание некой сверхъестественной силой, ибо не сомневались: в наших походах таится скрытый смысл. Нас часто спрашивали, зачем мы постоянно общаемся с горными потоками и птицами. Тибетцы никогда не сделают и шага без определенного резона, поэтому они считали, что, когда мы бродим по лесам или сидим у ручьев, мы делаем это неспроста.


Глава 5. В ДОРОГУ


Между тем наступила осень, и дозволенный срок нашего пребывания в Кийронге подходил к концу. Трудно было расставаться с этим природным раем, но в виде на жительство нам отказали, и пришлось снова собираться в дорогу. Прошлый опыт показал, как важно иметь достаточный запас продуктов. Поэтому в двенадцати милях от дороги в Джонгку мы устроили тайник, куда складывали цампу, масло, сушеное мясо, сахар и чеснок. Все запасы нам приходилось таскать на себе.


Сильные снегопады, предвещавшие раннюю зиму, нарушили наши расчеты. Мы уже определили, какой максимальный вес можем нести, а теперь были вынуждены взять по дополнительному одеялу на каждого. Зима, естественно, наиболее неблагоприятный сезон для перехода по высокогорному плато Центральной Азии, но у нас не было возможности остаться в Кийронге. Была даже мысль спрятаться где-нибудь в Непале и провести там зиму, но подобную идею пришлось отбросить, так как непальские пограничники славились своей бдительностью.


Когда все остальное было готово, мы приступили к конструированию переносной лампы. Вполне понятно, местные жители подозревали, Что мы что-то замышляем, и постоянно следили за нами. Поэтому пришлось мастерить лампу, отойдя на некоторое расстояние в горы. Для работы потребовались тибетская бумага, книжный переплет и пачка из-под сигарет, наполненная маслом. Нам крайне необходим был фонарь, хотя бы и тусклый, потому что мы планировали передвигаться ночью, пока не минуем населенную территорию.


По тактическим соображениям Ауфшнайтер должен был выйти из селения первым, как бы на прогулку. 6 ноября 1945 года он открыто покинул деревню днем с рюкзаком за спиной. Его сопровождала моя длинношерстная тибетская собака, подарок знатного человека из Лхасы. Тем временем я безуспешно пытался получить назад деньги, одолженные местному торговцу. У него возникли некие подозрения, и он не хотел возвращать мне долг, пока Ауфшнайтер не вернется. Не было ничего удивительного, что нас подозревали в подготовке побега. Если бы мы действительно направлялись в Непал, то не было необходимости делать из этого секрет. Чиновники боялись неприятностей от правительства в случае, если нам удастся пробраться в Центральный Тибет, и настраивали сельчан против нас. Последние же, побаиваясь местной власти, всегда делали то, что им велено.


За Ауфшнайтером была устроена погоня, а меня отвели на допрос. Чиновников не убедили мои заверения в том, что мой товарищ отправился на одну из обычных экскурсий. Возвращения денег, причем только их части, мне предложили ждать еще день. Всю же сумму я мог получить лишь в присутствии Ауфшнайтера.


Вечером 8 ноября я решил бежать, даже применив силу, если понадобится. За мной постоянно наблюдали. Шпионы были кругом, в доме и вне его. Я ждал до десяти часов в надежде, что они отправятся спать, но похоже, в их планы это не входило. Тогда я разыграл сцену, притворился рассерженным и заявил: беспардонная слежка делает невозможным мое дальнейшее пребывание здесь, и я отправляюсь ночевать в лес. Я начал собирать вещи под пристальными взорами соглядатаев. В комнату ворвались хозяйка дома и ее мать. Бросившись передо мной на пол, они стали слезно умолять меня не уходить, ибо, если я это сделаю, их выгонят из деревни, объявят вне закона и лишат жилища. Старшая женщина подарила мне в знак уважения белый шарф, предложила деньги. Мне стало жаль несчастных, и я постарался убедить их, что мой уход не принесет им беды. К сожалению, крики взбудоражили всю деревню, и я должен был действовать незамедлительно, если уж вообще действовать.


Я до сих пор помню эти монгольские лица в моем окне, освещенные горящими факелами. Потом прибыли два посланника бонпо и предложили мне остаться до утра, а потом идти куда захочу. Я знал – это просто уловка, чтобы задержать меня, и ничего не ответил. Они побежали обратно к своим господам. Хозяйка вцепилась в меня и стала утверждать сквозь слезы, что всегда считала меня одним из своих детей и я не должен причинять ей такую боль. Мои нервы были напряжены до предела. Я решительно забросил рюкзак за плечи и вышел из дома. Удивительно, но собравшаяся вокруг толпа не препятствовала мне.


Кругом раздавались возгласы: «Он уходит, он уходит!» Но никто даже не дотронулся до меня. По-видимому, они поняли: я настроен воинственно. Двое молодых людей стали призывать меня остановить, но дальше разговоров дело не пошло. Толпа расступилась, и я беспрепятственно ушел.


Когда свет факелов остался позади и меня окутала темнота, я вздохнул с облегчением. Стараясь сбить с толку преследователей, я направился по дороге в Непал, но затем, сделав большой круг в обход деревни, к утру достиг нашего потайного места. Ауфшнайтер сидел у дороги. Моя собака радостно приветствовала меня. Мы двинулись вперед в поисках безопасного дневного убежища.


Последний раз за эти годы мы разбили лагерь в лесу. Следующей ночью мы поднялись вверх по долине и вскоре оказались выше границы лесов. Мы хорошо изучили дорогу во время экскурсий, но наша тусклая лампа оказалась весьма полезной. Все же время от времени мы сбивались с пути. С особой осторожностью приходилось преодолевать узкие деревянные мостки через реку. Они обледенели, и мы балансировали, словно канатоходцы. Мы прошли большое расстояние, хотя у каждого за плечами был груз примерно по девяносто фунтов. Днем мы всегда находили хорошее укрытие для отдыха, но очень страдали от холода.


В один прекрасный день обнаружилось: дальше дороги нет. Тропа привела нас к скале и уперлась в нее. Что было делать? Мы не могли взобраться на скалу с тяжелой ношей за плечами, поэтому решили вернуться и попытаться пройти вдоль ручья, который разделялся на несколько рукавов. Стоял ужасный мороз – 15 градусов ниже нуля. Когда мы снимали ботинки и носки, чтобы перейти вброд ручей, ноги примерзали к земле и камням. Вновь надевая ботинки, мы с трудом и болью отрывали ноги от земли. Нам преграждали путь все новые и новые ручьи. Мы искали проход, по которому здесь шли караваны, но не находили. Пришлось заночевать, а на следующий день понаблюдать из укрытия за караванами. Как только рассвело, появился первый из них. Он остановился перед скалой. Затем (мы не поверили своим глазам) кули со своей тяжелой ношей с ловкостью серны стали взбираться по каменистой тропе вверх. В это время яки с погонщиками на спине перешли вброд ручей. Это был хороший урок нам – альпинистам.


Мы решили попытать счастья снова и на закате возобновили попытки преодолеть скалу. Наш путь луна освещала гораздо лучше, чем маленькая лампа. Если бы мы не видели, как кули карабкаются по каменной стене, то бросили бы свою затею, но на этот раз все закончилось благополучно.


После двух ночных переходов мы обошли Джонгку и оказались на незнакомой территории. Следующим серьезным препятствием на нашем пути была река Брахмапутра. Как переправиться через нее? Мы предполагали, что река уже покрыта льдом. Смутно представляя себе дорогу к ней, мы все же надеялись не встретить особых преград. Самое главное – двигаться вперед как можно быстрее, избегая мест, где можно столкнуться с официальными властями. Обойдя Джонгку, мы устроили лагерь в пещере, обнаружив там тысячи маленьких глиняных идолов. Вероятно, в прошлом здесь обитали отшельники. Ночью мы попытались преодолеть крутой подъем в надежде, пересечь перевал за один переход, но не рассчитали свои силы. Измученные ходьбой, задыхаясь разреженным воздухом на высоте более 16 000 футов, мы устроили привал на морозе. Мы снова приближались к водоразделу Гималаев. Вид с верхней точки перевала Чакхьюнгла впечатлял. Приятно было думать, что, возможно, мы первые европейцы, прошедшие здесь, однако холод мешал ощущать какое-либо удовольствие или гордость.


В этой ледяной пустыне мы отважились путешествовать днем. Покрыв большое расстояние, мы до костей промерзли на привале ночью. Утром перед нами открылся великолепный пейзаж: огромное темно-голубое озеро Пелгу-Цо, раскинувшееся внизу. Плато кольцом окружали сверкающие ледники. Мы гордились знанием названий двух местных пиков: Госайнтан и Лапчи-Канг. Оба они оставались непокоренными, что, впрочем, можно сказать о большинстве гималайских пиков. Замерзшими негнущимися пальцами мы достали тетрадь и быстро сделали набросок этих гор. Ауфшнайтер определил координаты наиболее важных пиков с помощью компаса и записал все цифры, которые однажды могли понадобиться. Спустившись на берег озера, мы нашли заброшенный караван-сарай и провели еще одну ночь в снегу.


Мы нормально переносили высокогорье и двигались хорошими темпами, несмотря на тяжелые рюкзаки. Но наш бедный пес чувствовал себя ужасно. Он голодал. Ночью животное ложилось у нас в ногах, стараясь их согреть. Мы очень ценили это, так как стоял двадцатидвухградусный мороз.


С каким счастьем на следующий день мы обнаружили первые признаки жизни! Медленно появилась отара овец в сопровождении нескольких пастухов, закутанных в толстые шубы. Они показали нам, где находятся ближайшие населенные пункты, и этим же вечером мы достигли деревни Тракчен, расположенной немного в стороне от караванного пути. Нам уже пора было возвращаться к людям, так как продукты иссякали. Даже арест пас не пугал!


Тракчен состоял из примерно сорока домов, окружавших возвышавшийся на пригорке монастырь. Место было гораздо приятнее Гартока и располагалось выше сто на несколько сот футов. Похоже, мы открыли для себя самое высокое обитаемое место в Азии, да и, возможно, во всем мире.


Местное население приняло нас за индусов и свободно продавало нам продукты. Нас приютили в одном из домов, где мы несказанно наслаждались теплом после длительных переходов по снегу и льду. Мы провели там целые сутки, ели вдоволь и кормили нашу собаку. Встречи с местными властями удалось избежать, поскольку боппо заперся в своей резиденции и попросту проигнорировал пас. Может, он боялся ответственности?


Волей– неволей нам пришлось купить еще одну овечью шубу, так как паша одежда не соответствовала условиям тибетской зимы. А после долгого и забавного торга нам удалось купить и яка. Это был уже четвертый наш як, и он ничем не отличался от остальных, может быть только более строптивым нравом.


Отсюда мы двинулись через перевал Ягула и никого не встретили на пути. Через три дня мы достигли обработанных полей большой деревни Мен-кхап-Ме. Снова представившись индусами, мы купили солому для яка и намну себе. Люди здесь жили весьма суровой жизнью. На полях ячменя и чечевицы хватало камней, и для получения хорошего урожая требовался огромный труд. Но люди были веселыми и радушными. Мы с ними пили пиво по вечерам, На окружающих деревню склонах располагалось несколько монастырей, жизнь которых местные жители поддерживали со свойственными им верноподданством и самопожертвованием. В различных местах в округе виднелись развалины огромных размеров, свидетельствовавшие о том, что этот район знал лучшие времена. Нам так и не удалось выяснить, произошли ли разрушения в результате войн или изменений климата.


После часового перехода мы вышли на огромную равнину Тингри. За спиной возвышалась высочайшая вершина мира – Эверест. От его вида у нас перехватило дыхание. Переполненные восхищением и энтузиазмом, мы смотрели на величественный пик и вспоминали о многочисленных смельчаках, поплатившихся жизнью за попытку покорить эту высоту. Мы сделали несколько набросков Эвереста с того места, откуда ни один европеец его еще не видел.


Трудно было оторвать глаз от величественного зрелища, но нам пришлось двигаться дальше, к пашей следующей цели – перевалу Корала высотой 18 000 футов, расположенному в северном направлении. Перед подъемом мы провели ночь в маленькой деревушке Карджу. На этот раз нам не удалось выдать себя за индусов, поскольку сельчане видели много европейцев. Неподалеку располагалась деревня Тингри, где все британские экспедиции, штурмовавшие Эверест, нанимали носильщиков. Местные жителя смотрели на пас оценивающе и спрашивали, встречались ли мы с боппо в Суцо. Тогда до нас дошло, что большой дом, который мы сразу же заметили в деревне, был его официальной резиденцией.


Дом стоял на возвышенности, и из него открывался хороший вид на все окрестности. К счастью, мы прошли мимо него незамеченными.


Теперь следовало быть осторожными. Не вдаваясь в подробности, мы везде говорили, что совершаем паломничество. Похоже, это вполне удовлетворяло местных жителей, и они подсказывали нам дорогу, с их точки зрения наиболее удобную.


Мы достигли вершины перевала ближе к вечеру и начали спуск. Временно все утомительные подъемы остались позади, чему мы очень радовались. Однако наш як думал иначе. Он вырвался и бросился назад, вверх по перевалу. Нам стоило многих усилий его поймать, однако сдвинуть с места не удалось. Пришлось устроиться на ночлег в самом негостеприимном месте, где не получилось даже разжечь костер. На ужин мы довольствовались сухой цампой и сырым мясом. Единственным утешением был прекрасный вид на гору Эверест в лучах заката.


На следующий день як снова начал дурить. Мы привязали веревку к его рогам и потащили вниз, но он все время сопротивлялся. Намучившись с ним, мы твердо решили обменять его при первой возможности на любое другое животное.


Такой шанс представился в следующей деревне. Взамен мы получали престарелого пони, после чего с радостью продолжили свой путь.


В тот же день мы достигли широкой долины. Через нее бежал поток зеленой воды, в которой плавали льдинки. Это была Цангпо (Брахмапутра). Наши планы перейти реку по замерзшему льду рухнули. Но мы не упали духом. На противоположном берегу виднелись монастыри и несколько домов, следовательно, там имелись средства для переправы. Мы надеялись найти паром, но вместо него обнаружили висячий мост. Осмотрев его, мы пришли к заключению, что он вполне пригоден для нас, но не для нашей лошадки. Животные здесь переправлялись вплавь, хотя кули иногда переносили своих ослов на спине через шатающиеся веревочные мосты. Мы попытались загнать лошадку в воду, но не смогли. Впрочем, мы уже свыклись с неприятностями, доставляемыми нам животными. Я принял скорбное решение возвратиться в деревню и попытаться совершить обратный обмен. Мне удалось вернуть яка ценой нервотрепки и потери денег. При встрече со мной зверь не выразил ни радости, ни огорчения.


Когда я вернулся с ним обратно к мосту, уже стемнело. Было поздно переправляться через реку, и я привязал яка неподалеку. Между тем Ауфшнайтер нашел поблизости жилье, и мы приятно провели ночь под теплой крышей. Крестьяне привыкли к проезжим торговцам и не обратили на нас особого внимания.


На следующее утро я простил яку все его прегрешения. Мы уговорили его войти в воду, и он показал себя прекрасным пловцом. Иногда его накрывали пенистые волны, он скрывался под водой, его сносило течением, но он размеренно плыл вперед и, достигнув цели, величаво взобрался на крутой берег и стряхнул воду со своей длинной шерсти. Остаток дня мы провели в деревне под названием Цунг-Ривоче, очень интересном месте, где расположен знаменитый монастырь. Его здание, состоящее из нескольких храмов с китайскими надписями на дверях, вырастало прямо из скалистого склона на берегу реки. Самой яркой достопримечательностью монастыря был расположенный перед ним чортен (вид тотема) около семидесяти футов высотой, свидетельствовавший о святости этого места. Вокруг находилось множество огромных молитвенных колес (я насчитал их около восьмисот), постоянно вращавшихся. Мелькали прикрепленные к ним полоски бумаги с текстами молитв, выпрашивающих благословение богов. Тибетцам важно, чтобы колеса никогда не прекращали движения. Ни один из верующих не проходит мимо, не крутанув их, Я заметил монаха, который бродил вокруг колес и смазывал жиром оси. Маленькие старички и старушки часто сидят тут целыми днями, истово вращая священные окружности и моля небеса даровать реинкарнацию в более высокой ипостаси. Другие буддисты, отправляясь в паломничество, несут с собой маленькие ручные колеса.


Молитвенные колеса и связанный с ними чисто детский менталитет так же типичны для Тибета, как и пирамиды из камней и молитвенные флаги, встречающиеся на всех горных перевалах.


Довольные гостеприимно предоставленным нам кровом и очарованные окрестными достопримечательностями, мы решили остаться еще на одну ночь. И не пожалели: нас посетил очень интересный человек, тибетец, который провел двадцать два года в христианской миссии в Индии, но теперь ностальгия по Тибету заставила его вернуться назад. Как и мы, он в одиночку зимой преодолевал заснеженные перевалы, но при возможности присоединялся к караванам. Он показал нам английские иллюстрированные газеты, где мы в первый раз увидели фотографии разбомбленных городов и прочитали об окончании войны. Это были потрясающие новости, и нам хотелось узнать обо всем поподробнее. Несмотря на печальные для пас вести о поражении Германии, мы наслаждались свежим глотком воздуха из внешнего мира – из нашего мира. Полученные сведения лишь утвердили в нас желание продолжить путешествие в Центральную Азию. Купив у нового знакомца карандаши и немного бумаги для дневников, мы распрощались и отправились в дорогу.


Теперь наш путь лежал в сторону от Брахмапутры. Миновав еще один перевал, через два дня мы достигли Сангсанг-Джевю, выйдя таким образом на караванную дорогу из Гартока в Лхасу. В Сангсанг-Джевю представитель бонпо задавал нам множество вопросов, но принимал весьма любезно. Мы подозревали, что о гостеприимстве, проявленном к нам двумя представителями властей в Традуне, стало известно по всей округе, включая Сангсанг. Это послужило примером для других представителей властей. К счастью, наш чиновник не знал, что мы оказались здесь вопреки приказу.


Слава богу, он не добавил нам лишних забот – их и так с лихвой хватало. Перед нами стояла дилемма. У нас оставалось только восемьдесят рупий и одна золотая вещица. Остальное ушло на покупку провизии и пятого яка. Ближе к городам цены становились выше. Мы не представляли, как сможем добраться до китайской границы с теми деньгами, что у нас остались: от нее нас отделяла тысяча миль. Однако денег вполне бы хватило, чтобы добраться до Лхасы, окутанной ореолом тайны. Возможность познакомиться с предметом нашей мечты становилась все более недосягаемой, но мы не могли побороть в себе желания отправиться туда и готовы были пожертвовать для этого всем.


Еще в лагере для военнопленных мы жадно читали все книги, посвященные Лхасе. Их было мало, и все они были написаны англичанами. Из них мы узнали, что в 1904 году небольшая английская карательная экспедиция достигла столицы Тибета, которую за последние двадцать лет посетило лишь несколько европейцев. С этого времени мир получал лишь отрывочные сведения о Лхасе, а что может быть более заманчивым, чем исследовать место проживания самого далай-ламы? Мы находились от Лхасы в такой близости, что было бы просто непростительно не попытаться проникнуть туда. Для чего же тогда мы хитростью и смекалкой преодолели столько трудностей, выматывали себя до предела и выучили тибетский язык? Чем больше мы размышляли, тем больше укреплялись в своей решимости, и нашим лозунгом стало: «Вперед на Лхасу». Опыт подсказывал нам, что с высокими чиновниками гораздо проще иметь дело, чем с их подчиненными. Мы чувствовали: как только доберемся до Лхасы, у нас все будет в порядке. Меня не покидала мысль последовать блистательному примеру отца Йохана Грубера, дошедшего до Лхасы со своим караваном триста лет назад и гостеприимно принятого там.


Итак, цель определилась, но мы еще толком не знали, как достичь ее. Естественно, нас больше привлекала главная дорога с ее придорожными постоялыми дворами. Двигаясь по ней, мы могли достичь Лхасы всего через несколько недель. Но там мы рисковали быть разоблаченными и арестованными. Даже если нам удастся миновать Шигаце, второй по размеру город Тибета, на нашем пути еще останется достаточно административных центров, где могут потерпеть крах наши планы. Слишком велик риск. Поэтому мы решили идти через северные долины, через район Чап-гтанг, населенный главным образом кочевниками, не представлявшими для нас практически никакой угрозы. Затем мы могли подойти к Лхасе с северо-запада. Никто не ожидает прихода оттуда иностранцев, и нам будет проще пробраться в город. Сорок лет назад Свен Хедин поступил аналогично, но не добился успеха из-за упрямства местных чиновников. Невозможность достичь Лхасы, вероятно, рассматривалась им лично как большая неудача, но она дала ему возможность исследовать районы, ранее совершенно неисследованные. Не было никаких карт или описаний предстоявшего нам пути. Мы направлялись навстречу неизвестности, собираясь на северо-восток, но надеялись встретить кочевников и узнать у них дорогу.


В Сангсанге мы никому не говорили о своих настоящих планах, рассказывая всем, что намереваемся направиться к соляным копям на севере. Люди приходили в ужас от нашей идеи и всячески старались нас остановить. Те края считались очень суровыми. Только сумасшедший может отправиться туда, говорили нам. Уловка сработала, и ни у кого не возникло подозрения, что наш путь лежит в Лхасу. Между тем наш план предусматривал значительный риск. Ледяные ветры над Сангсангом показали нам, чего следует ожидать.


2 декабря 1945 года мы отправились в путь. В Сангсанге нам удалось познакомиться с несколькими шерпами. Это тибетцы, живущие главным образом в Непале. В Гималаях они считаются лучшими проводниками и носильщиками, прозванными «тиграми Гималаев». Шерпы дали нам полезные советы относительно подготовки экспедиции и помогли купить хорошего яка. Это был мощный бык, черный с седыми прядями. Его длинная шерсть почти касалась земли. В молодом возрасте ему удалили рога, что улучшило его прав, по не уменьшило силу. Он мог развивать скорость до двух миль в час. Бедняге пришлось везти на себе тяжелый груз – мы взяли за правило иметь с собой запас еды по крайней мере на восемь дней.


Первый день после выхода из Сангсанга прошел без затруднений. Наш путь пролегал по незаметно поднимающейся вверх долине. Как только солнце стало склоняться к закату и холод начал забираться под одежду, словно по заказу впереди появилась юрта кочевников. Ее окружал сложенный из камней вал, который здесь называют лхега. Такие сооружения можно встретить по всему Тибету, так как кочевники постоянно переезжают на новые пастбища и, прибыв на место, строят вокруг юрт ограждения. Лхега защищает их скот от холода и нападений волков. Когда мы подошли к юрте, на нас залаяли собаки. На шум вышел кочевник. Он не слишком обрадовался, когда мы попросились к нему на ночлег, и наотрез отказался пустить нас в юрту, но в конце концов принес немного сухого помета яков для костра. Нам пришлось ночевать под открытым небом, но в итоге мы устроились довольно уютно. Нам удалось собрать достаточно веток можжевельника, чтобы поддерживать огонь всю ночь.


Я никак не мог уснуть. В душе я испытывал такое же чувство, какое у меня было перед подъемом на северный склон Эйгера. Хорошо, что мы не знали своего будущего. Имейся у нас хоть смутное представление о нем, мы непременно повернули бы вспять. Но сейчас, охваченные азартом исследователей, мы стояли на пороге терра инкогнита, обозначенной на картах лишь белыми пятнами.


На следующий день, достигнув вершины перевала, мы с удивлением обнаружили, что никакого спуска нет. Просто-напросто мы вышли на высокогорное плато. Вид бескрайнего пространства огорчил нас. Казалось, мы смотрим в бесконечность, и пересечь ее невозможно. Нигде не наблюдалось никаких признаков жизни, только холодный ветер гнал поземку.


Следующую ночь мы провели в заброшенной лхеге, где нашли достаточно помета яков для костра. Очевидно, летом тут жили кочевники, и по этой территории проходили караваны. В теплое время года заснеженные равнины, несомненно, превращались в зеленые альпийские пастбища. Мне пришла в голову мысль, что мы выбрали не совсем благоприятное время для нашего путешествия.


На следующий день нам повезло. Мы набрели на юрту, где нас радушно встретили пожилые супруги с сыном, уже несколько месяцев жившие там. Им здорово досталось. С самого начала сильных снегопадов два месяца назад они почти не покидали своей юрты. Много яков и овец погибло, когда глубокий снег накрыл пастбища. Остальные животные грустно стояли у юрты или долбили копытами наст в поисках пищи. Такие мощные снегопады редкость для Центральной Азии; для местных жителей они являются неожиданной бедой.


Похоже, наши хозяева были рады снова увидеть незнакомые человеческие лица. Впервые нас пригласили в юрту и предложили переночевать. Кочевники приняли нас за индусов. В юрте было достаточно мяса, так как многих животных пришлось забить. Мы купили ногу яка за один cam и тут же отрезали большой кусок с кукри для приготовления пищи. Хозяева ужаснулись, когда узнали о запланированном нами маршруте, и настойчиво предлагали отказаться от нашей затеи. Однако во время беседы они сообщили, что на пути нам должны повстречаться другие юрты кочевников, и это лишь укрепило нашу решимость.


На следующий день, в самом начале пути, мы попали в снежный занос. Несоответствие нашей обуви таким условиям приносило нам много страданий. И мы, и наш як часто проваливались сквозь предательский наст. В некоторых местах под толстым слоем снега протекали ручьи, и мы оказывались в ледяной воде, которую чувствовали, но не видели. Вскоре наши ботинки и носки насквозь промерзли. В этот мучительный день нам удалось пройти всего несколько миль. К нашей большой радости, вечером мы заметили еще одну юрту кочевников. На сей раз нас не пригласили внутрь, но хозяева достаточно любезно поставили небольшую юрту из шерсти яков для нас. Я с удовольствием снял ботинки с натруженных ног. Некоторые пальцы совсем закоченели; их пришлось долго растирать, чтобы восстановить циркуляцию крови.


Трудности этого дня и возможность обморожения насторожили нас, и у меня с Ауфшнайтером состоялся длительный и честный разговор. Мы беспокоились за нашего яка, который уже несколько суток не ел достаточно и мог умереть буквально на днях. Двигаться вперед без него просто не представлялось возможным. Долгое время мы взвешивали все «за» и «против». Наконец избрали компромиссный вариант: идти еще один день, а затем в зависимости от количества снега решить, продолжать ли путь.


Назавтра, с трудом преодолевая километры пересеченной местности, мы достигли перевала. Миновали его и рты пооткрывали от удивления – снега больше не было! Судьба нам благоприятствовала.


Вскоре мы повстречали еще одну юрту кочевников, где нас тепло приняли, а як смог вдоволь пожевать своей любимой травы. На этот раз хозяйкой оказалась молодая женщина. Она быстро приготовила нам по чашке масляного чая, который я впервые пил с удовольствием. Тепло растеклось по нашим замороженным телам и вернуло нас к жизни. Только тогда мы заметили, насколько хороша собой наша хозяйка. На ней была дубленка до земли, надетая на голое тело.


В свою длинную черную косу девушка вплела ракушки, серебряные монеты и другие дешевые заграничные украшения. Она рассказала, что два ее мужа отправились пригонять скот. Им принадлежало полторы тысячи овец и много яков. Мы удивились, узнав о практикуемой у кочевников полиандрии. Только оказавшись в Лхасе, мы разобрались в сложных причинах параллельного существования в Тибете полиандрии и полигамии.


Вернувшись домой, двое мужчин, подобно их жене, приветствовали нас вполне радушно. Вскоре был готов обильный ужин, и нас даже угостили кислым молоком. Такого удовольствия мы не испытывали с тех пор, как помогали крестьянам изготовлять масло в Кийронге. Удобно устроившись у очага, мы отдыхали от выпавших на нашу долю трудностей долгого пути. Мы много смеялись и жестикулировали, как это обычно бывает, когда в компании несколько мужчин и только одна хорошенькая женщина, которой все уделяют много внимания.


Свежие и отдохнувшие, мы отправились в путь на следующее утро, радуясь тому, что пустынный снежный пейзаж остался позади. То тут, то там виднелись признаки жизни. На склонах появлялись стада диких коз, иногда подходивших к нам весьма близко. Будь у нас пистолет, мы получили бы к ужину хороший бифштекс.


К вечеру нам посчастливилось встретить еще оду семью дружелюбных кочевников. При нашем приближении они отозвали собак. Мы решили передохнуть у них денек и дать яку подкормиться на пышном лугу.


В зимнее время у кочевников мало работы. Они занимаются различными домашними делами, а для развлечения ходят на охоту со своими древними, заряжающимися с дула ружьями. Женщины собирают помет яков и часто носят с собой детей во время работы. Вечером скот прогоняют с пастбищ и доят коров, хотя зимой они дают мало молока. Пища у кочевников довольно примитивная. Зимой они в основном едят мясо с большим количеством жира, а также различные супы. Цампа, основной продукт питания в сельскохозяйственных районах, здесь редкость.


Жизнь кочевников организована таким образом, чтобы получать от природы почти все необходимое для существования. Ночью они спят на шкурах, расстеленных на земле. Дубленки используют в качестве спальных мешков, вытащив руки из рукавов. Утром первым делом раздувают тлеющие уголья очага с помощью мехов и готовят чай. Огонь – это сердце жилища, и ему никогда не дают погаснуть. Как и в любом крестьянском доме, в юрте обязательно имеется алтарь, обычно состоящий из простого сундучка, на котором разложены амулеты или стоит маленькая статуэтка Будды, а также неизменное изображение далай-ламы. На алтаре горит маленькая масляная лампа. Зимой из-за холода и дефицита кислорода ее огонек почти незаметен.


Самым большим событием в жизни кочевников является ежегодная ярмарка в Джанийме, куда они пригоняют скот и обменивают часть овец на зерно. Там же они покупают необходимые для жизни иголки, алюминиевые кастрюли, сковородки и ярко раскрашенные украшения для женщин.


Распрощавшись с уютной домашней жизнью, мы с некоторым сожалением продолжали свой путь. Пытаясь как-то отплатить за гостеприимство, мы преподнесли кочевникам небольшие подарки: цветные нитки и перец. К сожалению, ничего больше у нас не было.


С этого момента мы покрывали от десяти до двадцати миль в день в зависимости от того, встречались ли нам юрты кочевников или пет. Довольно часто приходилось делать привалы на открытом воздухе, самим собирать помет яков, искать воду, и к вечеру мы не имели сил даже побеседовать. Много мучений доставляли нам коченеющие на морозе руки. У нас не было перчаток, и вместо них использовались носки. Раз в день мы готовили мясо и черпали бульон прямо из кастрюли, не опасаясь обжечь язык, так как точка кипения находилась довольно низко. Вечером мы тоже готовили еду, а утром разогревали ее остатки. Порой мы двигались целый день без остановки.


Я бы мог написать целую главу о наших ночных неприятностях, когда мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, но не могли заснуть из-за холода и множества истязавших нас вшей. Читатель не в состоянии себе представить, какие муки мы испытывали.


13 декабря мы добрались до Лабранг-Трова, «поселения», состоявшего из одного-единственого дома. Владеющая им семья использовала его как гостиницу, а сама жила в расположенной рядом юрте. Когда мы спросили, почему они так делают, нам ответили, что в юрте гораздо теплее. Из беседы с ними стало ясно: мы попали в официальную резиденцию бонпо. Сам хозяин отсутствовал, но его обязанности выполнял брат. Он начал задавать нам вопросы, по вскоре поверил нашей легенде, будто мы паломники. Мы впервые признались, что направляемся в Лхасу, поскольку от караванного пути нас теперь отделяло значительное расстояние. Наш хозяин в ужасе затряс головой и попытался доказать: лучший и кратчайший путь в Лхасу лежит через Шигаце. Но я уже заготовил ответ: мы выбрали такой тяжелый путь для того, чтобы наше паломничество имело большую цену. Это произвело на него сильное впечатление, и он дал нам хороший совет.


По его словам, мы могли выбрать два маршрута. Первый – очень трудный, через многочисленные перевалы, по тропам безлюдного района. Второй – проще, но через страну кхампов. Мы не раз слышали о загадочных кхампах от кочевников. Кхампами называли жителей восточной провинции Тибета. О них всегда говорили шепотом, с оттенком страха. Теперь мы поняли: название «кхамп» является синонимом слова «грабитель».


К несчастью, мы пренебрегли предупреждением не связываться с кхампами и выбрали более простой маршрут.


Мы провели два дня с семьей бонпо, но, к сожалению, не гостями в его юрте, а постояльцами в холодном доме рядом: гордые тибетцы считали «несчастных индусов» недостойными чести проживать вместе с ними. Брат бонпо оказался очень интересным человеком – серьезным и немногословным. Он делил жену со своим братом и жил за счет его скота. Семья была богатой и обитала в более просторной юрте, чем остальные кочевники. В Лабранг-Трова мы смогли пополнить наши запасы: хозяева спокойно продали нам продовольствие, даже не заподозрив в нас европейцев.


Глава 6. САМЫЙ ТРУДНЫЙ ПУТЬ


Мы уже некоторое время были в пути, когда к нам подошел человек, одетый весьма необычно и говоривший на диалекте, отличном от языка местных кочевников. Он с любопытством спросил, кто мы такие и откуда. И мы рассказали ему нашу легенду о паломниках. Оставив нас в сомнениях, он отправился дальше своей дорогой. Мы поняли, что столкнулись с кхампом.


Через несколько часов мы заметили в отдалении двух людей на маленьких пони, одетых так же, как недавно встреченный нами мужчина. Обеспокоенные, мы начали двигаться быстрее и с наступлением темноты набрели на юрту. Нам повезло, в ней проживала приятная семья кочевников, радушно пригласившая нас внутрь и предоставившая отдельный очаг.


Наш разговор с хозяевами коснулся грабителей. Похоже, они были здесь обычным явлением. Владелец юрты прожил в этих местах довольно долго и мог рассказывать о кхампах часами. Он с гордостью показал нам винтовку Маннлихера, за которую отдал местным бандитам целое состояние – не менее пятисот овец. Разбойники посчитали, что таким образом кочевник от них откупился, и с тех пор ему не досаждали.


Он рассказал нам о жизни грабителей. Обычно шайка базируется в трех-четырех юртах, служащих ей штаб-квартирой. Налеты происходят следующим образом: вооруженные винтовками и саблями, кхампы врываются в жилище кочевника и требуют принять их по высшему разряду. В ужасе кочевник выкладывает все, что у него есть. Бандиты набивают животы и карманы, забирают часть стада и исчезают в безбрежном пространстве. На следующий день они нападают уже на другую юрту, и так до тех пор, пока не обчистят весь район. Затем кхампы переносят свою штаб-квартиру в другое место и начинают все сызнова. Не имея оружия, кочевники покоряются судьбе, а правительство не способно защитить их в столь отдаленных районах. Однако если какой-нибудь районный чиновник добирается до этого захолустья, он не остается внакладе, ибо забирает все бандитские трофеи себе. Пойманных разбойников ждет суровое наказание: отсечение рук. Но это не останавливает кхампов. Много рассказывают об их жестокости. Иногда они даже убивают паломников, странствующих монахов и монахинь. Да уж, нам было чему радоваться!


Мы бы отдали все за винтовку нашего хозяина, по не имели пи денег, ни иных ценностей. Самое примитивное оружие и то у пас отсутствовало. Стойки для палатки, которые мы везли с собой, не могли отпугнуть даже собаку.


На следующее утро мы отправились в путь, испытывая большую тревогу. Она еще усилилась, когда мы заметили человека с ружьем, следившего за нами с вершины холма. Невзирая ни на что, мы продолжили путь, и наблюдатель исчез из виду. К вечеру мы набрели на несколько юрт, одна из которых стояла в отдалении от остальных.


Мы подошли к ней и позвали людей. Навстречу вышла семья кочевников. С выражением ужаса на лицах они отказались принять пас и растерянно показывали пальцами на другие юрты. Нам ничего не оставалось, как идти дальше. Хозяева следующей юрты встретили нас на удивление приветливо. Они ощупывали наши вещи, помогали нам разгрузиться, что вовсе не свойственно кочевникам. До нас наконец дошло: это кхампы. Мы попались, как мышь в мышеловку. В юрте проживали двое мужчин, женщина и подросток. Пришлось делать хорошую мину при плохой игре. Во всяком случае, мы не теряли бдительности и надеялись на вежливость, дальновидность и дипломатию: бог даст, они помогут нам выбраться из трудной ситуации.


Мы уселись вокруг огня. Юрту начали заполнять посетители из соседних юрт, пришедшие поглазеть на иностранцев. Мы постарались сложить свои пожитки в одном месте. Хозяева оказались навязчивы и любопытны, как цыгане. Узнав, что мы паломники, они настойчиво рекомендовали нам взять одного из их людей, очень хорошего проводника, с собой в Лхасу. Проводник уговаривал нас следовать дорогой, пролегавшей немного южнее нашего маршрута. Она гораздо удобнее, утверждал кхамп. Мы с Ауфшнайтером обменялись взглядами. Мужчина был низкого роста, крепкого телосложения, с длинной саблей на поясе. Такой тип не внушал доверия. И все же мы приняли его предложение и оговорили плату. Ничего другого нам не оставалось. Начни мы возражать, бандиты, вероятно, расправились бы с нами на месте.


Постепенно посетители разошлись по своим юртам, и мы приготовились лечь спать. Один из наших хозяев очень хотел воспользоваться моим рюкзаком в качестве подушки, и мне с трудом удалось оставить свою вещь при себе. Наверное, кхампы подумали, что там лежит пистолет. Это нас вполне устраивало, и я постарался углубить их подозрения своим поведением. Наконец от меня отстали.


Всю ночь мы с Ауфшнайтером не смыкали глаз. Несмотря на усталость, нам не составляло труда бодрствовать, поскольку женщина беспрерывно бормотала молитвы. До меня дошло: она заранее просит прощения за преступление, которое ее муж намеревается совершить на следующий день.


Утром мы вздохнули с, большим облегчением. Сперва все казалось спокойным. Я обменял карманное зеркальце на мозги яка. Из них мы приготовили завтрак. Потом стали собираться. Хозяева с возбужденными лицами следили за каждым нашим движением и, похоже, хотели наброситься на меня, когда я передавал тюки Ауфшнайте-ру. Наконец мы навьючили своего яка, огляделись вокруг и, к своему облегчению, нигде не обнаружили нашего проводника. Семья кхампов настойчиво рекомендовала нам придерживаться южной дороги: местные кочевники якобы формировали там караван паломников, направлявшийся в Лхасу. Мы пообещали последовать их совету и поспешили убраться.


Не успели мы пройти несколько сотен ярдов, как я заметил отсутствие нашей собаки. Обычно пес следовал за нами безо всякого приглашения. Оглянувшись, мы увидели приближающихся к нам трех человек. Догнав нас, мужчины заявили: они, мол, тоже направляются к юртам кочевников-паломников, ориентируясь на возвышающийся в отдалении столб дыма. Мы сразу заподозрили неладное, так как никогда не видели столбы дыма над юртами кочевников. На вопрос о нашей собаке нам ответили: пес остался в юрте, и один из нас может сходить за ним. Тогда мы поняли их план. На кону стояли наши жизни. Кхампы намеренно задержали собаку, чтобы разделить нас с Ауфшнайтером, поскольку не отваживались напасть на двоих сразу. Возможно, их соратники ожидали нас в том месте, откуда поднимался дым. Если мы направимся туда, то столкнемся с гораздо большим числом врагов, и они легко с нами разделаются. Никто и никогда не вспомнит о нашем исчезновении.


Делая вид, что ни о чем не подозреваем, мы направились в прежнем направлении, бойко беседуя друг с другом. Двое мужчин следовали с обеих сторон от нас, а юноша шел позади. Бросая украдкой взгляды налево и направо, мы оценивали наши шансы на случай схватки. Кхампы были одеты в двойные дубленки – обычный наряд грабителей, предохраняющий их от ударов ножом. На поясе каждого бандита висела длинная сабля. Лица выражали полную невинность.


Что– то назревало. Ауфшнайтер предложил изменить направление пути, чтобы не угодить прямиком в ловушку. Продолжая разговор, мы резко повернули в другую сторону.


Кхампы от удивления замерли на месте, но тут же догнали нас и преградили путь. Суровым тоном они спросили, куда мы направляемся. «За своей собакой», – резко ответили мы. Похоже, наш ответ несколько охладил их пыл. Они поняли: мы готовы на все. Поэтому, посмотрев некоторое время нам вслед, бандиты поспешили убраться, вероятно торопясь рассказать о случившемся своим соратникам.


Когда мы подошли к юртам, нам навстречу вышла женщина, ведя собаку на поводке. После дружеских приветствий мы забрали пса и распрощались с тибеткой. Наш путь теперь лежал в обратном направлении. Двигаться вперед без оружия означало верную смерть. В результате довольно спешного перехода к вечеру мы достигли дома той дружелюбной семьи, с которой провели два дня. Они не удивились, выслушав нашу историю, и сообщили, что лагерь кхампов назывался Джак-Бонгра. Это название вызывает ужас во всей округе. После стольких злоключений провести спокойную ночь у хороших людей было для нас подарком богов.


На следующее утро мы обдумали новый маршрут. Ничего не оставалось, как направиться по самой трудной дороге через необитаемые места. Мы закупили у кочевников побольше мяса, поскольку в ближайшую неделю не рассчитывали встретить ни одной живой души. Чтобы не возвращаться в Лабрапг-Трова, мы решили преодолеть небольшой, но очень крутой подъем, надеясь выйти к нужной нам дороге. Оглянувшись на середине подъема, мы с ужасом заметили, что нас преследуют два человека. Это, несомненно, были кхампы. Вероятно, они нагрянули к кочевникам и узнали, в каком направлении мы ушли.


Что было делать? Никто из нас не произнес ни слова, но позже мы признались друг другу, что молча решили продать свои жизни подороже. Сперва мы постарались прибавить темп, но не могли идти быстрее, чем наш як. А он, как нам казалось, двигался со скоростью улитки. Постоянно оглядываясь назад, мы не могли определить, догоняют ли нас преследователи. Теперь мы поняли, как опасно находиться здесь без оружия. Острым саблям врагов мы могли противопоставить лишь опоры для палаток и камни. Нам приходилось полагаться только на собственную сообразительность. Больше часа путь казался нам нескончаемым и утомительным. Беспрестанно оборачиваясь, мы заметили, что оба преследователя отстают. Мы спешили к вершине горного хребта, высматривая место, удобное для схватки. Между тем кхампы остановились и, посовещавшись, повернули назад. Вздохнув с облегчением, мы поторопили яка, стремясь поскорее скрыться из виду на противоположной стороне склона.


Достигнув вершины хребта, мы поняли, почему бандиты от нас отвязались. Впереди простирался самый суровый пейзаж из всех, когда-либо виденных нами. Море покрытых снегом горных вершин казалось бесконечным. Вдалеке виднелась Траншималаи, а также небольшой просвет между горными вершинами: перевал Селала. Впервые нанесенный на карту Свеном Хедином, он ведет в Шигаце. Сомневаясь в том, что кхампы окончательно прекратили нас преследовать, мы не останавливались даже с наступлением темноты. К счастью, луна светила ярко.


Всегда буду помнить тот ночной переход. Никогда ранее мои силы и нервы так не напрягались. Нам удалось спастись от кхампов, по впереди ждали новые испытания. Хорошо, что я уже давно выбросил свой термометр. Несомненно, мой прибор показывал бы здесь минус 30 градусов, поскольку у него отсутствовали более низкие деления, и, конечно, он врал бы. В этот период года Свен Хедин зарегистрировал здесь минус 40 градусов.


Часами мы пробивались сквозь нетронутый снег, а наши мысли путешествовали самостоятельно вдалеке отсюда. Меня мучили видения хорошо прогретой уютной комнаты, вкусной горячей еды и дымящихся теплых напитков. Как ни странно, в моих воспоминаниях возник буфет в Гразе, известный мне со студенческих дней. Мысли Ауфшнайтера витали в другом направлении. Он вынашивал черные планы отмщения грабителям и клялся вернуться к ним вооруженным до зубов. Будь прокляты кхампы!


Наконец, прервав свой путь, мы сияли поклажу с яка, забрались в укрытие и достали мешок цампы и немного сырого мяса, так как были ужасно голодны. Но как только мы взяли в рот ложки, металл прилип к губам и не отставал. Пришлось отрывать его со вздохами и руганью. Боль уничтожила аппетит, и, свернувшись вместе под одеялами, мы от истощения сразу провалились в глубокий сон, несмотря на пронизывающий холод. На следующий день, с трудом волоча ноги и даже не поднимая голов, мы двигались по пути, проложенному нашим любезным яком. Во второй половине дня нам неожиданно привиделся мираж – далеко на горизонте можно четко различались три каравана яков, бредущих по снежной равнине. Они двигались очень медленно, потом остановились, но не исчезли. Так это был не мираж! Их вид придал нам силы. Собравшись с духом, мы погнали вперед нашего бедного яка и через три часа достигли места стоянки караванов. Примерно пятнадцать человек караванщиков, мужчины и женщины, уже установили свои юрты, когда мы прибыли. Люди удивились, увидев нас, но радушно приветствовали и пригласили погреться у огня. Мы узнали, что они совершали одновременно паломническое и торговое путешествие к горе Кайлас, а теперь возвращаются назад, к озеру Намцо. Местные власти предупредили их о грабителях, и караванщики выбрали столь трудный путь, чтобы избежать встречи с кхампами. Домой они гнали пятьдесят яков и около двухсот овец, а остальное стадо обменяли на различные вещи. Караваны могли стать богатой добычей для грабителей. Именно поэтому три группы тибетцев объединились и теперь приглашали нас присоединиться к ним: сообща легче выстоять, если на дороге встретятся кхампы.


Как приятно было снова хлебать горячий суп, сидя у очага! Судя по всему, эту встречу послало нам само провидение. Мы не забыли о нашем яке, его героическом труде и попросили начальника каравана погрузить нашу поклажу на одного из свободных яков. Мы были готовы даже заплатить, чтобы паше животное немножко отдохнуло.


День за днем мы шли вместе с караванщиками и разбивали свою маленькую альпинистскую палатку за их юртами. Во время ураганов, столь обычных для этих мест, установить палатку стоило большого труда. В отличие от тяжелых, сделанных из шерсти яков юрт, наше легкое брезентовое укрытие не могло сопротивляться суровым ветрам, и иногда нам приходилось устраивать привал под открытым небом. Мы поклялись: если опять отправимся в экспедицию по Тибету, то непременно возьмем с собой трех яков, погонщика, юрту кочевников и винтовку!


Нам очень повезло, что караванщики разрешили присоединиться к ним. Но раздражал очень медленный темп продвижения. Казалось, мы просто топчемся на месте. Кочевники отправлялись в путь рано и, пройдя три или четыре мили, снова разбивали юрты и отправляли животных пастись. Перед наступлением ночи стадо собиралось вокруг юрт, где могло спокойно отдыхать, не опасаясь нападения волков.


Только теперь мы поняли, какую непосильную нагрузку возлагали на нашего бедного яка Арми-на! Наверное, он считал нас сумасшедшими, как и тибетцы, с удивлением когда-то наблюдавшие за нашими дневными восхождениями на горы вокруг Кийронга.


Во время длительных периодов отдыха мы усердно занимались заполнением своих дневников, что нам редко удавалось делать в последнее время. Мы также стали систематизировать сведения о дороге в Лхасу, которые удавалось собрать среди караванщиков. Мы беседовали с каждым из них отдельно и поочередно, выведывая названия различных пунктов и последовательность их расположения. В дальнейшем это позволило нам спрашивать у кочевников дорогу от одного места к другому. Между собой мы давно уже решили, что не можем терять столько времени и вскоре нам придется раcстаться с караваном. Распрощавшись со своими друзьями в канун Рождества, мы продолжили путь самостоятельно. Чувствуя себя свежими и отдохнувшими, мы покрыли более четырнадцати миль в первый же день. Поздно вечером мы вышли на широкую равнину, где обнаружили несколько одиноких юрт. Их обитатели, похоже, опасались нападения кхампов. При нашем приближении навстречу вышли двое хорошо вооруженных мужчин довольно дикого вида. Они грубо кричали на нас и требовали убраться к черту. Не отвечая на угрозы, мы протянули вперед руки, объясняя, что не вооружены, что мы безобидные паломники. Выглядели мы, вероятно, довольно потрепанно, хоть и хорошо отдохнули, двигаясь в составе каравана. После краткого разговора хозяин самой большой юрты пригласил нас провести у него ночь. Нам дали обогреться у огня, угостили масляным чаем и редким деликатесом – белым хлебом, вручив по кусочку каждому. Зачерствевший, словно камень, хлеб в канун Рождества среди дикой природы Тибета значил для нас больше, чем хорошо приготовленный рождественский обед, который нам когда-то предлагали дома.


Хозяин обращался с нами довольно грубо. Когда мы рассказали ему, каким путем пытались достичь Лхасы, он сухо ответил: раз нас не убили до сих пор, то обязательно убьют в ближайшие дни. Местность кишит кхампами. Без оружия мы для них – легкая добыча. Он говорил таким фатальным тоном, каким обычно повествуют об уже свершившихся вещах. В большой растерянности мы попросили его совета. Он порекомендовал воспользоваться дорогой на Шигаце, до которой можно добраться за неделю. Мы не хотели даже слышать об этом. Тогда, подумав немного, он посоветовал обратиться к районному чиновнику, чья юрта находилась всего лишь в нескольких милях отсюда. Чиновник может предоставить нам охрану, если мы не откажемся от мысли пересечь страну грабителей.


Этим вечером нам так много нужно было обсудить, что мысль о том, как сейчас празднуется Рождество на родине, даже не посетила нас. В конце концов мы решили рискнуть и навестить бонпо. Через несколько часов мы достигли его юрты и посчитали хорошим предзнаменованием тот факт, что он приветливо встретил нас и предоставил свою юрту в наше распоряжение. Затем он пригласил своего коллегу, и мы продолжили беседу вчетвером. На этот раз мы отказались от легенды об индусских паломниках и назвались европейцами, потребовав защиты от бандитов. Естественно, мы утверждали, будто путешествуем с разрешения правительства. Я спокойно предъявил старый пропуск, выданный нам когда-то гарпоном Гартока. (Любопытна судьба этого документа. Мы трое тянули жребий, кто будет его хранителем, и выиграл Копп. Но когда он нас покидал, меня озарило, и я выкупил у него документ. Наконец его час настал.) Оба чиновника внимательно изучили печать. Пропуск произвел на них большое впечатление. Они поверили в то, что нам разрешено путешествовать по Тибету. Правда, их заинтересовало, где третий член нашей экспедиции. Мы объяснили: он заболел и отправился назад в Индию через Традун. Такой ответ вполне удовлетворил чиновников, и они обещали предоставить нам охрану. На определенных этапах пути охранники будут заменяться свежими людьми, которые сопроводят нас до главной северной дороги.


Подобная перспектива казалась нам настоящим рождественским подарком, и в душе царил праздник! Мы приготовили немного риса, сэкономленного специально для такого случая. На ужин мы пригласили обоих бонпо. Они пришли, прихватив с собой различные яства, и мы все вместе провели счастливый дружеский вечер.


На следующий день до ближайшего поселения нас «доставил» кочевник. Это напоминало забег с эстафетной палочкой. Передав нас следующему сопровождающему, охранник ушел. С ним мы покрыли порядочное расстояние и только теперь поняли, как полезно иметь с собой человека, хорошо знающего дорогу, хотя и не гарантирующего полную безопасность от грабителей.


Нашими постоянными спутниками были ветер и холод. Нас преследовала сплошная вьюга при температуре минус 30 градусов по Цельсию. Недостаточно теплая одежда являлась причиной многих страданий. Мне просто повезло, когда у одного из кочевников я купил дубленку – немного тесную, без половины рукава, но обошедшуюся всего в две рупии. Наши ботинки могли развалиться в любую минуту. А перчаток не было вообще. Ауфшнайтер обморозил руки, а меня больше беспокоили ноги. Мы стойко переносили все муки, но для прохождения дневной нормы миль требовалось большое напряжение сил. Каким счастьем было бы передохнуть несколько дней в теплой юрте кочевников! Даже их тяжелая и бедная жизнь казалась нам тогда недостижимой роскошью. Но мы не могли позволить себе никаких задержек, если хотели добраться до Лхасы, пока не иссякли продукты. А что потом? Об этом мы старались не думать.


Часто мы видели в отдалении мужчин верхом на лошадях и без труда узнавали кхампов по необычному облику сопровождавших их собак. Шерсть этих тварей не такая длинная, как у обычных тибетских собак. Псы бандитов стройные, быстрые как ветер и необычайно уродливые. Мы благодарили небеса, что нам так и не привелось познакомиться с ними и их хозяевами поближе.


Однажды мы обнаружили покрытое льдом озеро, не обозначенное ни на одной карте. Ауфшнайтер незамедлительно нанес его на нашу карту. Местные жители называют озеро Йочабцо, что означает «жертвенная вода». Оно расположено у подножия ледников. Перед выходом на большую дорогу мы повстречали нескольких оборванцев, вооруженных новейшими европейскими винтовками, перед которыми вся наша храбрость не стоила и гроша. Оборванцы, однако, не обратили на нас никакого внимания: мы выглядели слишком изможденными и обтрепанными. В данном случае очевидная бедность оказалась благом.


После пятидневного перехода мы вышли на знаменитую дорогу Тасам. Мы надеялись увидеть обычное шоссе, положившее бы конец всем трудностям пути. Представьте себе наше разочарование, когда мы не обнаружили даже намека на колею! Местность совсем не отличалась от той, по которой мы скитались в течение долгих недель. Сказать по правде, мы нашли лишь несколько пустых юрт, где могли останавливаться караванщики, но больше никаких признаков дороги не наблюдалось.


На последнем отрезке пути нас сопровождала пара суровых женщин. Они довели нас до дороги Тасам и вежливо распрощались. Мы сделали привал в одной из пустых юрт и разожгли огонь. После чего провели ревизию оставшихся продуктов. Нам следовало радоваться: наиболее трудный участок пути остался позади, и сейчас мы находились в пятнадцати днях ходьбы от Лхасы. Но на радость просто не находилось сил. Нас заботили обморожения, недостаток денег и продуктов, мы очень беспокоились о своих животных. От моего преданного пса остались лишь кожа да кости. У нас едва хватало продуктов на двоих, и четвероногому другу перепадали крохи. Его лапы были в ужасном состоянии, он уже не мог идти рядом с нами, и часто мы часами ждали на привалах, пока он нас догонит. Яку приходилось не легче. Неделями он не находил достаточно травы для питания и тоже отощал. Миновав озеро Йо-чабцо, мы вышли из зоны снегов, но даже сухая трава встречалась редко, и у животного не хватало времени ее вдоволь пощипать.


Несмотря на все это, на следующий день мы вновь отправились в путь. Тот факт, что теперь мы шли по караванному пути и не чувствовали себя более словно Марко Поло в неизвестности, поднимал наш моральный дух.


Первый день пути по дороге Тасам мало чем отличался от нашего путешествия по необитаемой территории. Нам не повстречалось ни одной живой души. Порывистый ветер нес снег и туман, превратившие наш путь в адову пытку. К счастью, ветер дул в спину и подталкивал нас вперед. Дуй он в лицо, мы не смогли бы пройти и шага. Все четверо вздохнули с облегчением, когда заметили вдали придорожную юрту. В этот вечер я сделал в своем дневнике следующую запись: «3 декабря 1945 года. Сильная вьюга и туман. Первый туман, который мы встретили в Тибете. Температура примерно минус 30 градусов. Самый утомительный день из всех предыдущих. Вьюк беспрестанно сползал со спины яка, и мы почти отморозили руки, водворяя его на место. Один раз заблудились. Пришлось возвращаться две мили. К вечеру достигли придорожной станции Ньяцанг. Восемь юрт. Одна занята дорожным чиновником и его семьей. Встречены гостеприимно». Приближался наш второй Новый год в Тибете. Нельзя без сожаления вспоминать о том, чего нам удалось достичь за это время. Мы оставались «нелегальными» путешественниками, измотанными, страдающими от голода оборванцами, вынужденными обманывать местных чиновников, стремящимися к иллюзорной, почти недостижимой цели – Запретному Городу. В новогоднюю ночь наши взоры сентиментально обратились к дому и семье. Однако подобные мысли не могли отвлечь нас от суровой реальности, в которой мы были вынуждены бороться за жизнь посредством неимоверного напряжения всех моральных и физических сил. Сейчас провести вечер в теплой юрте значило для нас больше, чем получить дома в подарок на Новый год гоночную автомашину.


Поэтому мы встретили праздник Святого Сильвестра по-своему, решив задержаться на станции Ньяцанг – немножко расслабиться и дать передышку животным. Наш пропуск и здесь сослужил добрую службу. Спали мы допоздна. Когда завтракали, около полудня, возле нашей юрты послышался шорох. Вошел повар бонпо с лисьей шапкой на голове и, объявив о скором прибытии своего хозяина, начал работать. Искусно лавируя, он метался по помещению, готовя достойную встречу важному гостю.


Визит высокого чиновника мог стать весьма значимым событием для нас, но, пробыв в Азии довольно долго, мы знали, что понятие «высокий чиновник» здесь довольно относительно. Вскоре прибыл бонпо в сопровождении многочисленных слуг. Это был торговец на службе у правительства. В настоящее время он обеспечивал перевозки нескольких сотен тюков сахара и хлопка в Лхасу. Услышав о нас, бонпо, естественно, захотел расспросить иностранцев. Я уверенно предъявил ему наш дорожный пропуск, произведший на тибетца хорошее впечатление. Сбросив маску строгого законника, он пригласил нас присоединиться к его каравану. Предложение нас заинтересовало, и, отказавшись от еще одного дня отдыха, мы начали паковать вещи, так как караван трогался в путь во второй половине дня. Один из погонщиков, взглянув на нашего Армина, превратившегося в скелет, грустно покачал головой и в конце концов предложил за незначительную плату перегрузить наши вещи на одного из тасамских яков, чтобы наше животное могло идти налегке. Мы с удовольствием согласились и тотчас пустились в путь. Нам пришлось следовать за караваном пешком. Бонпо и его слуги, поменяв лошадей, выехали позже, но вскоре нагнали пас.


Мы принесли большую жертву, отказавшись от целого дня отдыха и отправившись в двена-дцатимильный переход. Мой бедный пес был слишком изможден, сопровождать нас не мог, и поэтому я оставил его в селении, чтобы он не издох по дороге.


Следуя за караваном, мы ежедневно покрывали большие расстояния. Благодаря покровительству бонпо нас повсюду встречали радушно. Только в Лоламе дорожный чиновник оказался подозрительным, потребовал предъявить разрешение на проход в Лхасу и даже не снабдил топливом для костра. К сожалению, мы не успели удовлетворить любопытство ретивого служаки, поспешив укрыться в юрте: вскоре после нашего приезда вокруг скопилось множество подозрительно выглядевших людей. Мы сразу же узнали з них кхампов, но чувствовали себя слишком измотанными и предоставили остальной части нашего каравана разбираться с грабителями. По крайней мере у нас уже нечего было украсть. Кто-то из бандитов попытался сунуться к нам, но после наших окриков убрался восвояси.


На следующее утро мы обнаружили пропажу нашего яка. Прошлым вечером стреноженный и отпущенный пастись, теперь он пропал. Проходимцы, досаждавшие нам накануне, также исчезли. Отсюда следовал прямой вывод: они его и украли. Потеря яка была для нас сильным ударом. Мы вломились в юрту тасамского чиновника и в ярости бросили к его ногам вьючное седло и сбрую, заявив, что это он виноват в потере нашего животного. Мы очень привязались к своему очередному Армину, единственному яку, честно служившему нам, но не имели времени для скорби. Нужно было догнать караван, ушедший несколько часов назад вместе с нашей поклажей.


Уже несколько дней мы продвигались по направлению к огромной горной цепи. Это была Ньенчентангла. Здесь пролегал лишь один путь – через перевал прямо в Лхасу. Дорога змеилась меж низких холмов, по совершенно пустынной местности: даже диких ослов не встречалось. Погода и видимость значительно улучшились: даже на расстоянии шести миль место нашего очередного привала казалось расположенным надалеко.


Следующую остановку караван сделал в местечке, называемом Токар. Отсюда начинался подъем в горы, и очередная придорожная станция находилась в пяти днях ходьбы. Страшно было подумать, как нам удастся преодолеть такое расстояние. Однако мы очень старались не сломаться и закупили достаточно мяса, чтобы поддерживать силы.


Дни тянулись бесконечно, а ночи еще дольше. Нас окружали невероятно красочные пейзажи, а однажды караван вышел к одному из самыхболь ших озер в мире – Нам-Цо, или Тенгри-Нор. Но мы едва взглянули на него, хотя давно хотели увидеть. Долгожданное зрелище не могло избавить нас от апатии. Разреженный воздух затруднял дыхание, а перспектива подняться на высоту 20 000 футов парализовывала волю. И все же время от времени мы с восхищением смотрели на высоченные горные пики, встречавшиеся по пути.


Наконец мы достигли вершины перевала Гу-ринг-Ла. До нас нога европейца только один раз ступала сюда. Англичанин Литлдейл посетил эти места в 1895 году. Свен Хедин определил высоту перевала в 20 футов и назвал его высочайшим в трансгималайском регионе. Думаю, не ошибусь, назвав Гуринг-Ла самым высокогорным перевалом в мире, проходимым во все времена года.


Здесь мы снова повстречали типичные груды камней, украшенные разноцветными флагами. Возле них находился ряд каменных плит с высеченными текстами молитв. Они вызывали восхищение у тысяч верующих, перед которыми после долгого и изнурительного пути перевал открывал прямую дорогу к самому святому из городов.


Нам повстречалась огромная толпа паломников, возвращавшихся в свои далекие дома. Трудно сосчитать, сколько раз на этой дороге звучали слова «от mani padme hum» – древней молитвы буддистов. Паломники бесконечно ее повторяли, надеясь, что она защитит их от «вредного газа», как они называли нехватку кислорода. Право, люди чувствовали бы себя лучше, если бы вообще не открывали рта!


Время от времени на склонах внизу мы замечали скелеты животных, свидетельствовавшие об опасностях этого пути. Один погонщик рассказал, что здесь почти каждую зиму в снежных заносах погибают паломники. Мы благодарили Бога за хорошую погоду, стоявшую во время нашего подъема на 7000 футов.


В начале спуска пролегал ледник. Меня снова удивила необычайная способность яков находить путь по льду. С трудом удерживая равновесие, я думал о том, насколько проще было бы скользить по этим ровным заснеженным поверхностям на лыжах. Похоже, мы с Ауфшнайтером оказались единственными людьми, способными рассуждать о лыжах на дороге паломников, ведущей в Лхасу.


По пути нас нагнала молодая пара. Они шли издалека и с радостью присоединились к каравану. Между нами завязалась беседа, и юноша поведал нам интересную историю.


Его спутница, симпатичная молодая женщина с розовыми щеками и толстыми черными косами, счастливо жила со своими тремя мужьями – тремя братьями. Она вела хозяйство в юрте кочевников в местечке Чангтанг. В один прекрасный вечер к ним забрел путник и попросился на ночлег. Между молодыми людьми вспыхнула настоящая любовь с первого взгляда. Они поняли друг друга без слов и на следующее утро ушли вместе. Миновав заснеженную долину, испытали восторг, оказавшись на дороге в Лхасу, где намеривались начать новую жизнь.


Образ влюбленной девушки остался в моей памяти лучом света среди мрака тех тяжелых дней. Однажды на отдыхе красавица достала свою сумочку и, улыбаясь, угостила каждого из нас сушеным абрикосом. Ее скромный подарок показался тогда нам таким же ценным, как кусок черствого белого хлеба, которым кочевник накормил нас в рождественскую ночь. Во время путешествия я понял, насколько крепки и выносливы тибетские женщины: девушка следовала за нами без устали и несла поклажу наравне с мужчиной. Ее мало беспокоило будущее: в Лхасе она могла наняться дневной служанкой и со своим деревенским здоровьем легко заработать на жизнь.


За три дня пути нам не встретилось ни одной юрты. Наконец мы заметили столб дыма, поднимавшийся в небо. Оставалось только гадать, из трубы ли он или горит дом. Но когда мы приблизились, то почувствовали восхищение: «дым» исходил из горячих источников. Перед нами предстало настоящее природное чудо: несколько ручьев, пузырясь, вырывались из-под земли, а посреди клубов пара на пятнадцатифутовую высоту бил великолепный маленький гейзер. Поэзию сменила проза! Нашей следующей мыслью было принять ванну. Молодая пара не одобрила подобную идею, однако нас это не остановило. На поверхность выходил кипяток, но быстро остывал до терпимой температуры на морозном воздухе. Мы спешно превратили один из маленьких прудов в удобную ванну. Купание доставило нам огромное удовольствие! После Кийронга помыться или принять ванну было негде, а наши волосы и бороды задубели от мороза. В соседнем ручье водилось много рыбы приличного размера. Голодные, мы хотели поймать ее и сварить прямо в горячем источнике. Но способа ловли придумать не сумели. Свежие после купания, мы поспешили вдогонку за караваном.


Ночь мы провели в юрте погонщиков яков. Здесь впервые в жизни у меня случился острый приступ радикулита. Я всегда считал его свойственным лишь пожилым людям и даже не мыслил столь скоро познакомиться с ним лично. Вероятно, болезнь развилась в результате частых ночевок на сырой земле.


Однажды утром я не смог встать. Кроме безумной боли, меня терзала мысль о том, что я не смогу продолжить путь. Стиснув зубы, я заставил себя подняться на ноги и сделать несколько шагов. Движение помогло, но с тех пор мне приходилось страдать каждый день па протяжении первых нескольких миль пути.


К вечеру четвертого дня после перехода перевала мы достигли Самсара, где имелась придорожная станция. Наконец-то мы попали в обитаемое место с домами, монастырями и замком. В Самсаре располагался один из важнейших перекрестков дорог в Тибете: там пересекались пять дорог, и караванное движение шло довольно интенсивно. Придорожные дома были переполнены, а животных обменивали на почтовых станциях. Наш бонпо жил здесь уже два дня. Даже ему, исполняющему государственное задание, обещали заменить яков только через пять дней. Он предоставил нам комнату, топливо и слугу. Мы настроились на длительное ожидание, поскольку не могли продолжить путь самостоятельно.


А в качестве дневного отдыха мы сходили к горячим источникам, пар которых виднелся издалека. Черные бурлящие воды обычного озера стекали в чистый ручей. Естественно, мы пожелали помыться и зашли в воду до того места, где она оставалась еще приятно теплой. Чем выше мы поднимались вверх по ручью по направлению к озеру, тем горячее становилась вода. Ауфшнайтер сдался первым, а я продолжил путь в надежде, что жар положительно воздействует на мой радикулит. Я брел по горячей воде, неся добытый еще в Кийронге последний наш кусок мыла. Остановившись, я положил его на берег рядом с собой, намереваясь в конце купания хорошенько намылиться. На беду, за мной внимательно наблюдала местная ворона. Внезапно она спикировала вниз и унесла мое сокровище. С криком я выскочил из воды, но через секунду нырнул обратно, стуча зубами от холода. В Тибете вороны такие же воровки, как у нас сороки.


На обратном пути мы впервые увидели тибетские войска – пятьсот солдат совершали маневр. Простые тибетцы не очень любят армию: солдаты имеют право реквизировать все, что захотят. На привалах они ставят палатки строгими рядами. Местному населению не приходится обеспечивать военным кров, но оно вынуждено предоставлять им транспорт и даже ездовых лошадей.


Когда мы вернулись домой, нас ждал сюрприз. К нам подселили человека, чьи колени были закованы в колодки, и он мог передвигаться только очень короткими шажками. С улыбкой, будто о нормальном явлении, он поведал нам, что является убийцей и грабителем, сперва приговоренным к двумстам ударам плетью, а затем – к пожизненному ношению колодок. У меня по спине побежали мурашки: неужели нас тоже причислили к разряду убийц? Однако мы скоро узнали: в Тибете преступник не обязательно должен находиться под надзором. Нашего соседа никто не ущемлял в социальном плане. Осужденный бандит мог общаться с кем угодно, а жил подаянием. И надо сказать, жил неплохо.


По округе расползлась весть о прибытии сюда европейцев, и любопытствующие постоянно приходили поглазеть на нас. Среди них нашелся приятный молодой монах, перевозивший какие-то грузы в монастырь Дребунга и собиравшийся в путь на следующий день. Узнав, что вся наша поклажа состоит из одного тюка, а мы хотели бы продолжить путешествие как можно скорее, он предложил воспользоваться свободным яком из его каравана. Монах не задавал никаких вопросов о наличии у нас разрешения на проезд. Мы и раньше догадывались: чем ближе подберемся к столице, тем меньше возникнет у нас проблем. Вероятно, считалось: достичь здешних мест без пропуска иностранцы не способны. Однако мы предпочитали нигде не задерживаться слишком долго, дабы не вызывать подозрений.


Мы сразу согласились на предложение монаха и распрощались с нашим бонпо, выразив ему огромную признательность. В путь отправились в полной темноте после полуночи. Перейдя через район Янгпачен, мы вошли в долину, граничащую с равниной, окружающей Лхасу.


Теперь она была почти рядом! Ее название всегда вызывало у нас трепетные чувства. Во время трудных переходов и ужасных холодных ночей мы вспоминали слово «Лхаса», и оно придавало нам силы. Наверное, ни один паломник из самой отдаленной провинции так не рвался в Священный город! Мы уже подошли к Лхасе ближе, чем Свен Хедин. Он предпринял две попытки пробраться сюда через регион, по которому двигались и мы, но оба раза его задерживали в Чангтанге войска, прибывшие из Ньенчентанглы. Естественно, двое бедных странников выглядели менее подозрительно, чем караван Хедина. А еще нам помогало знание тибетского языка и выработанная в скитаниях особая тактика поведения.


Ранним утром мы достигли Дечена, где предстояло провести день. Это нам не нравилось. Здесь располагалась резиденция двух районных чиновников, а они могли проверить у парочки иностранцев пропуск.


Наш друг монах еще не прибыл. Путешествуя верхом, он, вероятно, отправился в путь, позволив себе прежде хорошо выспаться.


Мы начали осторожно присматривать жилье для нас и тут познакомились с молодым лейтенантом, который любезно уступил нам свою комнату, поскольку собирался уехать после полудня. В окрестных селениях он собирал деньги для армии. Мы рискнули попросить его прихватить нашу поклажу с собой, естественно, за отдельную плату. Он сразу же согласился, и несколькими часами позже мы шествовали в хорошем расположении духа за его караваном прочь из Дечена.


Но радость оказалась преждевременной. Около последних домов деревни кто-то окликнул нас. Обернувшись, мы увидели важного джентльмена в богатой шелковой одежде. В нем легко узнавался бонпо. Вежливо, по властно он поинтересовался, откуда мы пришли и куда направляемся. Нас спасла только смекалка. Уважительно раскланявшись, мы сказали, что отправились на короткую прогулку, а все наши бумаги остались дома. Возвратившись назад, мы с нетерпением будем ждать встречи с его превосходительством. Трюк удался, и мы отправились дальше.


Вокруг простирался весенний пейзаж. По мере продвижения вперед пастбища становились более зелеными. На плантациях щебетали птицы, и нам было жарко в дубленках, хотя на дворе стояла лишь середина января.


До Лхасы оставалось всего три дня пути. В этом районе в качестве транспортных средств использовались различные животные: ослы, лошади, коровы и быки. Яки встречались лишь в составе караванов, ибо у местных жителей не хватало пастбищ для их выпаса. Повсюду мы видели крестьян, занимающихся ирригацией полей: останься до весенних дождей земля сухой – ее сдует ветром. Часто требуется труд многих поколений, чтобы постоянное орошение сделало почву плодородной. Здесь слишком мало снега для защиты озимых, и крестьяне собирают лишь один урожай в год. Высота 16 000 футов над уровнем моря также оказывает большое влияние на методы землепользования. На такой высоте произрастает только ячмень, а крестьяне являются наполовину кочевниками. В некоторых районах ячмень созревает за 60 дней.


Долина Толунг, по которой мы теперь шли, находилась на высоте 12 000 футов над уровнем моря. Здесь выращивали корнеплоды, картофель и горчицу.


Последнюю ночь перед прибытием в Лхасу мы провели в крестьянском доме. Ничто не могло сравниться по красоте со стилизованными деревянными зданиями Кийронга. В этих же местах дерево было редкостью. Из мебели в жилищах имелись только маленькие столы и кровати. Дома строились из глиняных кирпичей, без окон. Свет проникал лишь через дверь и дымовое отверстие в потолке.


Мы остановились у зажиточных крестьян. Они обрабатывали землю помещика, отдавая ему большую часть урожая, а остаток забирали себе. Двое из сыновей наших хозяев трудились наравне с родителями, а третий собирался стать монахом и бездельничал. Семья держала коров, лошадей, домашнюю птицу и свиней. Последних я впервые видел в Тибете. Здесь их не откармливают, животные находят пищу сами, в частности едят отбросы.


Мы провели беспокойную ночь, обдумывая следующий день, который должен был определить паше будущее. Главный вопрос заключался в следующем: если нам удастся проникнуть в город, позволят ли нам остаться там? У нас кончились деньги. Как нам при этом жить дальше? А наш вид!


Ну просто бродяги из Чангтанга, а не европейцы. Поверх запятнанных полотняных штанов и изодранных рубашек мы носили очень обтрепанные дубленки. Ауфшнайтер ходил в полуразвалившихся индийских армейских ботинках, да и моя обувь смотрелась не лучше. Наверное, босиком мы выглядели бы приличнее. А наиболее шокировало аборигенов следующее. Подобно монголам, тибетцы не имеют волос на лице и теле, мы же давно не брились и безобразно обросли. Нас часто принимали за казахов, выходцев из Центральной Азии, группами приезжавших во время войны в Тибет со своими семьями и скотом, а затем растекавшихся по стране. Тибетская армия стремилась депортировать их в Индию. Казахи обычно светлокожи, голубоглазы и бородаты. Мы походили на них, чем объяснялось холодное отношение к нам многих кочевников.


Преобразиться перед прибытием в Лхасу возможным не представлялась. Даже имей мы деньги, где купили бы новую одежду?


В деревне Напгце лейтенант покинул нас, уехав в Лхасу. Он выделил нам корову и слугу. После расчетов с офицером паше «состояние» составляли полторы рупии и последний кусочек золота, зашитый в одежду. Поторговавшись с хозяином своего жилья о цене транспортивки багажа, мы решили в крайнем случае оставить вещи тут. Среди них, кроме дневников, заметок и карт, не было ничего ценного. Нас ничто не удерживало.


Глава 7. ЗАПРЕТНЫЙ ГОРОД


15 января 1946 года начался наш главный поход. Из Толунга мы попали в широкую долину Кийчу. За очередным поворотом нам открылись сверкающие в отдалении позолоченные крыши Поталы, зимней резиденции далай-ламы, самого знаменитого дворца Лхасы. Мы чувствовали себя вознагражденными за все страдания. Нас так и подмывало упасть на колени по примеру паломников и коснуться челом земли. Покинув Кийронг, мы покрыли более шестисот миль, лелея мечту увидеть Священный город. Находясь в пути семьдесят дней и отдыхая только пять из них, в среднем мы проходили около десяти миль в день. На преодоление Чангтаига нам потребовалось сорок пять дней, полных лишений, борьбы с морозом, голодом и опасностями. Теперь, когда мы любовались на золотые шпили, пережитые трудности казались ерундой. Еще шесть миль – и мы достигнем цели!


Мы присели у пирамид из камней, которые сюда клали паломники в честь первой своей встречи с Лхасой. Наш погонщик тоже выполнил этот обряд. Продолжив путь, мы вскоре достигли Шингдонгки, последней деревни перед Лхасой. Погонщик отказался идти дальше, но нас уже ничто не могло остановить. Мы отыскали бонпо и спокойно заявили ему, будто являемся представителями важной иностранной персоны, чей эскорт приближается к Лхасе, а пас послали вперед найти для нашего господина соответствующее место проживания. Бонпо поверил и выделил нам осла и погонщика. Спустя годы над этой историей смеялись многие здешние чиновники, даже члены совета министров. Тибетцы очень гордятся своей системой самоизоляции. Они сочли наш метод преодоления всех преград не просто заслуживающим внимания, но и весьма забавным. В итоге мы только выиграли, поскольку тибетцы очень любят посмеяться.


Входя в город, мы затерялись в толпе паломников и караванщиков. Навстречу попадались палатки, где продавались различные деликатесы – сладости, белый хлеб и другие лакомства. От их вида у нас аж слезы на глазах наворачивались. Но денег не было. Последнюю рупию пришлось отдать погонщику.


Вскоре мы начали узнавать достопримечательности Лхасы, о которых так много читали. Вон гора Чагпори – на ней расположена одна из двух самых знаменитых тибетских медицинских школ. А вот – Дребунг, величайший в мире монастырь, приютивший десять тысяч монахов, настоящий город в городе, с огромным количеством каменных зданий и бесчисленными золотыми шпилями святых храмов. Немного ниже, на террасах – Нечунг, еще один монастырь, в течение столетий оберегающий главную тайну страны. Здесь людям является божество-хранитель, чьи секретные заповеди определяют судьбу Тибета. Перед принятием важного решения правительство обращается к нему за советом.


Нам еще предстояло пройти несколько миль, и на каждом шагу мы открывали для себя что-нибудь новое. Вблизи простирались широкие, хорошо ухоженные, окруженные ивами луга – пастбища коней далай-ламы.


Примерно с час мы шли вдоль высокой каменной степы, за которой, как нам рассказали, находился дворец Бога-Короля. Затем мы миновали Британскую дипломатическую миссию, расположенную за пределами города и почти скрытую в тени ив. Погонщик сначала повернул в сторону миссии, считая ее целью нашего путешествия. Пришлось долго доказывать парню, что надо идти прямо. На самом деле мы сами па секунду усомнились, не стоит ли нам отправиться к англичанам, но воспоминания о лагере для военнопленных заставили отказаться от этой мысли. В конце концов мы находились в Тибете, и именно на гостеприимство тибетцев нам и следовало рассчитывать.


Нас никто не останавливал и не тревожил. Мы долго не понимали почему, но наконец поняли: попасть в Лхасу без пропуска считается невозможным, и подозревать здесь некого.


По мере приближения к Потале ее стены казались нам все выше и выше. Но самого города мы еще не видели: он находился за холмом, на котором располагались дворец и медицинская школа. Перед нами возникли огромные, украшенные двумя монументами ворота. Они перекрывали пространство между двумя холмами и служили входом в город. Мы были очень возбуждены. Нам предстояло узнать свою дальнейшую судьбу. Во всех книгах о Лхасе говорится, что у ворот стоят часовые, охраняющие Священный город. Мы замерли в ожидании, но не увидели ни солдат, ни контрольного пункта, лишь несколько нищих просили подаяния с протянутой рукой. Затерявшись в толпе людей, мы незаметно проникли в самое сердце Лхасы.


Погонщик объяснил нам: дома слева – только пригород. Миновав незастроенную территорию, мы двинулись к центру города. Шли молча, и у меня нет слов для описания обуревавших нас тогда чувств. А наш измученный лишениями разум ие успевал за эмоциями; мы просто терялись от множества потрясающих впечатлений.


Вскоре мы очутились перед мостом с крытой бирюзой крышей. Виднелись шпили храма. Садившееся солнце окрашивало все вокруг неземными красками. Ежась от холода, мы искали место для ночлега, но войти в какой-либо дом Лхасы не так просто, как войти в юрту в Чангтанге. Наверное, нам следовало сразу же обратиться к властям, но мы решили сначала попытать счастья. В первом доме нас встретил суровый слуга, даже не пожелавший ничего слушать. Следующую дверь открыла служанка, немедленно позвавшая на помощь хозяйку. Та вышла и попросила нас обратиться куда-либо еще. Она утверждала, что, если даст нам приют, ее могут лишить собственного дома. Мы не поверили в подобную жестокость правительства, но не хотели огорчать женщину и пошли дальше. Миновали несколько узких улочек и оказались в другом конце города. Здесь вскоре нашли настоящий особняк, большой и красивый, с конюшнями и двором. Попытались войти, но целая толпа слуг принялась оскорблять нас и гнать прочь. Не в состоянии двигаться дальше, мы все же развьючили своего осла. Наш погонщик уже давно ныл, просил отпустить его, явно заподозрив неладное. Получив расчет, парень со вздохом облегчения отправился восвояси.


Мы не собирались никуда уходить, и слуги впали в отчаяние. Они умоляли нас уйти, уверяя, что у них будут ужасные неприятности, когда вернется хозяин. Нас тоже мало прельщала идея силком навязываться в гости, но мы просто не могли сдвинуться с места. Вокруг собиралось все больше и больше людей; ситуация напоминала сцену моего бегства из Кийронга. С одной лишь разницей: сейчас, вконец измученные и изголодавшиеся, мы отнюдь не стремились бежать, а сидели на земле возле нашей поклажи, полностью безразличные к своему ближайшему будущему. Нам хотелось только отдыхать, не шевелиться спать.


Гневные крики неожиданно смолкли. Лхасцы разглядели наши опухшие, покрытые мозолями ноги и, будучи добрыми, сердечными людьми, почувствовали жалость. Первой опомнилась женщина, та самая женщина, которая недавно не пустила нас к себе. Теперь она принесла нам масляный чай. И началось удивительное: люди несли цам-пу, продукты, топливо, словно хотели загладить свою вину за столь негостеприимную встречу. Мы жадно набросились на еду и на время забыли обо всем остальном.


Вдруг кто-то обратился к нам на прекрасном английском. Взглянув вверх, даже в сумерках мы увидели, что говоривший – богато одетый тибетец – принадлежит к высшему классу. Взволнованные и счастливые, мы спросили, не учился ли он вместе с тремя другими знатными юношами в школе в Ругби. Он ответил: нет, не учился, но провел много лет в Индии. Вкратце мы поведали ему о наших злоключениях, назвавшись немцами и попросив приютить нас. На минуту задумавшись, он признался: приютить нас не может без разрешения городского магистрата, но сейчас же направится туда испросить соизволения.


После его ухода собравшиеся вокруг лхасцы сообщили: владелец особняка – важный чиновник, отвечающий за электрификацию. Мы не очень поверили обещаниям чиновника и начали готовиться к ночлегу на улице. Сидя у костра, мы беседовали с разными людьми: одни приходили, другие уходили. Затем появился слуга и предложил нам идти за ним, заявив: господин Тангми, «мастер электричества», приглашает нас. Называть его следует кун-го, что означает «высочество».


Тангми со своей молодой женой оказались радушными хозяевами. Пятеро их детей окружили нас и глазели, открыв рты. Отец же малышей принес нам хорошие новости. Магистрат позволил ему приютить нас на одну ночь, но дальнейшую нашу судьбу решит кабинет. Мы не мучились вопросом о будущем. В конце концов мы уже находились в Лхасе в качестве гостей знатной семьи. Нам приготовили удобную комнату с маленькой печкой, у которой мы с удовольствием обогрелись. Уже семь лет мы не видели такой печки! В качестве топлива использовался можжевельник. Он приятно пах и считался здесь роскошью, поскольку в Лхасу его доставляли на спинах яков, что занимало несколько недель. Мы стеснялись сидеть на чистых, покрытых коврами кроватях в своей изношенной одежде. Потом нам подали великолепный китайский ужин, и, пока мы ели, все стояли вокруг и без умолку обсуждали наши приключения. Люди поражались: ведь нам удалось пересечь Чангтанг зимой и перейти через хребет Ньенчентагла. Лхасцев потрясало наше знание тибетского. Какими уродливыми оборванцами мы казались самим себе в этом цивилизованном окружении! Вещи, крайне необходимые в путешествии, внезапно потеряли ценность, и мы с удовольствием от них бы избавились.


Вконец измученные, с сумбурными мыслями в головах, мы наконец улеглись в кровати, но не могли уснуть. Слишком много ночей ложем нам служила сырая земля, периной – дубленка, а одеялом – рваный плед. Теперь, в мягких постелях в теплой комнате, наши тела испытывали неожиданный дискомфорт, и вихрь различных мыслей, словно крылья мельницы, крутился в наших мозгах. Все воспоминания сгрудились в одну кучу – лагерь для военнопленных, изнурительные скитания по Тибету, двадцать один месяц лишений… Мы думали о наших товарищах, до сих пор томившихся в застенках, несмотря на окончание войны, о монотонности их существования. Но как нам самим теперь воспользоваться своей свободой?


Не успели мы еще полностью проснуться, как увидели у наших постелей слугу, принесшего сладкий чай и пирожки. Затем нам принесли горячую воду и бритвенные принадлежности. Наконец-то мы побрились! Наш вид стал более респектабельным, его портили лишь жуткие прически. Однако вскоре приглашенный мусульманский парикмахер занялся нашими гривами. Результат оказался несколько экзотическим и вызвал оживленное восхищение. О своих волосах тибетцы не очень заботятся. Они либо носят косички, либо бреют головы.


Тангми, ходивший к министру иностранных дел, не появлялся до второй половины дня. Домой вернулся довольный. Он сообщил: нас не выдадут англичанам. Нам временно разрешено оставаться в Лхасе. Однако мы не должны покидать дома, пока регент, находящийся сейчас в Таглунг-Тра, не определит наше будущее. Нам объяснили: эта мера предосторожности вызвана прошлыми инцидентами, связанными с фанатичными монахами. Между тем правительство готово снабдить нас питанием и одеждой.


Мы были очень довольны: несколько дней отдыха – именно то, что нам нужно. Мы с энтузиазмом набросились на стопку старых газет. Новости оказались не очень радостными. Мир все еще дымился после войны, и Германия переживала трудные времена.


В тот же день нам нанес визит представитель городского магистрата. Его сопровождали шесть полицейских, грязных и недоверчивых. Однако сам чиновник держался исключительно вежливо. Он попросил разрешения осмотреть наши вещи. Мы удивленно наблюдали, с какой тщательностью производился обыск. Кроме того, тибетец внимательно сличил имевшийся у него отчет из Кайронга с нашим дневником. Мы отважились спросить, не накажут ли всех тех бонпо всех тех районов, через которые мы прошли. «Данный вопрос рассмотрит кабинет, -. сказал гость задумчиво. – Людей, вероятно, накажут». Это нас очень расстроило. Визитер с интересом выслушал, с помощью каких уловок нам удавалось обманывать районные власти. Когда же он рассказал нам, что прошлым вечером все ожидали вторжения немцев в Лхасу, пришел наш черед посмеяться. Похоже, каждый, с кем мы хоть раз беседовали, тут же бросался отправлять доносы в магистрат. Так создалось впечатление, будто немецкие войска приближаются к городу!


Вскоре мы стали главной темой разговоров в Лхасе. Все хотели увидеть нас и лично услышать историю о наших приключениях, но, поскольку нам запретили выходить на улицу, люди навещали нас сами. Госпожа Тангми уставала готовить лучший свой чай для приема посетителей. Нам тоже пришлось не раз участвовать в церемонии чаепития. Ее изощренность говорит об уважении к гостям. На стол ставится золотая или серебряная подставка с чашкой китайского фарфора. Мне часто доводилось видеть в Лхасе китайские чайные сервизы более чем столетнего возраста.


Каждый день в доме Тангми появлялись важные персоны. Хозяин принадлежал к знати пятого ранга и, следуя строгому этикету, сам принимал только равных или стоявших рангом ниже визитеров. Однако теперь в особняк стали приезжать весьма высокопоставленные лица, желавшие увидеть нас. Среди них даже были сын известного министра Царонга с женой. Мы много читали о его отце. Рожденный при загадочных обстоятельствах, он стал любимцем тринадцатого далай-ламы, достиг высокого положения и богатства благодаря своим способностям и уму. Сорок лет назад, когда далай-лама спасался от китайцев в Индии, Царонг оказал ему большую услугу. В течение многих лет он занимал пост министра кабинета и как первый приближенный ламы имел права регента. Впоследствии новый фаворит по имени Куппела заменил Царонга. Однако последнему сохранили звание и привилегии. В настоящее время Царонг относился к знати третьего ранга и служил управляющим монетного двора.


Его отпрыску было двадцать шесть лет. Он получил воспитание в Индии, свободно разговаривал по-английски и носил в косичке золотой амулет как сын министра.


Когда нас посетил этот знатный юноша, слуги подали чай. Завязалась оживленная беседа. Сын министра оказался всесторонне развитым молодым человеком, интересовавшимся техническими вопросами. Он обсудил с нами последние научные открытия и рассказал, что самостоятельно собрал радиоприемник и установил на крыше дома генератор электричества, работавший от ветра.


В разгар технической дискуссии, которая велась на английском языке, жена гостя весело перебила нас, желая вступить в разговор. Ее звали Янгчен-ла. Одна из самых красивых женщин города, она хорошо одевалась, пользовалась пудрой, румянами и губной помадой. Ничуть не стесняясь, девушка по-тибетски расспрашивала о нашем путешествии. Время от времени она прерывала нить повествования оживленными жестами и смехом. Особенно ей понравилось, как мы водили за нос чиновников, предъявляя им просроченное разрешение на проезд. Янгченлу поразило наше знание тибетского, но ее, да и других посетителей, нередко потешал употребляемый нами лексикон. Позже друзья объяснили: мы говорили на самом простонародном крестьянском диалекте, уподобляясь лесорубу из отдаленной альпийской долины, вдруг заговорившему на собственном жаргоне в каком-нибудь венском салоне. Лхасцев это очень забавляло, но они из вежливости не поправляли нас.


Когда молодая чета уходила, мы уже стали друзьями. Они подарили нам льняное белье, свитера и сигареты и просили честно сказать, что нужно еще. Сын министра через некоторое время принес записку от отца, приглашавшего нас пожить в его доме, если разрешит правительство.


Следующим нашим гостем был генерал тибетской армии, очень хотевший узнать побольше о Роммеле, с огромным энтузиазмом отзывавшийся о своем немецком коллеге. Несмотря на ограниченные знания английского, лхасец прочитал все, что писали о Роммеле в газетах. Газеты попадали сюда через Индию – любые. Ежедневная индийская пресса поступала регулярно с недельным опозданием. Несколько горожан даже получали журнал «Лайф».


Гости шли и шли. Однажды высокопоставленные монахи вежливо преподнесли нам подарки. Некоторые из них стали впоследствии моими друзьями. Приходил также представитель китайской миссии, а еще – чиновник британского сикхского агентства.


Особенно польстил визит главнокомандующего тибетской армией генерала Кунсангце, пожелавшего с нами встретиться до своего дружественного визита в Китай и Индию. Младший брат министра иностранных дел и исключительно эрудированный человек, генерал сиял с нашей души камень, заверив, что мы, несомненно, получим разрешение остаться в Тибете.


Жизнь улыбалась нам. Отношения с Тангми и его женой переросли в сердечную дружбу. Нас хорошо обслуживали и кормили. Хозяева с удовольствием отмечали наш отличный аппетит. Но вдруг мы захворали: перенапряжение и перенесенные невзгоды не прошли даром. У Ауфшнайтера подскочила температура, а меня мучил радикулит. Тангми послал в китайское представительство за доктором, который учился в Берлине и Бордо. Он провел обследование принятыми в Европе способами и прописал различные лекарства.


Вероятно, ни в одной другой стране мира двое несчастных беглецов не получили бы такой теплый прием, как в Тибете. Нам пришла посылка с вещами в подарок от правительства, доставленная с извинениями за задержку, вызванную тем, что ростом мы были выше среднего тибетца и готовых вещей для нас просто не отыскалось. Пришлось костюмы и обувь делать на заказ. Мы радовались, словно дети. Наконец можно выбросить наши вшивые обноски! Новые костюмы, хоть и не высшего качества, но аккуратно сшитые, вполне нам подходили.


В перерывах между многочисленными визитами гостей мы работали над своими заметками и дневниками. Довольно скоро удалось подружиться с детьми Тангми, обычно уже уходившими в школу, когда мы поднимались. По вечерам они показывали нам свои домашние работы. Я ими очень интересовался, испытывая трудности с письменным тибетским. Ауфшнайтер знал его лучше и кое-чему научил меня во время наших странствий, однако мне потребовалось еще несколько лет, чтобы научиться писать по-тибетски более или менее быстро. Начертание отдельных букв несложно, но объединять их в слоги нелегко. Многие знаки заимствованы из древних индийских текстов. Их тибетский вариант скорее напоминает письменность хинди, чем китайскую. Пишут в Тибете на тонкой и прочной бумаге китайскими чернилами. В стране имеется несколько высококлассных фабрик, изготовляющих бумагу из можжевельника. Еще тысячи тюков бумаги ежегодно импортируются из Бутана и Непала, где используется такой же процесс ее производства, как в Тибете. Я часто наблюдал за этим процессом на берегах реки Кийчу. Основной недостаток тибетской бумаги – не совсем гладкая поверхность, затрудняющая письмо. Дети обычно делают письменные упражнения на деревянных табличках, пользуясь разведенными чернилами и бамбуковыми палочками. Потом надписи можно смыть влажными тряпками. Детям Тангми часто приходилось смывать свои каракули по двадцать раз, прежде чем получалось правильно.


Скоро хозяева к нам стали относиться как к членам семьи. Госпожа Тангми откровенно обсуждала с нами разные проблемы и очень радовалась, когда мы делали ей комплименты по поводу ее внешности и вкуса. Однажды она пригласила нас в свою комнату, чтобы показать украшения. В огромном сундуке драгоценности хранились в маленьких коробочках или завернутыми в кусочки шелка. Там было на что посмотреть: божественная диадема из кораллов, бирюза и жемчуг, множество колец, бриллиантовые серьги и несколько маленьких тибетских медальонов для амулетов, которые носят на шее на нитке из кораллов. Многие женщины никогда не открывают свои медальоны. Содержащиеся в них амулеты являются талисманами и должны, по поверью, защищать от невзгод.


Нашей хозяйке поправилось, с каким восторгом мы рассматривали ее сокровища. Она рассказала, что каждый муж обязан дарить своей жене украшения в соответствии с его общественным положением. Чем выше должность мужа, тем дороже украшения! Недостаточно быть просто богатым, поскольку это еще не дает права носить дорогостоящие украшения. Естественно, мужья ворчат по поводу запросов жен: здесь, как и на Западе, каждая женщина стремится перещеголять своих соперниц. Госпожа Тангми, стоимость украшений которой составляла несколько тысяч фунтов, никогда не выходила из дома без слуги: на светских женщин часто нападали воры.


Прошло восемь дней, в течение которых нас никуда не выпускали. Поэтому мы очень удивились, когда однажды днем нам принесли приглашение посетить далай-ламу и попросили сделать это незамедлительно. Памятуя о своем обещании не выходить из дома, мы проконсультировались у хозяина. Он ужаснулся: ведь приглашение от земного бога или его регента отменяет любые другие приказы! Никто не посмеет остановить нас или упрекнуть потом в чем-либо. Наоборот, даже чьи-то сомнения по этому поводу – уже серьезный проступок.


Мы с радостью выслушали Тангми, но потом забеспокоились: тем вызвано приглашение? Как скажется на нашем будущем? Однако мы быстро собрались, впервые надев свою новую тибетскую одежду и обувь. Наш вид был вполне презентабельным. Хозяйка снабдила каждого из нас белым шелковым шарфом и предупредила: мы должны их вручить высокой особе, когда нам предоставят аудиенцию. Я уже был свидетелем такого обычая в Кийронге. Его соблюдали даже простые люди. Нанося визит или передавая прошение, а также по большим праздникам тибетцы дарят начальству шарфы различных видов. Преподносимый шарф должен соответствовать рангу человека, дарящего его.


Дом родителей далай-ламы находился неподалеку. Когда мы подошли к большим воротам, там нас уже ждал привратник. При нашем приближении он учтиво поклонился. Нас провели через просторный сад, где овощные грядки соседствовали с небольшими группами красивых ив, к самому дворцу. Когда мы поднялись на второй этаж, дверь распахнулась, мы увидели мать Бога-Короля и низко ей поклонились. Она сидела на маленьком троне в большой, ярко освещенной комнате в окружении многочисленных слуг. От нее веяло аристократическим величием. Хотя мы не ощущали того благоговейного трепета, который тибетцы испытывают к Божественной Матери, сам момент был действительно торжественным.


Святая Мать улыбнулась нам и явно осталась довольна, когда мы подобострастно вручили ей шарфы на вытянутых вперед руках, как нас учила госпожа Тангми. Приняв подарки, мать Бога-Короля тут же передала их слугам. Затем с радостным выражением лица поздоровалась с нами рукопожатием, не принятым в Тибете. Тут в комнату вошел отец далай-ламы, благородный пожилой человек. Мы снова поклонились, церемонно вручили шарфы и ему, после чего тоже поздоровались рукопожатием. Время от времени этот дом посещали белые; хозяева знали европейские обычаи, чем, однако, нисколько не кичились.


Затем все сели пить чай, имевший странный привкус и заметно отличавшийся от обычного тибетского чая. Мы, естественно, поинтересовались, что пьем. Наш вопрос слегка растрогал хозяев, побудивших рассказать о своем прошлом. Они, простые крестьяне, жили в деревушке Амдо, пока сына не признали реинкарнированным далай-ламой. Семья переехала в Лхасу (Амдо находится в Китае, в провинции Чингай, но почти все ее жители тибетцы), а чай привезла с собой и теперь заваривает его не как тибетцы – с маслом, а с добавлением молока и соли – как на родине. Оттуда родители далай-ламы привезли еще кое-что – свой диалект. Их речь переводил четырнадцатилетний брат Бога-Короля Лобсанг Сам-тем. Попав в Лхасу еще ребенком, он быстро научился говорить на чистом тибетском языке и теперь использовал диалект Амдо только в беседе с родителями.


Мы внимательно присматривались к нашим хозяевам. Оба производили очень хорошее впечатление. Простое происхождение придало им привлекательную душевную красоту, однако их поведение было весьма аристократичным. Они рывком преодолели огромную социальную дистанцию, поднявшись из низших слоев общества в высшие, став владельцами дворца и обширной собственности по всей стране, однако нам показалось, такой резкий поворот жизни их вовсе не испортил.


Наш добровольный переводчик выглядел очень оживленным. Мы с Ауфшнайтером его живо интересовали, и он задавал много вопросов о наших приключениях. «Божественный» младший брат поручил ему побольше о нас разузнать. Приятно было слышать, что сам далай-лама проявил к нам внимание. Мы тоже хотели получить о нем подробные сведения.


Оказалось, имя далай-лама в Тибете вообще не используют (это монгольское выражение означает «Широкий Океан»). Далай-ламу здесь обычно называют Джалпо Римпоче – «Обожаемый Король». Обращаясь к нему, родители и братья употребляют другой титул – Кундун, то есть «Присутствующий».


У божественных родителей было всего шесть детей. Старший сын, признанный реинкарниро-ванным Буддой, получил в монастыре Тагцел звание ламы. Его тоже называли Римпоче. Подобная форма обращения используется по отношению ко всем ламам. Второй сын, Джало Тандруп, учился в школе в Китае. Лобсангу предстояла жизнь монаха. Одиннадцатилетний далай-лама имел еще двух сестер. Позже Святая Мать родила третьего реинкарнированного ребенка, Нгари Римпоче, и поставила своеобразный рекорд в буддистском мире.


Описываемый визит положил начало нашим сердечным отношениям с этой покладистой и умной женщиной, продолжавшимся до тех пор, пока ей не пришлось бежать в Индию, спасаясь от нашествия китайцев. Правда, мы не испытывали к Святой Матери того возвышенного трепета, который она вызывала у тибетцев. Хотя я весьма скептически отношусь ко всяким метафизическим явлениям, не могу не признать: родительница далай-ламы обладала огромной душевной силой, внушая веру в свою божественность.


Постепенно до нас дошло, какое огромное значение имело приглашение сюда. Не стоит забывать: кроме членов семьи и нескольких личных слуг в ранге смотрителей монастырей, никому не позволено обращаться к Богу-Королю. Однако он, полностью изолированный от мира, интересовался нашей судьбой. Когда настала пора прощаться, нам предложили любые подарки. Сердечно поблагодарив хозяев, мы скромно попытались отказаться. Но в комнату вошли слуги с мешками продуктов, цампы, масла и прекрасного мягкого шерстяного белья. «По личному распоряжению Кундуна», – сообщила Святая Мать улыбаясь и вложила в наши руки деньги – сто сангов. Она держалась настолько естественно, что даже ничуть не смутила нас.


После многочисленных благодарностей и выражений признательности мы покинули комнату, слегка растерянные. В качестве последнего дружественного жеста Лобсанг от имени своих родителей вернул нам шарфы и поклонился. Затем он проводил нас в сад и показал конюшню, где стояли несколько прекрасных лошадей из Силинга и Или, гордость его отца. В ходе разговора Самтем попросил меня дать ему несколько уроков в некоторых областях западных знаний, чего мне и самому хотелось. Я часто подумывал начать зарабатывать, давая уроки детям из благородных семей.


Нагруженные подарками, сопровождаемые слугами, мы вернулись к Тангми в прекрасном настроении: судьба наконец повернулась к нам лицом. Хозяева ожидали нас с волнением и нетерпением. Пришлось все подробно им рассказать. Нашим последующим посетителям детально докладывалось о той чести, которой мы удостоились. Общественный вес двух чужестранцев резко возрос!


На следующий день к нам с визитом пришли братья далай-ламы. Госпожа Тангли поначалу скрылась и появилась только тогда, когда остальные домочадцы собрались поприветствовать гостей. Молодой лама, двадцатипятилетний Римпоче, специально приехал из своего монастыря посмотреть на нас. Он возложением руки благословил каждого члена семьи. Это был первый реинкарнированный лама, которого мы встретили. Европейцы привыкли называть всех тибетских монахов ламами. Фактически же так именуются только реинкарни рованные и немногие другие монахи, известные своей аскетической жизнью или сотворенными чудесами. Ламы имеют право благословлять, и к ним относятся как к святым.


Глава 8. СПОКОЙНЫЕ ВОДЫ


Через десять дней после прибытия мы наконец получили разрешение министерства иностранных дел на свободное передвижение. Одновременно нам доставили прекрасные длинные дубленки – для их изготовления нас недавно обмеряли. На шитье каждой ушло по шестьдесят шкурок ягнят. В тот же день мы отправились на прогулку по городу и в нашем новом тибетском облачении не привлекали к себе никакого внимания. Нам хотелось увидеть все. Улица кишела торговцами. Ровной линией выстроились многочисленные лавки. У них отсутствовали витрины. Универсальные магазины, где продавались любые товары, от иголок до резиновых сапог, соседствовали с модными, торгующими мануфактурой и шелками. В продуктовых магазинах наряду с местной снедью встречались американская солонина, австралийское масло и английские сорта виски. Вы могли купить или по крайней мере заказать что душе угодно. Здесь имелись изделия Элизабет Арден, пользовавшиеся, кстати, значительным спросом. Американские высокие ботинки времен последней войны соседствовали с оковалками мяса яков и чанами с маслом. Принимались заказы на швейные машинки, радиоприемники или граммофоны для прокручивания пластинок на вечеринках. Пестро одетая толпа покупателей спорила, смеялась и кричала. Особенно тут любили торговаться. Чтобы получить истинное удовольствие, торговались долго. Мы видели кочевника, обменивающего шерсть яка на нюхательный табак, а рядом – знатную леди в сопровождении целого сонма слуг, роющуюся в горе шелковых и парчовых платьев. Женщины кочевников не менее разборчиво выбирали индийские хлопковые ткани для молитвенных флагов.


Простые люди носили намбу, кушак, сделанный из домотканой шерсти, который практически невозможно разорвать. Ширина его составляла примерно восемь дюймов. Рулоны шерсти для изготовления намбу продавали во многих магазинах: либо чисто-белой, либо окрашенной в розовато-лиловый цвет с оттенками индиго и желтовато-коричневого. Чисто-белый намбу почти никто не носил, кроме погонщиков мулов, поскольку отсутствие какого-либо оттенка считалось признаком бедности. Сантиметром здесь не пользовались, измеряя ткань длиной руки. Моя длинная рука всегда приносила мне выгоду при покупке материи.


Потом мы нашли огромный магазин европейских фетровых шляп, считавшихся в Лхасе последним писком моды. Аккуратная фетровая шляпа поверх тибетской одежды смотрелась комично, но тибетцы ценили широкополые европейские шляпы, хорошо защищавшие от солнца. Загорелые лица здесь были не в цене. В то время правительство пыталось сдержать натиск европейской моды, но не с целью ограничить личную свободу, а лишь для сохранения прекрасного национального стиля одежды. Тибетские шапки больше сочетались с национальной одеждой и гораздо симпатичней смотрелись на улице.


Тибетцы с удовольствием приобретали обычные зонтики и зонтики от солнца различных размеров, цветов и качества. Наиболее часто их покупали монахи, поскольку, кроме торжественных случаев, они всегда ходили с непокрытой головой.


Вернувшись домой, мы встретили ожидавшего нас секретаря Британского представительства, личного друга Тангми. Визит отнюдь не носил официального характера. Секретарь признался, что много слышал о нас, и очень хотел узнать о нашем путешествии и приключениях. Сам он раньше работал представителем в Гартоке и много знал о регионе, через который мы прошли. Мы решили с помощью англичанина направить весточку своим семьям, давно, наверное, потерявшим надежду увидеть нас снова. Только британский представитель имел прямую связь с внешним миром: Тибет не входил во Всемирный почтовый союз, и система связи в стране была довольно запутанной.


Гость посоветовал нам лично обратиться с нашей просьбой в представительство, и на следующий день мы туда отправились. Одетые в красные ливреи слуги сперва провели нас в сад, где совершал утреннюю прогулку радист по имени Реджинальд Фокс. Он уже много лет жил в Лхасе и женился па тибетской леди. У них было четверо очаровательных детей, светловолосых, с большими черными миндалевидными глазами. Двое старших учились в интернате в Индии.


Фокс обладал единственным в городе надежным мотором-генератором и регулярно заряжал все радиобатареи Лхасы. По беспроволочному телеграфу он мог сообщаться с Индией, и его очень ценили в Лхасе за умение и прилежание.


Слуги объявили о нашем прибытии, и нас провели па первый этаж. Начальник Британского представительства сердечно поздоровался с нами и пригласил на хороший английский завтрак, поданный на веранде. Давненько мы не сидели на удобных стульях перед аккуратно накрытым европейским столом, давненько не видели ваз с цветами и книжного шкафа! Молча окинув взглядом комнату, мы почувствовали себя в уютной домашней обстановке. Хозяин все понял и, заметив, как мы смотрим на книги, любезно предложил пользоваться его библиотекой. Вскоре завязалась оживленная беседа. Самая больная тема – считают ли нас до сих пор военнопленными – тактично не затрагивалась. Наконец мы без обиняков спросили о своих товарищах. Неужели они до сих пор за колючей проволокой? Британский представитель точно не знал, но пообещал навести справки в Индии. Потом честно признался: он подробно информирован и о нашем побеге, и о последующем путешествии. В заключение хозяин сообщил: тибетское правительство, возможно, скоро выдворит нас в Индию. Англичанин пообещал предоставить нам работу в Сиккиме. Мы не стали скрывать надежду остаться в Тибете, но выразили готовность в случае ее крушения рассмотреть предложение британца.


Важность обсуждаемых вопросов не испортила наш аппетит, и, подбадриваемые хозяином, мы сполна воздали должное его щедрому угощению. После завтрака пришло время изложить пашу просьбу связаться с родными. Начальник представительства взялся организовать доставку письма в Германию через Красный Крест. Впоследствии британцы нам время от времени содействовали в отправке корреспонденции на родину, но чаще приходилось пользоваться сложной системой тибетской связи, запечатывая каждое послание в два конверта, на первом из которых стоял тибетский штамп. Мы договорились с человеком па границе, снимавшим внешний конверт, ставившим индийский штамп на внутренний и пересылавшим пакет дальше. Если везло, спустя две недели он попадал в Европу. В Тибете почту разносили бегуны, сменявшиеся каждые пять миль на специальных постах главных дорог и передававшие друг другу эстафету. Почтальон имел при себе копье с колокольчиками, символизировавшее принадлежность к министерству. При необходимости копье использовалось как оружие, а колокольчики отпугивали диких животных по ночам. Марки печатались в пяти различных номиналах и продавались в любом почтовом отделении.


После визита в Британское представительство нам стало легче на душе. Нас тепло приняли, и это позволяло надеяться, что англичане наконец поняли: мы не представляем для них никакой опасности.


На обратной дороге нас остановили несколько слуг и передали приглашение в гости от их хозяина. На вопрос, кто он такой, они ответили: высокий правительственный чиновник, один из четырех Труний чемо, в чьих руках сконцентрирована вся власть над монахами Тибета.


Нас проводили в большой и солидный дом, исключительно чистый и ухоженный, с почти стерильными каменными полами. Прислуживали тут только монахи. Нас приветствовал добродушный пожилой человек и предложил чай и пирожки. Завязался разговор, и вскоре мы узнали, почему хозяин пожелал встретиться с нами. Он откровенно признался: Тибет – отсталая страна, и люди вроде нас могут принести ей пользу. К сожалению, не все разделяли его мнение, однако он собирался непременно замолвить за нас слово. Хозяин поинтересовался нашими профессиями и образованием.


Особенно Труний чемо заинтересовался тем, что Ауфшнайтер когда-то работал инженером сельского хозяйства. В Тибете отсутствовали специалисты такого профиля, и мой приятель имел широкие возможности самореализоваться здесь.


На следующий день мы посетили каждого из четырех министров кабинета. Подчинявшиеся только регенту, эти чиновники олицетворяли высшую власть Тибета. Трое из них были гражданскими высокопоставленными лицами, а четвертый – монахом. Все они принадлежали к самым знатным фамилиям и жили на широкую ногу.


Мы долго раздумывали, с кого начать. Первым следовало бы посетить министра-монаха, но мы решили обойти протокол и начать с младшего министра по имени Суркханг. Тридцатидвухлетний, он считался наиболее прогрессивным среди своих коллег. Мы надеялись на его совет и понимание.


Министр радушно приветствовал нас. Между нами незамедлительно установились хорошие отношения. Он был подробно информирован о событиях в мире. Нам подали поистине королевский обед. Когда расставались, казалось, мы знаем друг друга многие годы.


Следующим нам довелось посетить Кабшопа, дородного и напыщенного, довольно снисходительного джентльмена. Нас усадили на два стула перед его комфортабельным троном, и хозяин разразился потоком изысканных фраз. Наиболее значимые места своей речи он выделял шумным покашливанием, во время которого слуга подносил ему золотую плевательницу. Плевки не считались в Тибете нарушением этикета, и маленькие плевательницы имелись на каждом столе. Но мы еще ни разу не видели, чтобы плевательницу подносил слуга.


После первой встречи мы еще не знали, как оценить Кабшопа. Он захватил инициативу, и нам оставалось лишь вежливо отвечать в нужный момент. Нас угостили церемониальной чашкой чая, предложенной в напыщенной манере. Поскольку хозяин не знал, что мы говорим по-тибетски, весь разговор переводил его племянник. Благодаря владению английским этот молодой человек получил пост в министерстве иностранных дел, и впоследствии нам часто приходилось с ним встречаться. Типичный представитель нового поколения тибетской элиты, он учился в Индии и горел желанием реформировать Тибет, хотя еще не имел возможности изложить свои теории в присутствии консервативных монахов. Однажды, оставшись с ним наедине, я сказал: мне и Ауфшнайтеру следовало бы прибыть в Лхасу на несколько лет позже, когда он и другие молодые аристократы займут посты министров и для нас здесь появится много работы.


Министр– монах, живший в Лингхоре, в пяти милях от Дороги паломников, огибавшей Лхасу, принял нас менее формально. Этот уже немолодой человек носил симпатичную маленькую белую бородку, которой очень гордился, ибо бороды в Тибете -большая редкость. Звали его Рампа. В общем и целом он был достаточно хорошо информирован и в противоположность другим министрам избегал прямо выражать свое мнение. Один из немногих чиновников-монахов, Рампа принадлежал к аристократии. Развитие политической ситуации заставляло его втайне переживать. Министра очень интересовало наше мнение о России. Он поведал нам, что в древних манускриптах имеется такое предсказание: мощное государство с севера захватит Тибет, разрушит религию и будет править всем миром.


И наконец, мы посетили Пункханга, самого старого из министров. Маленький близорукий человек, вынужденный ходить в толстых очках, он выглядел довольно странно, ибо в Тибете к очкам относились отрицательно. Надевать их считалось 4не по-тибетски», а официальным лицам вовсе запрещалось. Пункхангу же носить очки на работе разрешил сам далай-лама, поскольку во время важных церемоний плохое зрение делало старика министра совершенно беспомощным. Когда он беседовал с нами, рядом находилась его жена. Формально муж занимал более высокое положение, чем она, но без труда определялось, кто в доме главный. После приветствий Пункханг не произнес ни одного слова, а женщина засыпала нас вопросами.


Потом он провел нас в свою домашнюю часовню. Отпрыск одной из семей, произведших на свет очередного далай-ламу, министр очень этим гордился. В тусклой и пыльной часовне он показал нам статуэтку самого «Божественного».


Со временем я познакомился с сыновьями Пункханга. Старший был губернатором Джангце, женатым на принцессе Сиккима, тибетке по происхождению. Интеллектуально она превосходила мужа, и могу поклясться, я не встречал дамы красивее. В ней сочеталось неописуемое очарование азиаток с некоей древней восточной прелестью. Умная, образованная, полностью современная, она училась в лучших школах и первой в Тибете отказалась стать женой братьев своего супруга, ибо следовала собственным принципам. В беседе принцесса ничем не уступала самым развитым женщинам европейских салонов. Ее интересовали политика, культура, события в мире. В разговоре она часто затрагивала тему равноправия женщин… Но Тибету предстоял еще долгий путь до понимания этого вопроса.


Прощаясь с Пункхангом, мы попросили его поддержать нашу просьбу о разрешении на проживание в Тибете. Естественно, он пообещал сделать все от него зависящее, но мы уже знали Азию: здесь никто не откажет вам напрямую.


Чтобы укрепить свое положение, мы постарались наладить отношения и с Китайским представительством. Поверенный принял нас довольно вежливо, чем всегда славилась его нация. Когда мы поинтересовались возможностью приехать в Китай и найти там работу, он пообещал передать наш запрос правительству.


Мы старались получить любую поддержку и убедить окружающих в нашем дружелюбии. Часто совершенно незнакомые люди подходили к нам во время прогулок и задавали разнообразные вопросы. Однажды китаец сфотографировал нас. Фотокамера в Лхасе не являлась чем-то необычным, но происшествие заставило нас задуматься. Мы слышали: в Лхасе есть шпионы других стран. Возможно, нас тоже считали агентами иностранной державы. Только англичане не сомневались в нашей честности, ибо точно знали, откуда мы и кто. Другие, знавшие о нас меньше, могли вообразить несусветное. На самом же деле мы не имели никаких политических амбиций, просили лишь об убежище – до тех пор, пока снова не сможем вернуться в Европу.


В начале февраля наступила настоящая теплая весна.


Лхаса находится на широте чуть южнее Каира, и лучи солнца на высокогорье пригревают довольно сильно. Мы чувствовали себя хорошо и жаждали приступить к регулярной трудовой деятельности. Но ежедневные визиты и банкеты продолжались часами: мы переходили из рук в руки, как пара заморских диковин. Вскоре такая жизнь нам наскучила, захотелось заняться работой и спортом. Кроме небольшой площадки для баскетбола, в Лхасе отсутствовали спортивные сооружения. Игравшие в баскетбол молодые тибетцы и китайцы очень обрадовались, когда мы предложили присоединиться к ним. При площадке функционировали горячие бани, но одно их посещение обходилось слишком дорого – в десять рупий. Столько стоила целая овца в Тибете.


Несколько лет назад в Лхасе существовали футбольное поле и одиннадцать команд, соревновавшихся между собой. Однажды во время матча разразилась буря, принесшая большие разрушения. В результате футбол запретили. Возможно, такое решение принял регент, но, скорее всего, кто-то посчитал спорт опасным для церкви: ведь многие люди с энтузиазмом участвовали в играх, и немало монахов из Серы и Дребунга с интересом наблюдали за состязаниями. Значит, футбол отвлекал народ от религии, снижал ее влияние. После бури ортодоксы объявили: она выражает отношение богов к легкомысленному футболу. Реакция власти последовала незамедлительно.


В связи с этой историей мы интересовались у своих друзей, действительно ли существуют ламы, способные предотвратить бурю или вызвать дождь. Подобное поверье давно существует в Тибете. На полях обязательно имеются небольшие каменные башни с подношениями богам в виде ракушек, в которых при буре зажигают фимиам. Во многих селах живут монахи, умеющие, как считается, управлять погодой. Перед бурей они дуют в раковины, издающие вибрирующий звук. В альпийских деревнях в похожей ситуации бьют в колокола. Эффект упомянутых раковин, пожалуй, сходен с воздействием колокольного звона. Конечно же тибетцы не признают никаких физических объяснений. Для них существуют лишь магия, чары и деяния богов.


Мы слышали прелестную историю, относящуюся к временам правления тринадцатого далай-ламы. Естественно, у него был собственный придворный «повелитель погоды», славившийся своим умением по всей стране. Его главная функция заключалась в защите от ненастья летнего сада Бога-Короля. Однажды сильнейшая буря начисто смела там цветы и фрукты. «Повелителя погоды» призвали к Живому Будде. Восседая на троне, тот сердито приказал трясущемуся от страха волшебнику незамедлительно сотворить какое-нибудь чудо, иначе он будет уволен и наказан. Монах бросился в ноги своему владыке и попросил дать ему решето, обыкновенное решето. Затем он спросил, сочет ли Божественный чудом, если налитая в решето вода просто-напросто не протечет насквозь. Далай-лама кивнул в знак согласия. И действительно, налитая в решето вода не протекла. Репутация волшебника подтвердилась, и его оставили на хорошо оплачиваемом посту.


Мы постоянно ломали голову над тем, как себя обеспечивать в случае дальнейшего проживания в Лхасе. Пока нас принимали весьма радушно, присылали посылки с цампой, снедью, маслом и чаем. Приятной неожиданностью стало вручение нам племянником Кабшопа пятисот рупий – подарка от министерства иностранных дел. В благодарственном письме мы изъявили готовность работать на правительство за гарантированное питание и крышу над головой.


Последние три недели нам давал приют Танг-ми. Теперь же всемогущий Царонг пригласил пожить у него. Мы с радостью согласились. Тангми растил четверых детей и сам нуждался в нашей комнате. Он подобрал нас, походивших на двух оборванных бродяг, на улице, поступил как настоящий друг. Мы были очень ему благодарны, первому на Новый год поднесли белые шарфы, и впоследствии, когда у меня появился собственный дом, регулярно приглашали его на рождественские торжества.


У Царонга нам выделили большую комнату с европейской мебелью, столом, креслами, кроватями и мягкими коврами. По соседству располагалась маленькая комната для умывания. Мы обнаружили также то, о чем давно скучали, – нормальную уборную. В плане отправления естественных нужд нравы Тибета довольно просты, и любое место порой используется как отхожее.


Царонг мог позволить себе держать нескольких поваров. Его шеф-повар много лет работал в лучшей гостинице Калькутты и знал европейскую кухню. Он готовил прекрасные бифштексы, выпечку и сладости. Другой повар учился в Китае и великолепно знал китайскую кухню. Царонг любил удивить гостей неизвестными деликатесами. Кстати, в лучших домах Тибета женщины никогда не работают поварами, а только помогают на кухне.


График тибетского питания отличается от нашего. На завтрак здесь пьют масляный чай, а зачастую пьют его до ночи. Я слышал о людях, выпивавших к вечеру до двухсот чашек, но мне кажется, это преувеличение. Едят тибетцы два раза в сутки: в десять утра и на закате солнца. Первая трапеза состоит из плошки чем-либо приправленной цампы; обычно мы ели ее вдвоем в нашей комнате. На вторую же трапезу, считавшуюся главным событием дня, нас приглашал хозяин. Вся семья рассаживалась вокруг большого стола, угощалась различными блюдами и обсуждала свежие новости.


После ужина общество переходило в комнату, казавшуюся переполненной многочисленными коврами, сундуками и статуэтками. Здесь мы курили сигареты, пили пиво. Выпадала возможность повосторгаться последними приобретениями нашего хозяина – он постоянно покупал что-то новенькое. Нас восхищало прекрасное радио, ловившее любые радиостанции мира и поражавшие чистотой звука – на Крыше Мира атмосферные помехи отсутствовали. В нашем распоряжении оказались также последние пластинки, кинокамера, новый фотоувеличитель, а однажды вечером Царонг распаковал теодолит! Министр прекрасно умел пользоваться своими сокровищами. Вероятно, его интересы простирались дальше, чем чьи-либо еще в городе. Мы не могли даже мечтать о более интересном времяпрепровождении. Царонг собирал марки и вел переписку с людьми всего мира при помощи сына – лингвиста. Великолепно подобранная библиотека министра включала коллекцию западной литературы. Многие книги достались ему в подарок: каждый европеец, прибывавший в Лхасу, останавливался в его доме и обычно оставлял свои книги хозяину.


Царонг был удивительным человеком. Он постоянно разрабатывал всяческие реформы и всегда присутствовал, когда правительство рассматривало какую-нибудь важную проблему. Царонг отвечал за единственный в стране железный мост. Он соорудил и собрал его в Индии, после чего мост разобрали на части и перевезли в Тибет на спинах яков и кули. Царонг сам создал себя по новейшему образцу, а с его способностями он мог стать исключительной личностью даже в западных странах.


Сын Царонга Джордж (он оставил себе свое индийское школьное имя) пошел по стопам отца. При первой же встрече он поразил нас своими знаниями и широтой интересов. В то время он занимался фотографией, и на его снимки стоило посмотреть. Однажды вечером он удивил нас, показав цветной фильм, который снял сам. Фильм был настолько удачным и качественным, что казалось, вы находитесь в первоклассном кинотеатре. Позже, естественно, случались различные неполадки с мотором и бобиной. Мы с Ауфшнайтером помогали их исправлять.


Ужины с Царонгом да книги из его библиотеки и из Британского представительства являлась нашим единственным вечерним развлечением. В Лхасе не было ни кинотеатров, ни театра, никаких гостиниц или общественных учреждений. Вся общественная жизнь протекала внутри частных домов.


Мы проводили дни, коллекционируя различные впечатления и опасаясь, что покинем страну раньше, чем успеем хорошо узнать ее. Мы не тешили себя иллюзиями, прекрасно понимая: наши друзья не смогут помочь нам в случае кризиса. Несколько раз нам рассказывали историю, звучавшую предупреждением. Однажды правительство попросило английского учителя создать в Лхасе школу европейского типа и заключило с ним долгосрочный контракт. А через шесть месяцев реакционные монахи вынудили британца уехать.


Мы продолжали наносить дневные визиты, многие люди хотели встретиться с нами, и таким образом нам удалось близко познакомиться с домашним бытом знатных тибетцев. Кое в чем жители Лхасы походили на некоторых обитателей наших родных городов – у них всегда хватало свободного времени.


Тибет еще не поразила самая страшная болезнь современности – бесконечная суета. Здесь никто не перерабатывал. Чиновники вели простую жизнь. Они появлялись в своих офисах поздним утром и уезжали домой в начале второй половины дня. Если у чиновника были гости или другая причина не появляться на работе, он направлял слугу к своим коллегам с просьбой подменить его.


Женщины даже не помышляли о равноправии и при этом хорошо себя чувствовали. Они часами раскрашивали лица, нанизывали жемчуга на новые нитки, выбирали новые материалы для одежды, придумывая, каким образом перещеголять остальных дам на следующем приеме. У них не болела голова о домашнем хозяйстве – его вели слуги. Желая продемонстрировать всем, что она хозяйка дома, женщина повсюду носила с собой большую связку ключей. В Лхасе всякую мало-мальски ценную вещь всегда запирали на один, а то и два замка.


В моду вошла древняя китайская игра маджонг, вдруг ставшая общей страстью. Словно зачарованные, люди играли день и ночь, забывая о работе, о доме, о семье. Иногда ставки сильно возрастали, но играть продолжали все, даже слуги, иногда проигрывавшие за несколько часов достояние, накопленное годами. Наконец правительство решило запретить игру, выкупило игорные дома и приговорило тайных нарушителей к огромным штрафам и каторжным работам. И истерия разом закончилась! Я бы никогда такому не поверил, но видел сам: несмотря на всеобщее желание продолжать играть, люди уважали запрет. По субботам, в день отдыха, они теперь развлекались шахматами или халмой.


16 февраля исполнился месяц нашего пребывания.в Лхасе. Будущее оставалось туманным, у нас не было работы, и мы опасались за свою дальнейшую судьбу. Именно в тот день Кабшоп пришел к нам с торжественным видом, подобающим представителю министерства иностранных дел. По выражению его лица мы поняли: он принес плохие новости. Кабшоп сообщил: правительство не разрешило нам долго находиться в Тибете. Мы должны направиться в Индию. Такая перспектива угрожала нам постоянно, но, став реальностью, она расстроила нас. Мы начали протестовать. Кабшоп пожал плечами: возражения следовало высказывать вышестоящему начальству.


В качестве ответной реакции на печальную новость мы стали собирать все карты Восточного Тибета, которые могли найти в Лхасе. Вечером принялись за составление новых планов и прокладку маршрута. Наши мнения полностью совпадали: никакой больше колючей проволоки! Уж лучше пробраться в Китай и попытать счастья там! У нас было немного денег и хорошее оснащение. Сделать запас провианта не составляло большого труда. Однако я помнил о своем радикулите. Ауфшнайтер вызвал мне доктора из Британского представительства, тот прописал лекарства и уколы, но ничего не помогало. Неужели болезнь нарушит наши планы?! Меня охватывало отчаяние.


На следующий день в подавленном состоянии я направился в дом родителей далай-ламы. Мы надеялись, что их вмешательство поможет. Святая Мать и Лобсанг Самтен пообещали рассказать обо всем молодому Богу-Королю и попросить замолвить за нас слово. Он так и сделал. Хотя молодой далай-лама еще не имел реальной власти, его мнение могло повлиять на развитие событий.


Между тем Ауфшнайтер ходил от одного знакомого к другому, уговаривая выступить единым фронтом в нашу защиту. Используя любую возможность, мы составили петицию на английском, изложив аргументы в пользу своего пребывания в Тибете.


Но судьба нам не улыбалась. Мой радикулит разыгрался всерьез, я едва мог пошевелиться. Мне пришлось валяться в постели, страдая от боли, пока Ауфшнайтер, стирая ноги до мозолей, носился по городу.


21 февраля на пороге нашего дома появились солдаты. Они приказали нам собираться: им приказано сопроводить нас в Индию. Ехать надлежало ранним утром. Все надежды рухнули, но я не мог отправиться в путь. Мне удалось лишь с трудом добраться до окна, демонстрируя лейтенанту мою беспомощность. Его лицо осталось беспристрастным: он выполнял приказ и не имел полномочий выслушивать какие-либо объяснения. Собравшись с духом, я попросил его сообщить начальству, что могу покинуть Лхасу только в том случае, если меня вынесут на руках. Солдаты ушли.


Мы бросились к Царонгу за помощью и советом, но он не сообщил нам ничего нового. По его словам, никто не мог отменить решения правительства. Оставшись вдвоем в комнате, мы вовсю ругали мой радикулит, мешавший нам бежать той же ночью, предпочтя опасности и невзгоды даже самым комфортабельным условиям за колючей проволокой. Однако сдвинуть меня с места завтра будет нелегко: я с горечью решил оказывать пассивное сопротивление.


Но следующим утром ничего не произошло. Не появилось ни солдат, ни новостей. Сгорая от нетерпения, мы послали за Кабшопом, который явился сам и выглядел довольно растерянно. Ауфшнайтер объяснил, как сильно я болен. Началось обсуждение нашей проблемы. «Может быть, – сказал Кабшоп с серьезным видом, – нам удастся достичь компромисса?»


Тут мы начали подозревать, что на нашей выдаче настаивает Британское представительство.


Вполне понятно, Тибет маленькая страна, в чьих интересах поддерживать хорошие отношения с соседями. Какой резон ссориться с Англией из-за такой мелочи – пары беглых немецких военнопленных? Ауфшнайтер предложил попросить у английского доктора дать медицинское заключение о состоянии моего здоровья. Кабшоп согласился, но настолько скептически, что мы, обменявшись взглядами, убедились в правоте своих подозрений.


Доктор посетил меня на следующий день и сообщил: решение о дате нашего отъезда будет принято правительством. Он сделал мне укол, от которого лучше не стало. Больше пользы принес подаренный Царонгом теплый шерстяной платок.


Я упорно пытался преодолеть свой недуг, нарушавший наши планы. Один лама рекомендовал мне перекатывать палку ступнями вперед-назад. Я ежедневно, стиснув зубы, часами занимался этим, сидя на стуле. Упражнение причиняло много боли, но постепенно помогало. Вскоре я смог выходить в сад и, подобно старику, греться на теплом солнышке.


Весна вступила в свои права. Наступал март, и четвертого числа началось празднование Нового года, самого длительного из тибетских торжеств, продолжавшегося три недели. Я не мог принимать в нем участие, только слушал отдаленные звуки барабанов и тромбонов и, глядя на суету в доме, понимал важность всего происходящего. Каждый день меня навещали Царонг с сыном, демонстрируя свои новые великолепные одежды из шелка и парчи. Ауфшнайтер, естественно, бывал повсюду и подробно докладывал мне вечером об увиденном.


Наступавший год назывался годом Очищающего Огня. Примерно 4 марта (тибетский Новый год, как и наша Пасха, не имеет фиксированной даты) городской магистрат обычно передавал всю полноту власти монахам. Начинал действовать суровый и своеобразный режим. Первым делом производилась уборка улиц. Вечно грязная, Лхаса становилась образцом чистоты. Провозглашался некий гражданский мир, ссоры запрещались. Общественные офисы закрывались, а уличная торговля становилась еще оживленнее, прекращаясь лишь на время праздничных процессий. Любые нарушения закона, включая азартные игры, наказывались с полной строгостью. Монахи судили преступников сурово, приговоры выносили жестокие, вплоть до смертной казни (правда, в таких случаях вмешивался регент и самостоятельно разбирался с виновными).


Похоже, празднуя, власти совсем позабыли о нас, и мы старались никак не привлекать к себе внимания. Возможно, правительство удовлетворилось диагнозом английского доктора, гласившим, что мне еще рано путешествовать. Мы получили передышку. Я изо всех сил стремился поправиться, обрести физическую форму, необходимую для побега в Китай.


Каждый день солнце в саду пригревало сильнее и сильнее. Но однажды утром сад неожиданно завалило глубоким снегом. В марте снег в Лхасе – редкое явление. Город расположен в самом сердце Азии, и атмосферные катаклизмы здесь редки. Зимой снег лежит недолго, и теперь он тоже быстро растаял, принеся даже пользу: песок и пыль превратились в грязь, уменьшив неудобства от последующих песчаных бурь. Они каждую весну регулярно бушуют тут в течение примерно двух месяцев, чаще обрушиваясь на город после полудня.


Обычно буря быстро приближается к Лхасе огромным черным облаком. Дворец Потала скрывается из виду. Люди спешат по домам. Жизнь замирает. Животные на полях поворачиваются хвостами к ветру и терпеливо ждут, когда снова смогут щипать траву. Многочисленные уличные собаки жмутся стаями по углам. (Кстати, они не такие уж дружелюбные. Однажды Ауфшнайтер вернулся домой в разорванной одежде. На него набросились псы, загрызшие умирающую лошадь и пировавшие вовсю. Ауфшнайтер им чем-то помешал. )


Период песчаных бурь – самое неприятное время года в Тибете. Даже сидя в комнате, вы ощущаете песок, скрипящий у вас на зубах: в домах Лхасы нет двойных рам. Утешает одно: весенние бури означают конец зимы. Садовники знают – заморозков уже нечего бояться. Луга вдоль каналов начинают зеленеть, символизируя рост волос на голове Будды. Гибкие свисающие ветки плакучих ив, вполне оправдывая столь поэтическое название деревьев, покрываются пушистыми желтыми соцветиями.


Когда я снова смог двигаться нормально, мне очень захотелось приносить хоть какую-то пользу. Царонг посадил в своем саду сотни молодых фруктовых деревьев, выращенных из семян и до сих пор не приносивших плодов. Вместе с Джорджем, сыном хозяина, я приступил к их систематической прививке. Это дало повод домочадцам повеселиться. В Тибете прививка деревьев неизвестна, нет даже такого слова в языке. Местные жители называли данный процесс «женитьба» и считали его довольно занятным.


Тибетцы – счастливый маленький народ, полный ребяческого юмора. Им достаточно малейшего повода для смеха. Если кто-нибудь споткнется или поскользнется, люди могут веселиться часами. Повсеместно принято смеяться над чужими неприятностями, но без злого умысла. Люди подсмеиваются над чем угодно. Не имея газет, они критикуют все, что им нравится, при помощи частушек или сатирических песенок: Мальчишки и девчонки, гуляя вечером по Паркхору, распевают последние частушки. Даже самые высокопоставленные чиновники не могут избежать разгромного осмеяния. Иногда правительство запрещает какую-нибудь конкретную песню, но за ее исполнение никого не наказывают, а просто больше не исполняют публично. Но она звучит ничуть не реже в частных домах.


В Новый год улица Паркхор кишит народом. Она идет вокруг храма, и на ней сконцентрирована почти вся общественная жизнь города. Здесь много крупных деловых зданий; религиозные и военные процессии начинаются и заканчиваются именно здесь. К вечеру, особенно в общественные праздники, верующие ходят по Паркхору, бормоча молитвы. Но не только верующими полон Паркхор. Здесь много красивых женщин, демонстрирующих свои последние наряды и слегка кокетничающих с молодыми знатными мужчинами. Женщины легкого поведения демонстрируют себя здесь же.


Другими словами, Паркхор являет собой центр бизнеса, социальной жизни и фривольности.


15– го числа первого месяца нового тибетского года я почувствовал себя настолько хорошо, что тоже смог принять участие в празднествах. Это был знаменательный день, когда устраивалась величественная процессия с участием самого далай-ламы. Царонг пообещал уступить нам окно в одном из своих домов, выходящих фасадом на Паркхор. Мы заняли места на первом этаже, поскольку никому не позволено находиться выше великих персон, размеренным шагом следующих вдоль улицы. В Лхасе не разрешено строить дома выше двух этажей, поскольку соперничать с храмом или Поталой считается кощунственным. Запрет строго соблюдается, и легкие деревянные навесы, которые некоторые представители знати устанавливают на плоских крышах своих домов в жаркую погоду, исчезают, словно по мановению волшебной палочки, когда далай-лама или регент должны пройти по городу.


Пока ярко раскрашенная толпа людей текла мимо, мы сидели у окна вместе с госпожой Царонг. Наша хозяйка, приветливая пожилая женщина, постоянно, словно мать, заботилась о нас. В чужом для нас окружении мы радовались ее обществу. Она охотно разъясняла нам все непонятное в происходившем.


Мы увидели странные, похожие на рамки предметы, возвышавшиеся над землей иногда на тридцать и более футов. Госпожа Царонг рассказала, что они предназначены для масляных фигур. Вскоре после заката солнца их вынесут на всеобщее обозрение. При монастырях есть специальные мастерские, где особо одаренные монахи, виртуозы своего дела, производят разноцветные фигуры из масла. Это подчас филигранное искусство требует беспредельного терпения. Устраиваются даже соревнования по производству шедевров за одну ночь, поскольку за лучший из них правительство вручает приз. В течение многих лет победителем всегда оказывался монастырь Джию.


В назначенный срок часть улицы Паркхор покрылась ярко окрашенными масляными пирамидами. Перед нами толпилось неимоверное количество народа, и мы испугались, что ничего не увидим. Уже начинало темнеть, когда по улице под звуки труб и барабанов промаршировал лхасский полк. Шеренги солдат оттеснили зрителей к домам, оставив центр Паркхора свободным.


Стемнело, но тысячи масляных ламп горели мерцающим огнем. Шипело несколько бензиновых фонарей, озаряя улицу пугающим светом. Из-за крыш домов поднялась луна. Месяцы в Тибете определяются по лунному календарю, и этот, пятнадцатый, совпадал с полнолунием.


Итак, сцена была готова, и спектакль начался. Толпа стихла в ожидании великого момента.


Двери собора распахнулись, оттуда медленно вышел молодой Бог-Король, поддерживаемый с обеих сторон двумя настоятелями монастырей. Люди склонились в благоговейном трепете. В соответствии со строгим церемониалом они должны были пасть ниц, но сегодня для этого просто не хватало места. При приближении далай-ламы головы собравшихся опускались разом, словно пшеница под порывом ветра. Никто не смел поднять глаз. Размеренным шагом далай-лама начал свой торжественный круговой путь по Паркхору. Время от времени он останавливался, чтобы рассмотреть фигуры из масла. За ним шествовала блистательная процессия высших чиновников и знати. Потом по ранжиру следовали другие официальные лица. В процессии, поблизости от далай-ламы, мы разглядели нашего друга Царонга. Как и все аристократы, он нес в руке дымящуюся палочку благовоний.


Подобострастная толпа хранила молчание. Слышалась только музыка монахов – гобои, литавры, медные трубы и чинели. Некая ирреальность происходящего будто превращала его в видение из другого мира. Казалось, огромные фигуры, вылепленные из масла, ожили в мерцающем свете желтых ламп. Чудилось: диковинные цветы качают головками на ветру, шуршат одежды богов, гримасничают демоны. Бог-Король поднял руку, благословляя подданных.


Живой Будда приближался. Он прошел невдалеке от нашего окна. Женщины не отваживались даже дышать. Толпа замерла. Глубоко тронутые увиденным, мы спрятались за спинами дам, словно опасаясь быть втянутыми в магический круг божественной силой.


Мысленно мы постоянно повторяли: «Он всего лишь ребенок». Но этот ребенок олицетворял собой веру тысяч людей, их желания и надежды. Толпу объединяло желание: найти Бога и служить Ему. Закрыв глаза, я прислушивался к шепоту молитв и торжественной музыке, ощущал сладкий запах благовоний, поднимавшийся к вечернему небу.


Вскоре далай-лама завершил круговой обход Паркхора и скрылся за дверями Цаг-Лаг-Канга. Под музыку оркестров солдаты маршевым шагом покинули площадь.


И, словно очнувшись от гипнотического сна, десятки тысяч зрителей из послушных верующих внезапно превратились в хаотичную толпу, стали кричать и оживленно жестикулировать. Минутой раньше они плакали, молились или медитировали, теперь же словно взбесились. В действие вступили охранники-монахи, рослые широкоплечие ребята с выкрашенными черной краской лицами, что придавало им еще более свирепый вид. Они хлестали вокруг себя кнутами, но толпа фанатично напирала на масляные фигуры, которые могли опрокинуться в любой момент. Игнорируя болезненные удары хлыстов, народ лез в драку. Казалось, в него вселились дьяволы. Неужели те же самые люди несколько минут назад благоговейно склоняли головы перед ребенком?


На следующее утро улица была пуста. Не осталось и следа страстей, царивших здесь в прошлую ночь. На месте подставок для масляных фигур появились рыночные прилавки. Ярко раскрашенные статуэтки святых расплавили и теперь будут использовать как топливо для ламп или в качестве магического лечебного средства.


Глава 9. ПРЕДОСТАВЛЕННОЕ УБЕЖИЩЕ


Из самых дальних уголков страны люди прибыли в Лхасу, чтобы участвовать в новогодних торжествах. Теперь к нам приходило много гостей. Среди них встречались даже те, с кем мы познакомились во время путешествия. Им не составляло труда найти нас: каждый ребенок знал, где мы живем. Нам приносили в подарок сушеное мясо, очень ценившееся в Лхасе. Кроме того, люди рассказали, что чиновники, через чьи районы мы прошли, подверглись суровому наказанию. Нам было стыдно: люди пострадали по нашей вине. Но похоже, они не обижались. Мы встретили бонпо, которого одурачили своим просроченным пропуском, но он только смеялся и радовался новому свиданию с нами.


Однако новогодние торжества не прошли без неприятностей. На Паркхоре произошел инцидент, привлекший к себе много внимания. Ежегодно там устанавливались высокие флагштоки из тяжелых бревен, прилаженных одно к другому. Их доставляли в Лхасу издалека, с большими трудностями, довольно примитивным способом, очень раздражавшим меня. Вспоминались бурлаки на Волге. Каждое бревно тащили примерно двадцать человек за веревки, привязанные к их поясам. Рабочие распевали монотонную песню, задававшую ритм совместных усилий, обливались потом и стонали, но бригадир-запевала не давал им ни минуты отдыха. Этот принудительный труд частично заменял налогообложение. Людей нанимали в деревнях, расположенных по пути следования, и отпускали, когда доходили до следующего поселения. Говорили, монотонное пение помогает тащить. Я думаю, без него дело шло бы лучше. Меня всегда бесил тот фатализм, с которым люди отдавались этой тяжелейшей работе. Человек современный, я не мог понять, почему народ Тибета так яростно сопротивлялся любым формам прогресса. Несомненно, существовали лучшие способы транспортировки тяжелых бревен. Тысячи лет назад китайцы уже изобрели колесо. Однако тибетцы его не использовали, хотя оно могло способствовать развитию транспорта и торговли, значительному повышению уровня жизни в стране.


Когда впоследствии я занимался ирригационными работами, то сделал интересное открытие: тибетцы наверняка знали и использовали колесо много лет назад. Мы обнаружили в поле сотни каменных блоков величиной со шкаф, вырубленный в отдаленных каменоломнях. Доставить эти блоки сюда могли только с помощью механических средств. Когда моим рабочим потребовалось перенести такой блок на другое место, они были вынуждены прежде разрубить его на восемь кусков.


Я все больше и больше убеждался: великие дни Тибета остались в прошлом. Мою теорию подтверждал каменный обелиск, сделанный в 763 году нашей эры. Надписи на нем свидетельствовали: в тот год тибетские армии дошли до ворот китайской столицы и продиктовали там условия мира китайцам, включавшие, помимо прочего, должную выплату дани в размере пятидесяти тысяч рулонов шелка.


Дворец Потала тоже строили во времена расцвета Тибета. Однажды я спросил каменотеса, работавшего на меня, почему таких зданий больше не возводят. Он воодушевленно ответил: дворец воздвигли боги, человек на это не способен; сверхъестественные силы и добрые духи создавали Поталу по ночам. Такой ответ стал для меня еще одним примером безразличного отношения к прогрессу, характерного и для людей, таскавших тяжелые бревна.


В Лхасе бревна связывали сыромятными ремнями из шкур яков в толстую мачту почти семидесяти футов высотой. Потом к ней прикрепляли огромный флаг с текстами молитв, длиной от верхушки до основания мачты. В тот раз бревна, вероятно, оказались слишком тяжелыми для сыромятных ремней, и мачта сломалась в сочленении, убив трех часовых и покалечив несколько человек. Весь Тибет воспринял инцидент как плохое предзнаменование, и люди предсказывали стране темное будущее, ждали землетрясений и наводнений. Мужчины поговаривали о войне, многозначительно кивая в сторону Китая или Индии. Под подозрение попали даже те, кто получил английское образование.


Однако раненых люди отнесли не к своим ламам, а в Британское представительство, где несколько коек в больнице предназначалось для тибетцев. Английскому доктору стало некогда отдыхать. Каждое утро перед его дверями выстраивалась целая очередь пациентов, а во второй половине дня он посещал больных в городе. Монахи молча и терпеливо наблюдали за этим вторжением на их территорию. Им больше ничего не оставалось: успехи доктора впечатляли.


Политика правительства в отношении медицины представляла собой черную главу в истории Тибета. В стране с населением в три с половиной миллиона человек лекарь из Британского представительства был единственным квалифицированным представителем медицинского персонала. Для врачей в Тибете имелось широкое поле деятельности, но правительство не позволяло иностранцам организовывать свою практику. Реальная власть находилась в руках монахов, критиковавших даже правительственных чиновников, если те приглашали английского доктора.


Высокий монастырский чиновник поручил Ауфшнайтеру строительство ирригационного канала. От радости мы чуть не утратили дар речи! Надежда получить разрешение на постоянное проживание в Лхасе появилась вновь, и возродили ее именно монахи.


Ауфшнайтер незамедлительно приступил к исследованию местности. Я захотел помочь ему в качестве ассистента. Мы направились к месту работы в Лингхоре, где увидели неописуемую картину. Там проживали сотни, тысячи монахов. Одетые в красные одежды, они занимались делами, требовавшими уединенности. Находиться рядом было тяжко. Мы сосредоточенно трудились, не оглядываясь по сторонам, желая поскорее убраться оттуда.


Ауфшнайтеру уже через две недели удалось все подготовить к рытью канала. В наше распоряжение поступили сто пятьдесят рабочих. Мы чувствовали себя великими строителями. Однако нам еще предстояло ознакомиться с методами работы, принятыми в Тибете.


Я еще не полностью выздоровел и проводил много времени у Царонга в саду. Мне хотелось сделать его более прекрасным. Как? Однажды меня осенило: надо соорудить фонтан.


Я произвел измерения, составил проект и скоро разработал блестящий план. Царонг воспринял идею с энтузиазмом. Он выделил мне в помощь несколько слуг, и я, удобно устроившись на солнышке, руководил их работой. Под землей проложили трубы и вырыли бассейн. Царонг настоял на своем личном участии в укладке цемента. Используя опыт создания знаменитого железного моста, министр укрепил цемент арматурой. Затем мы приступили к установке на крыше дома системы, питающей фонтан водой. Закачать воду в цистерну оказалось довольно трудно: сочетая приятное с полезным, я действовал ручным насосом, тренируя мускулы.


Наконец настал торжественный момент: струя воды высотой с дом забила из моего фонтана. Все радовались, как дети. Это был единственный фонтан в Тибете, и с тех пор он стал достопримечательностью. Им любовалось множество народа во время приемов, устраиваемых Царонгом в саду.


Новые впечатления и активная деятельность почти заставили нас забыть о треволнениях. Однажды Цангми принес нам газету, весьма доброжелательно рассказывавшую о нашем путешествии через горы в Лхасу и стремлении добиться покровительства маленькой нейтральной страны. Статья могла плодотворно подействовать на общественное мнение и в определенной мере поддержать нашу петицию. Газета считалась тибетской, выходила раз в месяц и публиковалась в Калимпонге в Индии тиражом не более пятисот экземпляров. Она пользовалась популярностью в определенных кругах Лхасы, а отдельные ее экземпляры рассылались тибетологам по всему миру.


Празднества по поводу Нового года еще не завершились, хотя наиболее важные церемонии остались позади. Теперь наступила очередь атлетических соревнований, проводившихся на Паркхоре перед Цаг-Лаг-Кангом. Заядлый спортсмен, я каждый день с большим интересом наблюдал за состязаниями, начинавшимися ранним утром. Нам повезло, и мы зарезервировали места у окна на втором этаже Китайского представительства, откуда могли видеть все происходящее, спрятавшись за занавеской. Это был единственный способ обойти приказ, запрещавший находиться выше регента, восседавшего на троне за муслиновым занавесом на первом этаже Цаг-Лаг-Канга. Четыре министра кабинета наблюдали за событиями из окон.


Соревнования начались с состязания по борьбе. Я никак не мог решить, к какому ее виду ближе стиль борцов: к классическому или вольному. Здесь были свои правила. Очко засчитывалось, когда любая часть тела, кроме ступней, касалась земли. Список участников и какие-либо предварительные объявления отсутствовали. На землю стелился шерстяной мат, мужчины выходили из толпы и начинали бороться. Морозным утром одежда спортсменов состояла лишь из набедренной повязки. Рослые и мускулистые парни резко жестикулировали, прыгали друг перед другом, демонстрируя свою храбрость. Однако они совершенно не знали приемов борьбы и непременно проиграли бы любому настоящему борцу. Пары довольно быстро сменяли друг друга. Ни одна схватка толком не доводилась до победного конца. Победители не получали каких-либо особых почестей, а вместе с побежденными награждались белыми шарфами. Борцы кланялись бонпо, с благосклонной улыбкой передававшему им шарфы, а затем три раза падали ниц перед регентом и возвращались в толпу лучшими друзьями.


Затем наступил черед поднятия тяжестей. В качестве гири использовался большой и гладкий камень, переживший явно не один новогодний праздник. Требовалось поднять камень и обнести вокруг флагштока. Толпа весело смеялась, когда очередной претендент не мог оторвать сей спортивный снаряд от земли или когда он выскальзывал из рук мужчины, угрожая раздавить ему пальцы на ногах.


Внезапно вдалеке раздался топот копыт. Поднятие тяжестей закончилось, начались скачки. В густой пыли появились лошади без наездников, сами выбиравшие себе дорогу, часто прямиком через толпу, которую солдаты-монахи старались дубинками отогнать в стороны. Скачка начиналась в нескольких милях от города. К участию в ней допускались только животные, выращенные в Тибете. На тряпке, укрепленной на спине каждого коня, писалось имя его владельца. Последние очень болели за своих питомцев, но, если в забеге участвовала лошадь далай-ламы или какого-нибудь министра, она, естественно, приходила первой, о чем заботились конюхи. Скачки вызывали большое всеобщее возбуждение. Зрители и слуги хозяев лошадей дико орали, подбадривая животных. Сами же благородные хозяева старались сохранить достойный вид. Кони в бешеном темпе проносились через толпу и устремлялись к финишному столбу, установленному недалеко за городом.


Еще не улеглась пыль, поднятая копытами лошадей, когда появились первые бегуны. В забеге принимали участие все желающие, от старика до мальчишки. Ох и выглядели они – запыхавшиеся, с искаженными от напряжения лицами и сбитыми в кровь ногами! Сразу стало ясно: эти люди не тренировались вообще никогда. Многие падали в изнеможении задолго до конца пятимильной дистанции, не получив за свои усилия ничего, кроме смеха зрителей.


Последние бегуны еще хромали к финишу, а уже началось следующее состязание: скачки с жокеями в исторических костюмах. Всадников встречали криками энтузиазма, а они старались выбить плетьми последние силы из жеребцов. Толпа замахала руками и закричала, когда одна лошадь споткнулась и наездник вверх тормашками полетел в ряды зрителей.


Скачки были последним спортивным соревнованием, после которого победители вышли к толпе, держа в руках квадратные доски с номерами занятых мест. В двух состязаниях участвовало примерно по сотне бегунов и жокеев. Судьи наградили их белыми или цветными шарфами, а зрители – бурными аплодисментами.


В завершение празднеств на огромном поле за пределами Лхасы проходили показательные выступления. Мы поспешили за толпой. Нам повезло: один из знатных людей пригласил нас в свою палатку. Из этих праздничных палаток открывался прекрасный вид. Они ставились рядами, и каждая украшалась в соответствии с положением ее владельца: шелком, парчой, великолепными орнаментами. Вокруг пестрели богатые одежды знати. Гражданские чиновники четвертого ранга и выше щеголяли в блестящих желтых шелковых нарядах и больших плоских шапках, отороченных мехом.


Женщины же устроили настоящий парад драгоценностей и бижутерии. Мужчины также участвовали в нем. Азиатская любовь к побрякушкам заставляла тибетцев устанавливать контакты со многими зарубежными странами. Так, искусственный жемчуг доставляли из Японии, бирюзу – из Персии через Бомбей, кораллы – из Италии, а янтарь – из Берлина и Кенигсберга. Мне часто приходилось потом писать для богачей письма в разные части света с просьбой прислать ту или иную безделушку. Напыщенность и антураж в Тибете крайне ценились: простые люди обожали любоваться роскошным облачением знатных персон.


Большие празднества – это прекрасная возможность показать себя во всем блеске. Элита прекрасно сознавала свой долг перед народом и устраивала хорошее шоу. В последний день праздника четыре министра кабинета обменивали дорогостоящие головные уборы на отделанные красным шапки слуг, демонстрируя равенство с народом. Энтузиазму и восхищению публики не было границ.


Показательные выступления всадников пользовались наибольшей популярностью. В них чувствовался отголосок великих военных парадов прошлого, когда феодалы время от времени устраивали смотры своим войскам, а те демонстрировали готовность к войне. Многие черты нынешних игр напоминали о прежней воинственности Тибета, о временах монгольского влияния на страну. Тогда прекрасная джигитовка считалась нормой.


Нам представилась возможность насладиться чудесными выступлениями тибетских наездников. Каждая знатная семья выставляла определенное количество участников боевой игры, отобранных с особенной тщательностью, чтобы команда пришла к финалу с лучшими показателями. Спортсмены демонстрировали свое мастерство в стрельбе и верховой езде. Когда я увидел, что они делали, то просто не поверил своим глазам! Стоя в седлах скачущих галопом лошадей, парни попадали из фитильного ружья в подвешенную цель размером с бычий глаз. Скача к следующей цели, находившейся в двадцати ярдах от первой, они меняли мушкеты на луки и стрелы. Поражение лучником мишени зрители встречали криками одобрения. Способность тибетцев к быстрой смене видов оружия просто поражала.


Во время празднеств тибетское правительство проявляло истинное гостеприимство даже к иностранцам. Великолепные почетные палатки воздвигались для всех иностранных представительств, а слуги и офицеры связи следили за тем, чтобы гости ни в чем не нуждались.


На спортивном поле я заметил необычно большое количество китайцев. Тибетцы отличались от них менее раскосыми глазами, более приятными, открытыми лицами и розовощекостью. Китайцы не носили богатых костюмов прошлого, предпочитая европейскую одежду. Многие ходили в очках, демонстрируя тем самым свою прогрессивность. Большинство китайцев в Лхасе занимались торговлей, выгодно контактируя с родиной. Им нравилось жить в Тибете, и вот почему: здесь китайцам не запрещалось курить опиум. Если же какой-нибудь тибетец следовал их примеру, его наказывали. Угрозы превращения наркомании в национальную катастрофу не существовало: местные власти бдительно стояли на страхе. Они считали и табакокурение злом. Хотя в Лхасе продавались любые сигареты, курить в служебных помещениях, на улицах и во время массовых церемоний не разрешалось. Когда при праздновании года Очищающего Огня власть перешла к монахам, они запретили даже торговлю сигаретами.


Поэтому тибетцы предпочитали нюхать стимуляторы. Знать и монахи придумывали собственные рецепты возбуждающих смесей. Каждый гордился самостоятельно изготовленным препаратом, и, когда встречались два тибетца, они прежде всего обменивались щепотками зелья. Табакерки также являлись предметом гордости. Их делали из всевозможных материалов, от рогов яка до нефрита. Закоренелый нюхальщик обычно насыпал на ноготь большого пальца дозу порошка, вдыхал его и затем клубами выпускал изо рта, никогда при этом не чихая. Если кто-нибудь из находившихся рядом и начинал безудержно чихать, то только я, а окружающие имели возможность от души посмеяться.


В Лхасе встречались и непальцы, богато одетые, стройные, весьма состоятельные люди. По древнему закону они освобождались от налогов и вовсю пользовались этим. Дела на Паркхоре шли у них отлично: непальцы буквально кожей чувствовали хорошую сделку. Большинство из них оставляли свои семьи дома и иногда навещали их. Китайцы же чаще женились на тибетских женщинах, среди которых считались идеальными мужьями.


Во время официальных празднеств непальцы блеском своих одежд превосходили даже знатных тибетцев, а красные туники их телохранителей – гурков – виднелись издалека. Гурки пользовались особой репутацией в Лхасе и единственные отваживались нарушать запрет на рыбную ловлю. Когда правительство узнавало об этом, то требовало строгого наказания виновных. Но среди заказчиков рыбы, как правило, обнаруживались более высокопоставленные лица, чем простые солдаты: ведь даже представители тибетской знати не отказывались от рыбного блюда, если могли его заполучить. В итоге страдал только сам рыбак: он получал грозное предупреждение и приговаривал-, ся к нескольким ударам кнута, однако наносились они совершенно безболезненно.


Никто в Лхасе, кроме гурков, не ловил рыбу. Во всем Тибете только в одном месте разрешалась рыбалка: там, где река Цангпо протекала по пустынной местности и не было возможности выращивать урожай или пасти животных, а единственной пищей являлась рыба. К жителям этого района относились с пренебрежением, как к мясникам или кузнецам.


Значительную часть населения Лхасы составляли мусульмане. У них имелась мечеть и полная свобода отправлять религиозные культы. Одна из замечательных черт тибетского народа – его полная терпимость к представителям других религий. Монашеская теократия никогда не старалась обратить их в свою веру. Большинство мусульман – пришельцы из Индии, смешавшиеся с тибетцами. Сперва они в религиозном рвении требовали от своих тибетских жен принять ислам, но тут вмешалось правительство, выпустив указ, по которому местные женщины могли выходить замуж за мусульман только при условии сохранения собственной веры. На спортивных соревнованиях встречались все группы населения страны: ладакхи, бутанцы, монголы, сиккимцы, казахи и выходцы из местных племен. Среди них были и хьюи-хьюиз – китайские мусульмане из провинции Куку-Нор. Им принадлежали скотобойни, расположенные в особом квартале за пределами Лингхора. Буддисты осуждали их за умерщвление животных, однако разрешали иметь свое место для молитв.


После завершения праздника знать и другие важные персоны возвращались в город в составе красочной процессии. Простолюдины, выстроившись вдоль улиц, наслаждались блистательным зрелищем. Они получали свою долю впечатлений и надолго сохраняли в памяти пышные церемонии, на которых им являлся сам Бог-Король. И опять начиналась повседневная жизнь. Вновь открывались магазины, заключались различные сделки. На улицах появлялись игроки в кости, а также собаки, убегавшие на время торжеств на задворки Лингхора.


Мы продолжали безмятежную жизнь. Приближалось лето. Радикулит меня почти не мучил. О решении изгнать нас, казалось, забыли. Английский доктор регулярно посещал меня, и в погожие дни я уже мог работать в саду. А работы хватало. Когда знатные люди узнали, что я автор фонтана и некоторых других преобразований в саду Царонга, они стали чередой приходить ко мне с просьбой построить для них то же самое.


Ауфшнайтер занимался строительством канала. С утра до вечера он работал, прерываясь только в праздники. Нам повезло, что его наняли монахи. Хотя знать и играла важную роль в управлении страной, последнее слово всегда оставалось за небольшой группой попов. И когда меня однажды позвали в сад Цедрунга, я испытал большую радость.


Монахи этой организации были официальными лицами и образовывали что-то вроде ордена. Воспитанные в духе верности своему сообществу, они имели больше власти, чем гражданские чиновники, и составляли непосредственное окружение далай-ламы. Все личные слуги молодого Бога-Короля являлись выходцами из ордена, а горничные, учителя и телохранители – высокопоставленными монахами Цедрунга. Более того, далай-лама посещал их собрания, проводившиеся ежедневно для обсуждения проблем Цедрунга. Верхушка ордена получила хорошее образование. Их школа располагалась в восточном крыле Поталы, где по традиции учителями работали выходцы из знаменитого монастыря Мондролин-га, специализирующегося на тибетской каллиграфии и грамматике. В школу принимали каждого, но вступить в орден было очень трудно. По пришедшему из глубины веков правилу число членов Цедрунга не превышало 175.


Когда студент достигал восемнадцатилетия и успешно сдавал экзамены, он присоединялся к ордену только при наличии мощной поддержки. Начав с нижней ступени, достаточно способный монах мог дойти до третьего класса иерархической лестницы. Кроме обычных красных одежд, монахи Цедрунга носили украшения, соответствующие их положению. Большинство студентов Цедрунга происходили из народа, составляя противовес влиятельным наследникам знатных родов. В Тибете в каждом правительственном учреждении на одного чиновника приходилось по крайней мере по одному монаху. Такая система двойного контроля считалась гарантией против диктатуры, одной из постоянных опасностей феодализма.


За мной послал главный казначей и предложил переделать сад Цедрунга. У меня появился огром-ный шанс: некоторые изменения планировалось также в саду далай-ламы, и, если б моя первая работа понравилась, меня могли привлечь ко второму проекту. Я с энтузиазмом принялся за труд. В мое распоряжение выделили несколько человек, и вскоре дело пошло. Теперь у меня не осталось времени на уроки английского и математики, которые я давал некоторым молодым знатным людям.


И вдруг, когда я только почувствовал твердую почву под ногами благодаря мощной поддержке монахов, судьба нанесла нам новый удар. Однажды утром нас посетил господин Кийбуб, высокопоставленный чиновник министерства иностранных дел и последний из четырех тибетцев, обучавшихся в Ругби много лет назад. Явно удрученный своей миссией, он после многочисленных извинений и выражений сожаления сообщил: английский доктор находит меня вполне способным к путешествию, и правительство требует нашего незамедлительного отъезда. В подтверждение он показал заключение, где говорилось: несмотря на неполное выздоровление, я в состоянии путешествовать без риска для жизни.


Для нас с Ауфшнайтером это был неожиданный и сокрушительный удар. Собравшись с духом, мы постарались в уважительной форме изложить свой взгляд на вещи. Моя болезнь могла обостриться в любой момент, и что мне делать, если посередине изнурительной дороги я вдруг окажусь не в состоянии ступить дальше и шага? Более того, в Индии недавно начался жаркий сезон. Никто, достаточно долго дышавший высокогорным воздухом Тибета, не сможет перенести столь резкую перемену климата без ущерба для здоровья. И еще: высокие чиновники поручили нам выполнять ответственную работу. Неужели бросить ее? Мы пообещали направить в правительство еще одну петицию.


После этого дня нам никто никогда не сказал и слова об изгнании, хотя еще некоторое время нас не отпускало постоянное напряжение.


Между тем мы уже чувствовали себя в Лхасе совсем как дома, и люди к нам привыкли. Любопытствующие нас больше не посещали, только друзья. Британское представительство, похоже, убедилось: мы не представляем никакой опасности. Хотя Дели настаивал на нашей выдаче, скорейшего решения вопроса никто не добивался. А власти Тибета уже смирились с нашим присутствием.


Теперь мы получали достаточно денег и не зависели от гостеприимства Царонга, а в ходе работы обзавелись множеством друзей. Время бежало незаметно. Единственное, чего нам недоставало, – это письма из дома. Уже два года мы не имели оттуда никаких новостей, успокаивая себя тем, что наша жизнь вполне сносная и есть много причин радоваться. У нас была хорошая крыша над головой, и больше не приходилось бороться за выживание. Мы не скучали по атрибутам западной цивилизации. Европа со всей своей суетой осталась где-то далеко. Часто, слушая по радио печальные новости из нашей страны, мы грустно качали головами. Но никакого повода для возвращения домой не находили.


Глава 10. ЖИЗНЬ В ЛХАСЕ


Все мои прошлые впечатления затмил первый официальный прием в доме родителей далай-ламы. Я оказался на нем случайно: работал в саду и намеревался посадить еще кое-какие растения, когда Святая Мать послала за мной, попросив оставить дела и присоединиться к гостям. В некотором смущении я вошел в приемный зал, где собрались блистательные персоны. Там находились около тридцати знатных особ в лучших одеждах. Атмосфера дышала роскошью. Прием давался в честь рождения младшего сына хозяйки, появившегося на свет три дня назад. В замешательстве я пробормотал поздравления и принес в подарок белый шарф, едва сумев одолжить его. Святая Мать благосклонно улыбалась. Приятно было видеть, как она, свободно двигаясь по комнате, занимала гостей. В Тибете женщины не поднимали особого шума по поводу рождения ребенка. Врачей не приглашали, сами помогали друг другу. Каждая тибетка гордилась, имея много здоровых детей. Мать их выхаживала и иногда кормила грудью до трех или четырех лет.


Когда ребенок появлялся в знатной семье, ему тут же приставляли няньку, не отходившую от него круглые сутки. Рождение отпрыска отмечалось пышной церемонией, ничем не похожей на наше крещение, без всяких крестных родителей. Выбирая ребенку имя (или имена, каждому малышу давалось несколько), родители консультировались у ламы, решавшего после изучения всех астрологических аспектов, как назвать дитя. Если впоследствии ребенок страдал от серьезного заболевания, ему обычно присваивали новые имена. Один из моих взрослых друзей однажды сменил имя после заболевания дизентерией, что постоянно сбивало меня с толку.


На торжествах по поводу рождения младшего брата далай-ламы нам устроили лукуллов пир, усадив по ранжиру на подушки перед маленькими столами. Два часа подряд слуги подавали блюдо за блюдом – я их насчитал сорок, но сбился. Чтобы съесть такой обед, нужна специальная подготовка. Перечислить все предложенные нам деликатесы мне не под силу, но помню: среди них были благоуханные индийские кушанья, а под конец подали суп с макаронами. В качестве напитков, кроме прочего, нам предложили пиво, виски и портвейн. Под конец торжества многие гости опьянели, но это не осуждалось в Тибете, ибо способствовало общему


веселью.


Публика разошлась вскоре после банкета. На улице ждали хозяйские лошади и слуги, чтобы развезти гостей по домам. Со всех сторон сыпались приглашения на другие вечеринки, и я напрягал слух, определял, какие предложения делались всерьез, а какие – просто из вежливости.


Меня и Ауфшнайтера часто приглашали в дом Святой Матери, и вскоре я наладил сердечные, дружеские отношения с Лобсангом Самтеном. Молодой человек только начинал карьеру монаха. Как перед братом далай-ламы, перед ним открывались блестящие перспективы. Однажды ему пришлось играть роль посредника между Богом-Королем и правительством. Бремя высокого положения уже начинало довлеть над Лобсангом. Он не мог просто так выбирать себе знакомых. Что бы он ни делал и куда бы ни шел, люди сразу же пытались как-то истолковать его поступки. Когда однажды он посетил одного высокого чиновника, в комнате воцарилась тишина, и все, включая министров кабинета, поднялись со своих мест в знак уважения к брату далай-ламы. Другому подобные почести вскружили бы голову, но Лобсанг Самтен всегда оставался скромным человеком.


Он часто беседовал со мной о своем младшем брате, жившем затворником в Потале. Я поинтересовался, почему на приемах гости прятались при появлении на плоской крыше дворца фигуры далай-ламы. Лобсанг дал мне довольно трогательный ответ. Молодой Бог-Король с помощью нескольких прекрасных телескопов и полевых биноклей любил наблюдать за жизнью подданных в Лхасе. Для него Потала был золотой клеткой. Долгими часами в течение дня он молился и читал учебники в темных комнатах дворца. Мальчик имел мало свободного времени и почти не развлекался. Почувствовав во время веселой вечеринки на себе его взгляд, гости старались поскорее скрыться из виду, не желая омрачать печалью сердце молодого правителя, лишенного подобных радостей. Лобсанг Самтен – единственный друг и доверенное лицо брата – мог навещать его в любое время, являясь связующим звеном между ним и внешним миром, всегда рассказывая далай-ламе о происходившем вокруг. От Лобсанга я узнал: Бог-Король весьма интересовался нашей деятельностью и через свой телескоп часто наблюдал за моей работой. А еще он с нетерпением ждал переезда в летнюю резиденцию в Норбулингка. Погода стояла прекрасная, и мальчику хотелось поскорее вырваться из Поталы на свежий воздух.


Сезон песчаных бурь окончился. Цвели абрикосовые деревья. На окрестных горных вершинах остатки снежного покрова ослепительно блистали в лучах теплого солнца, напоминая мне об очаровании весны в горах моей родины. Однажды официально объявили о начале лета и разрешили носить летние одежды: менять меха на легкие наряды по собственному желанию запрещалось, для этого ежегодно после изучения многочисленных примет назначался специальный день. Резкое потепление или неожиданные снегопады не имели никакого значения: с определенного дня предписывалось носить только определенные костюмы. Так же происходило осенью, и я постоянно слышал жалобы: люди либо парились, либо мерзли.


Смену одежды у знати сопровождала церемония, длившаяся несколько часов: слуги на спинах приносили большие тюки с летним платьем хозяев. Монахам было легче: они просто надевали вместо обрамленных мехом шапок схожие с тарелками головные уборы из папье-маше.


Однако существовал еще один повод для смены костюма: это когда весь официальный мир сопровождал далай-ламу в Летний сад красочной процессией. Мы с Ауфшнайтером ждали ее, надеясь поближе разглядеть Живого Будду.


В великолепный погожий день жители Лхасы почти в полном составе двинулись через Западные Ворота в двухмильное шествие от Поталы к дворцу Норбулингка. Трудно было найти свободное место в этой огромной толпе.


Я очень жалел об отсутствии у меня кинокамеры с цветной пленкой, чтобы запечатлеть красочное зрелище. Первый день лета радовал всех, и я тоже радовался за мальчика, переезжавшего из сумрачной тюрьмы в живописный летний сад. Далай-ламе в жизни слишком мало приходилось видеть солнечного света.


Великолепный и впечатляющий снаружи, изнутри дворец Потала напоминал каземат. Вероятно, каждый Бог-Король стремился поскорее вырваться оттуда в летнюю резиденцию Норбулингка, заложенную во времена седьмого далай-ламы, а законченную лишь при тринадцатом.


Последний монарх был великим реформатором и человеком современных взглядов. Он ввез в страну для собственного пользования три автомобиля. Их разобрали по частям на границе и на спинах кули и яков доставили в столицу, где индус-механик собрал их снова. Потом он стал шофером его величества и позже часто с грустью рассказывал мне о стоявших теперь в гараже двух «остинах» и «додже». Когда-то они поражали весь Тибет, а теперь скорбели по умершему хозяину и ржавели в почетном одиночестве. История о том, как тринадцатый далай-лама на этих автомобилях сбегал из своей зимней тюрьмы, до сих пор вызывала смех. Осенью Живой Будда торжественно возвращался в Поталу, но, едва толпа расходилась, садился в одну из машин и спешил обратно в Норбулингка.


…Послышались звуки труб. Процессия приближалась. Шум толпы затих, воцарилось молчание. Показалась колонна, возглавляемая монахами-слугами. Они несли личные вещи Бога-Короля, увязанные в тюки, завернутые в шелковую ткань желтого цвета – цвета реформированной ламаистской церкви, Желтой церкви. По преданию, именно этот цвет избрали ее символом, и вот почему.


Цонг Капа, великий реформатор буддизма в Тибете, в день своего вхождения в монастырь Сакья замыслил целый ряд нововведений. Толчком к ним послужило следующее. Когда наступил черед Цонга облачаться в особый костюм, красные шапки закончились. Чтобы Капа не оставался с непокрытой головой, кто-то схватил первую попавшуюся под руку шапку – желтую – и надел на него. Он уже никогда с ней не расставался. Желтый стал официальным цветом реформированной церкви. Далай-лама всегда носил желтую шелковую шапку на приемах и церемониях, и предметы, непосредственно его окружавшие, были желтыми. Только он обладал привилегией использовать желтый цвет.


Вскоре мы увидели любимых птиц Бога-Короля, которых несли в клетках. Время от времени попугай произносил слова приветствия на тибетском; правоверная толпа встречала их вожделенными вздохами, как личные послания своего бога. Немного погодя появились монахи с флагами, украшенными надписями. Затем верхом на лошадях выехали красочно разодетые музыканты, извлекавшие из старинных инструментов забавные ноющие звуки. За ними, тоже верхом, выстроившись по ранжиру, двигалась целая армия монахов из Цедрунга. Следом конюхи вели любимых лошадей далай-ламы в великолепной сбруе: поводья желтого цвета, а седла из чистого золота.


Потом настала очередь группы вельмож и старших членов семьи Бога-Короля. Каждый монах имел ранг не ниже настоятеля монастыря. Им единственным, кроме родителей, братьев и сестер, дозволялось говорить с далай-ламой. С обеих сторон шествие отсекали от толпы ряды специально подобранных телохранителей, весьма рослых и сильных. Мне рассказали, что все они выше шести футов и шести дюймов, а один даже в восемь футов. Поддетые под одежду войлочные наплечники придавали парням еще более грозный вид. В руках они несли длинные кнуты и басистыми голосами приказывали публике освободить проход, сиять шапки. Это явно являлось частью церемонии, поскольку народ и так молча стоял вдоль дороги, склонив обнаженные головы и скрестив руки.


Затем мы увидели главнокомандующего армией, салютовавшего всем своей саблей. По сравнению с шелковыми нарядами знати генеральская униформа цвета хаки выглядела довольно скромно. Однако, поскольку он был волен самостоятельно выбирать себе украшения, его кокарда и эполеты сверкали чистым золотом. На голове военного красовался пробковый шлем от солнца.


И вот наконец появился сияющий на солнце желтый шелковый паланкин Живого Будды. Его несли тридцать шесть носильщиков в зеленых шелковых мантиях и красных, похожих на Тарелки, шапках. Монах держал над паланкином огромный, переливающийся солнцезащитный веер из перьев павлина. Глаз радовался смотреть на это! Нам вспоминались давно забытые сцены из сказок о Ближнем Востоке.


Все вокруг подобострастно опустили головы. Никто не решался поднять взгляд. Наверное, мы с Ауфшнайтером весьма выделялись в толпе, так как стояли лишь слегка склонившись. Нам очень хотелось увидеть далай-ламу. А вот и он! Далай-лама, улыбаясь, слегка кивнул со своего кедрового кресла. Правильные черты лица мальчика излучали обаяние и благородство, однако улыбался он чисто по-детски. Мы догадались: ему тоже было любопытно взглянуть на нас.


Главная часть процессии миновала. Настала очередь гражданских чиновников. Четыре министра кабинета ехали на прекрасных лошадях – по двое с каждой стороны от властителя. За ними уже меньшее число носильщиков несли еще одно красивое кресло, на котором восседал регент, Тагтра Джел-цаб Римпоче, прозванный Каменным Тигром. Семидесятитрехлетний правитель сурово смотрел перед собой, даже не улыбаясь в знак приветствия. Похоже, он не замечал никого вокруг. Строго и жестоко выполнявший свои функции, регент имел много друзей и врагов.


Далее ехали представители трех столпов государства, настоятели монастырей Сера, Дребунг и Гарден. Затем в порядке старшинства следовали группы знати в костюмах, соответствующих их общественному положению. Низшие сословия носили смешные маленькие шапочки, едва прикрывавшие затылок и державшиеся на ленточках, завязанных под подбородком.


Поглощенный зрелищем, я неожиданно вздрогнул, услышав знакомую музыку. Да, звучал именно он – британский гимн! Посередине дороги располагался оркестр телохранителей, и, когда с ним поравнялся королевский паланкин, в честь Бога-Короля грянуло «Боже, храни королеву». Мне приходилось слышать и лучшее исполнение, но сейчас я был просто потрясен. Позже я узнал: дирижер проходил подготовку в индийской армии, заметил, что эта мелодия является важной частью всех церемоний, и запомнил ее. На музыку положили тибетские слова, но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь их пел. Медные инструменты закончили гимн довольно успешно, взяв лишь нескольких фальшивых нот под влиянием разреженного воздуха, а затем трубы полицейского оркестра заиграли шотландские мотивы.


Процессия скрылась за воротами Летнего дворца. Люди разошлись. Потные в своих овчинных шубах кочевники собрали юрты и отправились восвояси в высокогорья Чангтанга. Как ни один тибетец не захотел бы совершать паломничество в Индию в жаркий период, так и ни один кочевник без крайней нужны не приехал бы в Лхасу в теплую погоду. Столица находилась на высоте 12 000 футов над уровнем моря, и кочевники, жившие на высоте 15 000 футов, здесь слишком перегревались.


Мы направились домой, потрясенные увиденным. Трудно было представить лучшее изображение властной пирамиды Тибета, чем наблюдавшаяся нами процессия. Отметили мы и одну ее особенность: монахи шли впереди остальных.


В основе структуры государства лежала религия. Паломники из самых отдаленных мест Чангтанга, преодолевая огромные трудности, раз в год приходили в Лхасу лицезреть восхитительное действо, символизировавшее их веру, и затем возвращались назад, к трудному и одинокому существованию, лелея в душе воспоминания. Повседневная жизнь тибетцев строилась на вере. Они постоянно нашептывали религиозные тексты, молитвенные колеса вращались безостановочно, молитвенные флаги развевались на крышах домов и вершинах горных перевалов. Дождь, ветер и любые другие явления природы считались выражением воли всеведущих богов, чей гнев отражался в штормах, а благосклонность – в плодородии земли. Жизнь людей регулировалась божественным провидением, которое интерпретировали ламы. Перед тем как что-нибудь предпринять, следовало изучить предзнаменования. Богов надлежало постоянно и настойчиво просить о милости, умиротворять, благодарить. Повсюду горели молитвенные лампы – в знатном доме и юрте кочевника. Вера всех уравнивала. Земное существование в Тибете мало ценилось, а смерть не вызывала страха. Люди верили в возрождение и надеялись в следующей жизни встать на более высокую общественную ступень, заслуженную их праведным поведением в жизни нынешней. Церковь являлась наивысшим судом. Самого простого монаха уважали и величали «кушо», как знатного человека. В каждой семье по крайней мере один сын отдавался в услужение Богу, дабы продемонстрировать верность церкви и обеспечить юноше хорошее начало жизненного пути.


Я не встретил в Тибете пи одного человека, усомнившегося бы в верности учения Будды. Правда, существовало множество сект, но они различались только внешне. Религиозность, излучаемая каждым тибетцем, впечатляла. После некоторого срока пребывания в стране я не мог бездумно убить муху и никогда в присутствии аборигена не позволял себе раздавить досаждавшее мне насекомое. Поведение же местных жителей в таких случаях поистине трогательно. Если во время пикника муравей забирался кому-нибудь на одежду, его осторожно снимали и возвращали на землю. Если муха падала в чай, всеми способами ее старались спасти: она могла оказаться реинкарнацией умершей бабушки. Зимой люди разбивали лед в прудах, не давая рыбам погибнуть от мороза; летом же, если пруд высыхал, их сажали в баки или кастрюли перед тем, как вернуть обратно в водоем. Тем самым спасатели облагораживали свои души. Чем больше жизней человеку удавалось спасти, тем счастливее он себя чувствовал.


Никогда не забуду случай, произошедший с моим другом Вангдулой. Однажды мы направились в единственный китайский ресторан, где увидели гуся, бегавшего по двору. По всей видимости, он готовился отправиться на плиту. Вангдула тут же достал крупную банкноту, купил гуся у хозяина ресторана и приказал слуге забрать птицу. На протяжении нескольких последующих лет я наблюдал за этим гусем, разгуливавшим возле дома Вандгулы.


Типичным примером подобного отношения к живым существам стал указ, изданный для строителей, работавших по всей стране. Это произошло в период, когда молодой далай-лама три года проводил в медитации. В указе говорилось, что во время строительных работ могут пострадать черви и другие насекомые, чего следует тщательным образом избегать. Позже, когда я сам принимал участие в земляных работах, мне приходилось видеть, как кули при рытье земли вынимали из каждой лопаты все живое.


Из этого принципа вытекало отсутствие в Тибете смертной казни. Убийство считалось самым страшным преступлением, но убийцу наказывали только плетьми и заковывали его колени в железные колодки. Часто в результате такого наказания преступник умирал в страшной агонии, зато не нарушались религиозные постулаты. Приговоренные к пожизненному ношению цепей либо заключались в государственную тюрьму Шо, либо направлялись под надзор районного губернатора. Их судьба складывалась лучше, чем у узников тюрьмы: тем дозволялось покидать свои камеры только в дни рождения или смерти Будды, когда они, прикованные цепями к другим узникам, могли просить милостыню в Лингхоре.


Воры и другие мелкие уголовники наказывались кнутом. Табличка с описанием преступления вешалась на шею осужденному, и ему приходилось стоять в течение нескольких дней у позорного столба. И опять же добрые люди приносили ему еду и питье. Когда полиция ловила бандитов и грабителей с большой дороги, им обычно отсекали кисть или стопу. Я с ужасом наблюдал, как потом стерилизовали нанесенные раны: обрубок конечности опускали в кипящее масло и держали там. Но даже подобные ужасы не могли сдержать нарушителей закона. Один губернатор рассказывал мне о разбойниках, демонстративно протягивавших свои руки для отсечения, а через несколько недель снова бравшихся за прежнее.


Наказания за политические преступления тоже не отличались мягкостью. В народе ходили рассказы о монахах Тенджэлинга, сорок лет назад намеревавшихся сговориться с Китаем. Их монастырь власти разрушили, а имена стерли из памяти.


В Тибете фактически отсутствовала централизованная система судопроизводства. Расследование дела поручалась двум или трем знатным людям. Но к сожалению, коррупция процветала и среди элиты: лишь немногие аристократы славились неподкупностью. Другие рассматривали взятки как неотъемлемый недостаток феодальной системы.


Если осужденный считал приговор несправедливым, ему дозволялось обратиться к далай-ламе. Отменял тот приговор – осужденному все прощалось, не отменял – наказание удваивалось.


В Лхасе мэр города постоянно выполнял обязанности судьи, кроме двадцати одного дня после Нового года, когда вся полнота власти переходила к монахам. У мэра имелись два помощника, очень занятых человека: кроме паломников, город посещало достаточное количество темных личностей.


После переезда далай-ламы в летнюю резиденцию установилась очень теплая, но вполне приятная погода. В этот период температура днем никогда не превышала восьмидесяти пяти градусов по Фаренгейту, а ночью становилось достаточно прохладно. Влажность падала, дождь шел редко, и все начинали мечтать о нем. Вокруг Лхасы располагалась несколько источников, но они пересыхали почти каждый год. Когда такое случалось, людям приходилось ходить к реке Кийчу, чистые и холодные воды которой питали ледники. Правительство приказывало каждому гражданину поливать улицы Лхасы до тех пор, пока приказ не отменят. Город разом брался за дело, жители ведрами и кастрюлями несли воду в город. Знать посылала к реке слуг, но, когда те возвращались, аристократы сами поливали и улицы, и своих соседей, ибо регулярно проводился водный карнавал. В нем участвовали все, независимо от ранга или положения. Потоки воды обрушивались из окон и с крыш на головы прохожих. Но если кто-нибудь, промокнув до нитки, обижался, это считалось дурным тоном. Особую радость карнавал доставлял детям. Я же, высокий и заметный, всегда оказывался мокрым до нитки: каждый считал «немецкую каланчу» отличной мишенью.


Когда на улицах разыгрывалось водное сражение, оракула Гандонга, самого знаменитого предсказателя дождя в Тибете, приглашали в сад далай-ламы. Там собирались самые высокопоставленные чиновники правительства, и церемонию возглавлял лично Бог-Король. Монах, повелитель дождя, впадал в транс, его конечности конвульсивно подергивались, и он произносил странные звуки. Тут один из монастырских чиновников просил оракула вызвать дождь и таким образом спасти урожай. Движения оракула становились все более конвульсивными, он выкрикивал какие-то неясные слова. Клерк записывал их и передавал министрам кабинета. Тело медиума, потерявшее божественность и осевшее на землю, уносили прочь.


После этого представления все в Лхасе с нетерпением ждали дождя. Вы можете не верить в чудеса или искать им какое-нибудь логическое объяснение, но факт есть факт: вскоре после колдовства Гандонга начинался дождь. Тибетцы-то не сомневались: в тело находящегося в трансе медиума входит ангел-хранитель и слышит молитвы и просьбы людей.


Я же попытался найти более научное обоснование происходившему и предположил следующее: интенсивный полив улиц может вызывать обильные испарения, выпадающие впоследствии дождем. Или всему виной муссонные дожди на высокогорьях Тибета.


Позже Британское представительство создало метеорологическую станцию, где проводились измерения осадков. Среднегодовая цифра составила примерно четырнадцать дюймов, и дожди выпадали главным образом в определенный сезон. Потом Ауфшнайтер установил водомер на реке Кийчу и регистрировал первый подъем уровня воды примерно в один и тот же день каждый год. Пожелай тогда мой товарищ, он стал бы весьма преуспевающим оракулом.


В давние времена ливни в Лхасе были гораздо интенсивнее. Тогда в округе произрастали густые леса, делавшие погоду более влажной и прохладной. Вырубка лесов на протяжении столетий принесла свои плоды и здесь, и в провинциях. Сама же Лхаса с ее лугами и рощами ив и тополей выглядела словно оазис в пустынной долине Кийчу.


В Лхасе нас постоянно приглашали в гости и часто консультировались с нами. Таким образом, мы имели возможность подробно познакомиться с жизнью города, узнать особенности общественного управления им, а также изучить лхасцев: их семейную жизнь, различные точки зрения на те или иные вопросы, привычки и нравственные устои обитателей столицы. Каждый день мы открывали для себя секреты тибетцев, но, естественно, не все. И наше положение явно изменилось. Мы больше не были посторонними. Мы стали горожанами.


Начался купальный сезон. Молодые и старые, великие и простые собирались в садах у реки и наслаждались, плавая на мелководье. Умные люди разбивали собственные палатки и организовывали веселые пирушки. Многие девушки, обучавшиеся в Индии, гордо демонстрировали купальные костюмы. В перерывах между купанием люди устраивали пикники и играли в кости, а к вечеру каждая компания зажигала благовония на берегу в благодарность богам за такой хороший день.


Я пользовался славой хорошего пловца. Тибетцы слабо разбирались в плавании: слишком холодная вода мешала обучению. Если ты можешь держаться на воде, значит, ты можешь плавать, считали они. Теперь у них появился специалист. Меня часто приглашали продемонстрировать свое умение, однако этому препятствовали радикулит и все та же низкая температура воды, обычно не превышавшая 50 градусов по Фаренгейту. Иногда, но не часто я нырял в реку, чтобы порадовать друзей. Порой мое присутствие оказывалось довольно полезным. Мне удалось спасти троих утопающих: в реке имелось несколько опасных мест с водоворотами и подводными течениями.


Однажды я стал гостем министра иностранных дел Сурканга и его семьи, разбившей палатку на берегу. Сын министра Джигми (что означает «Дредноут») приехал на каникулы из индийской школы, где его более или менее научили плавать. Я находился в воде, когда вдруг услышал крики. Люди на берегу размахивали руками, показывая на реку. Быстро подплыв к берегу и подбежав к палатке, я увидел: Джигми затягивает в водоворот. Я тут же бросился в воду и тоже попал в водоворот, но, будучи хорошим пловцом, сумел схватить потерявшего сознание парня и вытащить его. В прошлом инструктор, я знал, как сделать искусственное дыхание, и вскоре мальчишка пришел в себя, к великой радости отца, который, утирая слезы, осыпал меня благодарностями. Я спас чью-то жизнь, а это считалось великой заслугой.


В результате у меня сложились близкие отношения с семьей Сурканга, и мне выдалась возможность узнать вариант супружества, даже для Тибета нетипичный.


Министр разошелся со своей первой женой. Вторая, мать Джигми, умерла. Теперь же Сур-канг делил молодую жену со знатным человеком более низкого ранга. По брачному контракту Джигми считался третьим ее мужем, так как отец не хотел оставлять все свое состояние вдове. Аналогичные сложности наблюдались во многих семьях. Однажды я столкнулся с тем, что мать приходилась двоюродной сестрой собственной дочери. В Тибете существовала как полигамия, так полиандрия, но большинство населения придерживалось моногамии.


Если мужчина имел несколько жен, его отношения с ними отличались от принятых в мусульманском гареме. Обычной практикой считалось, когда мужчина женился на нескольких дочерях в доме, где нет сына или наследника. Это позволяло сохранить наследство семьи как единое целое., Наш хозяин Царонг был женат на трех сестрах и получил разрешение далай-ламы взять фамилию их семьи.


Несмотря на необычность отношений, создаваемых подобными союзами, разводы в Тибете случались не чаще, чем в Европе: люди умели сдерживать эмоции. Если несколько братьев делили одну жену, главой дома считался старший, остальные же пользовались своим правом только тогда, когда он отсутствовал или развлекался на стороне. Но никто не оставался обделенным, поскольку в округе хватало женщин: многие мужчины жили затворниками в монастырях. В каждой деревне стоял храм. Незаконные дети лишались права наследования, и вся собственность отходила детям законной жены. Поэтому не имело значения, кто из братьев являлся отцом ребенка: главное, собственность оставалась в семье.


Тибет не знал трудностей, связанных с перенаселением. В течение веков численность его жителей оставалась примерно на одном уровне. Кроме полигамии и монастырского обета безбрачия, этому также способствовала детская смертность. Я подсчитал: средняя продолжительность жизни в Тибете составляла примерно тридцать лет. Большое число детей умирали. А из множества чиновников лишь один дожил до семидесяти лет.


В ряде книг о Тибете говорится, будто хозяин дома, как правило, предлагает свою жену или дочь гостю. Чушь! Иногда симпатичная молодая служанка может провести с вами ночь, но обычно тибетки не отдаются без предварительного ухаживания. Естественно, одиноких девушек немало в любой части света, и даже в Лхасе некоторые красотки занимаются любовью на профессиональной основе.


Прежде свадьбу организовывали родители, но в годы моего пребывания в Тибете молодые люди устраивали свою судьбу сами. Девочки выходили замуж в шестнадцать, а мальчики женились в семнадцать или в восемнадцать лет, не позже. Аристократы могли выбирать лишь равных себе, и это правило строго соблюдалось. Во избежание вырождения близким родственникам запрещалось создавать семьи. Отступление от этих правил разрешалось только с соизволения далай-ламы. Время от времени способные простолюдины, приобретая знатные титулы, вносили свежую струю крови в небольшой замкнутый круг аристократии, состоявшей примерно из двухсот семей.


Редкие разводы требовали согласия правительства. Неверных супругов жестоко карали – отрезали носы. Но честно признаюсь, я никогда не слышал о случаях применения такого наказания. Однажды мне показали старуху без носа, которого она лишилась якобы в результате прелюбодеяния. Но это мог быть и простой случай сифилиса.


Венерические заболевания буквально гуляли по Тибету. Множество людей в Лхасе заражались, но не придавали хвори большого значения, относились к ней легкомысленно и приглашали врача слишком поздно. В медицинских школах монахов обучали лечить «болезни любви» древним методом, при помощи ртути.


Сколько хорошего можно было бы сделать для будущего Тибета путем усовершенствования медицинского и санитарного обслуживания! Хирургию вообще не знали в стране. При мысли о возможном приступе аппендицита нас с Ауфшнайтером охватывала паника. Умереть от этого заболевания в XX веке казалось просто абсурдным. Но тибетцы не умели делать никакие операции на теле человека, кроме вскрытия фурункулов. При родах тоже не использовались медицинские инструменты. Единственным видом тибетской хирургии мы могли считать лишь деятельность людей, расчленявших трупы и называвшихся домденами. Обнаружив какие-нибудь любопытные изменения в теле, они сообщали о них родственникам умершего или студентам, изучавшим медицину.


К сожалению, медицинские школы противились любому прогрессу. Учение Будды и его апостолов являлось для них основным законом, который никому не дозволялось преступить. Существовали две школы, меньшая из которых располагалась в Чаг-поре («Железной горе»), а большая – за городом. Каждый монастырь направлял в эти школы некоторое число талантливой молодежи. Курс обучения составляя от десяти до пятнадцати лет. Мудрые старые монахи учили мальчиков, сидевших, скрестив ноги, на полу, держа учебные таблички на коленях. На стенах часто вывешивали цветные иллюстрации. Однажды я присутствовал на уроке, где учитель с помощью таких иллюстраций рассказывал о симптомах отравления определенными растениями. Ученикам показывали рисунки, рассказывали о симптомах, противоядиях и реакции на них. Совсем как в наших школах.


Астрономия входила составной частью в медицинскую науку. После изучения древних книг в школах составлялся ежегодный лунный календарь. Тщательно рассчитывались сроки затмений Солнца и Луны, готовились месячные и годовые прогнозы погоды.


Осенью вся школа уходила в горы в поисках лечебных трав. Несмотря на большую нагрузку, мальчишки очень радовались этому делу. Каждый день они разбивали лагерь в новом месте, а под конец экспедиции гнали тяжело нагруженных яков в Тра-Эрпа, считавшееся одним из наиболее святых мест в Тибете. Там находилось некое подобие монастыря, где травы сортировали и развешивали для просушки. Зимой самые молодые из тамошних монахов растирали сушеные травы в порошок и упаковывали его в тщательно маркированные герметичные кожаные мешки. За работу отвечал настоятель школы. Школы также выполняли функции аптек, где любой мог приобрести лекарство бесплатно или за небольшое подношение. Тибетцы – большие специалисты в области лечения травами. Я тоже часто прибегал к их средствам. Они не помогли мне вылечить радикулит, но чай из трав часто спасал от простуды.


Настоятель лхасской медицинской школы одновременно являлся личным врачом далай-ламы – почетная, но опасная обязанность. Когда тринадцатый далай-лама умер в сорок четыре года, вслух обсуждались всевозможные подозрения и догадки. Но настоятелю повезло: он отделался только лишением титула, хотя ему грозило наказание кнутом.


В городах и монастырях могли сделать прививку от оспы, но никакие другие виды уколов не практиковались. Из-за недостаточных профилактических мероприятий во время эпидемий много людей умирали понапрасну. Тибет спасал сухой климат и чистый горный воздух, но повсеместная грязь и отвратительные санитарные условия открывали дорогу катастрофическим напастям. Мы постоянно доказывали необходимость улучшения санитарии и придумали систему стоков для Лхасы. Но на нашем пути стояли суеверия. Мы обнаружили, что люди больше доверяли лечению наложением рук и верой, нежели помощи монахов из медицинских школ. Ламы часто смазывали пациентов своей святой слюной. Иногда цампу, масло и мочу какого-либо святого замешивали в жидкую грязь и делали из нее компресс. Деревянные молитвенные таблички, опущенные в святую воду и наложенные затем на больное место, никому не приносили вреда – впрочем, пользы тоже. Нет лучшего лекарства от любой болезни, считали тибетцы, чем какие-нибудь предметы, принадлежавшие далай-ламе. Знатные люди с гордостью показывали мне кусочки мощей тринадцатого далай-ламы, аккуратно зашитые в маленькие шелковые мешочки. Как бывший фаворит, Царонг имел множество личных предметов, принадлежавших далай-ламе. Меня удивляло, что Царонг и его сын, получившие образование в Индии, столь серьезно относились к этим реликвиям.


Многие мужчины и женщины строили свою жизнь, ориентируясь на гадания и гороскопы. На улицах Лхасы маленькие старушки, скрючившись, сидели вдоль Дороги паломников и за небольшую плату предсказывали судьбу. Они спрашивали день вашего рождения и делали некие вычисления с помощью четок, после чего вы отправляетесь дальше, успокоенные надеждой на благоприятное будущее. Тибетцы глубоко верили в пророчества лам и реинкарнацию. Никто ничего не предпринимал, не изучив предзнаменования: не отправлялся в паломничество, не открывал новый офис, не убедившись, что это сделано именно в счастливый день.


Раньше в Лхасе жил очень знаменитый лама. План его визитов и консультаций расписывался на месяцы вперед. Со своими учениками лама переезжал с места на место, и всюду его радушно принимали. Пациенты щедро одаривали его, обеспечивая ему и свите весьма комфортабельную жизнь. Репутация ламы была настолько высока, что даже господин Фокс, радист английского представительства, много лет страдавший подагрой, договорился о встрече с ним. Однако бедный Фокс не дождался «святого»: тот умер, не успев облагодетельствовать англичанина.


Сначала старый лама был простым монахом. Проучившись двадцать лет в одном из величайших монастырей, он с успехом сдал экзамены и стал затворником на некоторое время. Жил в одной из многочисленных келий – в них монахи поселялись на период медитации, многие просили учеников замуровать их там и питались только цампой и чаем. Наш монах прославился праведной жизнью, принимал одну лишь вегетарианскую пищу, отказывался даже от яиц. Рассказывали, что он никогда не спал и не пользовался кроватью. Последнее я могу подтвердить, поскольку однажды провел с ним три дня. Говорят, он также творил чудеса. Однажды его четки загорелись от сильнейшего излучения его же руки. Городу Лхасе он подарил позолоченную статую Будды, создание которой оплатил из даров и подношений, полученных от пациентов и почитателей.


В Тибете лишь одна женщина считалась реинкарнированной. Звали ее Свинья-Громовержец. Я часто встречался с ней на различных церемониях в Паркхоре. В то время она была незаметной студенткой лет шестнадцати в монашеской одежде, но при этом самой святой женщиной Тибета. Где бы ее люди ни встречали, везде просили благословения. Позже она стала настоятельницей монастыря у озера Ямдрок.


Лхаса всегда полнилась слухами и историями о святых монашках и ламах. При возможности я бы с удовольствием изучил творимые ими чудеса. Но не следует с иронией относиться к верованиям других людей. Тибетцев их религия делала вполне счастливыми. Они никогда не пытались обратить Ауфшнайтера или меня в свою веру. Мы же удовлетворялись изучением их обычаев, посещением монастырей в качестве наблюдателей и повсеместным подношением белых шарфов согласно требованиям местного этикета.


Глава 11. ЖИЗНЬ В ЛХАСЕ. Продолжение


Простые люди обращались к предсказателям и ламам за советом по поводу повседневной жизни, а правительство консультировалось с Государственным оракулом перед принятием важного решения. Однажды я попросил своего друга Вангдулу взять меня на такую официальную консультацию, и вот в одно прекрасное утро мы направились в монастырь Нечунг. В то время оракулом был один восемнадцатилетний монах.


Парень воспитывался в простой семье, но благодаря своему дару медиума привлек к себе большое внимание. Работая, он выглядел не столь эффектно, как его предшественник (который участвовал в выявлении нынешнего далай-ламы), однако подавал большие надежды. Я часто размышлял над тем, как ему удавалось так быстро впадать в транс перед большим числом собравшихся: то ли благодаря неслыханной концентрации воли, то ли с помощью наркотиков или других лекарственных средств. Чтобы стать оракулом, монаху следовало временно отделить свою душу от тела; божество храма завладело ею и вещало устами ее хозяина. Тибетцы, включая Вангдулу, свято в это верили.


Мы с Вангдулой говорили о медиумах в течение пяти часов, пока ехали в храм. У ворот последнего слышалась глухая, устрашающая музыка. Внутри перед нами предстало ужасное зрелище. С каждой стены на нас взирали искаженные гримасами физиономии. Дыхание перехватывало от удушающего запаха благовоний. Молодого монаха недавно привели из кельи. На его груди висело круглое железное зеркало. Помощники облачили парня в пестрые шелковые одежды и усадили на трон. Затем все отступили на несколько шагов. Воцарившуюся тишину нарушала только печальная музыка. Оракул начал концентрироваться. Я внимательно следил за ним, не сводя глаз с лица. От меня не ускользнуло ни одно его движение. Создавалось впечатление, что жизнь покидала юношу. Он застыл совершенно неподвижно, будто окаменел. И внезапно, словно от удара молнии, оракул изогнулся дугой и наклонился вперед. Зрители затаили дыхание: в парня вселился бог! Медиум задрожал всем телом, капли пота выступили на лбу. Слуги бросились к нему и водрузили на голову фантастически огромную шляпу, настолько тяжелую, что ее несли два человека. Под весом чудовищной митры хрупкое тело. юноши еще глубже вдавилось в подушки трона. Оракулы обычно умирают молодыми, и неудивительно, подумал я. Их убивает физическая и нервная перегрузка.


Тело медиума тряслось. Из-за тяжести шляпы голова раскачивалась из стороны в сторону, глаза вылезали из орбит. Лицо опухло и покрылось красными пятнами. Сквозь зубы прорывались шипящие звуки. Внезапно монах вскочил. Слуги бросились к нему, но он ускользнул от них и под стонущие звуки гобоев начал вращаться в странном экзотическом танце. Тишину храма нарушала только музыка, стоны и скрип зубов оракула. Он начал ударять в блестящее зеркало на груди огромным кольцом на большом пальце. Вспоминался бой барабана. Парень вращался не сгибаясь, словно забыв об митре. Помощники наполнили его руки ячменем, который он принялся бросать в преисполненных благоговением зрителей. Все низко склонились. Я испугался: вдруг во мне признают чужака?! Медиум успокоился. Слуги быстро схватили его, а министр кабинета подошел и накинул ему на голову шарф. Затем чиновник начал задавать заранее подготовленные вопросы о назначении губернатора, выявлении новой реинкарнации, о проблемах войны и мира. Оракула попросили ответить. Часто приходилось спрашивать парня несколько раз, прежде чем он начинал что-то бормотать. Я старался разобрать хоть отдельные слова, но до меня доходили только звуки. Министр напряженно пытался понять смысл речей предсказателя, а старый монах тут же записывал их, чему прекрасно научился, служа секретарем у прежнего оракула. Я не мог избавиться от назойливой мысли: возможно, настоящий оракул здесь – не несчастный юноша, а именно этот секретарь. Записанные им советы гадальщика, несмотря на их расплывчатость, определяли будущие решения кабинета, освобождая последний от тяжелого груза ответственности. Если предсказатель постоянно давал только негодные рекомендации, с ним поступали просто – освобождали от должности. Я не находил тут логики. Глаголал ли все-таки бог устами прорицателя или нет?


Несмотря на трудности работы медиума, поста Государственного оракула добивались многие, ибо к нему прилагались звание даламы, соответствовавшее третьему рангу знатности, и должность приора монастыря Нечунг со всеми положенными привилегиями.


Последний вопрос министра остался без ответа. Либо гадальщик устал, либо у бога иссякло чувство юмора.


Выйдя из монастыря под ослепительное солнце, я молча застыл в замешательстве, впечатленный увиденным. Впоследствии я посещал много консультаций оракулов, но никогда не мог понять принципов их деятельности.


Меня всегда занимало поведение Государственного оракула в повседневной жизни. Я не мог привыкнуть сидеть с ним за одним столом и слышать, как он шумно заглатывает суп с макаронами. Когда мы встречались на улице, я обычно снимал шляпу, а он улыбался мне в ответ. У него было приятное молодое лицо без каких-либо следов отечности и болезненной красноты, свойственных вошедшему в экстаз медиуму.


Другой пример выполнения Государственным оракулом его функций – роль даламы в церемонии под названием Великая Процессия, во время которой далай-ламу несли в городской храм. Она именовалась Великой, чтобы отличить ее от процессии переезда далай-ламы в Летний сад, описанной выше.


По случаю Великой Процессии все население Лхасы высыпало на улицу. На открытом пятачке устанавливался шатер. Вокруг него монахи-телохранители наводили порядок, отгоняя любопытных кнутами. В шатре происходило великое таинство – далама из Нечунга готовился войти в транс. Одновременно тридцать шесть носильщиков доставляли туда Бога-Короля в его паланкине. Живой Будда останавливался перед шатром. Из него, пошатываясь, неверными шагами выходил одержимый богом монах. Его лицо отекало, изо рта вырывались шипящие звуки, а тяжелый головной убор почти придавливал даламу к земле. Оттолкнув носильщиков, он подставлял свои плечи под дышло и делал несколько шагов. Казалось, сейчас он перевернет паланкин, но все заканчивалось хорошо. Носильщики снова принимали тяжесть на себя, а далама в беспамятстве падал на землю. Его уносили на заранее приготовленных носилках. Процессия продолжала идти дальше. До меня никогда не доходил истинный смысл этого ритуала. Возможно, он символизировал подчинение ангела-хранителя наивысшей власти Живого Будды.


Кроме Государственного оракула и предсказателя дождя, в Лхасе имелись еще шесть медиумов, включая старушку, считавшуюся пророком протестующей богини. За небольшое вознаграждение бабуся впадала в транс и предоставляла слово своей повелительнице. В иные дни она устраивала подобное представление по нескольку раз.


Некоторые медиумы в состоянии транса скручивали длинные сабли в спирали. У нескольких моих друзей такие сабли лежали перед домашними алтарями. Я сам пытался повторить этот фокус, но у меня ничего не вышло.


Обычай консультироваться с оракулами зародился еще в добуддистские времена, когда боги требовали человеческих жертвоприношений. Мне кажется, ритуал с тех пор не изменился. Он всегда слегка шокировал меня, и я радовался тому, что мои собственные решения принимались не под диктовку оракулов.


К осени мы уже несколько месяцев находились в Лхасе и хорошо там прижились. Осень – лучший период года в Тибете. Сады, где мне пришлось так много работать, вовсю цвели, а листва на деревьях только начала желтеть. Фруктов хватало с излишком. Из южных провинций доставляли персики, яблоки и виноград. На рынке продавали прекрасные помидоры и кабачки. Знать устраивала шикарные приемы, предлагая гостям невероятное количество деликатесов. Нам хотелось отправиться в поход, но с проводником, а, к сожалению, ни один тибетец не полез бы в горы ради удовольствия. По особым дням монахи устраивали паломничество к священным горам, а знатные люди посылали с ними своих слуг, чтобы умилостивить богов, зажигая благовония на вершинах. Обдуваемые ветром горные пики оглашались молитвами, на них устанавливались ритуальные флаги, а стаи ворон кружили в ожидании своей доли жертвенной цампы. Следует добавить, что все участники похода очень радовались, снова оказавшись в городе после двух или трех дней отсутствия.


Мы с Ауфшиайтером поставили перед собой задачу подняться на все окрестные пики. Никаких технических сложностей не возникло, а вид сверху открылся прелестный. К югу виднелись Гималаи, а рядом возвышался двадцатитрехтысячник гряды Ньенчентангла, через который мы карабкались восемь месяцев назад по пути в Лхасу.


Из города мы не видели ледников: представление о том, что всюду в Тибете можно найти лед и снег, неверно. Хотелось покататься на лыжах, но для путешествия в районы, где такая возможность имелась, нам потребовались бы лошади, палатки и слуги. Спорт в необитаемых местах – весьма дорогостоящее занятие.


Поэтому мы ограничились восхождениями. Наше оборудование не дотягивало до профессионального. У нас имелись армейские ботинки и другое обмундирование, поступавшее в тибетские магазины из избыточных запасов американской армии. Для наших целей оно вполне подходило. Тибетцев постоянно удивляла та скорость, с которой мы поднимались на горы. Однажды мне даже пришлось развести костер на вершине, чтобы знакомые могли видеть его с крыш своих домов. Иначе никто не поверил бы, что мы там побывали. Нам с Ауфшнайтером удавалось за день пройти расстояние, преодолеваемое слугами наших друзей за три дня. Первым тибетцем-альпинистом стал мой друг Вангдула – он имел хорошую физическую подготовку, и я убедил его попробовать. Потом к нам присоединились и другие. Всем нравилось любоваться открывавшимися с высоты видами и прекрасными горными цветами, попадавшимися по дороге.


Больше всего мне нравилось посещать одно маленькое горное озеро. Путь до него занимал день ходьбы от Лхасы. Впервые я попал туда в дождливый сезон. Тогда я испугался, что озеро может разлиться и затопить город. По древней легенде, оно соединялось подземным тоннелем с другим озером, расположенным под храмом. Каждый год правительство посылало монахов умиротворять духов озера молитвами и подношениями. Его также часто посещали паломники и бросали в воду кольца и монеты. На берегу стояло несколько каменных хижин, в которых путники могут найти убежище. Как я выяснил, озеро не представляло для города ни малейшей опасности. Это было мирное, идиллическое место. Там встречались горные бараны, газели, сурки и лисы, а высоко в небе кружил бородач-ягнятник. Животные здесь почти не боялись людей. Никто не отваживался охотиться в окрестностях Святого города; От взгляда на окружающую озеро растительность у любого ботаника учащенно забилось бы сердце: берега покрывали прекрасные желтые и голубые маки. Их можно еще встретить только в Британском ботаническом саду.


Наши маленькие экспедиции не утолили мою жажду заниматься спортом. Я долго размышлял и наконец решил соорудить теннисный корт. Мне удалось заинтересовать идеей достаточное количество людей, составить предварительный список членов лхасской команды и даже заранее собрать кое-какие средства. Коллектив будущих теннисистов состоял из людей солидных и являлся интернациональным. В него входили индусы, сиккимцы, непальцы и конечно же представители знатной молодежи Лхасы. Сначала они опасались участвовать в затее, помня об отрицательном отношении правительства к футболу. Но я постарался развеять их сомнения, доказав, что теннис не привлекает много зрителей и не приводит к раздорам. Даже церковь должна была признать сей спорт безобидным. Кроме того, теннисный корт существовал в Британском представительстве.


Я привлек рабочих и попросил их разровнять участок земли у реки. С трудом нашлась нужная почва для покрытия поверхности площадки, но уже через месяц корт у нас появился, сразу став предметом моей гордости. Сетки, ракетки и мячи мы заказали в Индии и организовали небольшой пикник в честь открытия лхасского теннисного клуба.


Ребятишки соперничали за то, чтобы подавать игрокам мячи. Они никогда раньше не видели мяча и поэтому выполняли свою работу довольно неуклюже. А когда мы вызвали членов Британского представительства на состязание, за нас играли солдаты-телохранители из Непальского представительства. Любопытно было смотреть, как они бегали по корту в своих красивых униформах.


Скоро мы собрали достаточно игроков. Лучшим неизменно оказывался господин Лью, секретарь Китайского представительства. Следующим шел господин Ричардсон, британский посланник, огромный шотландец, поджарый и суровый. Он имел лишь одно хобби – содержал прекрасный сад с огородом. Посетив его, вы попадали в сказочный мир.


Теннис предоставлял нам шанс для широкого общения. Встречи происходили то на нашем корте, то в Британском представительстве. Потом мы пили чай и играли в бридж. Я рассматривал эти встречи как общественные воскресные мероприятия и с радостью ждал их. Приходилось прилично одеваться, настраивать себя соответствующим образом, чтобы вновь оказаться в давно забытой домашней обстановке. Мой друг Вангдула проявил талант и в теннисе, и в бридже.


Наш корт обладал еще одним преимуществом – возможностью играть на нем круглый год. Но в сезон пыльных бурь приходилось осторожничать. Мы огородили корт не сеткой, а высоким занавесом, и, едва тучи пыли начинали собираться над Поталой, приходилось срочно снимать занавес, чтобы его не унесло ураганом.


Осенью тибетцы отдавались древнему увлечению – запускали воздушных змеев. Когда заканчивались дожди и устанавливалась приятная осенняя погода, базары наполнялись ярко раскрашенными змеями. Запускать их начинали точно в первый день восьмого месяца. День открытий состязаний превращался в общенародный праздник, и знатные люди наслаждались им в той же мере, что и простолюдины. Первый змей взмывал над Поталой, затем следующие, и вскоре небо просто кишело ими. Дети и взрослые часами стояли на крышах, самозабвенно ведя игру. Змеев запускали на веревке, смазанной клеем и обсыпанной растертым в порошок стеклом. Каждый лхасец старался скрестить свою веревку с веревкой соперника и перерезать ее. Когда это удавалось, крыши оглашались криками восторга. Поверженный змей медленно опускался на землю, где на него набрасывались дети. Теперь он принадлежал им.


В течение месяца все свободное время горожане уделяли змеям. В конце сезона игра резко прекращалась, и все змеи исчезали так же неожиданно, как и появлялись.


Однажды на базаре ко мне обратился незнакомец и предложил купить часы. Точнее, их жалкие останки: старый ржавый механизм без циферблата. Человек сказал: часы сломаны и больше ему не нужны, но, будучи европейцем, я, возможно, смогу отремонтировать их, а он согласен на любую цену. Я взял механизм и тут же узнал наручные часы Ауфшнайтера, проданные им в Западном Тибете, – водонепроницаемый «Ролекс». Мой товарищ брал эти часы в экспедицию на Нанга-Парбат. Расстался с ними Ауфшнайтер без сожаления, но я подумал: ему будет приятно получить их назад, даже если они больше не работают. В любом случае меня разбирало любопытство. С большими сомнениями я отдал часы в починку смышленому магометанскому мастеру, чтобы он повозился с ними. Его очень заинтересовал механизм, и вскоре часы снова пошли. Я преподнес их Ауфшнайтеру в подарок на день рождения. Надо было видеть его лицо!


Осенью проводились большие лошадиные ярмарки. Огромные табуны пригоняли из Сайлинга на северо-западе Китая. Начиналась оживленная торговля: тибетцы – мастера поторговаться. За иных животных платили немалые деньги. Элита любила хороших скакунов и каждый год гарцевала на новых породистых конях. Простой же человек если вообще ездил верхом, то на тибетском пони. Однако аристократы содержали богатые конюшни, выезжали в сопровождении слуг, тоже верховых. Министру кабинета полагался эскорт из шести всадников в форме, чиновникам помельче – меньший. Число лошадей во владении знатного человека зависело от его положения. Некоторые имели до двадцати животных.


Я часто видел женщин верхом на лошадях. Достаточно широкие юбки позволяли им сидеть в седле по-мужски. Они часто сопровождали своих мужей в поездках, длившихся неделями, – в паломничество или к новому месту назначения. В таких случаях дамы надевали головные уборы, напоминавшие крышу, – для предохранения лица от солнца. Еще они натирали лицо темно-коричневым растительным соком, а рот прикрывали повязкой. В таком облачении их невозможно отличить одну от другой, и я, наверное, не раз вел себя невежливо, не узнавая жен своих друзей.


Во время таких длительных поездок верхом маленькие дети сидели на коленях нянек, а те, что побольше, – на сиденьях, напоминавших колыбель с деревянными поручнями, за которые крепко держались, чтобы не свалиться.


В начале декабря наступило очень интересное время. По прогнозам должно было произойти лунное затмение, и с раннего вечера крыши заполнялись любопытными людьми, жаждущими лицезреть это природное явление. Когда тень Земли стала медленно наползать на диск Луны, по городу прокатился шепот удивления. Все стали хлопать в ладоши и кричать, отпугивая коварного демона, заслонившего собой ночное светило. Когда затмение закончилось, счастливые люди разошлись по домам и стали играть в игры, отмечая победу над демоном.


Приближалось Рождество, и в качестве сюрприза я задумал устроить для своих друзей настоящий рождественский вечер с елкой и подарками. Друзья сделали нам столько хорошего, что мне тоже хотелось отплатить им добром. Подготовка к празднику заняла много времени. Мой приятель Третонг, сын покойного министра, уступил под торжество свой дом на несколько дней. Я нанял подготовленных слуг и повара, купил для гостей небольшие подарки: электрические фонари, перочинные ножи, наборы для настольного тенниса. Особые подарки я планировал преподнести моему хозяину Царонгу и его семье. Главным событием должна была стать елка. Госпожа Царонг одолжила мне куст можжевельника в прекрасном горшке, и я украсил его свечами, яблоками, орехами и конфетами. Он выглядел совсем как настоящая рождественская елка.


Вечеринка началась утром, как это принято в Лхасе. Вангдула помогал мне в качестве церемониймейстера – я опасался допустить какую-нибудь ошибку в этикете. Мои гости сгорали от любопытства. Они рассматривали елку со всех сторон, поглядывая на сложенные под ней свертки. Словно дети у нас дома, все были полны восхищения и предвкушения. Целый день мы ели, пили, играли в игры, а когда стемнело, я пригласил присутствующих перейти в другую комнату, зажег на елке свечи, а Вангдула, вывернув свою шубу мехом наружу, исполнил роль Деда Мороза. Мы поставили пластинку «Stille Nacht, heilige Nacht», дверь открылась, и с глазами, полными восторга, люди окружили елку. Господин Лью запел, и кое-кто из окончивших английские школы и знавших эту мелодию подхватили ее. В центре Азии представители разных национальностей распевали дорогой нашему сердцу старый рождественский гимн! Я хорошо научился владеть своими чувствами, но должен признаться, не мог сдержать слез. Меня вдруг охватила тоска по дому.


Однако, видя радость моих друзей, то удовольствие (усиленное, конечно, легким опьянением), с которым они рассматривали свои подарки, я быстро избавился от тоски. Когда гости расходились, они неустанно повторяли, как им понравился немецкий Новый год.


Совсем недавно, находясь в безлюдных горах Чангтанга, мы считали два куска черствого белого хлеба отличным рождественским подарком. Сегодня, за богатым столом в компании добрых знакомых, нам не приходилось жаловаться на судьбу. Правда, мы не могли похвастаться какими-то особыми достижениями при встрече 1947 года. Ауфшнайтер закончил строительство канала, и ему предложили новую важную работу. В Лхасе была старая электростанция, построенная двадцать лет назад одним из учеников специальной школы в Рэгби (Англия). Теперь станция находилась в ужасном состоянии и практически не давала электричества. По будням она едва обеспечивала работу машин монетного двора, и только по субботам частные дома снабжались достаточным количеством энергии.


Тибет производил собственные бумажные деньги и монеты. Денежной единицей являлся санг. Он состоял из ста шо, а шо – из ста карма. Яркие банкноты производили из прочной местной бумаги с водяными знаками. Номера умело рисовали вручную, что практически исключало подделку. Купюры выглядели очень симпатично. Ходили также золотые, серебряные и медные монеты. Они штамповались с эмблемой Тибета – горы и лев. Ее также печатали на почтовых марках рядом с поднимающимся солнцем.


Поскольку функционирование монетного двора во многом зависело от электроэнергии, Ауфшнайтер получил предложение изучить вопрос о ремонте устаревшего оборудования. Однако мой товарищ сразу объяснил властям: починка неэффективна. Гораздо выгоднее установить новую станцию на реке Кийчу: старая использовала воды ее слабенького притока. Чиновники опасались: вдруг боги накажут Лхасу за покушение на святую реку? Надо отдать Ауфшнайтеру должное: ему удалось переубедить сомневавшихся. Он снял комнату за городом и начал исследовательские работы незамедлительно.


Теперь мы виделись гораздо реже. Преподавательская деятельность заставляла меня оставаться в городе. Kpoме того, я давал уроки игры в теннис. Мои ученики, большие и маленькие, делали успехи, но, к сожалению, тибетцы не могли похвастаться упорством. Полные энтузиазма вначале, они вскоре остывали и опускали руки. Я постоянно терял учеников, мне приходилось искать новых, и это меня мало устраивало.


Вообще– то дети из хороших семей Тибета обычно учились прилежно, стремились к знаниям и ничуть не уступали немецким ребятишкам в понимании предметов. В индийских школах тибетцев по интеллекту приравнивали к европейцам, ибо, хотя маленьким горцам приходилось получать образование на чужом языке, они часто становились отличниками, лучшими в классе. В колледже Святого Джозефа в Дарджилинге мальчик из Лхасы не только считался лидером по успеваемости, но и выигрывал все спортивные соревнования.


Кроме уроков, я видел много других способов поправить свое финансовое положение. В Лхасе деньги буквально валялись на улице. Требовалась только инициатива. Например, можно было создать маслобойню или выписать из Индии машину для изготовления мороженого. Большим спросом пользовались услуги часовщиков, сапожников и садовников, а также переводчиков с английского. Однако мы с Ауфшнайтером не стремились стать клерками или просто заработать много денег, а искали занятие, приносящее удовлетворение. Но больше всего нам хотелось принести пользу правительству и таким образом хоть в какой-то мере отплатить за гостеприимство. С нами консультировались по многим вопросам, нас считали мастерами любого дела и иногда просили совета в тех областях, в которых мы разбирались слабо. Тогда возникали трудности.


Однажды нас пригласили восстановить позолоту идолов в храме. Хорошо, нам удалось найти в огромной библиотеке Царонга рецепт приготовления краски из золотой пыли. Пришлось выписывать некоторые химикаты из Индии. Помощи ждать не приходилось: работавшие в Лхасе непальские специалисты по золоту и серебру строго хранили свои секреты.


В Тибете имелись большие месторождения золота, но современные методы его добычи не использовались. С древних времен люди.копали почву Чангтанга рогами газелей. Один англичанин как-то сказал мне, что даже переработка отвалов принесла бы выгоду. Многие провинции платят налоги золотой пылью. Но тибетцы не копают землю глубоко: боятся побеспокоить ее богов и вызвать их гнев.


Многие крупные реки Азии берут начало в Тибете. В их потоках содержалось золото, но добывали его только за границами страны. В самом же Тибете драгоценный песок собирали лишь в немногих районах. Именно собирали: некоторые реки Восточного Тибета делали в скалах промоины, напоминавшие ванны, и желтый металл оседал там самостоятельно. Его время от времени оттуда извлекали. Как правило, местный губернатор отправлял полученное богатство правительству.


Я никак не мог понять, почему никто не зарился на подводные сокровища в целях личной наживы. В любом потоке в окрестностях Лхасы под лучами солнца блестел на дне золотой песок – стоило лишь нырнуть. Но тибетцы считали эту сравнительно легкую работу слишком сложной для себя.


Накануне празднования нашего второго Нового года в Лхасе мы получили первые за три года письма из дома. Они долго шли до нас. На одном из конвертов стояла печать Рейкьявика. Письмо обогнуло земной шар. Как мы обрадовались, узнав, что все-таки существует линия связи между нашей незабываемой родиной и Крышей Мира! К сожалению, эта связь была довольно непрочной. Работа почты так и не наладилась за время нашего пребывания в Тибете.


Новости из Европы оказались печальными. Фактически они лишь укрепили наше желание подольше оставаться в Лхасе или даже поселиться тут навсегда. У нас не осталось тесных связей с прежним домом. Тибет наложил на нас свой отпечаток. Мы стали понимать нравы и менталитет тибетцев, а их язык знали почти в совершенстве: могли даже вести светскую беседу.


Информацией из внешнего мира нас снабжал небольшой радиоприемник. Мне подарил его один из министров, попросив сообщать ему об интересных политических новостях, особенно касающихся Центральной Азии. Звук передач потрясал чистотой: ведь в Лхасе не было дантистов с их электрическими бормашинами, не было троллейбусов, парикмахеров, не было фактически ничего создающего радиопомехи.


По утрам я первым делом слушал приемник и иногда качал головой, удивляясь тому, какие события в других государствах считали важными. В Тибете уже в течение тысячелетий жизнь шла со скоростью движения яка. Я спрашивал себя: будет ли страна счастливее, если все изменится? Хорошая шоссейная дорога в Индию, несомненно, значительно повысила бы уровень жизни населения, но ускорение темпа бытия могло лишить людей спокойствия и душевного комфорта. Нельзя, думал я, заставлять народ принимать новшества, не соответствующие его уровню развития. Хорошая местная поговорка гласила: «Нельзя взойти на пятый этаж Поталы, минуя первый».


Тибетские культура и образ жизни казались мне во многом ценнее достижений прогресса. Что Европа могла противопоставить истинной вежливости тибетцев? Здесь никого не унижали, а агрессивности просто не существовало. Даже политические противники общались уважительно, любезно приветствуя друг друга при встрече на улице. Знатные женщины выглядели ухоженно и элегантно. Их одежда говорила о хорошем вкусе, они прекрасно вели хозяйство. Здесь никого бы не удивило, если бы мы, два холостяка, взяли себе нескольких.наложниц и домоправительницу. Наши друзья на самом деле предлагали нам обзавестись хоть одной подружкой. В моменты одиночества я обдумывал эту идею, но не мог сделать выбор из довольно большого числа окружавших нас девушек. В подобных отношениях мне требовалась душевная близость с женщиной, без чего совместная жизнь меня не удовлетворяла. Я подумывал привезти жену из Европы, но сперва просто не имел такой возможности, а затем вмешалась политика.


Именно моя независимость очень помогла мне сблизиться с далай-ламой. Возможно, будь я женат, против наших с ним встреч еще сильнее возражали бы монахи. Они соблюдали строгий обет безбрачия. К сожалению, общение с дамами им заменял гомосексуализм. 'Он даже служил доказательством полной независимости монахов от женщин. Правда, служители культа часто сами влюблялись в девушек и просили снять с них церковное звание, чтобы жениться. Такое разрешение легко давалось. Если орден покидал монах знатного рода, он получал пост, соответствовавший его положению в монастыре. Простой же человек терял сан и мог зарабатывать себе на жизнь коммерцией. Сурово наказывались лишь те священники, которые связывались с женщинами, оставаясь монахами.


Несмотря на свое добровольное одиночество, я заметил, что время бежит очень быстро. В свободное время я читал или наносил визиты. Когда мы с Ауфшнайтером разъехались по разным квартирам, то часто ходили друг к другу в гости, обменивались идеями. Нас не вполне удовлетворяла наша деятельность, и мы часто обсуждали, как лучше использовать свое время. В Тибете так много оставалось неисследованного! Нам часто приходила в голову мысль покинуть Лхасу, отправиться простыми паломниками от станции к станции и изучить страну так, как не удавалось еще ни одному европейцу. Ауфшнайтер мечтал провести год в Намцо, на великом и загадочном внутреннем море, изучая его течения.


Постепенно наша жизнь в Лхасе утратила свежесть новизны, но нас не покидала мысль о том, как же нам повезло, что мы оказались здесь. Правительственные органы часто просили переводить письма, приходящие со всех концов света от людей самых разных профессий. В основном это были просьбы разрешить въезд в Тибет. Многие просители хотели работать на правительство только за «питание и проживание», желая ближе познакомиться со страной. Другие страдали от туберкулеза и надеялись на целебное действие горного воздуха Тибета. Последние всегда получали в ответ благословение и наилучшие пожелания от далай-ламы, а иногда и некоторую сумму денег в подарок. Остальные ничего не получали. Никому не разрешалось приезжать в Тибет. Неизменно сохранялся имидж Тибета как Запретной страны.


За пять лет своего пребывания в Лхасе я повстречал, не считая работников Британского представительства, всего шесть европейцев и одного русского.


В 1947 году по рекомендации Британского представительства официально был приглашен французский журналист по имени Амори де Рьен-кур. Он провел в Лхасе три недели. Годом позже из Рима приехал профессор Туччи, знаменитый тибетолог. Он в седьмой раз находился в Тибете, но в Лхасе – впервые. Его считали большим знатоком цивилизации Тибета. Туччи перевел множество тибетских книг и опубликовал немало собственных работ. Он всегда удивлял китайцев, непальцев, индусов и тибетцев глубокими знаниями истории их стран. Я часто встречал его на приемах, и однажды при большом стечении народа он поставил меня в щекотливое положение, выступив вместе с тибетцами против меня в дискуссии относительно формы Земли. В Тибете Земля традиционно считается плоским диском. Я же отстаивал теорию сферической формы Земли. Для тибетцев мои аргументы звучали убедительно, но тут выступил профессор Туччи. К моему удивлению, он занял скептическую позицию, заявив следующее: ученым следует постоянно пересматривать свои воззрения; вполне вероятно, однажды именно тибетская теория подтвердится! Все призадумались, так как знали, что я даю уроки географии. Пробыв восемь дней в Лхасе, профессор отправился в самый знаменитый монастырь Тибета – Самье, после чего покинул страну, захватив с собой научные образцы и много ценных книг из библиотеки Поталы.


Среди других интересных посетителей Лхасы следует назвать американца Ловела Томаса и его сына, прибывших в страну в 1949 году. Они тоже провели в городе неделю и посетили много приемов, устроенных в их честь. Далай-лама предоставил им аудиенцию. У обоих имелись кинокамеры, с помощью которых они отсняли множество интересных кадров. Сын написал книгу, ставшую потом бестселлером, а отец, работавший радиокомментатором в Штатах, сделал записи для своих будущих передач. Я очень завидовал их съемочному оборудованию и большому запасу пленки: нам с Вангдулой ее постоянно не хватало для нашей совместно приобретенной «лейки». Американцы, узнав о проблеме, подарили мне два рулона цветной пленки.


Тогда как раз обострилась политическая ситуация вокруг Тибета. Традиционная враждебность Пекина к Лхасе усилилась. Каждое китайское правительство – имперское, национальное или коммунистическое – всегда считало Тибет китайской провинцией. Тибетцы же свято оберегали свою независимость. Поэтому официальная Лхаса и решила принять у себя двух американцев, обязавшихся провести потом всемирную кампанию в поддержку суверенности Тибета.


Кроме перечисленных гостей правительства, в профессиональную командировку в Тибет приезжали английские инженер и механик. Их прислала компания «Дженерал электрик» для установки нового оборудования на электростанции. Инженер очень высоко оценил работу, уже проведенную Ауфшнайтером. Механик Недбайлов оказался русским белогвардейцем, скитавшимся по Азии со времен революции. В конце концов он попал в лагерь для интернированных лиц в Дехра-Дун, и в 1947 году его хотели репатриировать в Россию. Он бежал в Тибет, но вновь был арестован на границе. Ему разрешили остаться в Сиккиме как толковому механику. Оттуда его вызвали в Лхасу для ремонта оборудования старой электростанции, но через несколько месяцев после его приезда армия красного Китая вошла в Тибет, и Небдайлов снова бежал. Думаю, он потом осел в Австралии. Вся его жизнь превратилась в сплошное приключение. Авантюрист по характеру, он не боялся трудностей и опасностей.


Индийская декларация независимости определила судьбу Британского представительства в Лхасе. Английский персонал заменили на индийский, но господин Ричардсон оставался там до сентября 1950 года: у индусов не нашлось своего подготовленного сотрудника на эту должность. Реджинальду Фоксу тибетское правительство предложило работу радиста. Ему поручили установить радиостанции во всех важных стратегических пунктах, поскольку опасность неожиданного нападения со стороны красного Китая возрастала с каждым днем. В Чамбо, самой опасной точке Восточного Тибета, требовался надежный человек, и Фокс порекомендовал молодого англичанина Роберта Форда. Я однажды видел его в Лхасе. Он любил танцы и ввел самбу в Лхасе. На тибетских вечеринках много танцевали. Наибольшей популярностью пользовались национальные танцы, немного напоминавшие степ. Фокстрот тоже имел успех, хотя пожилые люди считали неприличным, когда партнеры так тесно прижимались друг к другу.


Форд отправился в Чамбо с большим караваном, и вскоре с ним можно было поговорить по беспроволочному телеграфу. Радиолюбители всего мира боролись за право связаться с одиноким европейцем из таинственного Тибета, и Форд с Фоксом получали бесчисленные послания и подарки. К сожалению, записи тех безобидных переговоров впоследствии сослужили Форду дурную службу. Китайские оккупанты схватили его, предъявили самые неимоверные обвинения (в частности, в отравлении ламы), а упомянутые записи сочли доказательством шпионской деятельности. В 1953 году этот симпатичный и ни в чем не повинный молодой человек еще томился в коммунистических застенках, несмотря на все попытки британского посла в Пекине вызволить его.


Глава 12. ПОПЫТКА ПЕРЕВОРОТА


Когда наступил мой второй тибетский Новый год в Лхасе, я присутствовал на всех праздничных церемониях с самого начала. Десятки тысяч людей наполнили город, и Лхаса выглядела большим лагерем. Отмечали наступление года Огненной Свиньи. Церемония проходила с не меньшим блеском, чем в прошлом году. Я особо интересовался мероприятиями, пропущенными мною в прошлый раз из-за болезни. Наиболее меня поразила процессия, проведенная тысячей солдат в старинных костюмах. Эта традиция восходила к одному историческому эпизоду. Давным-давно исламская армия, шедшая на Лхасу, попала в снежный буран у подножия горы Ньенчентаигла и практически вся вымерзла. Районные бонпо привезли в Лхасу трофеи – вооружение и доспехи. Теперь их доставали каждый год, и тибетские солдаты демонстрировали их. На ветру развевались древние штандарты, позвякивали доспехи воинов и сбруи лошадей, сверкали на солнце шлемы с надписями на урду. Средневековье в пышном чванливом блеске шествовало перед нами по улице древней Лхасы. Парад выглядел удивительно достоверно, и у зрителей создавалось впечатление абсолютной реальности происходящего: казалось, мусульмане и вправду захватили город. Под командованием двух генералов войска прошли по Паркхору к открытому месту на границе Лхасы. Десятки тысяч людей ожидали их там у огромного костра, куда подбрасывали подношения в виде масла и зерна. Толпа завороженно наблюдала за монахами, швырявшими в огонь «головы смерти» и другие символические изображения злых духов. Зарытые в землю пушки салютовали различным горным вершинам. В кульминационный момент монах из ранга оракулов подошел к огню и после короткого, но дикого танца упал на землю. Толпа наконец стряхнула оцепенение и, дико жестикулируя, разразилась громкими криками.


В 1939 году члены германской экспедиции, часто посещавшей Тибет, присутствовали на фестивале. Они имели неосторожность сфотографировать оракула и еле спасли свои жизни, когда толпа начала забрасывать их камнями. Немцам пришлось спасаться бегством, карабкаясь на каменные стены и крыши. В поведении толпы не было никакой политической подоплеки или ненависти к иностранцам. Причина крылась в фанатической религиозности людей, обычно заканчивавшейся такими всплесками. Позже, делая фотографии для далай-ламы, я соблюдал крайнюю осторожность. Мне посчастливилось снять немало восхитительных сцен – и не только для Бога-Короля, но и для себя.


На праздновании года Огненной Свиньи Великий гофмейстер сообщил: мы с Ауфшнайтером занесены в список гостей его святейшества. Хотя нам уже несколько раз довелось видеть далай-ламу, одарившего нас улыбкой на прошлогодней процессии, перспектива встретиться с ним лично во дворце Потала впечатляла. Я чувствовал: приглашение может иметь серьезные последствия. И действительно, оно стало началом близких отношений между мной и молодым Богом-Королем.


В назначенный день мы надели дубленки, купили самые дорогие шарфы, которые смогли найти в городе, и вместе с толпой ярко разодетых монахов, кочевников и женщин в праздничных одеждах стали подниматься по длинной лестнице Поталы. Чем выше мы взбирались, тем величественнее становился вид города. Пленяли красотой сады, а дома напоминали виллы. Наш путь проходил среди бесконечных молитвенных колес, приводившихся в движение проходившими мимо людьми. Миновав главные ворота, мы оказались внутри дворца.


Темные коридоры, стены которых покрывали изображения странных божеств-хранителей, привели нас через здания первого этажа во двор. Оттуда по крутым лестницам следовало вскарабкаться на плоскую крышу. Посетители поднимались осторожно и молча. Наверху уже собралась плотная толпа. Каждый надеялся получить благословение Великого в Новом году.


На крыше располагалось несколько небольших построек с позолоченными верхом: апартаменты далай-ламы. Монахи медленно вели длинную извилистую очередь верующих к двери. Мы следовали непосредственно за монахами, а в зале приема вытянули шеи, спеша разглядеть Живого Будду за множеством голов. Он тоже, моментально забыв о своей величественности, с любопытством высматривал двух иностранцев, о которых так много слышал.


На покрытом дорогой парчой троне далай-лама сидел в позе Будды, слегка наклонившись вперед. Ему приходилось проводить так долгие часы, благословляя правоверных, чередой проходивших мимо. У подножия трона горой лежали мешочки с деньгами, отрезы шелка и сотни белых шарфов. Мы знали: нам не следует отдавать свои шарфы непосредственно далай-ламе. Их возьмет настоятель монастыря. Когда, склонив головы, мы оказались перед Богом-Королем, я не сдержался и взглянул на него. Веселая мальчишеская улыбка озарила очаровательное лицо далай-ламы, и его рука, поднятая для благословения, на секунду коснулась моей головы. Все произошло очень быстро. Несколько мгновений мы стояли у более низкого трона – трона регента. Он тоже возложил на нас руки в знак благословения. Затем настоятель монастыря повесил нам на шеи красные шарфы-амулеты и пригласил присесть в уголок на подушки. Подали рис и чай. Следуя обычаю, мы бросили несколько зерен на землю в качестве подношения богам.


Перед молодым Богом-Королем тек нескончаемый поток людей, надеявшихся получить благословение. С покорно склоненными головами и высунутыми до предела языками они являли странную картину. Никто не отваживался поднять глаза. Вместо наложения рук, которого мы и монахи были удостоены, люди получали лишь прикосновения шелковой кисточкой. Никто из посетителей не пришел с пустыми руками. Одни приносили лишь потертые шарфы, но некоторых паломников сопровождали многочисленные носильщики, нагруженные подарками. Каждое подношение тут же регистрировалось казначеем. Полезные вещи сразу направляли в хранилище Поталы. Впоследствии многочисленные шелковые шарфы либо продавались, либо использовались в качестве призов на спортивных соревнованиях. Денежные подношения считались личной собственностью далай-ламы. Они стекались в золотую и серебряную комнаты Поталы, где за многие столетия скопились огромные сокровища, наследуемые каждым последующим реинкарнированным.


Однако выражение напряженной преданности на лицах людей впечатляло больше, чем подарки. Для многих тибетцев встреча с далай-ламой являлась событием в жизни. Некоторые из них шли сюда сотни миль, периодически падая в пыль, а иногда передвигаясь на коленях. Чтобы получить благословение Бога-Короля, люди проводили в пути месяцы и даже годы, страдая от голода и холода. С моей точки зрения, простое прикосновение шелковой кисточки недостаточно вознаграждало за подобную преданность, но нужно было видеть выражение наивысшего счастья на лицах паломников, когда монах возлагал шарф на их шеи. Верующие носили эти шарфы до конца жизни как амулеты или зашивали в мешочки, считая, что они предохраняют от злых сил. Качество шарфа соответствовало статусу получателя, и на каждом имелся мистический тройной узел. Его завязывали монахи, но для министров и высокопоставленных настоятелей монастырей далай-лама проделывал это лично.


Атмосфера переполненной комнаты, пропитанная запахом благовоний и масляных ламп, со временем начала действовать угнетающе, и мы с облегчением вздохнули, когда церемония подошла к концу.


После ухода последнего паломника далай-лама поднялся и, поддерживаемый слугами, проследовал в личные апартаменты. Мы стояли без движения, склонив головы. Затем направились к выходу. Нас остановил монах и протянул каждому хрустящий банкнот в сто сангов со словами: «Джампо Римпоче ки соре ре» («Подарок от знатного Короля»).


Этот жест нас сильно удивил. Позже мы выяснили: никто раньше не получал подарков в такой форме. Конечно, вся Лхаса узнала об оказанной нам почести раньше, чем мы успели хоть словом о ней обмолвиться. Многие годы памятные банкноты хранились у нас как талисманы. Покидая Тибет, мы признавали: они нас не подвели.


После аудиенции нам предоставили возможность осмотреть вместе с паломниками многочисленные святые места Поталы. Дворец, одно из наиболее впечатляющих строений на Земле, соорудили в его нынешней форме около трехсот лет назад, при пятом далай-ламе. До того здесь располагалась крепость тибетских королей, разрушенная монголами во время одного из их нашествий. Из отдаленных каменоломен рабы на спинах приносили камень за камнем на строительную площадку без помощи каких-либо технических средств. Опытные каменщики начали воздвигать дворец, но пятый далай-лама неожиданно скончался, и возникла опасность остановки строительства навсегда. Однако регент, считавший себя недостаточно авторитетным лидером, неспособным подвигнуть людей на завершение огромной работы, скрыл весть о кончине монарха. Сперва объявили о серьезной болезни Живого Будды, а затем – о его уединении для медитации. Обман продолжался десять лет, пока дворец не воздвигли. Теперь, взглянув на это уникальное сооружение, можно понять и простить ложь, позволившую ему появиться.


На крыше Поталы мы нашли склеп того самого регента. Останки пятого далай-ламы покоились в урне рядом с захоронениями других Богов-Королей. Там перед семью надгробиями сидели и молились монахи под монотонные звуки барабанов. Пожелай кто-нибудь добраться до ступ (буддистских усыпальниц), ему бы пришлось взбираться по крутым лестницам, при тусклом освещении преодолевать скользкие от накопившейся в течение веков грязи ступени. Самая большая ступа принадлежала тринадцатому далай-ламе.


Посетив несколько храмов, мы достигли западной части Поталы под названием Намджетра-цанг, где проживали двести пятьдесят монахов. Она состояла из узких коридоров с многочисленным поворотами, неприятными для глаза европейца. Однако вид, открывавшийся из маленьких окошечек, компенсировал недостатки хмурого и неприветливого интерьера. Я не мог не заметить, насколько хороша Лхаса с ее квадратными домами и плоскими крышами, если смотреть на нее сверху. С такой высоты совершенно не видно было грязи на узких улочках.


В последующие годы я неоднократно имел возможность побывать в Потале в качестве гостя своих друзей, обитавших там. Жизнь в этой религиозной цитадели напоминала существование в средневековой крепости. Едва ли там имелся хоть один современный предмет. Вечером под присмотром казначея все ворота запирались, после чего ночной патруль обходил весь дворец, проверяя, все ли в порядке. Ночью лишь резкие крики дозорных, отдававшиеся эхом в длинных коридорах, нарушали угнетающую тишину. Ночи в Потале проходили спокойно. Здесь рано ложились спать, не проводили вечеринок и увеселительных мероприятий, обычных для остальной Лхасы. Усыпальницы святых создавали атмосферу строгую и торжественную, делая весь дворец похожим на огромный мавзолей. Я хорошо понимал радость молодого правителя при переезде в летнюю резиденцию. Жизнь одинокого монарха без друзей и родителей в Потале была ужасна. Он находил удовлетворение лишь в редких визитах брата, Лобсанга Самтена, приносившегося ему привет от отца с матерью и рассказывавшего о новостях города.


Далай– лама владел единственным в стране слоном, подаренным ему махараджей Непала, где много религиозных приверженцев Бога-Короля. Непальцы часто уходят в монастыри Тибета и посвящают жизнь религии. Внутри монастырей они создают отдельные сообщества и слывут хорошими послушниками. Изначально махараджа подарил далай-ламе двух слонов в знак большого уважения, но один из них не перенес путешествия через Гималаи, хотя семисотмильную дорогу в Лхасу предварительно тщательно очистили от камней. В каждом постоялом дворе для животных подготовили хорошие стойла. К удовольствию тибетцев, хоть один слон добрался до столицы живым и здоровым. Никто в Лхасе до тех пор не видел такого гигантского животного. Люди называли его Лангчен Римпоче. Ему отвели отдельный дом в северной части Поталы, и, украшенный дорогими тканями, слон часто принимал участие в процессиях. Наездники, чьи лошади не привыкли к таким монстрам, держались от него подальше.


Во время празднования Нового года умер отец далай-ламы. Для продления его жизни сделали все возможное. Монахи и лекари испробовали самые разные виды лекарств. Они даже изготовили куклу, в которую чарами вогнали болезнь пациента, и затем торжественно сожгли ее на берегу реки. Ничего не помогало. Думаю, было бы полезнее пригласить английского доктора, но, естественно, семья далай-ламы, служившая примером ортодоксальности, не отступала от традиционной практики даже в критические моменты.


Как обычно, тело покойника доставили на погребальную площадку за городом, расчленили и оставили птицам. Тибетцы не устраивали траур по усопшим в нашем его понимании. Печаль расставания облегчалась надеждой на перерождение. Смерть не пугала буддистов. Сорок девять дней горели масляные лампы, после чего в доме усопшего проводился молебен. Через некоторое время вдовы и вдовцы могли вступать в новый брак, и жизнь возвращалась в прежнее русло.


В 1947 году в Лхасе случилась маленькая гражданская война. Бывший регент, Ретинг Римпоче, добровольно отказавшийся от должности, похоже, снова потянулся к власти. Среди простого народа и чиновников у него было много приверженцев, пытавшихся настроить население против его преемника. Они хотели вновь вернуть Ретингу должность и решили произвести переворот с помощью некого подобия современной бомбы. Ее доставили в виде подарка от неизвестного почитателя в дом регента. Однако взрывной механизм сработал раньше срока. К счастью, никто не погиб. В результате заговор был раскрыт. Энергичный Тагтра Римпоче действовал быстро и решительно. Небольшая армия под предводительством одного из министров подошла к монастырю Ретинга и арестовала его. Монахи из храма Сера возмутились произошедшим. В городе воцарилась паника. Торговцы забаррикадировали магазины и убрали товары в безопасное место. Непальцы, захватив с собой все ценное, спрятались в своем представительстве. Знать заперла ворота домов и вооружила слуг. Город чего-то напряженно ждал.


Завидев колонны, направлявшиеся за Ретингом, Ауфшнайтер из загородного особняка примчался в город, где мы с ним организовали оборону дома Царонга. Люди боялись не политического кризиса, а монахов Сера: их численность достигала нескольких тысяч. Они могли ворваться в Лхасу и разграбить ее. Не многие верили в армию, почти не оснащенную современным оружием. История города знавала жестокие мятежи.


Все с напряжением ждали прибытия арестованного Ретинга, однако его тайно препроводили прямо в Поталу. Этот ход обманул монахов, планировавших освободить своего лидера, и фактически с момента ареста предводителя их дело было проиграно. Упрямые в своем фанатизме, они отказались сдаться, и поднялась бешеная стрельба. Только когда правительство обстреляло город и монастырь из гаубиц, разрушив несколько домов, войскам удалось сломить сопротивление церковников. В столицу вернулось спокойствие. Неделями власти вершили суды над провинившимися, строго их наказывая.


Когда пули еще свистели в городе, новость о кончине экс-регента распространилась среди лхасцев со скоростью лесного пожара. Поползли различные слухи о причине гибели Ретинга. Многие считали его жертвой политического убийства. По мнению же других, благодаря огромному напряжению несгибаемой воли он перешел в другой мир, минуя формальную процедуру смерти. Внезапно Лхасу переполнили невероятные истории о сверхчеловеческих возможностях недавнего бунтовщика и сотворенных им чудесах. Например, однажды он подошел к паломникам, кипятившим воду в глиняном горшке, и руками якобы свернул края горшка внутрь, будто глина была еще сырой и мягкой.


Правительство отказалось подтверждать или отрицать эти слухи. Возможно, люди и сами знали, что произошло на самом деле. Экс-регент приобрел много врагов за время пребывания у власти. Однажды он заставил министра, планировавшего восстание, выколоть самому себе глаза. Теперь же поплатился за свои злодеяния. Но при политических передрягах невиновные люди часто страдают за чужие преступления. Бывшие протеже Ретинга лишились своих постов. Один из известных членов его партии покончил с собой. Это был единственный случай самоубийства, о котором я слышал за семь лет жизни в Тибете.


В тюрьме не хватало места для всех бунтовщиков, и знать взяла на себя ответственность за содержание многих из них под стражей. В результате практически в каждом богатом доме появился закованный в цени преступник с деревянным кругом на шее. И только когда далай-лама официально принял власть, объявили амнистию как политическим, так и обычным заключенным. Многие монахи Серы бежали в Китай. Всегда считалось: если в Тибете происходила заварушка, китайцы обязательно имели к ней отношение. Собственность мятежников конфисковало правительство и распродало на общественном аукционе. Дома и павильоны Ретинга Римпоче разрушили, а его прекрасные фруктовые деревья пересадили в другие сады. Солдаты тщательно обыскали монастырь, и потом в течение многих недель на базарах появлялись золотые чаши, подсвечники и другие ценные предметы. Распродажа собственности Ретинга принесла казне несколько миллионов рупий. Среди конфискованных предметов нашли сотни упаковок английских шерстяных вещей и восемьсот костюмов из шелка и парчи. Все это демонстрировало, насколько можно обогатиться в Тибете. Ретинг был выходцем из простых людей. Он начал карьеру, когда его еще мальчишкой объявили реинкарнированным.


Глава 13. ПОСЛАННИК ПРАВИТЕЛЬСТВА


Религиозные церемонии в честь дней рождения и смерти Будды, проводимые в четвертый месяц тибетского года, постепенно стерли из памяти воспоминания о восстании. Осенью правительство предложило нам составить новый план города. Ауфшнайтер прервал свою работу, и мы приступили к съемкам местности. Точного плана Лхасы никогда не существовало. В прошлом столетии индийские секретные агенты привезли с собой домой некоторые его наброски, составленные по памяти и очень неточные. Теперь нам представилась возможность воспользоваться теодолитом Царонга и пройтись по всем закоулкам Священного города с нашими измерительными веревками. Работали мы с раннего утра. Потом улицы наполнялись людьми, и нам мешали толпы любопытных. Правительство послало двух полицейских опекать нас: самостоятельно мы не могли избавиться от зевак. Но трудностей меньше не стало. Прохожим нравилось заглядывать в измерительный прибор Ауфшнайтера с обратной стороны, без умысла осложняя нашу работу. Бродить по грязным улицам на обжигающем утреннем морозе удовольствия нам не доставляло, а ведь предстояло провести всю зиму, собирая необходимые материалы. Приходилось взбираться на крыши, чтобы разметить отдельные блоки домов. Я собрал более тысячи различных имен домовладельцев и записал их по-тибетски. Когда мы изготовили для далай-ламы и важных правительственных чиновников копии плана, появилась новая салонная игра: читать его и находить на нем свой собственный дом.


Потом правительство решило создать в городе систему современной канализации и электроснабжения. К этому проекту тоже привлекли нас с Ауфшнайтером. Мы никогда раньше ничем подобным не занимались, но мой друг прекрасно знал математику, которую изучил, готовясь стать сельскохозяйственным инженером. Сомнения, возникавшие у нас по ходу работы, разрешались с помощью справочников. Ауфшнайтер уже получал ежемесячное жалованье в рупиях, а мне начали платить официальный оклад в 1948 году. Я до сих пор с гордостью храню письмо о моем назначении.


Через несколько месяцев после аудиенции у далай-ламы меня вызвали ночью в Норбулингка и сообщили, что под угрозой затопления оказался Летний дворец. Муссонные дожди превратили местный спокойный ручей в ревущую реку шириной в некоторых местах более мили. Прибыв туда, я увидел: берег вскоре обвалится. Под страшным ливнем в тусклом свете ламп телохранители, руководимые мною, приступили к сооружению новой дамбы. Мы также укрепили старую дамбу, и некоторое время она сдерживала напор воды. На следующий день я скупил все джутовые мешки на базаре. Мои работники наполнили их глиной и землей. Пятьсот солдат и кули ценой огромного напряжения успели воздвигнуть надежную преграду воде, прежде чем она прорвала прежнюю.


Из Гандонга вызвали оракула погоды. Несколько последующих дней он соседствовал со мной, проживая в одном из домов на территории дворца. Перед нами обоими стояла одна задача – сдержать наводнение. К счастью, я не надеялся только на колдовские чары, больше доверяя тысяче рабочих рук. Едва завершились земляные работы, оракул просеменил на берег реки и начал свой танец. В тот же день дождь прекратился, сила потока ослабла, и мы оба получили благодарность от далай-ламы.


Потом мне предложил возвести постоянную дамбу для защиты от наводнений, каждый год угрожавших Летнему дворцу. Я с радостью согласился, надеясь с помощью Ауфшнайтера найти способ контролировать воды реки. Традиционные тибетские дамбы отличались крайней ненадежностью, представляя собой просто перпендикулярные стены. Проблема явно требовала иного решения.


Мы начали строительство весной 1948 года, собираясь управиться до сезона муссонных дождей. В мое распоряжение предоставили пятьсот солдат и тысячу кули. До сих пор ни один подрядчик в Тибете не располагал таким количеством рабочих рук. Я ввел еще одно новшество, убедив правительство отказаться от принудительного труда. Поэтому каждый рабочий ежедневно получал зарплату и старался оправдать ее. Но производительность все же оставалась низкой. Физически тибетцы гораздо слабее европейцев. Однажды я в нетерпении схватил лопату и стал показывать своим подчиненным, как надо копать. Они лишь пораженно таращали глаза. Кроме этого, возникало много заминок и перерывов. Если кто-то замечал червя на лопате, тотчас раздавался крик, землю отбрасывали в сторону, а червя относили в безопасное место.


Впрочем, я понимал причины хилости моих землекопов, они с рождения плохо питались. Обычный рацион бедняка включал цампу, масляный чай, небольшое количество редиски и перца. Суп варили раз в день.


Кроме солдат и кули, в моем распоряжении находился целый флот, состоявший из сорока лодок, обтянутых шкурами яков. Лодочники, имевшие дело со шкурами животных и таким образом нарушавшие заветы буддизма, считались гражданами второго сорта, подобно кожевникам. Приведу один пример. Направляясь в монастырь Самье, кто-то из далай-лам пересек тропу, по которой лодочники всегда спускались к реке. С тех пор дорогу стали считать священной, и лодочникам запретили ходить по ней. Взвалив лодки на спины, они были вынуждены добираться до реки по крутому перевалу, тратя понапрасну время и силы. Лодки обычно весили более двухсот фунтов, а высота перевала составляла не менее 16 000 футов. Вот какую роль играла религия в повседневной жизни тибетцев! Я всегда с грустью наблюдал за мучениями людей, перетаскивающих лодки на спине. Медленным и размеренным шагом они брели по берегу вверх по реке, не имея сил грести против течения. За каждым лодочником следовала овца с грузом на спине. Выдрессированная как собака, овца шла без поводка и сама запрыгивала в лодку, когда хозяин спускал ее на воду.


Сорок лодок, занятых на строительстве дамбы, привозили гранит из каменоломни, расположенной выше по течению реки. Борта лодок приходилось укреплять досками, чтобы камни не прорвали шкуры. Лодочники имели хорошую физическую подготовку, получали за свой труд больше, чем простые рабочие, и держались с несвойственным другим гражданам «второго сорта» достоинством. Они даже создали собственную гильдию и гордились принадлежностью к ней.


По счастливому стечению обстоятельств моим компаньоном был бонпо из Традуна. В его обязанности входило каждый вечер выдавать зарплату рабочим. Мы отнюдь не забыли друг друга и часто беседовали об ужасном для меня и Ауфшнай-тера времени жизни в Традуне. Нынче оно.вызывало смех. Впервые судьба свела нас с бонпо, когда он в сопровождении двадцати слуг совершал инспекционную поездку. Кто бы мог тогда подумать, что нам придется работать бок о бок и в определенной мере я стану его начальником? Потрясающий факт – с момента нашей первой встречи уже прошло четыре года! Четыре года, за которые я наполовину превратился в тибетца! Я часто ловил себя на типично тибетских жестах, много раз виденных и подсознательно имитируемых мною. Поскольку задача строительства заключалась в защите сада его святейшества, моими начальниками были монахи высшего ранга. Правительство тоже проявляло большой интерес к моей деятельности. Несколько раз кабинет в полном составе, с секретарями и слугами, приезжал посмотреть на состояние работ, поздравлял нас обоих с достигнутыми успехами, дарил почетные шарфы и деньги. При этом рабочие тоже получали денежные вознаграждения и полдня отпуска. Дамбу закончили уже в июне, и как раз вовремя: вскоре начались первые паводки. В тот год уровень воды поднялся очень высоко, но беды не случилось. На защищенной от разлива реки земле мы посадили ивы; их свежая зелень сделала Летний сад еще более прекрасным.


Занимаясь возведением дамбы, я часто получал приглашения высоких монастырских чиновников поужинать и провести ночь у них. Мне, первому европейцу, имевшему право оставаться в Потале и резиденции Летнего сада, выпала возможность вдоволь полюбоваться великолепными фруктовыми и хвойными деревьями, привезенными со всех концов Тибета. Главный садовник следил за цветами и деревьями и поддерживал дорожки в чистоте. Парк окружала высокая стена, но посетителей, одетых по-тибетски, туда пускали. Два охранника осматривали гостей у ворот, чтобы ни одна европейская шляпа или ботинок не оказались в саду. Стража вежливо дозволила мне не соблюдать это правило в обычные дни; и лишь когда проводились приемы, я потел под отороченной мехом тибетской шапкой. Знатным людям четвертого ранга охранники салютовали оружием; меня тоже удостаивали такой чести.


В середине парка располагался личный сад Живого Будды, обнесенный высокой желтой стеной. Вооруженные солдаты бдительно стерегли два входа, через которые, кроме его святейшества, пропускали только настоятелей монастырей, назначенных его опекунами. Туда не допускались даже министры кабинета. Сквозь листву виднелись позолоченные крыши храмов, доносились крики павлинов. Никто не знал, что делалось внутри святилища. Многие паломники истово кланялись ему и проходили по тропе, огибавшей святое место. На близком расстоянии друг от друга размещались встроенные в стену собачьи будки. Длинношерстные псы поднимали неистовый лай, если кто-нибудь подходил слишком близко. Поводки, сплетенные из шерсти яков, не позволяли собакам наброситься на людей, но хриплый лай звучал диссонансом в этом спокойном мире. Позже, получив разрешение входить в секретный сад, я подружился, насколько возможно, с его зубастыми сторожами.


Ежегодно на огромной каменной сцене за пределами внутреннего сада устраивали театральные представления. Посмотреть пьесы собиралось огромное количество народа. Спектакли играли семь дней, с восхода до заката, труппы актеров-мужчин. Практически все пьесы посвящались религиозным темам. Актеры не являлись профессионалами. Это были выходцы из самых разных слоев населения. По окончании театральной недели они возвращались к повседневной жизни. Год за годом ставились одни и те же пьесы. Слова пелись речитативом, а оркестр, состоявший из барабанов и флейт, задавал ритм танцам. Только комические роли читались на обычный манер. Красивые и богатые костюмы принадлежали правительству и хранились в Летнем дворце.


Одна из семи трупп актеров – Джумалунгма – выделялась своими пародиями. Ее игра мне действительно понравилась. Лицедействовала она весьма правдоподобно. Способность шутить над своими слабостями и даже религиозными обычаями свидетельствовала о юморе и здравомыслии тибетцев. На сцене изображали даже оракула с его танцем, трансом и прочими атрибутами колдовства. Зал покатывался со смеху. Мужчины переодевались монахинями и очень весело изображали, с каким пылом женщины выпрашивают милостыню. Когда на сцене монахи начинали заигрывать с монахинями, зал трясся от хохота и слезы бежали по щекам самых суровых настоятелей монастырей, присутствовавших в зале.


Далай– лама наблюдал за представлением из-за прозрачного занавеса в окне первого этажа павильона, расположенного во внутреннем саду за желтой стеной. Официальные лица сидели под навесами с обеих сторон сцены. В полдень, направляясь на обед, приготовленный на кухне далай-ламы, они строем проходили под окном правителя.


Театральная неделя в Летнем саду заканчивалась, и актеров приглашали играть в дома знати и монастыри. Таким образом, театральный сезон продолжался примерно месяц. Представления посещало большое количество людей, и полиции часто приходилось вмешиваться, чтобы поддержать порядок.


В этом году мое положение значительно улучшилось. Я полностью обеспечивал себя и подумывал о приобретении личного жилья. Безмерной была моя благодарность Царонгу – он открыл перед нами двери своего дома и помог обустроиться в Лхасе. Начав зарабатывать деньги, я платил ему ренту.


В последнее время мне поступало много предложений воспользоваться домами и садами друзей, временно отбывших в провинции. В итоге я решил поселиться в одном особняков министра иностранных дел Сургханга. По тибетским меркам здание считалось едва ли не самым современным в городе. Оно имело массивные стены, множество небольших окон и чрезмерное количество комнат. Я запер ненужные и расположился в остальных. Спальню устроил в комнате, где раньше всего появлялось солнце. Там возле кровати стояло радио, а стены украшали иллюстрации из альпийского календаря, вероятно попавшего в Лхасу в качестве рекламы швейцарских часов. Ярко раскрашенные резные шкафы и сундуки напоминали мебель в доме европейского крестьянина. Каменные полы дома слуги с удовольствием полировали до блеска, смазывая жиром от свечей и катаясь потом по комнатам в шерстяной обуви, соединяя приятное с полезным. Каждую комнату украшали цветные ковры – небольших размеров, поскольку в Лхасе потолки поддерживали колонны. В городе жили известные изготовители ковров. Мастеров приглашали к знати, и те прямо на месте, сидя перед деревянной рамой, ткали яркие цветные изделия нужной величины и формы, с классическими рисунками: драконами, павлинами, цветами и различными орнаментами. Созданные умелыми руками, ковры передавались из поколения в поколение. Шерсть – очень прочный материал, а краски, изготовленные из коры деревьев, зеленых орешков и растительных соков, не теряли цвет столетиями.


Для своего кабинета я заказал письменный стол и чертежную доску. Местные столяры прекрасно реставрировали старую мебель, но в ответ на просьбу изготовить что-нибудь новое они терялись. Творческая инициатива не приветствовалась ни в одной профессии или ремесле. Эксперименты не поощрялись ни в школах, ни в частных предприятиях.


В столовой находился алтарь, который слуги обхаживали с особой тщательностью. Каждый день семь кувшинов наполнялись свежей водой для богов, а масляные лампы никогда не гасли. Я жил в постоянном страхе ограбления: на идолах были диадемы из чистого золота и бирюзы. К счастью, мои слуги оказались весьма преданными, и ни разу у меня ничего не пропало.


По всем углам крыши моего дома стояли деревья для вывешивания молитвенных флагов. На одном из них нашлось место для радиоантенны. Очаг для благовоний и другие приносящие удачу атрибуты любого лхасского жилища я старался сохранить в нетронутом виде, не нарушив ни одну из тибетских национальных традиций.


Вскоре дом стал для меня родным, и я всегда с удовольствием возвращался туда после работы или посещения друзей. Меня ожидали слуга по имени Нийма, теплая вода и чай, а также чистота, спокойствие и уют. Иногда мне хотелось уединения, но тут возникали проблемы: в Тибете слуги обычно сидели рядом с хозяевами, ожидая приказаний, либо без стука входили в комнату, подавая чай. Однако Пийма уважал мои чувства, а его преданность не знала границ. Если я уходил куда-нибудь вечером, он, боясь нападения на меня по дороге домой, всегда ждал у ворот, игнорируя приказ идти спать. Вооруженный револьвером и саблей, Нийма готовился положить жизнь за господина. Часто ли встречается подобная преданность?


Его семья тоже жила в доме, демонстрируя мне, какова тибетская любовь к детям. Если один из них заболевал, Нийма не скупился пригласить лучшего ламу-лекаря. Со своей стороны, я делал все возможное, чтобы мои слуги чувствовали себя хорошо. Мне нравилось видеть вокруг жизнерадостных людей. Я направлял их в Индийскую миссию для вакцинации и лечения и держал под постоянным присмотром: на собственные болезни взрослые тибетцы внимания не обращали.


Кроме личного слуги, получавшего в месяц около пяти фунтов, правительство выделило мне посыльного и конюха. Поскольку я работал в Норбулингка, мне полагалась персональная лошадь из королевских конюшен. Точнее говоря, мне полагался новый скакун каждый день. Смотритель конюшен внимательно следил за тем, чтобы ни одна из лошадей не переутомлялась: он мог лишиться должности, если какое-либо животное теряло форму. Как вы понимаете, мне не нравилась ежедневная смена коней. Они постоянно паслись на красочных пастбищах Норбулингка и, попав на узкие улицы города с их интенсивным движением, очень пугались всего и вся. Наконец мне разрешили пользоваться тремя определенными лошадьми, каждой в течение недели, и мы привыкли друг к другу. Сбруя моих жеребцов была желтого королевского цвета, и теоретически я имел право въехать во дворец По-тала или проскакать по кольцу, запретному даже для министров.


Конюшня, кухня и помещение для моих слуг находились рядом с домом, в обширном саду, окруженном высокой стеной. Я разбил в нем много цветочных клумб и грядок для овощей. Во дворе хватало места для бадминтона и крокета. Там же я установил стол для пинг-понга. В небольшой теплице выращивались овощи, служившие хорошей добавкой к моему столу в начале года. Все посетители восхищались моим огородом, очень меня радуя.


Господин Ричардсон поделился со мной садоводческим опытом. По утрам и вечерам я возился в земле, и мои усилия вскоре оправдались. В первый год мне удалось снять урожай помидоров, цветной и кочанной капусты, зеленого салата. Овощи вырастали удивительно большими, не теряя вкусовых качеств. Объяснялось это весьма просто: хорошая поливка, сухой воздух и теплое солнце создавали в теплице благоприятную атмосферу для быстрого созревания плодов. Но с поливом возникали сложности. Отсутствие водопровода не позволяло использовать шланг. Грядки располагались таким образом, чтобы между ними оставался канал для воды. В работах по саду мне оказывали огромную помощь две женщины: они постоянно боролись с сорняками. Меня радовали цветы и фрукты. С грядки размером семьдесят квадратных ярдов я собирал четыреста фунтов томатов, некоторые из которых весили целый фунт. Другие овощи тоже давали хороший урожай. Думаю, несмотря на короткое лето, все виды европейских овощей могли бы прекрасно плодоносить в Тибете.


Вскоре влияние мировой политики стало ощущаться даже в мирной Лхасе. Гражданская война в Китае принимала все более угрожающие размеры, и возникла опасность волнений среди китайского населения Лхасы. Демонстрируя независимость Тибета, правительство предложило китайскому посланнику покинуть страну! Вместе с ним предстояло уехать еще примерно сотне человек, но никаких возражений не последовало, ибо тибетские власти прибегли к хитрости. Они выбрали момент, когда китайский телеграфист играл в теннис, и захватили его передатчик, после чего он уже не мог связаться с Пекином. Лхасские почта и телеграф закрылись на две недели. Мир думал, Тибет переживает еще одну гражданскую войну.


К изгнанным китайским дипломатам относились со всем почтением и приглашали на прощальные приемы. Им позволили поменять тибетские деньги на рупии по выгодному курсу и предоставили бесплатный транспорт до индийской границы. Китайцы не могли понять, что произошло, и очень сожалели о случившемся. Большинство из них вернулись в Китай или на Формозу (Тайвань), некоторые – в Пекин, где уже воцарился Мао Цзэдун.


Таким образом, столетняя ссора Китая и Тибета разгорелась с новой силой. Коммунистический Китай воспринял изгнание своего посланника и его сотрудников как вызов, а не как демонстрацию нейтралитета, чего добивались тибетцы. В Лхасе все хорошо понимали, что красный Китай представляет собой огромную опасность для независимости Тибета и его религии. Люди повторяли пророчества оракула и указывали на различные естественные приметы, подтверждавшие их страхи. Наблюдавшаяся в 1948 году огромная комета считалась символом опасности. Мне тоже было неспокойно, но я исходил из трезвой оценки ситуации. Будущее Азии представлялось безрадостным.


Примерно тогда же правительство решило направить четырех высокопоставленных чиновников в мировое турне. Члены группы тщательно подбирались по уровню культуры и прогрессивности взглядов. Миру хотели показать, что Тибет цивилизованная страна.


В группу вошли возглавивший ее секретарь министерства финансов Шекабра, монах по имени Чангкиймпа, богатый купец Пангдацанг и генерал Суркханг, сын министра иностранных дел. Двое последних немного говорили по-английски и имели некоторое понятие о западных привычках и обычаях. Правительство предписало посланникам одеваться в лучшие европейские костюмы. Взяли они с собой и великолепные шелковые наряды для официальных приемов, поскольку играли роль национальных представителей. Сперва делегация направилась в Индию, затем в Китай. Пробыв несколько дней там, тибетцы вылетели в Сан-Франциско через Филиппины и Гавайи. В Америке делегация останавливалась во многих местах и посетила многочисленные заводы, особое внимание уделив тем, которые работали па тибетском сырье.


В Европе посланцы придерживались аналогичной программы. Поездка продолжалась примерно два года, и каждое полученное от них письмо возбужденно обсуждалось в Лхасе. К моменту возвращения делегаты нашли новых покупателей тибетской шерсти и привезли с собой массу проспектов сельскохозяйственного, ткацкого и другого оборудования. В их багаже находился также разобранный джип, который шофер тринадцатого далай-ламы собрал вновь. Правда, после одной-единственной поездки машину убрали подальше от людских глаз. Многие знатные люди уже тогда хотели приобрести автомобиль, но время еще не пришло. В Америке делегация приобрела несколько золотых слитков – их доставили в Лхасу под надежной охраной.


Пока делегация разъезжала по миру, политическая ситуация в Азии значительно изменилась. Индия получила независимость. Коммунисты захватили власть в Китае. Однако это мало отразилось на Лхасе, где традиционное посещение монастырей далай-ламой считалось более важным событием, чем вся мировая политика.


Каждый молодой далай-лама перед официальным совершеннолетием посещал монастыри Дребунг и Сера, где в доказательство своей зрелости участвовал в религиозных диспутах. Подготовка к этой поездке несколько месяцев являлась главной темой разговоров в Лхасе. Естественно, аристократам полагалось сопровождать Живого Будду. Монахи Дребунга построили дворец специально для него и его.свиты.


В один прекрасный день блестящая процессия отправилась в пятимильный поход к монастырю, где четыре главных настоятеля с почетом встретили и сопроводили божественного посетителя в палаты. В тот день я тоже отправился в Дребунг: один из моих знакомых монахов пригласил меня на торжества. Мне всегда хотелось увидеть жизнь монастыря изнутри, а удавалось только мельком взглянуть на храмы и сады. Теперь же Пема, готовившийся вскоре сдавать выпускные экзамены и уже имевший учеников, стал моим гидом. Много интересного узнал я от него! Нельзя проводить сравнений между любым нашим религиозным учреждением и тибетским монастырем. Там стрелки часов остановились тысячу лет назад. За толстыми степами, пропитанными запахом прогорклого масла и немытых монашеских тел, отсутствовали приметы прогресса.


В каждом из многочисленных каменных домов, разделенных на крохотные кельи, проживало от пятидесяти до шестидесяти человек – в условиях поистине спартанских. На любом этаже имелась кухня с достаточным количеством продуктов – единственная поблажка естественным потребностям. Средний монах не знал мирских удовольствий. Наиболее интеллектуально развитые надеялись достичь высокого положения посредством усердных занятий. Кроме масляной лампы, иконы и амулета, монаху не полагалось личных вещей. Единственным утешением в жизни служила скромная койка. Абсолютное повиновение являлось законом. Ученики поступали в монастырь еще детьми и незамедлительно облачались в красные одежды – уже навсегда. В течение первых пяти лет монахи выполняли самую грязную работу для своих учителей. Самые способные учились читать и писать, после чего допускались к экзаменам. Лишь немногим удавалось перейти из одного класса в другой. Большинство же всю жизнь оставалось в услужении. Те, кто после тридцати или сорока лет штудирования учения Будды сдавал выпускные экзамены, считались избранными. Они могли претендовать на самые высокие посты. Монастыри представляли собой институты религиозного образования. Из их выпускников набирался персонал для всех чисто религиозных учреждений. Монахи – чиновники правительства получали образование в школе Цедрунга.


Выпускные экзамены монашеских школ проводились публично раз в год в храме. К экзаменам допускались только двадцать два кандидата со всего Тибета. После строгого устного экзамена, проводимого при участии личных учителей далай-ламы, пяти лучшим кандидатам присваивалась наивысшая монашеская степень. Студент, сдавший экзамен первым, становился отшельником и посвящал свою жизнь религиозному совершенствованию. В противном случае он мог заняться общественной деятельностью и в один прекрасный день стать регентом. Такое случалось редко: сей высокий пост обычно занимали реинкарнированные. Но были случаи, когда на него назначались и простолюдины, например в 1910 году; тогда тринадцатый далай-лама спасался в Индии от нашествия китайцев, и пришлось подбирать заместителя, представлявшего его интересы.


Десять тысяч монахов Дребунга подразделялись на группы с собственными храмом и садом. Там они сообща проводили утренние часы в религиозных занятиях, после чего получали масляный чай, суп и расходились по домам для послеобеденных дел. Монахи имели достаточно свободного времени для прогулок и незатейливых игр. Им также разрешалось самостоятельно готовить дополнительные блюда из продуктов, полученных из родных мест. По мере возможности группы объединялись по принципу землячества. В некоторых домах жили только монголы, или непальцы, или студенты из одного конкретного города, например Шигаце.


Внутри монастыря, естественно, запрещалось лишать жизни любое живое существо, однако в холодном климате необходима мясная пища, и земляки поставляли монахам сушеное мясо яков. Свежее мясо служители культа приобретали в близлежащих деревнях.


Кроме бесплатного питания и проживания, монахи получали небольшие деньги на карманные расходы из правительственных грантов и пожертвований паломников. Однако если студент обладал выдающимся даром, он обычно находил покровителя среди знати или зажиточного купечества. Церковь в Тибете обладала исключительным богатством. Ей принадлежали обширные земли, доходы от использования которых шли на нужды монастырей. У каждого монастыря имелся собственный дилер, занимавшийся поставками продуктов и всего необходимого. Трудно себе представить, какие огромные деньги тратились на содержание профессиональных буддистов! Однажды, помогая в составлении финансовых отчетов, я заметил, что в первый месяц года, проведенный всеми монахами в Лхасе, правительство предоставило им три тонны чая и пятьдесят тонн масла плюс сумму на карманные расходы, составившую около сорока тысяч фунтов.


Однако облаченная в красные одежды братия далеко не вся состояла из обходительных и образованных людей. Скорее наоборот: большей частью – из необузданных, неотесанных детин, послушных только кнуту. Самые плохие из них принадлежали к неофициальной, но незапрещенной организации воинствующих монахов Доб-Добз. Они носили на рукавах красные повязки и красили лица сажей, в поясах прятали огромные ключи, использовавшиеся как кастет или дротик, а в карманах – острые сапожные ножи. Многие из них – известные хулиганы с тяжелой поступью – никогда не задумывались, прежде чем нанести удар. Простые люди обходили их стороной. Во время войны с китайскими коммунистами подобные ребята создали батальон, прославившийся храбростью. В мирное время они также находили возможности выпустить наружу неистощимую энергию. Между членами Доб-Добз различных монастырей постоянно происходили стычки. Справедливости ради надо отметить: свои споры парни не всегда решали с помощью насилия. Боевой дух они проявляли и в спортивных соревнованиях между соперничающими монастырями. Имея более широкий выбор атлетов, Дребунг обычно оставался победителем. Как бывший тренер, я часто посещал Дребунг, и монахи всегда радовались моему участию в их тренировках. Это было единственное место в Тибете, где встречались мужчины со спортивными фигурами и накачанными мускулами.


Великие храмы Дребунг, Сера и Ганден определяли политическую жизнь Тибета. Их настоятели вместе с восемью правительственными чиновниками возглавляли Национальную ассамблею. Ни одно решение не принималось без согласия указанных церковников, естественно интересовавшихся прежде всего доминирующим положением своих монастырей. Их вмешательство препятствовало реализации многих прогрессивных идей. Одно время они воспринимали меня и Ауфшнайтера как занозы в пальце, но, убедившись в отсутствии у нас политических амбиций, в соблюдении нами обычаев страны и в полезности нашей работы также и для монахов, изменили свое мнение.


Как я уже говорил, храмы представляли собой высшую церковную школу. Каждый реинкар-нированный лама, а их в Тибете насчитывалось более тысячи, должен был получить образование в монастыре. Ламы представляли большой интерес для паломников, тысячами приходивших к ним за благословением.


Во время визита далай-ламы в Дребунг реинкарнированные присутствовали на всех церемониях и сидели в первых рядах. Их поведение напоминало соревнование богов. Между тем в тенистых садах храма ежедневно проходила религиозная дискуссия между молодым правителем и кем-то из настоятелей – одна из наиболее секретных церемоний в ламаизме. Мне так и не удалось понаблюдать за пей.


Но однажды я завтракал с Лобсангом, и он предложил пойти с ним в запретный сад. Я удостаивался чести стать свидетелем драмы вступления Живого Будды во власть – чести, не оказанной больше ни одному иноверцу в мире. Меня сопровождал брат далай-ламы, и никто не посмел преградить нам дорогу. Моему взору открылась странная картина. На площадке перед деревьями расположились около двух тысяч одетых в красное монахов, а далай-лама с высокого постамента вещал им о Священном Писании. Я до сих пор не слышал его чистого мальчишеского голоса. Он говорил с уверенностью взрослого человека, без тени сомнения, хотя впервые выступал публично. Четырнадцатилетний юноша учился много лет, и теперь его знания проходили проверку у строгой аудитории. Первое выступление Бога-Короля могло иметь плачевные последствия. Конечно же он не мог никогда отказаться от предписанной ему карьеры, но от его речи в этот день зависело, станет ли он игрушкой в руках монахов или их повелителем. Не все предшественники далай-ламы были такими же способными, как пятый и тринадцатый. Многие из них всю жизнь оставались марионетками своих учителей, а судьбу страны решали регенты. Люди считали нынешнего Живого Будду фантастически умным. Говорили, стоит ему прочитать книгу один раз, и он запомнит ее наизусть. Все знали: Бог-Король интересуется любыми событиями в стране, критикует или комментирует решения Национальной ассамблеи.


Когда дело дошло до дискуссии, я убедился: высокая оценка умственных способностей мальчика – не преувеличение. Далай-лама сел на землю, дабы не демонстрировать свое врожденное превосходство. Настоятель Дребунга встал перед ним и начал задавать вопросы, сопровождая их обычными жестами. Далай-лама отвечал с готовностью и хорошим чувством юмора, не теряясь ни на миг даже в самых сложных случаях.


Через некоторое время они поменялись местами, и теперь далай-лама спрашивал сидящего на земле настоятеля. Это был не спектакль, предназначенный для демонстрации способностей молодого Будды, а настоящее соревнование умов, в котором настоятелю пришлось туго.


Наконец дебаты закончились, и Бог-Король снова уселся на золотой трон. Его мать, единственная женщина на этом собрании, поднесла ему чай в золотой чашке. Он бросил на меня дружеский взгляд, будто спрашивая мое мнение о своем выступлении. Глубоко потрясенный всем увиденным и услышанным, я просто восхищался поразительными умственными способностями мальчика-бога из простой семьи. Он почти убедил меня: реинкарнация действительно существует. Потом все хором читали молитву. Она походила на литанию и продолжалась довольно долго. После далай-лама в сопровождении настоятелей вернулся во дворец. Меня всегда удивляла его божественная походка. Теперь я узнал: отточенные движения Бога-Короля являются частью ритуала. Мальчик должен копировать походку Будды и одновременно демонстрировать достоинство далай-ламы.


Конечно же мне очень хотелось заснять на пленку уникальную церемонию, по, как выяснилось, мне очень повезло, что камеры с собой не оказалось. На следующий день поднялся большой шум, когда Вангдула (я об этом совершенно ничего не знал) попытался сфотографировать далай-ламу во время его прогулки по одному из монастырей. Моему другу уже удалось сделать одну хорошую фотографию, но какой-то ретивый монах поймал его за руку. Вангдулу привели к секретарю регента и строго допросили. В наказание понизили в чине. И ему еще повезло. Его вообще могли исключить из монашеского ордена. Вдобавок камеру конфисковали, хотя Вангдула и был знатным человеком пятого ранга, племянником бывшего регента. Некоторое время монахи только и говорили о происшествии, однако мой друг воспринял все довольно спокойно. Он хорошо знал: официальная жизнь состоит из взлетов и падений.


Следующим пунктом программы далай-ламы было восхождение на гору Гомпе-Уце высотой в 17 000 футов, расположенную возле Дребунга.


Ранним утром огромный караваи, состоявший из тысячи людей и нескольких тысяч лошадей, отправился в дорогу. Первую остановку сделали в селении на полпути к вершине. Лошадь далай-ламы вели под уздцы два старших конюха. Несколько мест отдыха для Живого Будды приготовили заранее. В каждом установили трон, покрытый коврами. К вечеру караван достиг пункта привала. В честь счастливого прибытия зажгли благовония и читали молитвы. Путешественники провели ночь в шатрах. Для следующего перехода привели свежих яков, и еще до рассвета далай-лама с блестящей свитой отправился к вершине горы. Монахи Дребунга тщательно расчистили путь для паломничества повелителя. Когда караван оказался на вершине, прозвучали молитвы. Богам сделали подношения.


Внизу, в долине, люди ждали появления над горной вершиной дыма благовоний. Они знали: правитель сейчас молится об их благополучии. Сам я забрался на гору за день до далай-ламы и наблюдал церемонию с почтительного расстояния. Поблизости волновались стаи ворон и галок, почувствовавших запах жертвенной цампы и масла. Они галдели и ждали своего часа, чтобы полакомиться.


Большая часть свиты далай-ламы в первый раз поднималась на горную вершину. Молодым, похоже, очень нравилось восхождение, и они показывали друг другу различные красоты открывшейся панорамы. В противоположность им пожилые, толстые монахи и чиновники оставались равнодущными к прелестям природы и сидели в изнеможении, пока толпа слуг суетилась вокруг них.


В тот же день караван проделал весь путь назад к монастырю. Через несколько дней далай-лама посетил монастырь Сера и принял участие в аналогичной общественной дискуссии. У его советников возникали определенные опасения по поводу посещения Сера из-за недавних волнений среди монахов. Однако радушный прием, устроенный Богу-Королю в монастыре, доказал (если такие доказательства вообще требовались): он выше любых клик и партийных распрей.


Между тем моя жизнь текла почти без изменений. Находясь на службе у правительства, я переводил различные газетные материалы, время от времени сооружал небольшие дамбы и ирригационные каналы. Мы регулярно встречались с Ауфшнайтером, строившим канал за городом. В ходе земляных работ ему удалось сделать несколько интереснейших находок. Землекопам попадались глиняные черепки; Ауфшнайтер их тщательно собирал и складывал кусок к куску. В результате у него появилась целая коллекция прекрасных ваз и чаш, не имевших ничего общего с современной глиняной посудой. Он награждал рабочих за каждую находку, просил копать очень осторожно и тут же звать его, если в земле обнаружится что-нибудь интересное. Находки попадались каждую неделю. Среди них были могилы с хорошо сохранившимися скелетами и горшками, наполненными полудрагоценными камнями. Так у моего друга появилось новое хобби. Он тщательно обрабатывал свои экспонаты, возраст которых насчитывал тысячи лет. Ауфшнайтер вполне обоснованно гордился собой: ему первому удалось найти доказательства существования древней тибетской цивилизации. О ней не слышал ни один из лам, и ни в одной исторической книге не упоминалась эпоха, когда тибетцы хоронили усопших и оставляли подарки в их могилах.


Ауфшнайтер хотел выставить найденное в археологическом музее в Индии, но после вторжения китайцев в Тибет тщательно упаковал коллекцию, и мы увезли ее с собой.


Мне неожиданно представилась возможность выбраться из Лхасы и увидеть незнакомый район страны. Друзья попросили провести осмотр и сделать предложения по реконструкции их поместий. Для меня выхлопотали у правительства отпуск, и я отправился в поездку по деревням. Условия жизни там напоминали средневековые. Крестьяне пахали землю деревянным плугом с железным наконечником. В качестве тягловой силы применялись дзо (помесь коровы и яка, великолепное тягловое животное, похожее на яка, но дающее молоко, ценное и жирное).


Тибетцы уделяли недостаточно внимания орошению полей. Весна, как правило, приносила с собой сушь, но никому не приходило в голову взять воду для полива из переполненных талой водой ручьев и рек.


Владения знати занимали порой довольно обширные пространства. Иногда, чтобы пересечь их верхом, требовался целый день. К каждому поместью прикреплялось множество крестьян. После обработки нескольких полей, выделенных им в личное пользование, пахари отрабатывали определенное время на своего помещика. Из числа верных людей последний назначал управляющего, чувствовавшего себя среди односельчан маленьким королем. Хозяин же обычно жил в Лхасе, где работал на правительство, и у него не оставалось времени заниматься имением. Однако за свою службу чиновники часто награждались наделами земли: некоторым за время карьеры дарили до двадцати участков. Если же чиновник попадал в немилость, он мог лишиться всего состояния – оно возвращалось в ведение правительства. Многие семьи жили в родовых замках веками и носили фамилии, соответствующие названию местности. Их предки строили эти крепости обычно на скалистых возвышенностях, господствовавших над долинами. Поместья на равнине обносили рвами, но потом они высохли, заброшенные. Хранившееся в замках древнее оружие свидетельствовало о боевом духе древних лордов, постоянно отражавших атаки монголов.


Я обрадовался представившейся возможности покинуть Лхасу и проводил дни и недели в разъездах по незнакомой местности. Путешествовать приходилось верхом. Часть пути я проделал в обтянутой шкурой яка лодке, спускаясь вниз по течению полноводной Брахмапутры, останавливаясь только для того, чтобы посетить приглянувшийся монастырь и сделать несколько фотографий.


Я вернулся в Лхасу уже зимой. Небольшой приток реки Кийчу покрылся льдом, натолкнувшим меня на новую идею. Вместе с группой друзей, включая брата далай-ламы, мы организовали конькобежный клуб. Раньше в Тибете на коньках катались только сотрудники Британского представительства, изумляя местных жителей. В наследство от англичан нам достались коньки, подаренные ими слугам при отъезде. Первый наш опыт многих позабавил. Посмотреть на нас собралась большая толпа зевак, смеявшаяся и спорившая, кто следующий упадет или провалится под лед. Родители с ужасом узнавали о решимости их детей обязательно научиться кататься на коньках. Старомодные и далекие от спорта знатные семьи не могли понять, как кому-то может прийти в голову привязать к подошве нож и скользить на нем по льду.


Глава 14. ТИБЕТ ГОТОВИТСЯ К НЕПРИЯТНОСТЯМ


Далай—лама узнал от своего брата о наших занятиях новым спортом, но, к сожалению, катка не было видно с крыши Поталы. Бог-Король очень хотел сам посмотреть на конькобежцев, по не мог. Он послал мне свою кинокамеру с просьбой запечатлеть их. Мне никогда раньше не доводилось работать оператором. Пришлось предварительно тщательно изучить аппаратуру и инструкции. Отсняв пленку, я отправил ее на проявку в Индию через министерство иностранных дел. Спустя два месяца мое кино уже смотрел далай-лама. Получилось оно довольно хорошо. Благодаря ему я впервые лично познакомился с молодым правителем Тибета, фильм послужил отправной точкой наших отношений, в конце концов переросших в крепкую дружбу вопреки предрассудкам.


Вскоре Лобсанг Самтен попросил меня от имени брата отснять различные церемонии и празднества. Удивительно, насколько сильно далай-лама интересовался этими фильмами. Через Лобсанга Самтена он всегда давал мне подробные инструкции, устные или письменные, советовал, как лучше использовать свет с определенных позиций, оповещал о сроке начала той или иной церемонии. Я же посылал ему сообщения, в какой момент процессии нужно смотреть в сторону камеры.


Естественно, я всегда старался держаться незаметно. Бог-Король тоже считал это весьма важным, инструктировал меня находиться поодаль, а если невозможно – вообще отказаться от съемки. Конечно, люди замечали мои действия, но, узнав, что я выполняю просьбу его святейшества, мешать перестали. Бывало даже, воинственные члены Доб-Добз оттесняли загораживавшую мне перспективу толпу в сторону. Раз я попросил их попозировать, и они, словно овцы, покорно согласились. Таким образом удалось сделать много уникальных фотографий различных религиозных церемоний. Кроме кинокамеры, я всегда носил с собой «лейку» и снимал разные необычные сцены для себя лично.


Я сделал несколько прекрасных карточек дворца под названием Цуг-Лаг-Кханг. В нем, построенном в VII веке, хранилась самая ценная статуя Будды в Тибете. Дворец возвели во времена знаменитого короля Сронгцена Гампо. Обе его жены были принцессами и исповедовали буддизм. Одна прибыла из Непала и основала второй великий храм Лхасы – Рамоче. Другая – китаянка – привезла с собой из Китая золотого идола. Короля, исповедовавшего древнюю религию, жены обратили в буддизм, ставший впоследствии государственной религией. Сронгцен приказал специально для этого идола построить храм. У него имелся тот же дефект, что и у Поталы: внешне большой и впечатляющий, внутри он напоминал темный, неуютный каземат с множеством коридоров, набитый сокровищами, ежедневно пополнявшимися свежими подношениями, ибо каждый вновь назначенный министр покупал для храма новые украшенные костюмы статуям святых и плошку для масла из чистого золота. В лампах постоянно горело масло, летом и зимой воздух пропитывал его прогорклый запах. Мыши, тысячами лазавшие вверх-вниз по тяжелым шторам, пожирали цампу и масло из широких чанов. В храм никогда не проникал дневной свет, только лампы мерцали на алтаре. Вход в святая святых обычно закрывала тяжелая железная дверь. Ее поднимали лишь в установленные часы.


В темном узком проходе я нашел свисавший с потолка колокол и не поверил своим глазам, прочитав надпись на нем: «Те Deum Laudamus». Возможно, он попал сюда из церкви, построенной в Лхасе много веков назад католическими миссионерами. Им не удалось прижиться в Тибете, и они покинули страну. Наверное, колокол сохранился благодаря уважению, питаемому тибетцами к любой религии. От здания же иезуитского костела не осталось никаких следов.


Вечером Цуг-Лаг-Кханг наполнялся верующими. Занавес поднимался, и длинная очередь выстраивалась перед алтарем Будды. Каждый прикасался к статуе лбом и оставлял подношение. Монах наливал в ладонь посетителю святую воду, подкрашенную шафраном. Человек отпивал часть воды, а остальной окроплял себе голову. Многие монахи проводили в храме всю жизнь, охраняя сокровища и доливая масло в лампы.


Однажды предпринималась попытка провести в храм электричество, однако из-за короткого замыкания произошел пожар. Всех, кто участвовал в проекте, уволили. Потом никто больше не заикался об искусственном освещении.


Перед храмом террасой располагались каменные плиты, за тысячу лет отполированные до блеска верующими, падавшими на них ниц. Видя углубления в камнях, протертые телами молящихся, легко понять, почему христианская миссия в Лхасе провалилась. Лама из Дребунга, приехав в Рим обращать католиков в свою веру и увидев ступени святой лестницы, отполированные коленями многочисленных паломников, тоже сразу понял бы тщетность своих усилий и покинул Ватикан. Между христианством и буддизмом всегда имелось много общего: вера в счастливый загробный мир, пропаганда смирения. Однако тибетца не мучили с утра до вечера «прелести» цивилизации, он находил время подумать о душе, посвящая религии основную часть жизни, как на Западе в Средние века.


Нищие занимали свои места у дверей храма. Они прекрасно знали: в присутствии Бога человек становится внимательным и щедрым. В Тибете, как и в большинстве других стран, нищих считали напастью. К строительству моей дамбы правительство решило привлечь здоровых нищих. Чиновники осмотрели тысячу их в Лхасе, отобрали семьсот мужчин, вполне здоровых, и заставили трудиться, обеспечив питанием и зарплатой. На следующий день на стройку явилась "только половина отобранных. А через некоторое время они все испарились. Попрошайничали такие люди не из-за отсутствия работы, не из-за телесных увечий, а просто из лени. В Тибете, где никто не гнал их с порога, нищие жили довольно сносно. Получая только цампу и пенни с каждого «клиента», за двухчасовую «смену» побирушки обеспечивали себя на целый день, после чего сидели где-нибудь у стены и мирно дремали на солнышке. Многие из них страдали от вызывавших сочувствие страшных болезней, но использовали недуги, чтобы разжалобить прохожих.


Одной из наиболее интересных черт тибетской жизни являлся обычай встречать и провожать друзей. Если кто-либо собирался уезжать, знакомые разбивали палатку на его дороге в нескольких милях от Лхасы и поджидали с угощением. Отъезжающему не давали уйти, не завалив прежде белыми шарфами и хорошими пожеланиями. При возвращении церемония повторялась. Иногда по пути домой человека приветствовали в нескольких местах. Он мог утром увидеть вдалеке Поталу, но, задерживаясь то в одной, то в другой палатке друзей, прибыть в Лхасу вечером. Скромный караваи прибывшего увеличивался до огромных размеров, вбирая в себя приятелей и их слуг. Путник возвращался домой счастливым: здесь его не забыли!


Приезжавших иностранцев встречал чиновник министерства иностранных дел, передавал приветствие от министра, устраивал на постой и развлекал. Новых послов принимали с военными почестями и одаривали шелковыми шарфами представители кабинета. В Лхасе для таких гостей выделялся целый квартал, где они могли расположиться со слугам и животными и где по прибытии их ожидали подарки. Надо признаться, больше ни в одной стране мира путешественников не окружали таким вниманием и заботой.


Во время войны самолеты по пути из Индии в Китай часто теряли ориентацию. Перелет через Гималаи – самый сложный воздушный путь в мире, трудное испытание даже для опытных пилотов. Потеряв направление, они не могли его найти из-за неточностей тибетских карт.


Однажды ночью над Священным городом раздался шум моторов, переполошивший все население. Через два дня из Самье сообщили: там на парашютах приземлились пятеро американцев. Правительство пригласило обратном пути в Индию. Летчики изумлялись, когда их встречали в шатрах за городом, радушно приветствовали, дарили шарфы и угощали масляным чаем. В Лхасе янки рассказали: полностью потеряв ориентацию и чуть не задев крылом снежные склоны Ньенчентанглы, они повернули назад, но для возвращения в Индию горючего не хватило. Им пришлось оставить самолет и выпрыгнуть с парашютами, отделавшись только разбитыми коленками; правда, один сломал руку. После кратковременного отдыха американцев в Лхасе правительство предоставило им все необходимое, чтобы с комфортом добраться до индийской границы.


Другим пилотам, вынужденно приземлявшимся в Тибете во время войны, везло гораздо меньше. В Восточном Тибете нашли остатки двух разбившихся самолетов. Их экипажи погибли. Еще один самолет, вероятно, упал к югу от Гималаев, в провинции, населенной лесными дикарями. Не будучи буддистами, эти люди разгуливали нагишом и, как рассказывали, пользовались отравленными стрелами. Время от времени они выходили из лесов обменять шкуры и мускус па соль и бобы. Однажды дикари предложили на обмен предметы, которые могли взять только с американского самолета. Об этом инциденте больше никто ничего не слышал. Я с удовольствием отправился бы на поиски упавшей машины, но расстояние было слишком велико.


Политическая ситуация в Тибете постепенно ухудшалась. В Пекине уже торжественно объявили о намерении «освободить» Тибет. Даже в Лхасе люди не питали никаких иллюзий. В Китае красные уже провели свои реформы.


Тибетское правительство стало лихорадочно перестраивать армию под руководством министра кабинета. В Тибете обычно проводился рекрутский набор в армию; каждый район поставлял военным определенное число рекрутов, зависящее от численности населения. Подобная модель обязательной военной службы отличается от нашей тем, что государство интересовала только численность, но никак не подготовка солдат. Призванный в армию мог купить себе замену. Часто такие «замены» оставались служить на всю жизнь.


Обученные в Индии военные инструкторы знали, как пользоваться современным вооружением. Команды отдавались на смеси тибетского, урду и английского. Первый указ нового министра обороны гласил: теперь все приказы должны звучать только на тибетском. Вместо «Боже, храни королеву» сочинили новый национальный гимн; его мелодия звучала только на важных военных парадах. Текст восхвалял независимость Тибета и отдавал должное его блистательному правителю, далай-ламе.


Равнинные пастбища вокруг Лхасы преобразовали в полигоны для подготовки войск. Формировались новые полки, и Национальная ассамблея обратилась к зажиточному классу с призывом собрать и экипировать еще тысячу человек. Им предоставили право решать, записаться ли в армию самим или найти себе замену. Для подготовки офицеров из монахов и гражданских служащих организовали специальные курсы. Всех охватил патриотический энтузиазм.


В прошлом людей не очень волновало состояние армии. Районы поставляли рекрутов, провизию и средства на содержание солдат. Теперь же власти поняли важность стабильной организации военной службы и установили фиксированное довольствие для офицеров и рядовых.


Сначала возникли сложности с обеспечением потребностей новой армии. Транспортная система подводила. Часто необходимое зерно приходилось доставлять с далеких складов. Огромные каменные хранилища без окон, где большие запасы зерна проветривались с помощью дыр в стенах, размещались беспорядочно по всей стране. Благодаря сухости воздуха зерно, не портясь, хранилось в них десятилетиями. Но теперь они быстро иссякли: провиант переместили поближе к линии фронта на случай войны. Нехватка продуктов стране не угрожала. Даже будь Тибет огорожен глухой стеной, никто не страдал бы от голода и холода, поскольку здесь в той или иной форме имелось все необходимое для удовлетворения нужд трехмиллионного населения. Военные кухни готовили достаточно провизии, а солдаты получали достаточно денег, чтобы купить сигареты и чат, войска оставались довольны.


В тибетской армии офицер отличался от солдата наличием золотых украшений на одежде, количество которых зависело от звания. Униформы просто не существовало. Однажды я встретил генерала, носившего, кроме золотых эполет, множество приколотых к груди блестящих предметов. Вероятно, он любил рассматривать иностранные иллюстрированные издания и украсил себя соответствующим образом. В Тибете не существовало и военных медалей. Вместо наград и званий тибетский солдат получал повышение зарплаты. В случае победы ему полагалась часть трофеев; мародерство поощрялось, однако боец обязательно сдавал захваченное оружие. Особенно эффективно подобная система действовала при борьбе с кхампами. Местные бонпо обращались к правительству за помощью, если сами не могли справиться с грабителями. Тогда к ним направляли небольшое военное подразделение. Хотя бандиты всегда отчаянно сопротивлялись, служба в карательных командах пользовалась большой популярностью. Чуя запах добычи, солдаты забывали об опасности. Их право на получение части трофеев часто становилось причиной серьезных неприятностей. Однажды произошел случай, стоивший жизни нескольким людям.


Когда коммунисты захватили Туркестан, американский консул Мачиерман с молодым студентом по имени Бессак и тремя русскими белогвардейцами бежал в Тибет, предварительно попросив посольство США в Индии обратиться к тибетскому правительству с просьбой обеспечить его переезд. Порученцев из Лхасы послали по всем направлениям с инструкциями для пограничных постов не препятствовать беглецам. Группа Мачиермана с небольшим караваном перешла через горы Куен-Лун. Их верблюды хорошо переносили дорогу, а люди, отстреливая диких ослов, добывали мясо. Но им не повезло. Правительственный посланник добрался к месту, где они переходили границу, с опозданием. Не спросив, кто приближается, пограничники, польстившись на дюжину тяжело груженных верблюдов, открыли огонь, застрелив на месте американского консула и двух русских. Третьего русского ранили, и только Бессак не пострадал. Его вместе с раненым доставили к районному правителю. По дороге тибетцы осыпали пленных угрозами и оскорблениями, предварительно поделив между собой трофеи. Они ликовали, обнаружив в багаже много ценных вещей, в том числе полевые бинокли и камеры. Но вот прибыл правительственный гонец со своим эскортом и приказом относиться к американцам как к гостям правительства. Тут же солдаты рассыпались перед арестованными в выражениях почтительности, но нанесенный ущерб уже невозможно было ничем восполнить. Губернатор отправил сообщение в Лхасу, и власти, ужаснувшись, полезли из кожи вон, всячески выражая сожаление по поводу случившегося. Прошедший подготовку в Индии фельдшер поехал с подарками к Бессаку и его раненому спутнику. Их пригласили остановиться в Лхасе и стать свидетелями наказания пограничников. Высокий чиновник, говоривший немного по-английски, отправился встречать путешественников. Я присоединился к нему в надежде, что молодому американцу будет приятно поговорить с белым человеком. Еще я хотел убедить его: правительство не виновато в инциденте и очень сожалеет о нем. Встретились мы под проливным дождем. Бессак, длинный как столб, верхом на маленьком тибетском пони смотрелся весьма потешно. Но чувства его читались на лице. Их караван шел несколько месяцев, преодолевая трудности и скрываясь от врагов, а первая лее встреча с людьми, в чьей стране беглецы надеялись найти убежище, стоила жизни трем из них.


В придорожной палатке гостям приготовили одежду и ботинки, а в Лхасе их разместили в садовом домике и предоставили повара и слугу. К счастью, русский, Васильев, был ранен легко и вскоре уже мог передвигаться по саду на костылях. Около месяца Васильев и Бессак прожили в Лхасе. Я успел подружиться с последним. Он не держал зла на страну, поначалу встретившего его так враждебно, только просил наказать солдат, грубо обращавшихся с ним по дороге к губернатору. Бессака пригласили присутствовать при исполнении приговора и лично убедиться в отсутствии какого-либо обмана. Когда янки увидел наказание кнутом, то попросил сократить число ударов. Он сделал несколько фотографий, впоследствии появившихся в «Лайфе» как свидетельство справедливости тибетского правительства. Погибшим отдали последние почести в соответствии с западными правилами. И теперь в Чангтанге над их могилами стоят три деревянных креста. Бессака принял далай-лама, после чего тот отправился в Сикким, где его встретили сограждане.


В смутные времена в Тибет бежали многие, но столь печальных случаев больше не происходило. Другой караван верблюдов, прошедший через Чанг-танг, принадлежал монгольскому принцу, привезшему с собой двух жен, польку и монголку. Я восторгался этими женщинами, совершившими такое нелегкое путешествие, и еще больше удивился, увидев их двух очаровательных детей, также хорошо перенесших трудности пути.


В тяжелое время правительство старалось мобилизовать не только материальные ресурсы страны, но и духовную силу парода – через религию, самую мощную силу в жизни Тибета. В осуществлении подобной политики участвовали новые церковные и гражданские чиновники. Им предоставили достаточные денежные средства и полную свободу в проведении кампании. Всем монахам приказали присутствовать на общественных службах, где вслух читали Канджур, тибетскую Библию, Повсюду выставляли новые молитвенные флаги и колеса. Из старых сундуков достали редкие и могущественные амулеты. Подношения удвоились. На вершинах гор горели благовония, а ветры, вращая молитвенные колеса, разносили просьбы молящихся божествам-защитникам во все уголки небесного царства. Люди упорно верили: религия защитит их независимость. Между тем пекинское радио уже обещало на тибетском языке скорейшее освобождение Тибета. Множество людей устремлялись на религиозные празднества, которые в начале пятидесятых годов превосходили по своей напыщенности все, что я видел прежде. Казалось, переполненное энтузиазмом население Тибета целиком высыпало на узкие улицы Лхасы. Но я чувствовал: трогательная вера тибетцев не разжалобила золотых богов. Если извне не поступит никакой помощи, стране скоро придется резко очнуться от своей мирной дремоты.


Далай– лама снова поручил мне съемку празднеств, предоставив возможность наблюдать за происходящим с удобного места. Через четыре недели после «великого» празднества Нового года проводится «малый» молитвенный праздник, продолжавшийся только десять дней, но по своей пышности превосходивший «великий». Появилась первая разбуженная весной зелень, и в городе происходили незабываемые события. Особенно радовались жители квартала Шо. В течение двух часов в этом квартале в Потале висел огромный транспарант, вероятно самый большой в мире. Чтобы отнести его на место и развернуть, потребовались усилия пятидесяти монахов. Транспарант сделали из отличного тяжелого шелка и украсили ярко разрисованными изображениями богов. Он свешивался с Поталы, а веселая процессия проходила в Шо из Цуг-Лаг-Кханга и там после торжественных церемоний разбредалась. Я стал свидетелем любопытного ритуала. Группы монахов исполняли примитивные


танцы, медленно кружась под дробь барабанов. Натанцорах были маски и редкие украшения, вырезанные из кости. Люди завороженно наблюдали за странными движениями. Иногда в толпе раздавался шепот, кому-то казалось, что он увидел далай-ламу, наблюдавшего за происходящим через свой телескоп с крыши Поталы в трехстах футах над землей. Шо располагался у основания Поталы. Там находилась государственная типография. Из ее высокого темного здания никогда не исходило ни звука. Не слышалось шума машин, только голоса монахов эхом отдавались в залах. На длинных полках стопками лежали деревянные таблички. Подготовка новой книги занимала уйму времени. Механическая пила отсутствовала, и монахам приходилось вручную распиливать березовые дощечки, а затем одну задругой вырезать на них замысловатые буквы. По мере изготовления таблички аккуратно складывались на полки. Вместо печатной краски использовалась зола сожженного помета яков. В процессе работы большинство монахов пачкались с головы до ног. Отдельные таблички отпечатывали на изготовленной вручную тибетской бумаге. Книги не переплетали. Они состояли из разрозненных листков, покрытых текстом с обеих сторон и помещенных в две деревянные обложки. Книги приобретались прямо у печатников или покупались в книжном магазине Паркхора. Читатели обычно заворачивали тома в шелк и очень берегли. Поскольку содержание фолиантов носило религиозный характер, они размещались на домашнем алтаре. В каждом зажиточном доме обязательно имелась местная Библия, а также до двухсот сборников ее толкований. К ним относились настолько почтительно, что никому и в голову не приходило положить их на стул. С другой стороны, на литературу, интересную для нас, обращали мало внимания. Однажды я обнаружил ценное сочинение о тибетском языке в совершенно неподобающем месте. Первые страницы вообще отсутствовали. Обрадовавшись находке, я забрал ее себе и переписал недостающие страницы из другого издания.


Цена тибетских книг зависела от качества бумаги. Буддистская Библия с комментариями стоила столько же, сколько хороший дом или дюжина яков.


Другая типография располагалась в Нартханге, недалеко от Шигаце, и почти каждый монастырь владел машинами для печатания книг о местных святых и своей истории.


Религия пронизывала всю культуру Тибета. Ситуация напоминала ранние дни западной цивилизации. Шедевры архитектуры и ваяния, поэзии и живописи прославляли веру, поддерживая мощь и репутацию церкви. Конфликт между религией и наукой отсутствовал, соответственно содержание многих фолиантов представляло собой смесь религиозных законов, философских знаний и накопленного опыта. Поэмы и песни существовали в форме манускриптов, написанных на разрозненных листках и не соединенных в сборники. Исключением являлись поэмы шестого далай-ламы, изданные в виде книги. Я приобрел томик на базаре и часто перечитывал. В стихах сквозило стремление автора к любви. Не одному мне они нравились, многим тибетцам приходились по душе. Шестой далай-лама являлся весьма оригинальной фигурой. Он любил женщин и часто, переодевшись, тайком уходил в город, чтобы встретиться с ними. Народ не укорял его за стремление удовлетворить потребности своей поэтической души.


Манускрипты копировали обученные монахи. Цена таких копий зачастую превышала цену книг. Тематика рукописей не отличалась претенциозностью. Наиболее прославился сборник анекдотов, составленный знаменитым тибетским юмористом Агу Тонпа, в сатирической форме рассказавшим о политической и религиозной жизни своего времени. Сборник пользовался исключительной популярностью. На каждом; приеме кто-нибудь все гда вспоминал одну из историй оттуда, чтобы повеселить гостей. Любовь тибетцев к юмору и комическим ситуациям сделала из Агу Тонна классика. Пока я жил в Лхасе, этот титул за ним сохранялся.


Каждой осенью все частные дома и храмы (включая Поталу) прибирали и красили. Выкрасить вертикальные стены Поталы – труд опасный. Выполнить его каждый год приглашались одни и те же рабочие. Они висели на веревках из шерсти яков и поливали стены краской из небольших глиняных кувшинов, в акробатических позах сидели на орнаменте или карнизах, стараясь придать им новый блеск. Во многих местах, где дождь не смывал краску, образовывалась толстая корка побелки. Ослепительно белые стены Потала, возвышавшиеся над Лхасой, производили потрясающее впечатление.


Я очень обрадовался, когда далай-лама попросил заснять эту работу. У меня появился шанс запечатлеть одно из уникальнейших событий в мире. Ранним утром я взбирался на высокую каменную лестницу вместе с толпой женщин, несущих сосуды с побелкой из Шо. Сотня кули трудились четырнадцать дней, покрывая стены дворца слоем свежей краски. Мне хватало времени для съемки и поисков наиболее эффектных ракурсов, а особенно нравилось снимать рабочих, раскачивающихся на веревках между небом и землей. Я получил разрешение входить в любую комнату дворца. Во многих из них было темно, как ночью. Окна, заваленные накопившимися за столетия грудами хлама, света не давали, и мне с трудом удавалось расчистить мусор. Однако усилия оправдались. Я нашел старые забытые статуи Будды, а также скрытые под толстым слоем пыли великолепные танкас. Многие музеи мира заплатили бы любые деньги за сокровища, превращавшиеся здесь в прах. В подвале дворца гид показал мне еще одну достопримечательность. Под колонны, поддерживающие крышу, были вбиты клинья. За многие века высокое здание просело, но квалифицированным мастерам Лхасы удалось приподнять его до прежнего уровня. Впечатляющий пример возможностей людей, не располагавших современной техникой. У меня получились отличные снимки работ по покраске Поталы, и я отправил пленку в Индию для проявки.


Однажды Лобсанг Самтен неожиданно предложил мне оборудовать просмотровый зал для показа кинофильмов. Его брат хотел, чтобы этим занялся именно я. Жизнь в Лхасе научила меня никогда не говорить «нет», даже если ты абсолютно незнаком с предстоящим делом. Нас с Ауфшнайтером называли мастерами на все руки, ведь нам удалось решить уже множество проблем. Определив, сколько энергии потребляет проектор далай-ламы и на каком расстоянии от экрана он должен находиться, я выразил готовность начинать, после чего настоятели-опекуны далай-ламы официально поручили мне выполнение этой работы. Теперь ворота Внутреннего сада в Норбулингка никогда передо мной не закрывались. Я приступил к труду зимой 1949/50 года, когда молодой король уже вернулся в Поталу. Осмотрев все здания и выбрав один заброшенный дом, расположенный с внутренней стороны стены сада, я взялся переоборудовать строение в кинотеатр. В мое распоряжение поступили лучшие мастера Лхасы, солдаты и телохранители. Привлекать к работе женщин запрещалось, дабы не осквернить святое место. Избавляясь от традиционных колонн, я использовал для поддержки потолка балочные фермы, свинченные из коротких металлических полос. Для проектора пришлось сооружать платформу. Зал получился шестидесяти футов в длину. Туда можно было попасть как из дома, так и из сада. На некотором расстоянии от кинотеатра пришлось выстроить электростанцию, где располагались мотор и генератор: так пожелал сам далай-лама, не хотевший расстраивать регента шумом мотора в зале (создание кинотеатра в Норбулингка и без того достаточно потрясало устои). Благодаря моей идее – отдельной комнате для выхлопных труб – уровень шума еще больше снизился. Поскольку старый бензиновый мотор достаточно износился, я предложил использовать мотор джипа для запуска генератора в случае необходимости. Далай-лама одобрил мою мысль, а поскольку его слово было законом, джип быстро приспособили для новых функций. Правда, мы столкнулись с некоторыми трудностями: в слишком узкие ворота сада не проходил джип. Тогда молодой правитель приказал их расширить, плюнув на предрассудки. Ворота заменили на другие, незамедлительно ликвидировав все следы операции, чтобы не вызвать порицания со стороны реакционных сил. Юный далай-лама умел добиваться своего, не задевая чувств окружавших его людей.


Таким образом, джип оказался в доме и часто выручал нас, когда старый мотор барахлил. Шофер тринадцатого далай-ламы помог мне провести проводку, и вскоре весь механизм заработал как часы. Я тщательно ликвидировал в саду следы строительства, разбил новые клумбы, проложил дорожки в вытоптанных местах и, естественно, тщательно исследовал Запретный сад, опасаясь в будущем посещать его только в качестве гостя.


Весной Норбулингка представлял собой прекрасную картину. Пышно цвели персиковые и грушевые деревья. По лужайкам гордо расхаживали павлины, и сотни редких растений в горшках стояли на солнце. В одном из уголков сада располагался маленький зоопарк, но большинство вольеров пустовало: раньше там жили пантеры и медведи, но они быстро погибли в тесных клетках. Осталось несколько диких кошек и рысей. Далай-лама часто получал в подарок животных, иногда раненых. Они находили безопасное пристанище в его зверинце.


Кроме храмов в саду располагалось много небольших домиков, разбросанных среди деревьев. Каждый имел свое назначение – один для медитации, другой для чтения и учебы, остальные служили местом встреч монахов. Самое крупное здание в несколько этажей стояло в центре сада – наполовину храм, наполовину резиденция его святейшества, со слишком маленькими, на мой вкус, окнами. Думаю, называть этот обыкновенный дом дворцом означало бы преувеличивать. Как резиденция он намного превосходил по удобству Поталу, напоминавшую скорее тюрьму, но тоже производил мрачноватое впечатление. Как, кстати, и сад. Деревья в нем бесконтрольно росли многие годы и местами образовывали непроходимые джунгли. Никто никогда не пытался расчистить их. Садовники жаловались, что цветы и фрукты плохо расцветали в такой тени. Я с удовольствием реорганизовал бы Внутренний сад. В округе множество садов страдало отсутствием стиля. Мне удалось убедить высокого гофмейстера в необходимости спилить некоторые деревья. Я же и возглавил эту работу: садовники слабо в ней разбирались, занимаясь главным образом выращиванием цветов в горшках, днем выставлявшихся на свежий воздух, а ночью убиравшихся в помещения.


Одна из дверей Внутреннего сада вела непосредственно к конюшням, где держали любимых лошадей далай-ламы и подаренного ему дикого осла – онагра. Животные тихо и спокойно существовали под присмотром многочисленных конюхов, объедались и толстели: хозяин на них не ездил и никогда не запрягал.


Учителя и личные слуги далай-ламы размещались за пределами желтой стены в парке Норбулингка. Они и пятьсот крепких телохранителей обитали в комфортабельных (по тибетским меркам) и исключительно чистых домах. Тринадцатый далай-лама уделял много внимания своей страже. Он одел охранников в форму европейского покроя и сам наблюдал за их занятиями из одного павильона. Меня поразила западная стрижка бойцов – остальные тибетцы причесывались иначе. Вероятно, в Индии вид английских и индийских военных произвел на тринадцатого далай-ламу хорошее впечатление, и он преобразил своих телохранителей соответствующим образом. Офицеры жили в красивых маленьких бунгало, окруженных цветочными клумбами. Служба стражников не отличалась сложностью. Они составляли конный эскорт далай-ламы и ходили маршем во время праздничных процессий.


Я закончил строительство задолго до того, как далай-лама переехал в летнюю резиденцию. Мне было интересно, понравится ли ему кинотеатр? Я надеялся узнать его мнение от Лобсанга Сам-тена, который должен присутствовать на первом просмотре. Вероятно, для управления аппаратурой далай-лама собирался пригласить киномеханика из Индийского представительства. Там часто показывали индийские и английские фильмы, ублажая гостей на приемах. Меня забавляло, какой энтузиазм проявляли тибетцы при просмотре разных кинолент, особенно о далеких странах. Интересовала и реакция молодого правителя на кино.


Я наблюдал за процессией, направлявшейся из Поталы в Норбулингка, с кинокамерой в руках. Как обычно, мне казалось проблемой найти подходящее место для съемок церемонии, но мой помощник, гигант с рябым лицом, решил ее за меня. Он нес камеры, и толпа расступалась. Парень выглядел устрашающе, хотя на самом деле отличался добротой, тактом и храбростью. Дальнейшие события охарактеризовали его с самой лучшей стороны.


Иногда в сады Лхасы заходили леопарды. Люди их не убивали, а заманивали в различные ловушки. Однажды и в Драгоценный сад забрел леопард. Окруженный, раненный пулей в ногу, он забился в угол и рычал на всех, кто осмеливался приблизиться к нему. Неожиданно мой помощник бросился на зверя и голыми руками держал его, пока не подоспели солдаты и не затолкали леопарда в мешок. Рябой гигант получил серьезные царапины, а леопарда поместили в местный зоопарк, где он вскоре сдох.


Когда в кедровом паланкине далай-ламу проносили мимо меня, он улыбнулся, завидев кинокамеру в моих руках. Мне показалось, Живой Будда доволен обретением собственного маленького кинотеатра. Да и как иначе мог воспринять подобное событие подросток его возраста? Однако, взглянув на торжественное и восхищенное лицо своего помощника, я вдруг осознал: для всех, кроме меня, этот мальчик – бог, а не четырнадцатилетний юнец.


Глава 15. УЧИТЕЛЬ ДАЛАЙ-ЛАМЫ


После съемок в Норбулингка меня, спокойно возвращавшегося домой верхом на лошади, догнал недалеко от Лхасы довольно возбужденный солдат-телохранитель и сообщил: его послали за мной, мне надлежит срочно скакать в Летний сад. Я сразу подумал – что-то случилось с кинопроектором, и даже не мог предположить истинной причины вызова. Но повиновался немедленно и вскоре вернулся в Норбулингка. У желтых ворот топтались пара монахов. Завидев меня, они дали сигнал поторопиться. Едва спешившись, я тут же отправился с ними во Внутренний сад. Там ждал Лобсанг Самтен. Он что-то прошептал мне на ухо и сунул в руки белый шарф. Не оставалось никаких сомнений: далай-лама, вопреки всем условностям, хочет лично встретиться со мной.


Я направился прямиком к кинотеатру. Как только подошел, дверь открылась изнутри, и перед моим взором предстал сам Живой Будда. Преодолев смущение, я низко поклонился и передал ему шарф. Он взял его левой рукой, а правой благословил меня. Это мало походило на церемониальное наложение рук, скорее на импульсивный порыв мальчика, наконец получившего желаемое. В театре, низко опустив головы, нас ждали три настоятеля-учителя его святейшества. Я хорошо их знал и заметил, как холодно ответили они на мои приветствия. Естественно, им не нравилось мое появление в их владениях, но они не отваживались открыто воспротивиться приказу далай-ламы.


Молодой правитель держался очень сердечно. Его лицо светилось улыбкой, когда он расспрашивал меня. Бог-Король вел себя как человек, которому в течение многих лет приходилось самостоятельно решать множество проблем. А теперь, найдя собеседника, он хотел получить ответы разом на все свои вопросы. Не дав мне времени подумать, мальчик поспешно указал на проектор, торопясь наконец посмотреть давно ожидаемый фильм: документальную ленту о капитуляции Японии. Далай-лама подошел к аппарату вместе со мной, а настоятелей оставил в зале изображать аудиторию.


Вероятно, я довольно долго и неуклюже возился с проектором. Живой Будда нетерпеливо оттолкнул меня в сторону и занялся фильмом сам, показав себя весьма опытным киномехаником. Потом он рассказал мне, что всю зиму учился обращаться с аппаратурой, разбирая ее на части и снова собирая. Тогда я впервые понял: Бог-Король всегда пытался добраться до сути вещей, не воспринимая их как данное. Поэтому впоследствии, подобно хорошим отцам, старающимся завоевать уважение сыновей, я проводил вечера, восстанавливая в памяти полузабытые вещи или разбираясь в новых проблемах, и тщательно, с научным обоснованием, готовил ответы на различные вопросы, понимая, мои ответы лягут в основу представлений Живого Будды о западном мире.


С первой встречи меня поразили способности далай-ламы разбираться в технике. Удивительно: четырнадцатилетний мальчик без посторонней помощи разбирал и собирал кинопроектор, не имея возможности даже прочитать английскую инструкцию! Когда начался просмотр, Бог-Король очень обрадовался и похвалил меня за проделанную работу. Мы сидели вдвоем в проекторной комнате и смотрели кино через маленькие окошки. Фильм сильно понравился монарху, и он, как возбужденный ребенок, радостно хлопнул меня по плечу. Впервые в жизни оказавшись наедине с белым человеком, юноша не выказывал ни тени смущения. Вставляя новую катушку пленки, он сунул мне в руки микрофон и попросил прокомментировать фильм, а сам вглядывался через маленькие окошки в залитый электрическим светом зал, где на коврах сидели его учителя. Я заметил, с каким любопытством далай-лама наблюдал за выражением лиц благопристойных настоятелей, вдруг услышавших из громкоговорителя человеческий голос. Не желая разочаровывать парня, я предложил почтеннейшей публике оставаться на местах и посмотреть новый фильм с интересными сценами из тибетской жизни. Мальчишка радостно засмеялся, заметив испуг и удивление на лицах монахов. Такие легкие и неподобострастные интонации, как у меня, никогда не звучали в присутствии Божественного правителя, чьи глаза искрились от удовольствия, доставляемого ему ситуацией.


Юноша попросил меня зарядить пленку, отснятую в Лхасе, пока сам возился с выключателями. Мне тоже было любопытно увидеть первый полнометражный фильм, отснятый мною. Специалист, конечно, нашел бы в нем множество недостатков, но нам он показался вполне удовлетворительным. Мелькали кадры «маленького» праздника Нового года. Даже настоятели стряхнули свою официальную напыщенность, увидев самих себя на мигающем экране. Когда же в кадре появился министр, уснувший на церемонии, зал разразился бурным смехом. В нем не слышалось ничего угрожающего, поскольку каждому из троих монахов иногда приходилось бороться со сном во время бесконечных празднеств. Позже высший класс прослышал-таки об описанном эпизоде, и с тех пор, где бы я ни появлялся с камерой, все сидели прямо и позировали перед аппаратом.


Сам далай-лама получал большее удовольствие от фильмов, чем кто-либо другой. Обычно замедленные движения Живого Будды становились оживленнее, и он с энтузиазмом комментировал каждую ленту. Потом я попросил его поставить картину, отснятую им самим, но он скромно заявил, что не осмеливается демонстрировать свои детские опыты после увиденного сейчас на экране. Однако мне очень хотелось узнать, какие объекты для съемок выбрал монарх, и я все же уговорил его посмотреть пленку. Конечно, парню недоставало опыта. Бегущую панораму Лхасы он снял слишком быстро. Изображения знатных всадников и караванов, проходящих через Шо, оказались недостаточно освещенными. Крупный план повара свидетельствовал: далай-ламе нравятся кинопортреты. Продемонстрированный мне фильм был первой попыткой юноши отснять кино без какой-либо помощи или инструкции. Когда лента закончилась, он попросил меня объявить через микрофон о завершении сеанса. Затем, открыв дверь в кинозал, Бог-Король отпустил настоятелей, дополнив слова красноречивым жестом руки. Я вновь убедился: передо мной не марионетка, а сильная личность, способная диктовать свою волю другим.


Оставшись одни, мы убрали фильмы и накрыли проектор желтым покрывалом. Потом уселись на роскошный ковер в просмотровом зале. В окно светило яркое солнце. К счастью, я уже давно научился сидеть скрестив ноги: среди мебели далай-ламы не встречались стулья и подушки. Сначала я думал отказаться от его приглашения сесть, ведь даже министры не сидели в присутствии монарха,но он попросту взял меня за рукав и усадил рядом с собой, положив тем самым конец всем сомнениям.


Юноша сообщил мне, что уже давно планировал нашу встречу. Благодаря ей ему представлялась единственная возможность познакомиться с внешним миром. Он предвидел возражения регента, но решил сделать по-своему и успел обдумать ответы на предполагаемые возможные выступления оппозиции. Намереваясь выйти далеко за пределы чисто религиозных представлений об окружающем, далай-лама видел только меня в роли своего помощника. Он и не подозревал о моем дипломе учителя, но, похоже, это для него значения не имело. Юноша спросил, сколько мне лет, и удивился ответу: тридцать семь. Подобно многим тибетцам, монарх считал мои «желтые» волосы свидетельством преклонного возраста. Изучая мое лицо с детским любопытством, Живой Будда пошутил по поводу моего длинного носа. Нормальный по нашим меркам, мой нос часто привлекал к себе внимание курносых монголов. Тут далай-лама заметил волосы у меня на руках и, широко улыбаясь, заявил: «Генрих, ты волосат, как обезьяна». Но я знал легенду о происхождении тибетцев от соития их бога Ченрези с женщиной-демоном. Перед совокуплением Ченрези превратился в обезьяну, а поскольку далай-лама являлся одной из реинкарнаций этого бога, я счел сравнение меня с обезьяной комплиментом.


После подобного обмена любезностями наша беседа потекла свободно, без какого-либо стеснения. Теперь я полностью ощутил привлекательность личности юноши, о чем прежде только догадывался. Далай-лама отличался довольно хрупкой комплекцией. Глаза монарха, чуть более узкие, чем у европейцев, выразительно сияли. Щеки пылали от возбуждения. Немного оттопыренные уши являлись характерной чертой бога Будды, и, как я потом узнал, стали одной из примет, по которой в далай-ламе признали реинкарнированного. Прическу он носил длиннее типичной тибетской, но, возможно, просто для защиты от холода Поталы. Высоковатый для своего возраста, Бог-Король с годами обещал превратиться в весьма стройного мужчину, унаследовав прекрасную фигуру от родителей. К сожалению, длительное пребывание в скрюченном положении во время ученых занятий подпортило осанку Живого Будды. Свои красивые руки с длинными аристократическими пальцами он обычно складывал определенным образом, демонстрируя миролюбие. Мальчик часто с интересом следил за моей жестикуляцией при разговоре. Она противоречила духу тибетцев, достойными позами олицетворявших спокойствие Азии. Одевался далай-лама всегда одинаково: в простую красную монашескую робу, предписанную когда-то Буддой.


Время летело быстро. Казалось, словно где-то прорвало дамбу, и на меня обрушился мощный и непрерывный поток вопросов. Я с удивлением отметил, как много отрывочных знаний накопил мой собеседник, читая книги и газеты. Он перевел на тибетский язык английский семитомник о Второй мировой войне, умел различать типы самолетов, автомобилей и танков, знал имена Черчилля, Эйзенхауэра и Молотова, но зачастую не понимал взаимосвязей между ними и не имел рядом человека, способного что-либо разъяснить. Теперь, задавая мне все мучившие его годами вопросы, он был счастлив.


Примерно в три часа появившийся Супон Кен-по сообщил: пора обедать. В функции этого настоятеля входило следить за физическим состоянием далай-ламы. Я собрался уходить, но Бог-Король усадил меня обратно и приказал Кенпо зайти позже. Потом скромно достал тетрадь с различными рисунками на обложке и попросил меня посмотреть. Я с удивлением констатировал: он сделал транскрипции букв латинского алфавита! Какая инициатива и разносторонность! Напряженные религиозные занятия, изучение сложной механической аппаратуры и теперь современные языки! Юноша настойчиво просил меня незамедлительно начать обучать его английскому, транскрибируя произношение элегантными тибетскими значками. Примерно через час снова появился Супон Кенпо и теперь уже твердо напомнил своему хозяину о необходимости поесть. Мне он тоже предложил тарелку с пирожками, белым хлебом и козьим сыром. Когда же я скромно отказался, Супон завернул угощение в белую салфетку и дал мне его с собой.


Однако далай-лама еще не хотел заканчивать беседу: он умолял Кемпо подождать еще немного. Настоятель кивнул и с улыбкой удалился. Мне показалось, он любил мальчика как родной отец. Этот седовласый старец выполнял те же функции при тринадцатом далай-ламе и до сих пор находился на службе. Видимо, он зарекомендовал себя исключительно верным человеком, ведь в Тибете при смене хозяина менялись все слуги.


Прощаясь, далай-лама пригласил меня посетить его семью, летом жившую в Норбулингка, и подождать в их доме, пока он пошлет за мной. При расставании юноша потряс мне руку – по-европейски, возможно, впервые в жизни.


У меня в голове не укладывалось: я провел пять часов в обществе Бога-Короля земли лам! Садовник запер за мной ворота, а охранник, уже не раз сменившийся с момента моего прибытия, с некоторым удивлением салютовал оружием. Я медленно возвращался верхом в Лхасу, и только белый сверток с пирожками свидетельствовал: случившееся не приснилось мне. Но даже друзья мои вряд ли поверили бы в происшедшее…


Естественно, я гордился своими новыми обязанностями. Обучать наукам западного мира умного парня, правителя страны, по размерам равной Франции, Испании и Германии, вместе взятыми, представлялась интереснейшей задачей, если не сказать больше.


Тем же вечером я прочитал описания конструкций реактивных самолетов – о них спрашивал мой ученик, а ответов я дать не мог и пообещал удовлетворить его любопытство при нашей следующей встрече.


Время шло. Я всегда тщательно готовился к нашим урокам, стремясь сделать обучение моего любознательного студента системным.


Его ненасытное любопытство часто ставило меня в трудное положение. Он порой интересовался совершенно неожиданными вещами, а я не всегда мог дать исчерпывающее объяснение. Например, при обсуждении атомной бомбы мне пришлось предварительно рассказать об элементарных частицах. Это привело к беседе о металлах, для определения которых в тибетском языке нет общего термина. Я подробно рассказал о них, вызвав тем самым массу других вопросов.


Моя жизнь в Лхасе вступила в новую фазу. Чувство неудовлетворенности исчезло. Я не забросил и свои прежние занятия: сбор новостей для министерства и составление карт. Дня не хватало: часто приходилось работать до поздней ночи. Времени для отдыха и удовольствий не оставалось. Мне надлежало являться по первому требованию далай-ламы. На приемах я теперь появлялся не утром, а только во второй половине дня. Но обделенным себя не чувствовал. В моей жизни наконец появилась цель! Часы, проведенные с учеником, духовно обогащали не только его, но и меня. Он рассказывал много интересного об истории Тибета и буддизме. Тут он являлся экспертом. Часами мы дискутировали на религиозные темы. Юноша весьма надеялся сделать меня буддистом и рассказывал о книгах, содержащих описания древних способов отделения души от тела. История Тибета изобиловала легендами о святых, чьи души самостоятельно действовали на расстоянии многих сотен миль от их физических тел. Далай-лама верил: исполняя предписанные ритуалы, он сможет, оставаясь в Лхасе, незримо присутствовать и влиять на события, например, в Самье. Набравшись достаточно опыта, мальчик собирался послать меня туда и давать мне указания из Лхасы. Помню, я со смехом ответил: «Ну хорошо, Кундун, если ты сможешь такое сотворить, я тоже стану буддистом».


К сожалению, мы так и не приступили к религиозному эксперименту. Начало нашей дружбы омрачила политическая напряженность. Тон пекинского радио становился все более вызывающим. Чан Кайши уединился со своим правительством на Формозе. В Лхасе Национальная ассамблея проводила одно заседание за другим. Формировались новые воинские подразделения. В Шо проводились парады и военные учения. Сам далай-лама освятил новые военные знамена.


Английский радист Фокс не успевал отдыхать: обучал тибетцев радиоделу. В каждом военном подразделении планировалось завести хоть один радиопередатчик.


Тибетская Национальная ассамблея, принимавшая все важные политические решения, состояла из пятидесяти гражданских и монастырских чиновников. Председательствовали четыре настоятеля из Дребунга, Сера и Гандена. При каждом находились монах и финансовый секретарь. Другие члены Национальной ассамблеи служили в различных правительственных органах. Ни один из четырех министров кабинета в ассамблею не входил. По конституции, кабинет собирался в соседней палате и просматривал все решения ассамблеи, но не имел права вето. Окончательное решение любого вопроса зависело от далай-ламы или, в случае его несовершеннолетия, от регента. Естественно, никому даже в голову не приходило обсуждать распоряжения, исходящие с самого верха.


Раньше ежегодно проводилась так называемая Великая национальная ассамблея. Она состояла из официальных лиц и представителей гильдий портных, каменщиков, ковроделов и т. д. Затем эти ежегодные форумы, собиравшие до пятисот человек, постепенно сошли на нет. Вся полнота власти сосредоточилась в руках регента.


В трудные времена люди часто обращались за помощью к Государственному оракулу. Его предсказания были туманны и не помогали поднять дух народа. Обычно он говорил: «Сильный враг угрожает нашей священной земле с севера и востока». Или: «Наша религия в опасности». Консультировал он тайно, но суть его предсказаний просачивалась сквозь стены и становилась достоянием народа, разлетаясь по окрестностям в виде слухов. Город, переполненный ими, гудел, словно улей: военная сила противника превозносилась до небес. Настал 'звездный час предсказателей будущего: каждого тибетца интересовала судьба страны и его собственная. Чаще обычного люди обращались за советом к богу, наблюдали за приметами, высматривая в любом событии хорошее или плохое предзнаменование. Дальновидные граждане заранее начали отсылать ценности на юг или в отдаленные поместья. Но в целом народ верил: боги помогут ему, а чудо убережет Тибет от войны.


Национальная ассамблея трезво оценивала ситуацию. До нее наконец дошло: изоляционизм – сам по себе большая угроза для страны. Настало время установить дипломатические отношения с другими государствами и известить их о стремлении Тибета оставаться независимым. Прежде Китай величал Тибет одной из своих провинций, и никто не возражал. Газеты и радио могли говорить о Тибете что заблагорассудится, а Лхаса молчала. Следуя политике полного нейтралитета, официальные лица отказывались вступать в диалог с окружающим миром. Теперь же все поняли опасность такого положения и значение пропаганды. Каждый день радио Лхасы вещало на тибетском, китайском и английском языках, давая оценку политической ситуации с точки зрения народа Тибета. Правительство направило делегации в Бэйпин, Дели, Вашингтон и Лондон. Их членами стали религиозные лидеры и знатная молодежь, владевшая английским. Однако им не удалось уехать дальше Индии из-за нерешительности лхасских чиновников и интриг великих держав.


Молодой далай-лама понимал сложность положения, но надеялся на мирный исход дела. При наших встречах я наблюдал, какой живой интерес молодой правитель проявлял к политическим событиям. Мы всегда беседовали наедине в нашем маленьком кинотеатре, и по некоторым незначительным деталям я догадался: он всегда с нетерпением ждал моего прихода. Иногда Кундун бежал через сад мне навстречу, счастливо улыбаясь и протягивая вперед руки. Он называл меня другом, а я, испытывая к юноше самые теплые чувства, всегда старался выказать ему уважение, подобающее будущему королю Тибета. Мы с ним изучали английский, географию и арифметику. Мне надлежало также следить за его кинотекой и рассказывать о событиях в мире. По собственной инициативе далай-лама повысил мой оклад. Хотя по конституции он еще не имел права отдавать приказы, ему стоило только выразить пожелание, и оно тотчас исполнялось.


Парень постоянно поражал меня своей жаждой познаний, неутомимостью и трудолюбием. Если в качестве домашнего задания я давал ему на перевод десять предложений, он обычно переводил двадцать. Подобно большинству тибетцев, Живой Будда быстро усваивал иностранные языки. Как правило, лхасские аристократы и бизнесмены владели монгольским, китайским, непальским и хинди. Далай-ламе трудно давался только звук «Ф», которого в тибетском нет. Поскольку я сам знал английский далеко не блестяще, мы слушали английские новости по радио, уделяя особое внимание сообщениям, медленно читаемым диктором.


Как– то раз мне рассказали о нескольких английских школьных учебниках, хранившихся в одном правительственном офисе в запечатанных коробках. Министерству только намекнули, и в тот же день книги отправились в Норбулингка. В кинотеатре мы устроили небольшую библиотеку. Мой ученик очень обрадовался находке. В Лхасе такое встречалось редко. Наблюдая за его рвением и жаждой знаний, я стыдился собственного отрочества.


Немало английских книг и карт осталось в наследство от тринадцатого далай-ламы. Выглядели они как новые. Очевидно, их никто никогда не читал. Предыдущий правитель многому научился в длительных путешествиях по Индии и Китаю, но знания о западном мире получил благодаря дружбе с сэром Чарльзом Беллом. Я уже слышал об этом англичанине и читал его книги, сидя в лагере. Белл весьма одобрял идею тибетской независимости. Работая дипкурьером в Сиккиме, Тибете и Бутане, он встретился с далай-ламой в Индии. Знакомство переросло в многолетнюю близкую дружбу. Белл, несомненно, стал первым белым человеком, установившим тесный контакт с далай-ламой.


Мой молодой ученик в силу своего положения еще не имел права путешествовать, но география вскоре стала его любимой дисциплиной. Я рисовал ему карты мира, Азии и Тибета. С помощью глобуса я объяснил Кундуну, почему радио Нью-Йорка объявляет о наступлении нового дня на семь часов позже лхасского. Вскоре Живой Будда имел представление обо всех странах мира и знал Кавказ не хуже Гималаев. Особо он гордился тем фактом, что высочайшая вершина мира находилась на границе его страны. Но, подобно многим тибетцам, удивлялся существованию стран, по площади превосходящих его королевство.


Нашим мирным занятиям тем летом помешало непредвиденное событие. 15 августа сильное землетрясение посеяло панику в Священном городе. Еще одно плохое предзнаменование! Люди едва оправились от испуга, вызванного прошлогодней кометой, висевшей в небе днем и ночью. Она походила на сверкающий лошадиный хвост. Старики помнили: после предыдущего появления кометы началась война с Китаем.


Землетрясение налетело внезапно, как порыв ветра. Дома в Лхасе дрожали, вдали послышалось около сорока глухих звуков – рвалась земная кора. На востоке в безоблачном небе появилось странное сияние. Земля сотрясалась в течение нескольких дней. Индийское радио сообщило о большом оползне в провинции Ассам на границе с Тибетом. Горы и долины сместились, а разлив Брахмапутры, чье русло засыпали обвалившиеся горы, стал причиной страшных разрушений. Только через несколько недель до Лхасы дошли сведения о размерах катастрофы в остальном Тибете. Эпицентр катаклизма, очевидно, находился в южной части страны. Сотни монахов и монахинь погибли под каменными развалинами монастырей. Часто некому даже было сообщить об этом ближайшему районному чиновнику. Башни трескались пополам. Из руин вздымались к небу остатки стен. Люди, словно схваченные злой рукой демона, исчезали в трещинах почвы.


Дурные приметы продолжали появляться повсюду. Матери рожали уродов. Однажды утром капитель с одной из каменных колони у основания Поталы нашли лежащей на земле в груде обломков. Напрасно правительство посылало монахов отгонять молитвами злых духов от тех мест, где происходили столь зловещие события: кошмар продолжался. А когда однажды из горгульи на соборе потекла вода, население Лхасы охватил ужас. Наверняка всем этим явлениям имелось разумное объяснение, но суеверия тибетцев – суть их национального характера. Конечно, плохие приметы деморализовывали народ, зато хорошие наполняли силой и уверенностью.


Далай– ламу подробно информировали о недобрых предзнаменованиях. Суеверный, как любой тибетец, он неизменно спрашивал мое мнение о происходящем. Темы для разговора не иссякали, и в урок мы не укладывались. Фактически Кун-дун проводил со мной все свое свободное время, и не многие догадывались, что юноша тратит его на дальнейшее образование. Он строго придерживался программы, жадно внимал мне, но, хотя и со скрытым огорчением, заканчивал занятия всегда вовремя: ведь учитель религиозных предметов обычно уже ждал его в соседнем павильоне.


Однажды мне представился случай понять, какое значение далай-лама придавал нашим занятиям. В тот день планировалось множество церемоний. Думая, что в Норбулингка меня уже не позовут, я решил прогуляться с друзьями по одному из холмов за городом, но попросил слугу подать мне сигнал зеркальцем, если далай-лама захочет меня видеть. В назначенный час я заметил сигнал и опрометью бросился обратно в Лхасу. Слуга уже ждал меня с оседланной лошадью, но я опоздал-таки на целых десять минут. Бог-Король выбежал мне навстречу и, взяв за обе руки, воскликнул: «Где ты был? Я так долго тебя ждал, Генрих!» Мне пришлось просить прощения. Зато я понял, как много для мальчика значили наши встречи.


В тот день его посещали мать и младший брат. Они посмотрели один из восьмидесяти фильмов далай-ламы. Мне было очень интересно наблюдать за общением матери и сына. Я знал: с момента признания в ребенке реинкарнированого Будды семья теряла права на него. Визит родственников считался официальным, по случаю которого они надевали лучшие одежды и украшения. Уходя, мать поклонилась сыну, а он возложил руку ей на голову в знак благословения. Этот жест служил доказательством весьма теплых взаимоотношений между ними, ибо Кундун благословил ее не официально – возложением обеих рук, как монахов или высоких чиновников, а словно бы интимно.


Когда мы занимались, нас редко беспокоили. Но вдруг вошел телохранитель. Огромный парень трижды бросился на землю перед своим королем, задержал дыхание, как полагалось по этикету, и передал важное письмо. Потом удалился из комнаты, пятясь назад, и тихо закрыл дверь за собой. Надо признаться, в подобные моменты я всегда смущался, осознавая, насколько грубо сам нарушаю протокол.


Упомянутое письмо прислал старший брат далай-ламы, настоятель монастыря Кумбум в китайской провинции Чингай. Красные уже хозяйничали там вовсю и надеялись склонить Живого Будду на свою сторону с помощью брата, Тагцела Римпоче. В письме сообщалось, что Тагцел направляется в Лхасу.


В тот же день я навестил семью далай-ламы. Его мать пожурила меня за сегодняшнее опоздание. Она любила сына и замечала, насколько нетерпеливо он обычно ожидает моего прихода. Я постарался оправдаться. Прощаясь, женщина наказала мне никогда не забывать о фактическом отсутствии у ее сына времени на удовольствия. Лично убедившись в огромном значении наших занятий для далай-ламы, она впоследствии решительно пресекала попытки монахов помешать моим встречам с юношей. Через несколько месяцев вся Лхаса знала, куда я скачу в полдень, и благоговейно провожала глазами.


Однажды за мной, проходившим через желтые ворота во Внутренний сад, наблюдал из своего маленького окошка далай-лама, и на нем были очки. Я удивился: раньше он их никогда не носил. В ответ на мой вопрос Кундун пожаловался па возникшие в последнее время трудности со зрением. Очки Богу-Королю достал брат через Индийское представительство. Возможно, юноша испортил глаза еще в детском возрасте, часами рассматривая Лхасу в телескоп. От постоянного чтения и занятий в полумраке Поталы зрение тоже не становилось лучше.


На сей раз поверх монашеской робы далай-лама надел красный жакет. Его он сам раскроил, чем очень гордился, однако пользовался обновой только во время отдыха. Главным ее достоинством были карманы. Они отсутствовали на любом тибетском костюме, но Живой Будда видел их в иллюстрированных журналах и на моих пиджаках. Карманы его очаровали, он понял, сколь они полезны, и вот обзавелся ими. Теперь, подобно каждому четырнадцатилетнему мальчишке, Бог-Король мог носить с собой перочинный нож, отвертку, сладости и прочее. Цветные карандаши и авторучки отныне тоже расположились в его карманах, и, несомненно, он был первым далай-ламой, получавшим удовольствие от подобных вещей.


Еще Кундун любил возиться со своей коллекцией наручных и настенных часов, некоторые из которых достались ему в наследство от тринадцатого далай-ламы. Особенно мой ученик любил «Омегу» с календарем, приобретенную им лично на собственные средства. До достижения совершеннолетия Живой Будда распоряжался только деньгами, оставленными у трона в качестве подношений. Потом сокровищницы Поталы и Драгоценного сада распахивались перед правителем Тибета, и он становился самым богатым человеком в мире.


Глава 16. НАШЕСТВИЕ НА ТИБЕТ


В народе стали часто звучать требования официально объявить о совершеннолетии далай-ламы, не дожидаясь, пока он достигнет нужного возраста. Стоя на пороге войны, люди желали видеть на троне молодого самодержца, больше не доверяя судьбу страны коррумпированной и непопулярной клике, окружавшей регента.


Примерно тогда в Лхасе случилось нечто невероятное. Однажды утром я увидел на стенах вдоль улицы, ведущей в Норбулингка, надписи: «Отдайте власть далай-ламе». За лозунгом следовал ряд обвинений в адрес фаворитов регента. Естественно, мы обсуждали происшествие на следующей встрече с его святейшеством. Он уже слышал о нем от брата и считал делом рук монахов Сера. Далай-лама отнюдь не радовался такому повороту событий, не чувствуя себя достаточно взрослым, чтобы занять трон. Он хотел еще многому научиться и уделял основное внимание выполнению нашей учебной программы, не придавая большого значения политическим интригам. Кундун очень боялся отстать по уровню знаний от одногодок из западных школ, прослыть в Европе отсталым тибетцем. Я постарался успокоить его. Надо отметить, комплексом неполноценности страдал не только далай-лама. Тибетцы часто говорили: «Мы ничего не знаем, мы такие глупые!» Но сами эти слова свидетельствовали об обратном. Жители высокогорного края отнюдь не являлись недалекими людьми, просто путали понятия «образование» и «интеллект».


Через Индийское представительство мне иногда удавалось доставать художественные киноленты для нашего кинотеатра. Я старался максимально расширить репертуар, чтобы сделать приятное далай-ламе. Первым мы смотрели фильм «Генрих V», и меня сильно интересовала реакция на картину Бога-Короля. Он разрешил своим настоятелям присутствовать на сеансе, а когда погасили свет, в зал потихоньку проникли садовники и повара, работавшие внутри желтой ограды. Зрители сидели на коврах, а мы с далай-ламой, как обычно, на ступенях, ведущих из аудитории в проекторную комнату. Я нашептывал ему перевод текста, стараясь одновременно отвечать на вопросы. К счастью, я специально подготовился к сеансу, ведь немцу довольно сложно переводить шекспировский английский на тибетский. Публику несколько шокировали любовные сцены, которые впоследствии я вырезал. Кундуну лента понравилась. Он очень хотел побольше знать о жизни великих людей, не только королей, но и генералов, ученых, а также об их достижениях. Документальный фильм, посвященный Махатме Ганди, довольно популярной фигуре в Тибете, Живой Будда смотрел много раз.


Я одобрял его вкус. Однажды, когда мы разбирали пленки, он отложил в сторону все комические и чисто развлекательные ленты, попросив обменять их. Главным образом его интересовали фильмы об образовании, армии и культуре. Как-то раз я хотел сделать ему приятное и показал великолепную картину о лошадях, но, к моему удивлению, эта тема его не затронула. «Интересно, – сказал он, – что прошлое тело (имелся в виду тринадцатый далай-лама) весьма любило лошадей, а для меня они значат так мало».


Юноша быстро рос и становился довольно неуклюжим. Один раз он обронил экспонометр и расстроился, как маленький ребенок, сломавший любимую игрушку. Пришлось напомнить, что он – правитель великой страны и может купить сколько угодно экспонометров. Его скромность меня постоянно удивляла. Ребенок любого богатого торговца явно превосходил испорченностью юного монарха. Впрочем, неудивительно: далай-лама вел аскетическую и одинокую жизнь, часто постился и соблюдал временный обет молчания.


Его старший брат Лобсанг Самтен заметно уступал умом Кундуну. Вначале далай-лама хотел привлечь его к нашим занятиям, но для Лобсанга они стали мучением, и он постоянно прогуливал, принося потом мне извинения, но честно признаваясь, что почти ничего не понимает в наших разговорах и постоянно борется со сном. Зато Самтен гораздо лучше брата разбирался в практической деятельности правительства и уже мог помогать Живому Будде в выполнении официальных функций.


Бесконечные попытки Лобсанга улизнуть с занятий раздражали Кундуна. Я удивился, когда Самтен рассказал мне, насколько горяч был маленький далай-лама. Теперь это качество в нем полностью отсутствовало, сменившись на несколько даже чрезмерную для его возраста собранность и серьезность. Но смеялся Бог-Король радостным смехом обычного ребенка. Он обожал безобидные шутки и постоянно поддевал меня, а однажды даже принялся понарошку боксировать со мной.


Несмотря на интерес к западным достижениям, он твердо придерживался древних традиций буддизма. Личные вещи далай-ламы считались превосходным средством от болезней и чар злых духов. Я обычно приносил домой пирожки и фрукты с кухни его святейшества и приводил друзей в восторг, деля эти угощения между ними.


Молодому королю хотелось однажды вывести свой народ из мрака суеверий. Он мечтал и постоянно рассказывал о блестящих перспективах будущих реформ. Мы даже составили их план. Намечалось пригласить в Тибет специалистов из небольших нейтральных стран, не имевших интересов в Азии, создать системы образования и общественного здравоохранения, а тибетцев научить работать. Огромные перспективы открывались перед Ауфшнайтером. Как сельскохозяйственному инженеру, ему в Тибете хватило бы дел на всю оставшуюся жизнь. Питеру очень нравилась эта идея, и лучшего он себе просто не мог представить. Я же думал посвятить себя организации образования и мечтал об университете с многочисленными факультетами. Однако мы с Ауфшнайтером хорошо понимали иллюзорность наших планов. Красный Китай ждал лишь момента для вторжения в Тибет…


Установив с Кундуном доверительные отношения, я попросил Кундуна рассказать, как произошло признание его реинкарнированным. Он родился 6 июля 1935 года в окрестностях озера Куку-Нор. Я один поздравлял далай-ламу с днем рождения: он не считался в Тибете праздником и не отмечался. Людей совершенно не интересовало, когда родился их король. Для них он олицетворял Ченрези, Милостивого бога, очередного Живого Будду, отказавшегося от нирваны, чтобы помочь человечеству. Ченрези, бог – покровитель Тибета, и его реинкарнированные воплощения всегда правили страной Бо, как в народе называли Тибет. Монгольский правитель Атлан Хан, принявший буддизм, нарек Живых Будд далай-ламами. Нынешний далай-лама являлся четырнадцатым по счету. Народ считал его скорее богом, чем королем, и люди молились ему именно как высшему существу.


Молодому монарху было непросто оправдать возлагаемые на него надежды. Он понимал: от него ждут божественных решений, а все его приказы и деяния считаются неоспоримыми и становятся частью исторической традиции. Кундун старался заранее подготовить себя к выполнению своих сложных обязанностей посредством недельных медитаций и углубленных религиозных занятий. Он не обладал самоуверенностью тринадцатого Бога-Короля. Однажды Царонг привел мне типичный пример поведения последнего. Желая учредить новые законы, он встретил яростное сопротивление консерваторов, цитировавших высказывания пятого далай-ламы на обсуждавшуюся тему. Тут правитель спросил: «А кто был пятым телом?» И монахи пали пред ним ниц, не смея ничего возразить, ибо считалось: являясь реинкарнированным Буддой, тринадцатый далай-лама был не только тринадцатым, но также и пятым, и всеми остальными далай-ламами. Услышав эту историю, я подумал: счастлив же Тибет, никогда не имевший королей вроде Нерона! Но простому тибетцу подобная мысль никогда не пришла бы в голову: он считал благом любые действия воплощенного Милостивого бога.


Кундун не мог точно ответить на мой вопрос, как проходило его опознание: тогда еще ребенок, он помнил все довольно смутно, и посоветовал обратиться к одному из знатных людей, принимавших участие в поисках нового далай-ламы.


Ту давнюю историю мне поведал главнокомандующий армией Дзаса Кунсангце. В 1933 году, незадолго до кончины, тринадцатый Живой Будда рассказал монахам кое-какие подробности своего грядущего возрождения. После смерти его тело поместили в мавзолей в Потале в традиционной позе Будды, смотрящего на юг. Однажды утром заметили: голова покойника повернулась на восток. Тут же обратились к Государственному оракулу; тот в трансе бросил белый шарф в направлении поднимающегося солнца. В течение последующих двух лет ничего не происходило. Затем регент отправился за советом в паломничество к знаменитому озеру: считалось, что каждый, кто посмотрит в воды Чо-Кхор-Джи, увидит будущее. Регенту представился трехэтажный монастырь с золотыми крышами, возле которого находился маленький дом китайского крестьянина с резными фронтонами. Переполненный признательностью за божественное откровение, регент вернулся в Лхасу и начал подготовку к поискам. Вся страна с интересом следила за происходящим, ощущая себя сиротой без небесного покровителя. Мы ошибочно думаем, что новый реинкарнированный Будда отыскивается почти сразу после кончины предшественника. Тибетцы считают иначе: могут пройти годы, прежде чем бог снова покинет райские кущи и вернется на землю в виде человека. Поиски Кундуна начались в 1937 году. Помня о приметах, указанных провидением и прежним далай-ламой, несколько групп отправились на восток. В их состав входили монахи и по одному мирскому чиновнику.


Группа, членом которой являлся рассказчик, путешествовала под руководством Кьецанга Римпоче. Она достигла района Амдо в китайской провинции Чингай. Там, на родине Цонга Капа, великого реформатора ламаизма, располагалось много монастырей, тибетское население мирно сосуществовало с мусульманским. Группа после долгих скитаний нашла трехэтажный монастырь с золотыми крышами. Посланники обрадовались и вспомнили видение регента, когда перед их глазами предстала хижина с резными фронтонами. Испытывая огромное волнение, они переоделись в одежды слуг: наряды высоких чиновников привлекали слишком много внимания и затрудняли общение с простыми людьми. Переодетым в господское платье слугам предоставили лучшую комнату, а изменившие внешность монахи отправились на кухню, где рассчитывали встретить детей, проживающих в доме. Войдя в дом, они сразу же почувствовали, что скоро найдут Божественного Ребенка. И точно, им навстречу выбежал двухгодовалый мальчик и вцепился в полы одежды ламы, на шее которого висели четки тринадцатого далай-ламы. Ничуть не растерявшийся ребенок закричал: «Сера лама, Сера лама!» Чудом малыш распознал монаха в костюме слуги и определил монастырь, откуда тот явился, – Сера. Потом мальчик ухватился за четки и тянул до тех пор, пока лама не отдал их ему, а он повесил четки себе на шею. Знатные гости чуть не пали ниц перед ребенком. У них не осталось никаких сомнений – они нашли реинкарнированного. Но надлежало следовать предписанной процедуре.


Посланники распрощались с семьей крестьянина и вернулись через несколько дней уже в своей обычной одежде. Сперва они поговорили с родителями, уже отдавшими церкви одного из сыновей в качестве реинкарнации очередного бога. Потом разбудили маленького Кундуна, и четыре делегата уединились с ним в комнате с алтарем. Здесь мальчику устроили экзамен. Сперва ему предложили четверо четок, одни из которых, наиболее потертые, принадлежали тринадцатому далай-ламе. Мальчик без тени сомнения схватил их и начал танцевать. Из нескольких барабанов он тоже выбрал именно принадлежавший его предшественнику и служивший для вызова слуг. Затем ребенок предпочел старый посох прежнего далай-ламы новому, с рукояткой из слоновой кости и серебра. Осмотрев тело малыша, посланники нашли все признаки воплощенного Ченрези: большие оттопыренные уши и родимые пятна, считавшиеся следами второй пары рук четырех-рукого бога.


Теперь делегаты полностью убедились в успешном завершении поисков. Они передали по телеграфу секретное сообщение в Лхасу через Индию и Китай и тут же получили инструкцию: соблюдать полную тайну во избежание интриг, способных помешать выполнению миссии. Четыре посланника дали клятву молчания перед танкой с символическим портретом Ченрези, а затем продолжили осмотр других мальчиков. Происходило это на территории Китая, и тибетцам следовало соблюдать осторожность. Разглашение новости об обнаружении далай-ламы имело бы фатальные последствия: китайцы могли настоять на его сопровождении в Лхасу их воинским подразделением. Поэтому посланники обратились к губернатору провинции, некому Ма Пуфангу, за разрешением отвезти мальчика в Тибет, где из нескольких кандидатов выберут далай-ламу. Пу-фанг потребовал крупную сумму денег; их ему тотчас выплатили. Это было ошибкой: и китайцы сразу поняли, какое значение ребенок имел для тибетцев. Они запросили еще втрое больше денег. Осознав свой первый промах, посланники отдали только часть суммы, одолжившись у местных мусульманских купцов, а остаток пообещали выслать после прибытия в Лхасу. Китайцы согласились.


В конце лета 1939 года четыре посланника вместе со своими слугами, купцами, Божественным Ребенком и его родителями отправились в Лхасу. Четыре месяца они добирались до тибетской границы. Там их ждал министр кабинета. Он вручил мальчику письмо регента с официальным признанием ребенка Живым Буддой. Здесь ему впервые отдали почести, положенные далай-ламе. Даже родители только тогда узнали, что их сын – не кто иной, как будущий правитель Тибета.


С тех пор маленький далай-лама раздавал благословения столь естественно, будто всегда только этим и занимался. Он прекрасно помнил: его внесли в Лхасу в золотом паланкине, и весь город сбежался приветствовать новое олицетворение Ченрези, спустя много лет вернувшегося наконец в Поталу к своему осиротевшему народу. С момента смерти «предыдущего тела» прошло шесть лет. В феврале 1940 года, во время великих новогодних празднеств, народ отмечал восхождение на трон далай-ламы. Тогда ему присваивались такие новые имена, как Божественный, Победоносный Защитник, Красноречивый, Всепонимающий, Наиумнейший, Защитник Веры и Океан.


Всех поражала невероятная благопристойность мальчика и терпение, с которым он воспринимал многочасовые церемонии. С приставленными к нему слугами его предшественника он обращался доверительно и вежливо, словно уже давно их знал.


Я с радостью выслушал рассказ генерала. Со временем подобные неординарные события обрастают множеством легенд, и тем ценнее становится свидетельство их очевидца.


Осенью наши занятия с Кундуном начали все чаще и чаще прерываться. Даже в самом спокойном уголке Драгоценного сада чувствовалось приближение грозы. По мере углубления кризиса молодому королю нередко приходилось участвовать в правительственных делах. Национальная ассамблея стала проводить совещания в Норбулингка, чтобы незамедлительно информировать его святейшество о важных событиях. Несмотря на отсутствие опыта, монарх изумлял весь официальный мир дальновидностью и умением противостоять ошибочной политике. Не оставалось сомнений: судьба страны вскоре будет вверена ему.


Тем временем положение осложнялось. Из Восточного Тибета поступали сообщения о концентрации на его границах китайской кавалерии и пехоты. На восток направили войска, хотя все понимали: им не хватит сил сдержать противника. Попытки правительства решить проблему дипломатическим путем провалились. Делегации, разосланные повсюду в целях пропаганды, застряли в Индии. Тибет не мог рассчитывать на помощь извне. Пример Кореи показывал: даже поддержка ООН не защищает от красных армий. Постепенно народ осознавал неизбежность поражения.


7 октября 1950 года враг пересек границу Тибета одновременно на шести направлениях. Произошли столкновения, но сообщения о них достигли Лхасы только через десять дней. Тибетцы уже погибали на собственной территории, а в Лхасе продолжались празднества и народ ждал чуда. Получив весть о первых поражениях, правительство послало за всеми самыми известными оракулами Тибета. В Норбулингка разыгрывались драматические сцены. Седовласые настоятели и старые министры призывали оракулов объединить усилия в трудный час. В присутствии молодого правителя пожилые люди бросались к ногам пророчествующих монахов, моля их о мудром совете. В трансе Государственный оракул рухнул на землю перед далай-ламой с криком: «Сделайте его королем!» Другие пророки говорили то же самое, и, поскольку воля богов высказывалась вполне определенно, началась немедленная подготовка к коронации.


Между тем китайские войска прошли уже сотни миль по территории Тибета. Некоторые тибетские командиры сдались, другие прекратили сражаться, видя превосходство сил противника. Мэр главного города Восточного Тибета направил в Лхасу радиосообщение с просьбой разрешить ему капитуляцию ввиду бесполезности сопротивления. Национальная ассамблея ответила отказом, и тогда, взорвав оружейные и пороховые склады, мэр помчался в столицу в сопровождении английского радиста Форда. Через два дня путь им преградили китайские войска и арестовали обоих. Выше я уже рассказал о дальнейшей судьбе Роберта Форда.


Национальная ассамблея срочно обратилась в ООН, прося, как говорилось в заявлении, помочь справиться с агрессором, напавшим на страну в мирное время под предлогом освобождения ее от влияния империалистических сил. В обращении подчеркивалось: Тибет полностью свободен от любого иностранного влияния, в том числе империалистического.


Если какой-либо народ и заслуживал всесторонней помощи со стороны ООН, то именно тибетский. Но, получив послание с воплем о помощи, ООН лишь выразила надежду на мирное объединение Китая и Тибета.


Теперь и слепой увидел: при отсутствии внешней поддержки Тибету остается только сдаться. Богачи бросились паковать вещи. Мы с Ауфшнай-тером поняли: час пробил, нас лишили второй родины. Больно было думать об отъезде, но другого выхода не оставалось. Тибет стал нам домом, обеспечил интересной, приносившей достаток и удовлетворение работой. Время, когда я имел честь давать уроки самому далай-ламе, до сих пор кажется мне самым счастливым в моей жизни. Мы никогда не занимались реорганизацией тибетской армии, как писали потом многие европейские газеты. И возможно, зря не занимались…


Далай– ламу тоже беспокоила наша судьба. У меня с ним состоялась длительная беседа. Он предложил мне взять отпуск, чтобы иметь большую свободу передвижения и возможность скрыться в любой момент. Через несколько дней Кундун перебрался в Поталу, где отсутствие свободного времени не позволяло ему заниматься. Я же намечал отправиться сперва в Южный Тибет и посетить город Шигаце, после чего добраться до Индии.


Церемония объявления далай-ламы совершеннолетним стала неизбежной. Правительство хотело приблизить ее сроки, однако наиболее благоприятную дату следовало определить по приметам. Предстояло также ответить на важнейший вопрос: оставаться ли молодому правителю в Лхасе или бежать? Обычно в сложных ситуациях решение принималось с учетом поступков предыдущих монархов. Вспомнили, что сорок лет назад тринадцатый далай-лама укрылся от нашествия китайцев в Индии, после чего положение постепенно исправилось. Однако правительство не могло отослать Живого Будду из страны, предварительно не испросив дозволения богов. Поэтому в присутствии далай-ламы и регента из протертой цампы слепили два колобка, взвесили на золотых весах, чтобы вес точно совпадал, и затем поместили в золотой чан. В каждом из колобков спрятали по бумажке: на одной написали «да», на другой – «нет». Потом Государственный оракул, исполняя ритуальный танец, загипнотизировал себя. Чан дали ему в руки, и он стал вращать его с возрастающей скоростью, пока один из колобков не вывалился и не упал на землю. Его расковыряли. На спрятанной в нем бумажке стояло слово «да». Следовательно, далай-ламе надлежало покинуть Лхасу.


Желая предварительно узнать планы Кундуна, я немного задержался в столице. Не хотелось оставлять парня одного в такое трудное время. Однако он настоял на моем отъезде, пообещав на прощанье, что мы еще встретимся на юге. Подготовка к его собственному бегству из Лхасы шла быстрыми темпами, но под покровом секретности, чтобы не пугать народ. Китайцы находились в нескольких сотнях миль к востоку от города и не продвигались дальше. Однако их внезапный прорыв мог отрезать далай-ламе дорогу на юг, к спасению.


Весть о подготовке правителя к отъезду просочилась-таки за пределы дворца. Да и неудивительно: скрыть факт вывоза его личных сокровищ реальным не представлялось. Ежедневно тяжело нагруженные караваны мулов под присмотром телохранителей покидали город. Видя это, знатные люди начали переправлять свои семьи и богатства в безопасные места.


В остальном жизнь в Лхасе оставалась прежней, если не считать возникновения дефицита средств передвижения: многие люди перестали продавать вьючных животных. Цены на рынке слегка поднялись. Ходили рассказы о подвигах отдельных тибетских солдат, но все уже знали: армия терпит поражение. Некоторые части еще удерживали свои позиции, но вскоре были выбиты оттуда благодаря более разумной тактике противника.


В 1910 году китайцы беспардонно грабили и жгли Лхасу; теперь горожане боялись повторения подобных бесчинств. Следует, однако, отметить, что на сей раз китайские войска вели себя терпимо и дисциплинированно. Попавшие в плен и затем освобожденные тибетцы рассказывали, как хорошо с ними обращались победители.


Глава 17. Я ПОКИДАЮ ТИБЕТ


Я покидал Лхасу в середине ноября 1950 года. Возникали сомнения по поводу сроков отъезда, но вдруг представилась возможность использовать транспорт. Ауфшнайтер, с самого начала собиравшийся ехать со мной, в последний момент решил задержаться. Тогда я забрал его вещи, а ему само-. му предстояло присоединиться ко мне через несколько дней. С тяжелым сердцем я покидал дом, ставший родным, любимый сад и слуг, провожавших меня со слезами на глазах. Я забрал с собой лишь книги и ценности, оставив прочее имущество челяди. Друзья приносили подарки, только отягощавшие мой багаж, и грустно прощались со мной. Утешала, правда, надежда встретиться с некоторыми из них в Южном Тибете. Многие твердо верили: китайцы никогда не дойдут до Лхасы, а я после окончания отпуска благополучно вернусь к ним. Я не разделял подобных иллюзий и надолго прощался с Лхасой, с всеми местами, которые успел полюбить. В один из дней, взяв камеру, я стал фотографировать все вокруг, чтобы в будущем снимки этой прекрасной и странной земли пробуждали во мне счастливые воспоминания и, возможно, вызывали симпатии к Тибету у других европейцев.


Небо хмурилось, когда я грузился в маленькую, обтянутую кожей яка лодку, собираясь плыть вниз по течению к слиянию Кийчу и Брахмапутры. Вместо двух дней путешествия верхом меня ждала шестичасовая лодочная прогулка. Мой багаж уже отправился в путь вместе с караваном. Стоя на берегу, друзья и слуги печально махали мне руками. Я сделал прощальную фотографию, течение подхватило суденышко, и знакомые лица скрылись из виду. Плывя по реке, я не мог оторвать глаз от Поталы, зная, что далай-лама наблюдает за мной с крыши через свой телескоп.


В тот же день я догнал свой караван, состоявший из четырнадцати вьючных животных и двух лошадей для меня и моего слуги. Преданный Нийма вызвался сопровождать меня. И снова я находился в пути, снова преодолевал горы и перевалы. Через неделю мы добрались до Джангце, великого караванного пути в Индию.


Недавно одного из моих лучших друзей назначили губернатором района. Я гостил в его доме, где мы отметили восхождение на трон далай-ламы, ставшее праздником для всего Тибета. Передаваемая по эстафете, радостная новость быстро расходилась по стране. На крышах появились новые молитвенные флаги. Люди, временно забыв о мрачном будущем, танцевали, пели и пили, захлебываясь от радости. Новый далай-лама вселял надежду на лучшее. Молодой король стоял над схваткой различных клик и группировок, демонстрировал не раз свою дальновидность и решительность. Природное чутье позволяло ему правильно выбирать советников и хранило от интриганов и заговорщиков.


Но он взошел на трон слишком поздно, именно в тот момент, когда судьба от него отвернулась. Будь он на несколько лет старше, его мудрое руководство, возможно, изменило бы историю страны.


По дороге я посетил Шигаце, второй по размеру город Тибета, известный своим монастырем Тра-шилхунпо, и встретил некоторых своих друзей, очень интересовавшихся новостями из столицы. Здесь почти никто не думал о бегстве: местный монастырь являлся резиденцией панчен-ламы, живого воплощения бога О-па-ми.


Китайцы покровительствовали панчен-ламе, противопоставляя его далай-ламе. Нынешний реинкарнированный панчен-лама был на два года моложе Бога-Короля. Он получил образование в Китае. В Пекине его объявили полноправным правителем Тибета – без всяких на то оснований. По закону панчен-лама возглавлял монастырь и распоряжался окрестными землями, но не более. Правда, среди Живых Будд О-па-ми считался выше Ченрези, но фактически первый реинкарнированный панчен-лама работал учителем у пятого далай-ламы. Тот в благодарность за службу и объявил его реинкариировашшм, пожаловал ему монастырь и соответствующие огромные привилегии.


Последнего панчен-ламу выбирали из большого числа кандидатов. Одного из детей обнаружили в Китае. И китайские власти отказались отпустить мальчика в Лхасу без военного эскорта. Тибетскому правительству пришлось принять поставленное условие, и в один прекрасный день китайцы объявили ребенка настоящим реинкарнированным О-па-ми и единственным правомочным панчен-ламой.


Таким образом, у них в руках появилась важная карта в политической игре с Тибетом. Коммунистическая идеология не мешала лидерам Китая вести активную радиопропаганду в поддержку религиозных и территориальных притязаний панчен-ламы. В Тибете же он не пользовался поддержкой. Лишь жители Шигаце и монахи его монастыря видели в О-па-ми предводителя и хотели оставаться независимыми от Лхасы. Эти люди безбоязненно ожидали «армию освободителей». Ходили слухи, что панчен-лама заодно с китайцами. Несомненно, народ Тибета почитал его как одно из воплощений Будды, но никогда бы не признал в нем своего правителя.


Во время пребывания в Щигаце я посетил местный монастырь, настоящий отдельный город, населенный тысячами монахов. Мне удалось сделать там несколько фотографий. Среди других достопримечательностей я обнаружил в одном из храмов весьма впечатляющего, высотой в девятиэтажный дом, золотого идола с огромной головой.


Сам город Шигаце находился на берегах Брахмапутры неподалеку от монастыря. Он немного напоминал Лхасу и также располагался у подножия крепости. Его населяли десять тысяч жителей, в том числе лучшие мастера Тибета – изготовители шерсти. Ее доставляли туда караванами с окрестных равнин Чангтанга. Шигаце лежал выше Лхасы, отличаясь более холодным климатом. Но самое высококачественное зерно в стране производили именно тут. Далай-лама и знать Лхасы приобретали муку только здесь.


Через несколько дней я вернулся в Джангце. Мой друг губернатор сообщил приятную новость: далай-лама вскоре ожидался сюда. Всем караванным станциям приказали приготовиться к приему гостей и привести в порядок тракты. Я предложил губернатору свою помощь в организации работ.


В караван-сараях создавали достаточные запасы гороха и ячменя – корма для животных. Целая армия рабочих чистила и ремонтировала дороги. Я отправился с губернатором в одну из его инспекционных поездок по провинции. Вернувшись, мы узнали: далай-лама покинул Лхасу 19 сентября и сейчас приближался к Джангце. Мы встретились с его матерью, братьями и сестрами, со всеми, кроме Лобсанга, следовавшего вместе с Богом-Королем. Впервые за три года я повстречался с Тагцелом Римпоче. Китайцы заставили его под конвоем отвезти послание брату. Они ничего от этого не выиграли: Тагцел не собирался оказывать нажим на далай-ламу. Он был очень рад избавиться от китайцев, его конвой арестовали, а радиопередатчик конфисковали.


Караван Божественной Семьи поражал скромностью. Мать, женщина преклонного возраста, имела право путешествовать в паланкине, однако она наряду с остальными ехала верхом, покрывая значительные расстояния каждый день. Когда мы с губернатором отправились встречать далай-ламу, Божественная Мать со своими детьми и слугами уже отправилась дальше на юг.


Мы с другом ехали три дня по лхасской дороге и на перевале Каро повстречались с передовым отрядом каравана его святейшества. С вершины перевала мы видели длинную извивающуюся колонну в плотных клубах пыли. Далай-ламу сопровождали сорок знатных людей и охрана, состоявшая из двухсот отборных солдат с пулеметами и гаубицами. За ними следовала целая армия слуг, поваров, а также бесконечная цепь из 1500 вьючных животных.


В середине колонны развевалось два флага: национальный флаг Тибета и личный стяг четырнадцатого далай-ламы. Флаги свидетельствовали о присутствии среди едущих повелителя. Завидев молодого Бога-Короля, медленно поднимавшегося по перевалу верхом на серой лошади, я невольно вспомнил об одном древнем пророчестве, о котором иногда шепотом поговаривали люди в Лхасе. Когда-то давно оракул предсказал, что тринадцатый далай-лама станет последним из властвующих воплощений Ченрезе. Похоже, предсказание сбывалось. С момента коронации прошло четыре недели, а Кундуну так и не удалось взять в свои руки бразды правления. В стране хозяйничал враг. Бегство монарха лишь усугубляло положение.


Когда далай-лама проезжал мимо, я снял шляпу, а он приветливо помахал рукой. На вершине перевала в честь Бога-Короля горели благовония и сильный ветер трепал молитвенные флаги. Караван проследовал безостановочно к месту следующей стоянки, где горячий обед уже ждал путешественников. Далай-лама провел ночь в соседнем монастыре. Перед сном я думал о нем, в одиночестве сидевшем в неуютной, без очага комнате для гостей в компании пыльных идолов. От ветра и холода его предохраняли только затянутые бумагой окна, а истуканы вокруг будто кривлялись в мрачном тусклом свете масляных ламп.


Юношу, никогда в жизни не имевшего настоящего дома (не считать же домом Поталу и Драгоценный сад!), теперь злая судьба гнала по вверенной ему несчастной гибнущей стране. Как же он нуждался в уюте и поддержке! Но бедному мальчику надлежало забыть о себе и бросить все силы на благословение бесчисленных паломников, у него одного искавших помощи и поддержки.


Лобсанг, перенесший серьезный сердечный приступ, путешествовал вместе с братом на носилках. Я с ужасом узнал: доктора лечили Самтена теми же суровыми методами, что и больных лошадей. В день отъезда он лежал в беспамятстве несколько часов, и врач далай-ламы вернул его к жизни, приложив к телу раскаленное клеймо. Позже Лобсанг подробно рассказывал мне об этом незабываемом ощущении.


Бегство далай-ламы хранили в строгом секрете. Власти не хотели будоражить народ, а монахи больших монастырей наверняка попытались бы помешать отъезду монарха. Высокопоставленным чиновникам, обязанным сопровождать Кундуна, только поздним вечером сообщили время отправления каравана: два часа ночи. В последний раз горемыки выпили масляного чая в Потале. Чашки наполнили вновь и оставили стоять, что служило приметой скорого возвращения. Ни одну из комнат Бога-Короля на следующий день не подметали: это могло принести несчастье.


Темной ночью колонна беглецов отправилась в путь, сначала по дороге в Норбулингка, где молодой правитель остановился для молитвы. Караван ' еще не пробыл и дня в дороге, а о нем уже знал весь Тибет. Тысячи монахов монастыря Джанг собрались встречать далай-ламу. Они бросались под ноги его коня и молили не покидать их, не оставлять без лидера на милость китайцев. Официальные лица испугались: вдруг монахи просто не пустят далай-ламу дальше?! Но тут он снова проявил силу духа и объяснил подданным, что сможет сделать для страны больше, если не попадет в руки врагов. Живой Будда пообещал вернуться сразу же, как только ему удастся заключить с противником приемлемое соглашение. Воздав королю должные почести, монахи разошлись.


Новость о приближении каравана далай-ламы скоро достигла Джангце. По краям мостовых уложили белые камни – отпугнуть злых духов. Монахи и монахини покинули кельи и вместе с остальным населением стояли на улицах часами в ожидании повелителя. Расквартированные неподалеку индийские войска поскакали навстречу далай-ламе – отдать ему честь. Проезжая по крупным населенным пунктам, караван выстраивался в процессию. Кундун слезал с лошади и усаживался в паланкин.


В дорогу отправлялись сразу после полуночи, избегая песчаных бурь, бушевавших днем над открытым плато. Ночи обжигали холодом. Далай-лама тщательно кутался в подбитую мехом шелковую мантию и надевал медвежью шапку, закрывавшую уши. Перед рассветом температура часто опускалась до пятидесяти градусов, и, хотя ветра не было, езда верхом превращалась в пытку.


Далай– лама часто спрыгивал с лошади, не давая шанса настоятелям помочь ему, и широкими шагами шел впереди остальных. Естественно, всем тоже приходилось спешиваться, и пожилые богачи, сроду не ходившие пешком, отставали на целые мили. Два дня караван пробивался сквозь метель. Закоченевшие люди почувствовали огромное облегчение, оставив гималайские перевалы позади и спустившись в леса.


Через шестнадцать дней после отправления из столицы караван достиг предполагавшегося пункта назначения – штаб-квартиры районного губернатора Чумби. По прибытии далай-ламу сквозь густую толпу отнесли на желтом кресле в скромный дом губернатора, тотчас названный «Небесным дворцом-, Светом и Миром Вселенной». Ни один смертный отныне не имел права здесь жить: каждое место, где далай-лама проводил ночь, автоматически превращалось в храм.


Официальных лиц разместили по крестьянским домам в окрестных селениях, где им пришлось обходиться без привычных удобств. Большинство солдат отослали обратно в глубь страны: в Чумби им не нашлось места. На подходах к долине выставили военные посты. Люди могли теперь приезжать сюда и уезжать отсюда только по специальным пропускам. В окружении далай-ламы находилось по крайней мере по одному представителю каждого правительственного учреждения. Из них сформировали временное правительство, соблюдавшее обычное расписание работы и проводившее регулярные совещания. Между Лхасой и Чумби курсировали курьеры. Далай-лама захватил с собой большую печать и заверял все решения властей в Лхасе. Гонцы покрывали расстояние между столицей и Чумби с невероятной скоростью. Одому из них удалось пройти его в оба конца (примерно пятьсот миль по горной дороге) всего за девять дней. Будучи единственной связью между Лхасой и внешним миром, курьерская служба приносила последние новости о продвижении китайцев. Спустя некоторое время прибыл Фокс и установил радиостанцию.


Жены и дети, путешествовавшие вместе с чиновниками, проследовали прямиком в Индию. Пользуясь случаем, иные из них совершили паломничество по святым буддистским местам Индии и Непала. Даже семья далай-ламы, за исключением Лобсанга Самтена, отправилась дальше на юг и разместилась в хижинах горной станции Калимпонг. Прибыв в Индию, многие беглецы впервые в жизни увидели железные дороги, самолеты и автомашины. Когда первое изумление прошло, они затосковали по своей стране, хоть и не знавшей всех этих прелестей прогресса, но уютной и милой сердцу любого, кто близко познакомился с ней.


Я жил в Чумби в качестве гостя своего друга, занимавшего официальный пост. Мне приходилось часто скучать от безделья, но распрощаться с друзьями не хватало духу. Я чувствовал себя зрителем драматического спектакля с неминуемым трагическим концом и очень печалился по этому поводу, но не мог не досмотреть. Отвлекали только походы в горы на зарисовки.


У меня осталась одна официальная обязанность – информировать министра иностранных дел о новостях, ловившихся моим маленьким приемником. Я узнал, что китайцы остановили наступление и теперь приглашали тибетские власти приехать в Пекин для переговоров. Правительство во главе с далай-ламой решило не принимать приглашения, опасаясь провокации, и направило в Китай делегацию, наделенную пленарными полномочиями. Поскольку вооруженное сопротивление захлебнулось, тибетцы намеревались использовать в качестве козыря стремление красных вернуть далай-ламу в Лхасу. Делегации представителей различных слоев тибетского населения постоянно прибывали в Чумби, тоже умоляя правителя вернуться. Страна погрузилась в депрессию, и теперь я полностью осознал, столь тесна связь короля и его народа. Без божественного присутствия монарха в столице процветания Тибета не мыслилось.


В конце концов далай-ламу просто вынудили принять условия Китая и возвратиться. В результате длительных переговоров в Пекине выработали условия перемирия. Далай-ламе оставалось внутреннее управление страной, гарантировалась свобода религии и вероисповедания. В обмен китайцы хотели определять внешние связи и осуществлять оборону страны. Им предоставлялось право направлять в страну столько солдат, сколько они считали необходимым для гарантированной реализации любых своих будущих требований.


Поскольку дом губернатора располагался в холодной долине, куда редко проникало солнце, далай-лама перебрался в романтического вида храм Дунгкхар. Там он жил изолированно от мира, в окружении монахов и слуг, и мне почти не представлялось возможности побеседовать с ним наедине. Лобсанг Самтен проживал в отдельной комнате в монастыре, где я регулярно навещал его. Вместе с далай-ламой мы часто отправлялись на длительные прогулки. Он любил ходить пешком по окрестным храмам, и все удивлялись быстроте его шага. Никто не мог за ним угнаться. Впервые ему представилась возможность заняться физическими упражнениями, и он использовал ее сполна. Кроме того, его энергия способствовала укреплению здоровья подчиненных: им приходилось тренироваться, чтобы не отставать от хозяина. Монахи отказались от нюхательных смесей, а солдаты – от табака и крепких напитков. Несмотря на общую депрессию, религиозные праздники соблюдались, хотя нехватка материальных средств не позволяла проводить их с той же помпой, что в Лхасе. Приятное разнообразие в нашу жизнь внес визит известного индийского ученого, который привез Кундуну древнюю статуэтку Будды в золотой урне. По этому случаю я сделал свою последнюю и лучшую фотографию далай-ламы.


Чем дольше знатные чиновники жили в долине Чумби, тем ниже становился их уровень жизни. Почти всем приходилось ходить пешком: лошадей отослали назад. Конечно же оставались слуги, аристократам ничего не требовалось делать самим, но они лишились привычного комфорта, приемов и развлечений. Потихоньку знать занялась интригами, сплетнями и распространением слухов, четко сознавая: период ее владычества подошел к концу. Богачи потеряли возможность принимать собственные решения и по любому поводу обращались к далай-ламе. Более того, они сомневались, вернут ли им китайцы собственность. Феодализм уходил в Лету.


Я оставался в долине Чумби до марта 1951 года, а затем решил отправиться в Индию, ибо давно понял, что никогда больше не смогу вернуться в Лхасу, хотя официально и остаюсь на службе у тибетского правительства. Требовалось испросить разрешения уехать. Его мне незамедлительно дали. Выданный кабинетом министров паспорт действовал в течение шести месяцев и содержал пункт, предписывающий индийским властям не препятствовать моему возвращению в Тибет. Однако я с тоской осознавал: Лхаса для меня потеряна навсегда. Через шесть месяцев далай-лама туда приедет и его будут терпеть как реинкарнированного Ченрези, но никогда более не признают правителем свободного народа.


Уже некоторое время я вел переписку с Ауфшнайтером и даже встретился с ним в Джангце, где он доверительно сообщил мне о своем намерении оставаться в Тибете, пока возможно, а затем двинуться в Индию. Расставаясь, мы и не предполагали, что не увидимся долгие годы. Я отвез багаж друга в Калимпонг и сдал там на хранение. Потом не слышал об Ауфшнайтере много лет. Казалось, он просто исчез. Ходили разные слухи, но многие считали его мертвым. И только вернувшись обратно в Европу, я узнал: он проживал в нашей сказочной деревеньке Кийронге до самого прихода китайцев, оставался там практически до последнего момента и еле-еле смог выбраться.


Меня буквально осчастливило письмо от Ауфшнайтера с почтовой маркой Непала. Мой друг оставался в добровольной ссылке на Востоке, стремясь удовлетворить свою ненасытную страсть к исследованиям. Никто другой так глубоко не изучил Гималаи и Запретную страну, как он.


Я уезжал из Тибета с тяжелым сердцем, но не мог дольше оставаться. Меня очень волновала дальнейшая судьба молодого короля. Я знал: теперь жизнь в Потале потечет под зорким взглядом Мао Цзэдуна. Вместо трогательных молитвенных флагов на ветру будут развеваться украшенные молотами и серпами красные знамена, символизирующие господство над миром. Хотя Ченрези, вечный Милосердный бог, может, и переживет эгалитарный режим, как пережил многие прежние нашествия извне. Мне оставалось лишь надеяться, что самый мирный народ на земле не слишком пострадает и не будет деморализован революционными переменами. Почти семь лет назад я проник в Тибет и впервые встретил каменные пирамиды и молитвенные флаги на пограничном перевале по дороге из Индии. Голодного и усталого, меня переполняла радость от встречи с землей, которую я так долго искал. Теперь я имел слуг, лошадей, сбережения. На ближайшее время обеспеченный материально, как же я тосковал, лишившись блестящих перспектив, коими грезил тогда, стоя на границе неизведанной страны! Щемило сердце. Возвышавшаяся вдали гигантская пирамида Чомолха-ри словно посылала мне прощальный привет.


Впереди меня ждал Сикким с господствовавшей над ним огромной массой Кинчинджунга, последней из гималайских вершин, которую мне суждено было видеть. Взяв лошадь под уздцы, я медленно брел в сторону индийской равнины.


Несколько дней спустя я достиг Калимпонга и впервые за многие годы оказался среди европейцев. Они казались странными, я чувствовал себя чужим в их компании. Корреспонденты многих газет спешили встретиться со мной, стремясь получить последние новости с Крыши Мира. Мне потребовалось много времени, чтобы снова свыкнуться с суетой и атрибутами цивилизации. Я повстречал друзей, готовых помочь уладить мои дела. Но расставаться с Индией, где меня что-то еще связывало с Тибетом, не хотелось…


Тем же летом далай-лама вернулся в Лхасу. Бежавшие в Индию тибетские семьи тоже потянулись обратно домой. Однажды я повстречал китайского генерал-губернатора Тибета, остановившегося в Калимпонге по дороге к месту назначения в Лхасе. До осени 1951 года весь Тибет занимали китайские войска, и новости оттуда доходили редко и звучали невнятно. Когда я писал заключительные строки этой книги, многие мои опасения, к сожалению, уже оправдались…


В Тибете, не способном прокормить и своих граждан, и полчища оккупантов, начался голод. В европейских газетах появились фотографии огромных портретов Мао Цзэдуна на крыше Поталы. По Священному городу разъезжали броневики. Верных далай-ламе министров уволили, а в Лхасу прибыл панчен-лама в сопровождении китайских солдат. Китайцам хватило ума признать далай-ламу официальным главой правительства, однако решающее слово всегда оставалось за оккупантами. Они уютно устроились в Тибете и построили сотни миль дорог, связывающих когда-то трудно проходимые земли с Китаем.


Меня неизменно очень интересуют события, происходящие в Тибете. Часть души я оставил там, в этой дорогой моему сердцу стране, и, где бы теперь ни жил, тосковать по Тибету не перестану. Мне часто чудятся крики гусей и журавлей, хлопающих крыльями, пролетая над Лхасой в ясном свете луны. Бог даст, написанная мною книга позволит вам понять и полюбить удивительных людей, чье единственное стремление – жить по-своему, неторопливо и радостно, в мире со всеми – так и не поддержало безразличное человечеств


Послесловие. ФОРМУЛА УСПЕХА


…Вершины Гималаев и опустевшая тропинка -по ней навсегда уходит человек, которого когда-то не впустили в сердце Тибета. Город Лхаса всегда был закрыт для чужаков; говорили, что оттуда еще не вернулся ни один иностранец…


Иностранцы действительно не возвращались из Тибета – потому что все они становились другими людьми. Семь лет назад молодой честолюбивый Генрих Харрер считал высшей честью водрузить на доселе неприступном пике флаг своей страны. После возвращения в Европу он не изменил давней привычке – только теперь он принес на вершину другой флаг, и на ледяном ветру полощется знамя Тибета.


Красивые сцены, трогательные сцены, мудрые сцены – и не одной фальшивой. Режиссер Жан Жак Ашго доверительно разговаривает со зрителем на всем попятном языке, он рассказывает о вещах, казалось бы, очевидных – но чтобы понять их, герой фильма должен провести долгие годы в отрыве от цивилизации, среди людей другой культуры. Молодой далай-лама, еще мальчик, в котором уживаются детская непосредственность и накопленная веками мудрость, помогает Генриху принять истины, которые лежат в основе любого разумного общества.


В 1997 году «TriStar Pictures» / «Mandalay Entertainment» выпустили фильм «Семь лет в Тибете», собравший в американском прокате 37,9 миллиона долларов. Снимал картину культовый режиссер, каждая работа которого вот уже много лет привлекает пристальнейшее внимание кинокритиков.


Это удивительно, но все фильмы Ж.Ж. Анно, несмотря на его славу режиссера эксцентричного и непредсказуемого, очень просты и красивы. Что бы он ни экранизировал – интеллектуальный бестселлер Умберто Эко «Имя розы», приключенческую повесть Джеймса Оливера Кервуда «Король гризли» («Медведь») или эротическую драму Маргерит Дюрас «Любовник» – картины получаются зрелищные, увлекательные и… понятные. Наверное, поэтому Анно так востребован в Голливуде, а его фильмы так любят зрители. С критиками сложнее – американские обозреватели, например, буквально разгромили «Имя розы», зато у кинолюбителей картина имела колоссальный успех: она побила все рекорды, обогнав в прокате другой европейский хит, тоже, кстати, с участием Шона Коннери, – «Горец».


Жан Жак Анно родился 1 октября 1943 года. Будущий режиссер изучал литературу в Сорбонне, потом закончил Институт высшего кинообразования (IDHEC). Затем была… телевизионная реклама. Четыреста рекламных роликов – хорошая школа. Потом Анно и в «большом кино» не станет гнушаться приемов популяризации, характерных для клипмейкера.


Режиссерский дебют Анно – сатирическая картина «Черные и белые в цвете» (1976), посвященная будням французских колонистов в Западной Африке; время действия – 1914 год, начало Первой мировой войны. Французские патриоты восприняли ленту, мягко говоря, холодно. Наградой стал «Оскар» за лучший иностранный фильм. Спустя три года на экраны выходит комедия «Удар головой», удостоенная «Сезара» за лучшую мужскую роль второго плана, но так и не принесшая известности режиссеру. Слава была потом, причем оглушительная – фильм «Битва за огонь» {1981), снятый по книге Ж. Рони Старшего, получает двух главных «Сезаров» (номинации«Лучший фильм года» и «Лучший режиссер»), «Оскара» за костюмы и аж пять канадских наград «Джини». Анно обращается к одной из вечных тем, самой беспроигрышной, только на сей раз «история любви» перенесена на восемьдесят тысяч лет назад. В фильме детально воссоздана первобытная эпоха; символику жестов персонажей специально для этой картины разработал ученый Десмонд Моррис, а язык для них придумал сам Энтони Берджесс. Съемки проходили в красивейших местах Канады, Шотландии, Исландии и Кении.


В 1986 году Анно снимает «Имя розы» – по книге, которая, казалось бы, в принципе не поддается экранизации. Результат превзошел все ожидания – только в Европе фильм собрал 100 миллионов долларов (бюджет картины – 16 миллионов), а для режиссера стал настоящей визитной карточкой. И снова «Сезар» – только теперь в номинации «Лучший иностранный фильм». В главных ролях – Шон Коннери и Кристиан Слейтер. Работа над сценарием заняла почти три года, съемки продолжались девять месяцев. Под Римом был построен целый монастырь – причем очень холодный, чтобы актеры на самом деле дрожали от холода, как и положено средневековым монахам. Да, Анно всегда стремился к максимальной достоверности – много позже режиссер превратит аргентинские Анды в Тибет, взрывая скалы и каньоны. И в этом весь Анно, не зря ведь критики шутят, что гениальный француз страдает гигантоманией, причем от проекта к проекту эта его склонность прогрессирует. Иногда результат несколько изумляет. В 2000 году на экраны вышел фильм «Враг у ворот», посвященный… Сталинградской битве. Картина вызвала бурю восторга у американской аудитории и некоторое недоумение у русской. Достаточно сказать, что в роли русского снайпера снялся «золотой мальчик» Джуд Лоу. Режиссера упрекали в наивности и одноплановости, но публику это нисколько не смутило, и фильм вошел в число самых кассовых.


Картина «Семь лет в Тибете» снята с не меньшим эпическим размахом, чем «Враг у ворот» или «Имя розы». Это уже второе обращение Анно к восточной тематике – в 1991 году режиссер экранизировал драму «Любовник» (увы, картина имела серьезные трудности с прокатом из-за обилия слишком откровенных сцен). Музыку к ленте написал знаменитый Джон Вильяме; за эту работу он получил номинацию «Гремми» (категория «Лучшая инструментальная композиция, написанная для фильма»).


В основу сценария положена документальная автобиографическая книга Генриха Харрера. После выхода фильма на экраны вокруг реального Харрера разразился скандал, и ему пришлось давать объяснения по поводу своего нацистского прошлого. Кинематографический персонаж настолько противоречив, что многие выражали недовольство тем, что главную роль сыграл любимец американцев Брэд Питт. Любопытны комментарии режиссера – по словам Анно, это фильм прежде всего о перерождении человека, чувстве вины и искуплении. Дело тут не столько в политических убеждениях Генриха, сколько в его личностных качествах. Важно то, как меняется герой: в начале картины зритель видит человека беспринципного и жесткого, в финале же мы расстаемся с человеком, который чужую боль воспринимает как свою собственную.


Сегодня Брэд Питт считается одним из самых талантливых молодых американских актеров. Родился Уильям Брэдли Питт 18 декабря 1963 года в образцово-показательной американской семье, причем очень религиозной.


После школы поступил в университет Миссури на факультет журналистики, но впоследствии бросил учебу: предпочел диплому актерскую карьеру. Нельзя сказать, что Голливуд сразу распахнул объятия новоиспеченному актеру – первой ролью Пит-та стал… цыпленок – именно в таком «сценическом образе» первое время трудился будущий секс-символ, зазывая прохожих в местный ресторанчик.


Параллельно с этим он посещал актерские курсы, набирался профессионализма. Вскоре Питта пригласили на небольшую роль в популярнейший «Даллас», затем последовали другие сериалы – кузница молодых талантов. Заметили Брэда Питта после картины «Тельма и Луиза» (1991), а полюбили после «Легенд осени» (1992), где его партнерами по съемочной площадке стали Энтони Хопкинс и Джулия Ормонд.


Во время съемок триллера «Семь» (1995) у Питта завязался красивый роман: его жену по фильму играла Гвинет Пэлтроу, и молодые звезды не устояли перед обаянием друг друга. Однако как только пошли слухи о реальной свадьбе, влюбленные неожиданно заявили о разрыве отношений. Но недолго ликовали поклонники голубоглазого блондина, официально признанного «самым сексуальным из ныне живущих людей» – в 2000 году Питт женился на Дженифер Анистон, хорошо известной российским зрителям по работе в молодежном сериале «Друзья».


Забавно, что одно время Питт комплексовал по поводу своей внешности – ему предлагали роли исключительно красавцев, в то время как самому актеру хотелось чего-то большего. Дошло до того, что в фильме Терри Джиллиама «12 обезьян» Питт изуродовал себя настолько, насколько это вообще возможно (в ход пошли даже коричневые контактные линзы). Киноакадемики так впечатлились, что номинировали Питта на «Оскар» за лучшую роль второго плана; кроме того, ему был присужден «Золотой глобус» и награда Blockbuster Entertainment Awards. Питт, кстати, вообще не был обижен наградами: в 1995 году MTV Movie Awards присуждает Питту победы в номинациях «Самый желанный мужчина» и «Лучший актер» за «Интервью с Вампиром: Вампирские хроники». (Правда, радость была немного подпорчена: за тот же фильм Питт, на пару с Томом Крузом, получил награду «Золотая клюква» за «Худший дуэт».) Через год Питт закрепил успех, вновь став «Самым желанным мужчиной» MTV (и это – не считая многочисленных номинаций). А за работу в картине «Семь лет в Тибете» он удостоился престижной премии Рембрандта. Роль Генриха Харрера и сейчас считается одной из больших актерских удач Брэда Питта.


А вот актер, сыгравший в фильме Анно Питера – друга, в чем-то антипода и «совесть» Генриха Харрера – в России далеко не так известен, хотя фильмы с его участием шли у нас в прокате. Дэвид Тьюлис снимался в таких лентах, как «Сердце дракона» (1996) и «Остров доктора Моро» (1996). За работу в фильме Майка Ли «Обнаженные» (1993) он получил приз на МКФ в Каннах (номинация «Лучшая мужская роль»). Кинокритикам очень понравилась блестящая игра Тьюлиса в картине «Семь лет в Тибете», где он составил достойную пару Брэду Питту.


Жену Генриха сыграла хорошо нам знакомая, а многими еще и любимая Ингеборга Дапкунайте. Родилась будущая актриса 20 января 1963 года в Вильнюсе, окончила Литовскую консерваторию (факультет хорового и театрального искусства, курс Йонаса Вайткуса). Работала в Вильнюсском молодежном театре. Первые фильмы с ее участием («Ночные шепоты» (1986), «Стечение обстоятельств» (1987), «Осень, Чертаново» (1988), «Тринадцатый апостол» (1988)) прошли практически незамеченными. Актриса оставалась в тени, пока Петр Тодоровский не снял ее в «Интердевочке» (1989). Заметный фильм – заметная роль. В 90-е годы Дапкунайте становится ведущей актрисой российского кинематографа, прочно утвердившись в амплуа роковой женщины; парадоксально, но при этом она всегда остается по-литовски сдержанной, холодной и немного отстраненной. Такой мы видим ее в «Циниках» (1991) Дмитрия Месхиева, в «Подмосковных вечерах» (1994) Тодоровского-младшего. В том же году Ингеборга снимается в «Утомленных солнцем» Никиты Михалкова. А затем актриса начинает завоевывать западную аудиторию – снимается в нашумевшем фильме «Миссия невыполнима» (1996). Несколько лет назад, уже па лондонской сцене, Дапкунайте выпала удача стать партнершей Джона Малковича, а некоторое время спустя она стала женой Саймона Стокса, режиссера спектакля. Интерес к актрисе, которую по иронии судьбы у нас воспринимают как женщину западную, а на западе – как славянку, растет. Подтверждение тому – ее вто-роплановая, но эффектная роль в картине «Семь лет в Тибете».


В последнее время западный кинематограф все чаще обращается к Востоку. Мартин Скорсезе в том же году, что и Жан Жак Анно, снимает фильм «Кундун» – о том же далай-ламе XIV. Двумя годами раньше все мыслимые награды срывает картина Бернардо Бертолуччи «Последний император» (9 «Оскаров», 5 премий «Золотой глобус»). Ряд кинодеятелей (Ричард Гир, например) стали активистами Тибетского движения, выступающего против китайского влияния (как известно, уже сорок лет – далай-лама с десятками тысяч тибетцев покинули страну в 1959 году – беженцы не могут вернуться на свою землю или посетить сохранившиеся буддистские святыни даже как туристы). Благодаря горячему интересу общества к проблеме Тибета каждый новый фильм на эту тему становится событием; картины Анно и Скорсезе, к примеру, были объявлены культовыми еще до их премьеры. Наверное, они были обречены на успех. Вот только жаль Брэда Питта: актер пострадал из-за своей слишком убедительной игры. Китайские власти, возмущенные позицией главного героя ленты, запретили Питту въезд на территорию Китая. Пожизненно.





ГлавнаяКарта сайтаПочта
Яндекс.Метрика    Редактор сайта:  Комаров Виталий