Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Исследователи природыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | Дневники

Гартвич Татьяна

Алтайский дневник

2009


Я росла хилым ребёнком. Про меня в полной мере можно сказать, что я - жертва меди-цины. Неумеренные приёмы антибиотиков, назначениями которых в шестидесятых годах увле-кались педиатры, передозировки синтетических анальгетиков привели к бронхиальной астме и аллергии на лекарственные препараты, от которых страдал мой детский организм с шести лет. Почти все подвижные игры, такие как лапта, волейбол, штандер, догоняшки, бег в любой форме и уроки физкультуры в школе мне были "заказаны", как тогда говорили, иными слова-ми - не доступны. Я много читала и, часто попадая в больницы, рано научилась учиться само-стоятельно. Книги разожгли в моей душе неугасимый огонь любопытства ко всему на свете, а более всего к путешествиям натуралистов естествоиспытателей.


Видимо, подсознательная воля знает слабость конкретного человека, и природный ин-стинкт толкает на избавление от комплексов неполноценности. В моём случае это выразилось в неуёмном желании попутешествовать самой. Кто знает, может быть, толкая в путешествие, дальновидная жизненная сила таким образом укрепляла себя, спасала меня.


Первое путешествие осуществила всё в те же шесть лет, переломные для меня. Рано утром вышла из дома на улицу и пошла по ней до конца. В кармашке платья лежали два ку-сочка хлеба, политые подсолнечным маслом и густо посыпанные солью. Бог знает, почему я их не съела сразу, а припасла. Улица наша выходила на другую, та, в свою очередь, выводила на просёлочную дорогу, ведущую в пригородное село. Свернула с неё на пшеничное поле за ва-сильками. Когда за мной сомкнулись колосья, и скрылась дорога, не испугалась, а двинулась вперёд. Идти по полю было трудно, но оно, к счастью, не было широким. Я очутилась на краю огромного оврага. Склоны его поросли цветами, были изрыты норами, по дну струился ручей. Небо было безоблачным, воздух благоухал. Спустилась в него и весь день шла, пока овраг не вывел меня на дорогу… к великому изумлению бабушки, которая оказалась в этом месте и в это время… случайно. Она возвращалась домой от подруги, жившей в селе в семи километрах от города, кстати, нам с ней оставалось пройти до дома ещё пять километров. Дома был пере-полох, меня искали. Но, увидев меня с бабушкой, начали ругать не меня, а её. Она меня не вы-дала. Бабушка любила природу, безбоязненно ходила одна за ягодами и грибами по чащоб-ным подмосковным лесам, не возвращаясь домой, иногда по два-три дня. Может быть, от неё я унаследовала безошибочное чутьё дороги. Никогда не плутала впоследствии в незнакомых местах, оказываясь без компаса и карт. Карт в те времена издавалось мало, они были военной тайной, а для туристов, на наиболее посещаемые районы, издавались весьма приблизитель-ные туристские карты-схемы.


В детстве мне довелось много поездить. Пытаясь вылечить меня, родители отправляли меня в детские санатории и лесные школы в Крым, на Азовское море, Подмосковье. Так что я успела увидеть мир более широко, чем мои сверстники.


Природный инстинкт толкал меня на поступки, которые очень огорчали и раздражали моих родных. Я упорно предпочитала ходить босиком, как многие ребята. Мне же это катего-рически запрещали, так как опасались, что застужу ноги. Лезла купаться вместе с мальчишка-ми в ледяную воду Цны, как только сходил лёд. В итоге прожила гораздо больше отпущенных мне врачами на жизнь пятнадцати лет. Более того, окрепла физически, приступы удушья со-шли на нет. До сих пор помню, как съёживалось моё сердечко от криков мальчишек на улице, дразнивших меня: «Танька, смотри, у тебя сейчас ноги переломятся!» Такая была нескладная и худая.


В студенческие годы развернула бурную деятельность в Рязанском политехническом техникуме, организовав с нуля туристскую секцию, и принимала активное участие в работе Ря-занского городского клуба туристов. Боюсь, что меня «зашкалило» в обратную сторону. Я не пропускала ни одного выходного и праздничного дня без похода выходного дня в любую по-году, за исключением разве тех дней, когда заболевала, или нужно было отметиться у родных. Таким образом, я исходила всю Мещеру, а летом выезжала с ребятами в Крым и на Кавказ. В тёплые дни, когда портилось настроение, брала палатку, спальник и уезжала в электричке на две-три остановки, чтобы переночевать в лесу, а утром вернуться на занятия.


Такой образ жизни смущал окружающих. В провинции вообще для жителей характерен консервативный моральный кодекс, никем не писанный, он всё же незримо существует и, хотя бы внешне, должен соблюдаться. Раннее взросление и поступление на работу является крае-угольным камнем жизни. И хотя всякая работа хороша, но благородна работа в каком-нибудь чистом и спокойном учреждении, а работа в торговле – презренна. Способность к учёбе в тех-никуме или вузе отражает зрелость и чувство собственного достоинства. При этом учёба ко-тируется в порядке убывания по следующей шкале: первенствуют все факультеты университе-та, на втором месте технические вузы и техникумы, а в них специализации по электронике и радиотехнике, затем следуют медицинские, юридические, педагогические, сельскохозяй-ственные, а уж потом все остальные специальности. Для «приличной девушки» способность к домашнему труду и экономность, женская специальность считаются основными ценностями. Девушка должна быть независима в выполнении домашних работ чуть ли не с младенчества. К сожалению, на уроках труда меня учили вышивать крестиком, почему-то болгарским, и гла-дью. Но не учили чинить утюги, варить и солить, вообще делать запасы на зиму, различать травы и лекарства, ухаживать за детьми. Видимо считалось, что этому девушки сами обучают-ся в семьях. В семьях существует преувеличенный страх болезни и потери трудоспособности. И это понятно, т.к. общество наше бедно. Есть также некоторая подозрительность, смешанная с почтением, к иному образу жизни людей, пользующихся большим достатком, благодаря по-лученному образованию или воспитанию. Отношения между родителями и детьми становятся натянутыми, если дети перерастают родителей в образовании и теряют, как это часто случает-ся, традиционное отношение к сложившемуся в семье быту. Приветствуется ранний безраз-водный брак с детьми. Отношение к церкви и попам скептическое, но в быту часто вспоминают Бога: «Бог накажет!», «Бог всё видит», «Побойтесь Бога». Всё это сочетается со склонностью верить в добрые и злые приметы, ведьм, дурной или завистливый глаз, исцеления целебными бабушкиными зельями и заговорами. Я, конечно, была продуктом этой среды.


И когда возвращалась с последней электрички с толпой ребят в брюках и с рюкзаком за плечами, а наши девушки в нарядных платьях стайкой с прогулок по улицам, осуждение моих моральных устоев выражали вахтёры в общежитии одним словом: «Шалава! С парнями по ле-сам таскается». И грозили: «Вот пойдёшь по рукам!» Меня это страшно задевало и обижало. К слову сказать, в нашей туристической секции было всего две девчонки, включая меня, и в го-родском турклубе тоже две, опять же включая меня. Не знаю ничего чище отношений между нами и ребятами. Вообще отношения походников – это дружественная держава, дружелюбие, взаимовыручка и понимание. Были слишком юны, а потому не испорчены: читали стихи, пели песни, мечтали вслух. Отношения полов волновали, конечно, но это подразумевалось где-то в будущем, а обмануть святое дружество было бы кощунством.


Всё же надо сознаться, что у меня была четвёрка по поведению, лишившая меня заслу-женной стипендии. Четвёрка эта была вопиющей несправедливостью со стороны администра-ции и принесла мне много неприятностей, т.к. от родителей её нужно было скрыть. Без сти-пендии я была поставлена на грань голода, ведь из дома мне помогали в расчёте на неё. Чет-вёрка эта вызвала страшное перенапряжение моих физических сил, так как пришлось искать работу. Поскольку днём шли занятия, то работать я могла только ночами и по вечерам. Брали на временную работу студентов неохотно. Чем только не пришлось заниматься: заполняла та-моженные декларации китайскими иероглифами, сколачивала ящики, упаковывала лампы.


Появилась эта четвёрка так: наша группа была послана осенью на уборку урожая в село. Там меня на сельской дороге сбил самосвал. Травма была тяжёлой, меня ударом забросило на капот, а потом я пролетела метров десять вниз по бетонному откосу. Потеряла сознание, про-неслась по чёрному коридору, увидела сверху себя и склонившихся надо мной людей. Привез-ли меня в фельдшерский пункт в село, рентгеновской установки в нём, конечно, нет, а в город меня везти в ночь некому, да и далеко. Убедившись, что руки–ноги не сломаны, фельдшер решил, что я отлежусь. Неделю меня мучила рвота. Лежала днём одна в сельском общежитии, некому было подать воды, так как все работали в поле. По вечерам из столовой девушки при-носили еду, а чаще забывали. Через неделю сопровождающий нас руководитель, видя, что картошку я собирать не смогу, велел мне отправляться на попутках до станции железной до-роги, ехать на электричке до Рязани, а оттуда поездом домой. Дома появилась в тот момент, когда все родные собрались убирать собственную картошку. Я заикнулась было, что кружится голова, что сбила машина, но меня перебили, что расскажу потом, сейчас лишние руки очень кстати. И оказалась я на поле, там снова вернулась рвота, а меня ругали, что медленно очень работаю. Отлежаться не пришлось, нужна была помощь по дому: делались запасы на зиму. К началу занятий вернулась, и на первом же собрании узнала, что за то, что сбежала с картошки на неделю раньше – так доложил негодяй лаборант радиотехнического отделения, сопро-вождающий группу – меня лишают стипендии и снижают оценку за поведение. Попытки оправдаться ни к чему не привели, так как ещё и в общежитии жаловались на моё «амораль-ное» поведение.


Потому так длинно всё это излагаю, чтобы было понятно в дальнейшем, почему я так часто жалуюсь на головные боли.


После той травмы появились у меня сильные головные боли и некоторые способности предчувствовать события, видеть наперёд то, что должно произойти, во сне. От болей спасала природа. Большие нагрузки переносить стало тяжело, и я огородилась от ребят, предпочитала ходить в походы в одиночку или небольшой компанией. Больших спортивных успехов в туриз-ме не достигла, остановившись на втором разряде. Забегая вперёд, скажу, что в Новосибирске на слёте туристов заняла второе место в городе по спортивному ориентированию, а бегали в то время одновременно со мной такие корифеи спорта, как Г.Касперович и Р.Падерина.


Неприятностей после той травмы у меня хватало. Несправедливость зацепила меня за живое, и я сопротивлялась административному режиму, как могла. Ко мне трудно было при-цепиться – училась хорошо. Дома обшивала родных. Умела шить, вязать, готовить, чинила утюги и электропроводку, получала специальность. Но жить и работать хотела в совершенно новом месте. В то время много писали об Академгородке в Сибири. Я обложилась справочни-ками в библиотеке, прикинула, что Новосибирск стоит в середине страны, что от него тянутся и железные, и воздушные, и водные дороги, легко будет добираться до гор, лесов и рек. К тому же в городе шесть театров и шестнадцать вузов. Сибирский город по всем статьям мне под-ходил, осталось только добиться распределения в него. И это удалось. С таким вот багажом жизни, знаний и физическим состоянием, научившаяся учиться и открытая всему новому, я приехала в Сибирь и осталась здесь.


Опять забегая вперёд, расскажу, что головные боли не утихли, а нарастали. Через два года жизни в Сибири довелось по-настоящему обследоваться у невропатологов. Была найдена опухоль в мозге, очень неудобно для хирургов лежащая. Профессор Винтер сказала мне: «Де-точка, с этим нужно жить. Оформляйте инвалидность и не слишком напрягайтесь» Для меня это был удар грома с ясного неба. Инвалид! Я же ничего не успела увидеть и сделать. Но по-скольку у нас не принято медикам беспокоиться о больных, то никто не стал меня принуждать оформлять инвалидность.


Я подобрала себе режим работы и отдыха, включая путешествия на природу, потому что очень рано поняла, что природа целительна сама по себе. Мне удалось продержаться до 1985 года, когда в очередное ухудшение состояния встал вопрос об инвалидности. И опять я отказалась, удвоив свои усилия. Удалось совершить ещё несколько путешествий на Байкал, Камчатку, Алтай. Всё же инвалидность достала меня в 1993 году. Экономическая ситуация в стране ухудшилась, на выживание стало уходить больше сил, возникла угроза потери любимой работы в Новосибирском университете, которому отдано более двадцати лет жизни. Затяжной стресс и грипп уложили меня на обе лопатки. Головная боль, на которую я постоянно жалова-лась, медиками относилась к шейному остеохондрозу, хотя ни разу мне не делали даже рент-геновских снимков. Усилиями друзей, мне сделали ЯМР томограмму. Опухоль, следствие той давней травмы, осталась на месте, да ещё выросла до неприличных размеров. Невропатологи и хирурги недолго думали о том, как мне помочь. Дали первую группу и отправили умирать домой.


На тот свет я не торопилась. Пришлось опять упираться и сопротивляться болезни, со-брав на этот раз все свои силы. Народная медицина и природа снова пришли на помощь. И тя-га к путешествиям осталась. Только в дальние края мне теперь не попасть. Но рядом находятся Алтайские горы. Как только удалось встать на ноги, отправилась с рюкзаком в дорогу. Оказы-вается, и для инвалида жизнь туристская не кончается. Увидела в последние годы ещё новые для себя места чудесного горного края: Шавлинские, Кара-Кольские, Телецкое, Кучерлинские, Малиновое, Мультинские озера.


Во всех поездках вела дневники. Недавно во время уборки, вытирая пыль с книг, от-крыла наугад одну из своих тетрадок. Это было описание первой поездки на Алтай в 1969 го-ду. Призадумалась: сколько же лет я знакомлюсь с Золотыми горами? И получилось, что вот уже тридцать лет хожу по горным тропам. Своего рода юбилей. Вытащила остальные тетрад-ки, перечитала. Менялось время, изменялась я и моё отношение к жизни, но память и стра-нички дневников сохранили впечатления тех лет.


Часть 1.

Первое знакомство с Алтаем.

Путешествие по Горному Алтаю в мае 1969 года.

30 апреля, г.Новосибирск.


Сегодня вечером впервые еду в Горный Алтай. Успела прочитать, что Алтай самый высо-когорный район центра Евразийского континента. Его горная гряда хребтов протянулась субмеридианально на две тысячи километров и располагается на территории СССР, Монголии и Китая. По принадлежности тому или иному государству и особенностям устройства поверх-ности Алтай делится на три части – Русский или Советский, Монгольский и Гобийский. Наибо-лее высокую часть всего Алтая и Сибири принято называть Горным Алтаем, а на географиче-ских картах пишут просто Алтай. И ещё Алтай – часть мирового водораздела, граница внутрен-него бессточного Центрально-Азиатского бассейна и бассейна Северного Ледовитого океана.


Люблю читать дневники путешественников и географические книжки. Жаль, про Алтай почти ничего нет в библиотеках. И карт нет. Расспрашивала своих новых знакомых, что можно успеть увидеть за небольшой срок майских праздников. В большинстве своём народ знако-мый в походы не ходит, а кто ходит, говорят, что в это время года на Алтай ехать рано, что за три дня можно добраться только до Кара-Кольских озёр и вернуться обратно. Кинулась искать информацию об этих озёрах. В Новосибирске почему-то совсем не продаётся туристская лите-ратура о Сибири. Сложилось впечатление, что её вообще нет. В Москве иногда попадались ту-ристские карты-схемы для наиболее популярных маршрутов, но сибирские в их число не вхо-дили. Прочитала в специальном справочнике о районе озёр. Они примыкают к западному склону хребта Иолго, находятся на территории Чемальского административного района. У ис-токов реки Чемал поднимается самая высокая точка хребта Иолго вершина Альбочан, высо-той в 2615 метров, что тектоническое – Катунское поднятие – первый древний остов суши, за-ложенный в докембрии, и выведен на поверхность в более позднюю эпоху. Ну что ж, если представится возможность, посмотрим на этот древний остов.


Я с Сибирью ещё очень мало знакома. Сибирячка я недавняя, прожила здесь чуть более года. Но приживаюсь очень трудно. Мне нравится этот край, нравятся люди, которые меня окружают. Для меня не так благополучно, как хотелось бы, складываются жизненные обстоя-тельства. Начиналась моя сибирская жизнь лучезарно. Сама выбрала себе место для жизни, попала на преддипломную практику в хороший отраслевой научно-исследовательский инсти-тут, в котором начались перемены к новой, более интересной жизни коллектива и молодёжи в особенности. Осваивалась новая технология в электронном приборостроении. Директор, от-стажировавшийся в США, вводил новый распорядок: обязательные часы библиотеки, изучение иностранного языка инженерно-техническим составом, спортивные игры в обеденный пере-рыв. Строил на территории спортзал, в одиннадцать часов дня все выходили на производ-ственную гимнастику, в конце рабочей недели на два выходных дня коллектив вывозился в профилакторий за город, в обеденные же часы в конференц-зале демонстрировались доку-ментальные фильмы о природе. Мне всё нравилось, и я знала, что по распределению приеду сюда на работу. Во время практики я познакомилась со многими интересными людьми, в том числе с исследователями зоны Тунгусской катастрофы, и меня пригласили поучаствовать в ра-боте экспедиции летом, после защиты.


Однако одно досадное обстоятельство омрачило начало моей жизни в Сибири. Весной прошлого года, написав черновой вариант дипломного проекта и выполнив все расчёты, я пе-редала его на проверку своему научному руководителю, молодому и очень амбициозному товарищу Конькову В. В течение трёх недель нетерпеливо ждала, что же он скажет. Подходила пора защиты. Получала от своей учебной части одну за другой две телеграммы, что защиты будут идти в мае, и я срочно должна представить свой проект. На мой вопрос о дипломном проекте руководитель уклончиво отвечал, что ещё не прочитал текст. В начале мая наступил кошмарный день субботника. Он, конечно, всегда проходил по всей стране в апреле, приуро-ченный ко дню рождения Ленина, но в Сибири переносится на более поздние сроки, чтобы успел вытаять из-под снега накопившийся мусор, и можно было бы безбоязненно открывать запечатанные на зиму окна. Мне досталось выгребать на заднем дворе из куч и баков мусор и закидывать его в ящики, которые ребята загружали уже в кузова машин. Ухватила кучу раз-мокших листов с рукописным текстом, и мне показался знакомым и почерк, и текст. Велико было моё потрясение, когда я осознала, что это мой дипломный проект.


Должно быть, я страшно кричала, потому что все сотрудники, побросав свои участки работы, собрались возле меня и по листочку выбирали из мусорной кучи, вывалив в неё уже заполненные ящики, мою несчастливую работу. Потом я с кучей измятых, мокрых и запачкан-ных листов побежала в отдел. И, в помрачении от негодования, высказала руководителю всё, что я о нём думала в тот момент, не стесняясь в выражениях. Присутствующий при этой без-образной сцене начальник отдела попросил Конькова объясниться. Оказывается, мой научный руководитель собрался проверить проект сразу же, как получил его от меня. Вышел с ним в коридор, что-то отвлекло его в этот момент, и он положил его на кожух вакуумного насоса. Вернувшись, на месте его не обнаружил. Скорее всего, раз он нашёлся в мусоре, уборщица смела его, как сор. Он полагал, что найдёт работу, но не смог её найти. Не знал, как мне ска-зать об этом, чтобы не уронить себя и поэтому просто тянул время.


Что пережила, восстанавливая проект, то моё. Читал работу завотделом, он же дал от-зыв. Я еле успела прибыть на защиту, тоже из-за опоздания были неприятности. Но убило меня телеграфное послание научного руководителя, опередившее мой приезд домой, что у меня неуживчивый характер, что я дерзка с научным руководителем, поэтому не вписалась в кол-лектив и меня на работу в отдел взять не могут. Подписался он именем начальника отдела. Оценку мне снизили за это с пятёрки на четвёрку, сопроводив нравоучением, что советский молодой специалист должен уметь ладить с людьми, ведь ему идти на производство и руко-водить.


Заниматься моим перераспределением никому не хотелось – лишняя работа, и когда я изъявила желание всё-таки ехать в Сибирь, возражений не последовало. Я надеялась, что недоразумение будет улажено. К тому же я страстно мечтала попасть в экспедицию на Тунгус-ску. Мечтала жить в Академгородке, в котором мне очень нравится. В Эвенкию я съездила, прошла по тропе Кулика, побывала в эпицентре, поработала в тайге. Вернувшись в августе в Новосибирск, пошла в свой НИИ. Предъявила свои документы, рассказала о телеграмме и попросила открепительный талон. Кадровик связался с начальником отдела. И тут выясни-лось, что отдел телеграмму не посылал, это была инициатива моего научного руководителя. Я воспряла духом. Но всё-таки настояла, чтобы меня отпустили. Ещё не понимала, какие трудно-сти ждут приезжего человека в городе, в котором страшный дефицит жилья, и у которого нет в нём родных. С лёгким сердцем я отправилась в Академгородок. В первом же институте, в ко-торый обратилась в поисках работы, меня взяли, но, по сложившейся практике, на временную работу.


Наступала осень, пора уборки урожая в колхозах. На уборку ежегодно «гоняют» тысячи горожан. Институт физики полупроводников и меня отправил на следующий же день после приказа о зачислении в подшефную деревню. Пробыла на морковке и картошке конец августа, сентябрь и часть октября. Вывезли меня из колхоза прямо в больницу, я страшно застудилась. Жили горожане в период компании в чудовищных условиях. Поначалу в одной из деревень жили в клубе, во второй деревне нас разместили в строящемся гараже, в котором ещё не было торцовых стен, сквозняк гулял, а спала на полу на соломе. Колхозному начальству было напле-вать на людей, присланных временно. Кормёжку в столовой обеспечили, крыша над головой есть – и ладно, лишь бы в поле выходили каждый день.


Прописка у меня сохранилась в общежитии Электровакуумного института, я схитрила и не выписалась, как полагалось, но место моё в нём, конечно, было занято. Искала жильё, но в Академгородке с этим большие проблемы, слишком много молодых и таких как я, у которых быт не налажен. Днём работала в лаборатории, вечера проводила либо в библиотеке, либо у немногих пока ещё знакомых, и у них же, по очереди. и ночевала. Порой оставалась на ночь в институте, спала одетая на лабораторном столе, укрывшись рабочими халатами, но меня ско-ро застукали, как я ни таилась. Срок временной работы кончился, шеф прозевал оформление на новый срок, до нового года опять было оформление временным, да ещё с полумесячным перерывом. Под праздники шеф уехал, без него не решились что-либо изменить, на январь я опять оформлена была временно, а из-за этого не принимали заявление на место в общежи-тие. На месяц сняла место в однокомнатной квартире у старика дворника за помощь ему в работе. Опять спала на полу в углу за шкафом. Старик пил, и «помощь» переросла в работу за него на улице, в приготовление кормёжки для него, уборки, а я ведь работала ещё в лаборато-рии. За зиму совершенно выбилась из сил из-за постоянного напряжения, недосыпания и недоедания. Не очень-то наготовишь еды для регулярного питания у чужих людей!


Я сдалась. Поехала в город и попросилась обратно на свой почтовый ящик. Меня взяли в новый отдел. Посадили на информацию. Это то, с чем работать мне легче всего, так что с са-мого начала справлялась неплохо. Работаю вот уже почти четыре месяца. Коллектив очень хо-роший, я в него вписалась. В первый же день дали место в комнате на двоих в новом женском общежитии. Оно, правда, в цокольном помещении: с одной стороны подвал, с другой в окна можно смотреть. Жизнь моя налаживается вроде.


Ещё не совсем в этом уверена. Как ни странно, меня тяготит любовь. Мечтала, что это будет огромный праздник жизни, рядом, вместе, с человеком, на которого могу положиться, ра-дость понимания, готовность разделить невзгоды. Получилось же всё мучительно трудно. Со своим избранником познакомилась в прошлом году перед экспедицией, он один из исследо-вателей тунгусской проблемы, человек женатый. Он обаятелен и напорист. Я и не помышляла, что снизойдёт до меня, совсем молоденькой, но он говорит, что любит меня. Его глазами ви-дела тайгу. Очарование им была безмерно. У меня в голове, конечно, белиберда из Джека Лондона. Мой избранник чем-то схож с его героями. Таёжник, ореол исследователя от него на версту тянется, о своей науке математике говорит взахлёб, пишет сам стихи и песни, поёт, иг-рает на гитаре. Что женат, не скрывал. Перед экспедицией проходил в Академгородке семинар по соционике с выходом на берег Обского водохранилища. Все купались, хотя вода была ещё очень холодна. Я заплыла далеко, он поплыл за мной:


- Любишь плавать?


- Очень. У меня на родине вода существенно теплее, я из реки часами не вылезала.


- А моя жена не любит плавать и вообще воду не любит.


На берегу пристроился возле меня и не отходил весь вечер. Пели песни у костра, он с ги-тарой возле меня. Обсуждали доклады, обменивались копиями текстов, и он мне первой про-тягивал листочки, хотя я о соционике только что услышала в первый раз. Возвращались по ле-су, читали стихи. Я поэзию очень люблю, была в ударе, так что стихотворными строчками в словесной дуэли была на равных.


Отгорала заря, когда на обратном пути проходили мимо триангуляционной вышки. - Когда-нибудь лазила на вышку? Нет? Пойдём, - и потащил меня за руку, крикнув ребятам, - мы вас догоним! С вышки на закат посмотрим!


Он ловко преодолел первые метры без лестницы, которой не было, видимо, из-за таких же любителей лазать, как мы. Подтянул меня за руки. Дальше шли наверх, грубо сколо-ченные из плашек, ступеньки. Вид на лес, море был прекрасен. Солнце уже давно село, но небо ещё пылало.


- Высота леса здесь десять-четырнадцать метров, а на Тунгусске лиственницы, пережив-шие катастрофу, на фоне подлеска кажутся мастодонтами. Я на них залезаю, ищу следы ожога. Мне нравится, что он опять к месту вспоминает что-то, связанное с его исследовательской работой. Я не успеваю додумать эту мысль до конца, как он оттолкнулся от противоположных от меня перил площадки и стремительно шагнул, протянув руки. Обнимая и целуя, так же быстро говорил:


- Не пытайся вырываться, я не дам тебе убежать. Ни сейчас, ни потом… Я такого светяще-гося лика и глаз, как у тебя, не встречал никогда и даже не надеялся увидеть.


- Пустите, Володя, перестаньте, у Вас жена.


Бежать было некуда, да и не хотелось.


- Нет, теперь уже нет. Теперь всё равно: мне не убежать самому. Если можете, уходите.


Я шагнула в тёмный пролёт. Последующий его натиск был стремителен. Первое моё вос-приятие Сибири шло его глазами. Суточная, буквально, экскурсия по Новосибирску по всем местам, где он жил, знакомство с его семьёй, поездка в Тогучин, отъезд в экспедицию. Экс-курсия в Томске во все его заповедные уголки, заходы к друзьям, которые недоумевали, по-чему он со мной. Потом последовали Красноярск с его закоулками, Кежма, ночлег на Ангаре, Ванавара, около ста километров тропы Кулика, таёжные дали. В Новосибирске пропадал на несколько дней и снова появлялся, подкарауливая у входа в институт, в библиотеке, в столо-вой. Торопливый горячечный бред со стихами, одами во славу науки и Тунгусской проблемы, жалобы на жену, давление семьи.


У меня было море своих проблем, отсутствие своего угла, голод, сложности на работе – это всё проходило мимо его сознания. Какие там невзгоды пополам! Я пыталась понять и оправдать: разрыв с семьёй даётся сложно, хотя он уверяет, что отчуждение наступило задол-го до моего появления. Друзья все знакомы с женой, учились в одном университете, к ним вести меня нельзя. Друзья по экспедиции тоже недоумевают и осуждают, мы от них отрезаны. Для него это тяжелее, потому что он этим живёт много лет. Все связи порушились, все привя-занности проверяются на прочность. Я в вакууме, потому что не успела обрасти связями, он – потому что порвал их сам. В самый тяжёлый для меня момент он опять исчез. Я заново устро-илась на работу, стала успокаиваться, его присутствие меня не давило. А давление это было очень сильным, обаянию невозможно было сопротивляться, его напор и натиск сокрушали и более сильные натуры.


Нельзя сказать, что я обделена вниманием молодых людей. Совсем наоборот! Их вни-мание даже кажется мне лишним. Сотрудники отдела ко мне очень хорошо относятся и, как старшие и умудрённые, пытаются устроить мою судьбу, но… без Володи. Милая женщина Га-лина Дмитриевна, познакомившаяся с ним, как и другие мои коллеги, в ГПНТБ, где он меня от-лавливал, говорит мне:


- Таня, это конечно феерический и очень талантливый человек, но жить с такими людь-ми большое несчастье для женщин. Эти люди сами по себе. Это не семейный человек, он вечно будет гоняться за химерами. Вы для него слишком хороши. Не вздумайте выходить за него за-муж! Посмотрите, сколько наших молодых инженеров положили на Вас глаз. Вы не останетесь в старых девах, уверяю Вас. Ухажёры у Вас есть.


Я и сама это знаю. Но, Боже мой, это действительно ухажёры и они мне совершенно не интересны. Один из отдела снабжения в комнате напротив нашего отдела, подвалил ко мне:


- Танечка, какая Вы миленькая! Приглашаю Вас поужинать со мной сегодня в ресторане.


Поесть вкусно хочется, зарплаты пока катастрофически не хватает, слишком многого у меня нет из обуви и одежды, да и в хозяйственном обиходе прорехи. В тот же ресторан пойти точно не в чем. Но я вспоминаю, как жила в комнате с девочками в старом общежитии, как они по пятницам воодушевлялись: «Айдати в ресторан!» Соседка, толстенная девица с че-тырьмя классами образования, работавшая посудомойкой в столовой институтского детского сада и удивлявшая меня тем, что съедала за один присест кастрюлю картошки с двухсотграм-мовой пачкой масла, приводила за полночь из ресторана мужчин «продолжать гуляние». По-чему-то это всегда были здоровые мужики либо моряки, либо военные. Среди ночи меня и мою подругу Наташу, тоже дипломницу, из Ивановского химико-технологического института, вытаскивали из постелей в ночных рубашках и пытались нести на руках к столу. Мы отбива-лись, как могли. Даже пьяные мужики понимали, что мы не их «компании». В общежитии – квартире нас жило семь человек. Пятеро усаживались «гулять», а мы пытались уснуть. Руга-тельство в свой адрес «интеллигентка проклятая» по поводу отказа идти в ресторан, разде-лить компанию я услышала именно там. И это визгливое «Девочки, айдати в ресторан!» при слове «ресторан» возникает у меня в душе и вызывает дрожь. Я передёргиваюсь:


- Извините, спасибо за приглашение, но я собралась идти вечером на лыжах.


В течение трёх недель меня настырно зовут в ресторан, я нахожу всё новые предлоги для отказа. Это становится игрой и забавляет сотрудников. Наконец я решаюсь покончить с этим делом и на очерёдное приглашение тихо говорю парню:


- Зачем Вы ставите меня в неловкое положение? У меня очень маленькая зарплата, я живу одна. У меня нет нарядной одежды для вечернего выхода. Пожалуйста, не делайте больше приглашений.


Парень очень густо краснеет и так же тихо говорит:


- Извините. Я дурак. Давайте купим Вам одежду и решим этот вопрос.


Теперь уж я краснею: вот дурак!


- Я никогда не пойду с Вами никуда, хотя бы уж только потому, что Вы меня сейчас не поняли!


Продолжает ходить за мной, как привязанный. По случаю и без угощает женщин нашего отдела пирожными и конфетами. Где он их только достаёт! Другие мои «ухажёры» тоже раз-влекают меня по-своему, зовут пострелять в тир, на охоту, на дачу к родственникам. Я терпе-ливо выслушиваю рассказы о ружьях, намёки о квартире, которую подарит дед, если мой со-беседник женится.


И вот в очередной раз появился мой друг, сказал


- Едем на Алтай, Ты так хотела увидеть. А когда вернёмся, то подыщем квартиру и будем жить вместе.


- Ты разводишься?


- Я не могу без тебя. Послушай, Дёмин написал к майскому сбору….


Сегодня едем поездом до Бийска. Не знаю маршрута, что у нас есть из снаряжения. Подготовилась, как обычно готовлюсь к недолгому походу. Вроде всё налаживается в моей жизни. Но меня мучит ощущение какой-то неправильности. Слишком стремительно развора-чивались события. Этот год нашего знакомства столько вместил и радости, и разочарований, надежд и крушений, что мне совершенно необходимо остановиться и оглянуться на самоё се-бя.


Природа мне всегда помогала. Надо просто отдохнуть, я слишком устала и морально, и физически. Понимаю разумом, что такое положение вещей может разрешиться только через трудности. Но хотелось бы всё-таки сердечного тепла. И сомнений у меня много. Что-то не так, не так. Одно я точно знаю, Что в Сибири мне не хватает походов. Здесь очень холодно и нет возможности для длительных прогулок по лесу и, тем более, для воскресных по-ходов с ночёвкой под открытым небом зимой. Но главное, не хватает дружества. В по-ходах люди открываются так, как никогда не бывает в городе. Чувствовало это вначале интуитивно, потом убедилась на опыте своего общения с ребятами туристами, геолога-ми, биологами. Надеюсь, мне повезёт, и найду таких людей в Новосибирске.


Недавно познакомилась с искусствоведом из Эрмитажа Лесницкой Марией Михай-ловной, приехавшей в Сибирь в командировку на Колыванские заводы. Показала ей го-род, картины Рериха в Художественном музее, поговорили с ней о мечте увидеть Па-мир. На прощание она пригласила в гости в Ленинград, подарила книгу Павла Лукницко-го: «Путешествия по Памиру». Не удивилась, а обрадовалась, когда прочитала у него характеристику всех путешествующих. Она, вкратце, звучит так. Если ты вышел в марш-рут, ты, как человек, путник, предоставлен самому себе. Все черты характера, все физи-ческие способности твои приобретают огромное, непосредственное, известное всем зна-чение. Никаких условностей и прикрас: всё, как есть! Если ты мужественен, неутомим, спокоен, энергичен, честен и смел, ты будешь уважаем, ценим, любим. Если нет - лучше вернись обратно, пока не поздно. В долгом пути время тебя обнажит перед всеми, ты никого не одурачишь и не обманешь. Все твои свойства выплывут наружу. Ни красноре-чие, ни объём твоих знаний, ни степень культурности не возвысят тебя над твоими то-варищами, не послужат тебе в оправдание, если ты нарушишь точный, простой, неумо-лимый закон путешественника.


Уже пора ехать на вокзал, договорились с Володей встретиться там. В сторону гор Алтая из Новосибирска только раз в сутки ходит единственный местный пассажирский поезд «Томск – Бийск». Он проходящий, на него всегда много народа садится, а у нас ещё нет билетов. Могу использовать для поездки праздничные дни Первомая и Победы, добавив к ним дни административного отпуска на промежуток между ними, который мне любезно предоставил мой новый начальник.


1 мая. Бийск – Чемал.


Билеты вчера не удалось достать, но нас посадила в свой вагон одна из провод-ниц, которой мы заплатили – практика повсеместная. Спать, конечно, не пришлось. К со-жалению, поезд, идущий в Бийск, проходит большую часть местности ночью. Как ни старалась вглядываться в окошко вагона, ничего не увидела. Утром мы уже были на вок-зале в Бийске. Это старинный городок, но по привокзальной площади этого незаметно. Каменная застройка только в центре города, большая часть застроена деревянными до-мами частного сектора. Отстояв час в очереди на автовокзале, сели в автобус на город Горно-Алтайск. Железная дорога в Бийске кончается, дальше к горам и по ним можно ехать только на автобусах.


По мосту перебрались на другой берег Оби. Город стоит в месте слияния рек Бии и Катуни, но стрелку мне увидеть не удалось. Дальше дорога шла на восток. Открытая местность между низовьями рек занята сплошными полями на протяжении около трид-цати пяти километров. Дорога хорошо ухожена, столбики видны издалека. Только вдали были видны и манили к себе первые горы. Вместе с поворотом Катуни на юг, повернула туда и дорога. Тракт приблизился к реке, спустился с плоских высот к устью речки Бе-рёзовка, дальше следовал вдоль правого берега реки Катуни. Увидела, наконец, обе ре-ки, что, сливаясь, дают начало великой Оби, на которой стоит наш Новосибирск. Раньше знала о них только по учебникам географии.


Катунь здесь спокойно течёт между откосами высоких террас, окаймлённых лугами и кустами. Холмы правого берега постепенно повышались. Ехали довольно быстро, и не удавалось сосредоточить своё внимание на чём-нибудь, впечатления быстро сменяли од-но другое.


Автобус останавливается в каждом селе. В него заходят и выходят нарядно одетые местные жители. Иногда проезжают всего одну остановку. Праздник сегодня, многие едут в гости к родным в соседние сёла. Наш шофёр строжится: ГАИ разрешает брать пассажиров только на сидячие места. Но каким-то образом народ просачивается в са-лон, и в проходе всё время кто-нибудь стоит.


На сельсоветах и школах придорожных сёл вывешены красные флаги, над дверями магазинов висят транспаранты, хорошо читаемые из окон автобуса: «Май. Труд. Мир», «Слава КПСС!», просто «Да здравствует 1 Мая!». Много народа в пьяном виде вихляется по улицам. В одном месте по обочине тракта шёл с красным флагом высокий старик с орденами и медалями на пиджаке, за ним нестройной колонной мужчины и женщины – демонстрация в местном варианте. Играла гармонь, в толпе плясали, а вокруг сновало огромное количество ребятишек всех возрастов.


Плоские степные холмы остаются позади. Показываются первые высоты Алтая. Го-ры покрыты лесом. У села Майма мы сворачиваем влево с тракта вглубь первых гор, и въехали вскоре в большую котловину, в которой расположен город Горно-Алтайск. Это бывшее село Улала, известное по знаменитым археологическим находкам. В довоенные годы оно было переименовано в город Ойрот-Тура, столицу автономной области, а сей-час зовётся Горно-Алтайском. И сама область переименована из Ойротской в Горно-Алтайскую автономную область.


Маленькая площадка автовокзала ограничена, покрашенными в зелёный цвет и по-хожими на балаганы, деревянными строениями с окошечками касс. Над окошками при-креплены доски с перечнями направлений и расписанием движения автобусов. К каждой тянулись длинные очереди. Мы быстро сориентировались и заняли место в одной из них за группой спортивно одетой молодёжи с рюкзаками. Это свои, походное братство. Разговорились. Оказывается, едут на соревнования по скалолазанию под Чемал. Посколь-ку мы собрались на Кара-Кольские озёра, нам с ними по пути. Автобусы, к сожалению, ходят редко, ждать придётся долго.


Ещё в поезде поинтересовалась у друга, что из снаряжения он взял с собой. У не-го находится мой тент-палатка с марлевым пологом. Это хорошо для лета в Подмоско-вье, но совершенно не годится для начала мая в Сибири, да ещё в горах. Друг обещал взять у кого-то нормальную палатку, но, увы, говорит, что не успел. Так же беспечно он одет только в свитер и лёгкую штормовку, куртки тёплой нет. Вместо спальника у него одеяло, продукты собрался купить по дороге. Я возмутилась.


- Не злись, это тебе не идёт. У тебя же есть пара банок тушёнки и сгущёнки. Кар-тошку в любой деревне купим и крупу тоже. Спать будем в твоём спальнике, а укры-ваться одеялом. Сделаем нодью, навалим лапника, ещё жарко будет!


В том, что он многое умеет, да и топором работает прекрасно, я уже убедилась в Эвенкии, в зоне Тунгусской катастрофы, в которой мы вместе работали в прошлом году. Там же, на Тунгуске, он преподал мне урок, которого не забыла. С продуктами в экспе-диции было плохо. К тому же, был неудачный сброс партии продуктов с самолёта в болото, когда пилот принял зелёную сплавину за лужайку. Ели то, что оставалось, а именно горох, и изо дня в день. Когда очередной дежурный сварил его плохо, я попы-талась от горошницы уклониться. Должно быть, я достаточно красноречиво скривилась, потому что он, рывком поставив меня на ноги, отчеканил, глядя мне в глаза:


- Ты будешь есть в тайге с улыбкой даже осиновую кору, не только горох. Это твой долг. Чтобы товарищей не подвести, не подчёркивать, что они что-то не умеют, чтобы у них не портилось настроение, и они могли продолжать работу. И ты, кстати, тоже.


Вспоминаю это сейчас на площади в Горно-Алтайске. Всё же меня неприятно ко-робит беззаботность, с которой он перекладывает заботы на авось. Хорошо, что я насу-шила сухарей и взяла из Новосибирска булку хлеба. Выяснилось, что здесь, в городе, и наверняка в деревнях, магазины из-за праздников закрыты, продуктов купить не удастся. Пока Володя бегал и выяснял это, я здорово замёрзла. Весна идёт очень медленно. Снег с полей уже сошёл, но здесь, в лощинах, он ещё лежит. Сказывается и бессонная ночь. Хочется и надо поесть, но столовые тоже закрыты. Хочется пить, и, даже, сильнее, чем есть. С трудом выпросила кружку воды у диспетчера автовокзала. Кто-то из мест-ных жителей вынес на продажу беляши – сибирский вариант наших пончиков с мясом, и мы съели по паре.


Наконец, садимся в автобус. То, что у нас билеты с местом, ничего не значит. На наших местах уже сидят женщины с детьми. Не сгонять же их. Пытаемся пристроиться на рюкзаках в проходе. Голова у меня тяжелеет от усталости, но больше всего меня беспокоит, что плохо будет видно места, через которые проезжаем.


Возвращаемся опять через Майму на Чуйский тракт, легендарную дорогу, ведущую в Монголию. Автобус маленький и тесный, пассажиров в нём много больше, чем нужно, и я, к сожалению, дороги не вижу. Впереди всё время стоят те, кто напрашивается дое-хать до соседнего села. В проходе навалены рюкзаки скалолазов, на сиденьях мамаши с детьми. Дорога идёт меж стены деревьев, которая лишь изредка отступает. Тогда пока-зывается с одной стороны Катунь, с другой стороны к ней прижимается стена залесен-ных гор. В какой-то момент на очередной остановке слышу: «Манжерок». Спохватываюсь и спрашиваю молодую алтайку:


- Это тот Манжерок, где пороги? О котором в песне поётся? Это здесь проходил три года назад фестиваль советско-монгольской дружбы?


- Да, - она кивает головой, - только пороги отсюда не видны, они ниже. Дорога вы-соко проложена.


Молодые ребята пытаются, как и я, что-нибудь разглядеть в окошко, но тщётно. Только в Усть-Семе стало чуть свободнее. Вышли женщины с детьми, и я успела про-скользнуть на сиденье. Хорошо вижу Катунь и мост через неё. Здесь Чуйский тракт ухо-дит вправо на мост, а наш автобус продолжает своё движение по правому берегу. Выше моста долина Катуни делается живописнее, дорога уже, не автострада, а улучшенная грунтовка. Она идёт большей частью по нижней террасе.


Разговорились с молодой алтайкой. Она первая из встреченных мною местных жи-телей, аборигенов края. До сих пор нас окружали славянские, в основном, лица. Де-вушка учится в Горно-Алтайске на ветеринара, живёт в Еланде. Её задержала в городе демонстрация, в которой училище принимало участие. В автобусе довольно шумно, мо-лодёжь обсуждает предстоящие соревнования. Володя привычно читает лекцию, это его обычная манера разговора – захватить инициативу и выложить собеседнику всё, что он знает по теме. Поначалу меня очень восхищала эта его способность. Каждая наша встре-ча – лекция. Я была безумно рада новизне впечатлений, поражалась его эрудиции. Но это, всё же, немного гнетёт, когда игра идёт в одни ворота. Сейчас особенно видно, как пытается вставить хоть слово его собеседник-старик. Что-то они с Володей в политике не поделили. Дед ссылается на газету «Правда». Володя его высмеивает, дед обижается и чуть не плачет. Пытаюсь отвлечь Володю, тем более, девушка алтайка рассказывает ин-тересные вещи.


Проехали сёла Чепеш, Узнезя. Девушка машет рукой на левый берег:


- Там село Амос! Здесь есть домик, в котором жил великий алтайский художник Чорос-Гуркин. Он знаменитый, его все знают. Лучше его у нас никого нет. При Сталине ему было плохо.


Я читала об известном живописце, но картин его никогда не видела. Интересно было бы посмотреть. Кажется, он учился в Академии, а потом вернулся в горы. Володя о нём ничего не слышал. Расспрашиваем девушку, что означают в переводе названия сёл и рек, мимо которых проезжаем. Оказывается Катунь – хозяйка, Эликманар – козлиный переход, Кара-Коль – чёрное озеро, Алтын-Коль – золотое озеро. Она называла ещё, но я не запомнила. Девушке сегодня нужно попасть в своё село, но автобус дальше Чемала не пойдёт. Если её не встретят, ей придётся идти пешком. В тринадцати километрах от её села есть на Катуни порог Телдекпень. Там река, в других местах достигающая шири-ны 150 – 200 метров, на протяжении полукилометра врезана в тёмные скалы каналом шириной в среднем двадцать метров, а местами суживается выступами скал до семи метров. Советует приехать летом и посмотреть. Туристов там почти не бывает, они, в основном, приезжают на турбазу и ходят на Кара-Кольские озёра. Мы заинтересовались.


Проехали Эликманар. Мне почему-то совсем дурно. Лежат камнем в желудке хо-лодные беляши. Выпить бы пару стаканов горячего чая! Не ужинала, не завтракала, съе-ла сегодня только эти пирожки и выпила кружку холодной воды за сутки. Если отрави-лась, то только ими. Наконец, подъехали к Чемалу. Только успела спуститься из автобуса на землю, как началась рвота. Ужасно стыдно, что так расклеилась. Кружилась голова, и хотелось только одного – пить и пить горячий чай. Чуть полегчало, и я смогла оглядеть-ся. Попутчики наши разошлись. Скалолазы спустились к реке, там уже стоял лагерь спортсменов, приехавших раньше. Собрались и мы там ночевать. Прикидываю, что мож-но сделать, чтобы было теплей и удобней. Обещанную Володей нодью, костёр из двух брёвен, на берегу не разжечь, лапник ввиду деревни не наломаешь, да и в лагере слишком много народа. Ситуацию изменил дед, споривший с Володей о политике:


- Укачала девку дорога?!


- Кажется, беляшами отравилась. Поесть не удалось, столовая из-за праздника за-крыта.


- А вы куда собрались-то?


- Хотим пройти на Кара-Кольские озёра. Как лучше к ним отсюда добираться?


- Пройти туда можно, да ведь в этом году снега много навалило. Снегоступы нужны. И одеты вы легко, не по нашим горам. Вы к егерю зайдите, он скажет, можно ли к озёрам сейчас подобраться. Вон тот его дом, - показывает дед на усадьбу. И, об-ращаясь к Володе, говорит, - Баба-то твоя приболела. Её бы на ночь в тепло, да травка-ми попоить. Жена-то егеря знает, что дать. Мать ихняя травками хорошо народ лечит.


Благодарим деда за совет, идём к егерской усадьбе. Хозяева отнеслись к нам приветливо. Егерь подтвердил:


- К озёрам ещё не пройти, они под снегом, да и тайга сырая. Туда лучше идти летом, а в межсезонье там пропадёшь.


- Скажите, а нельзя ли у вас переночевать? Где-нибудь в сарае или бане? – набравшись решимости, спрашиваю я.


- Да зачем в сарае?! В избе место есть. Вся холодная половина пустая. Мы там подтапливаем, чтобы не промёрзла. Там не жарко, конечно, но всё не на улице. Прохо-дите…. Мать, гости к нам! Ставь чай!


Вскоре сидим вместе с хозяевами за столом. Течёт беседа о жизни в городе, о ту-ристах, которые наезжают в эти края летом, об охоте. Володя рассказал уже о Тунгус-ской тайге, проболтался и о том, что у меня после травмы часто болит голова, сегодня вот тоже я приболела. Мне это неприятно и чуть тревожно: кому понравится привечать, неизвестно чем больного, человека и сидеть с ним за одним столом? Но хозяева по-прежнему дружелюбны. Задумываются, может ли кто полечить меня травами, переби-рают знакомых.


- У нас, пожалуй, голову никто не лечит. По-женски что, это – да, лечат, надсаду, простуду пользуют. А голову – нет, не слышали. Может, мать кого знает. Она у нас в Эликманаре живёт, травки знает. Падучую лечит, как её по науке, эпилепсию, что ли. Таких тяжёлых на ноги ставила…. Да вы к ней завтра съездите! Всё равно вам к озёрам лучше подбираться по Караколу. По Эликманару вверх прогуляйтесь, сами всё посмотри-те. Но за лесопилкой, дальше, снега ещё много, не советую идти.


В доме тепло. Осоловела от еды, у меня слипаются глаза, и боюсь уснуть. Я впервые нахожусь в таёжной деревне. Всё примечаю и стараюсь запомнить. К празднику, видимо, здесь готовятся основательно. Угощение сибирское. В тарелках – груды отварного мяса, пельмени и картошка плавают в сливочном масле, холодец, солёные огурцы, грузди, пироги с брусникой и квашеной капустой. Всё очень жирное и горячее. Володя ест с удовольствием. Он вообще всё делает с видимым удовольствием, что мне в нём очень нравится. Должно быть, всё вкусно, но в меня не лезет. Налегаю на чай и буро-зелёную массу в пиале, которая выглядит неприятно, но замечательно пахнет свежей земляникой. Видя мой интерес, хозяйка поясняет:


- Энтим летом клубники много было, вёдрами таскали. Её через мясорубку вместе с травой прокрутила, да с сахаром вымешала. Так оно витаминнее. Ешьте, ещё подложу. Скоро опять её собирать.


- А с какой травой?


- Да со всякой, что с нею рвётся под руку, со стеблями и жопками. Со всем, что в ведро попадает, не перебираем, крутим, как собралось.


Мужчины в честь знакомства и за праздник пьют самогон. Мне тоже наливают, но я отказываюсь. Хозяйка ставит на стол два гранённых толстостенных стаканчика-стопки, плещет в них самогон до половины, доливает до верха брусничный сок и подталкивает ко мне один:


- Подкрасим, теперь как красненькое. Выпей, девушка. Кишки продерёт, всю отраву как рукой снимет. И я с тобой выпью.


Ну, раз надо…. Зажмурившись, глотаю вонючую огненную жидкость. Потом меня укладывают под большое ватное одеяло, крытое лоскутками ткани с большим искус-ством. Сквозь сон слышу, как доспаривают о политике Володя с хозяином, причём, он горячится, а хозяин отвечает ему степенно и рассудительно. Чувствуется, что каждый из них остаётся, как говорят, при своём интересе.


2 мая


Утром на завтрак на столе те же яства, что и вчера, плюс молоко и блины. Едим неспешно. Чувствую себя прекрасно и, кажется, я одна в нетерпении, что будем делать дальше. Надо двигаться, чтобы больше увидеть. Хозяин спрашивает:


- Что надумали? Если в Эликманар, то надо пойти посмотреть, может, машина ка-кая пойдёт.


Выходим на улицу, оставив рюкзаки в гостеприимном доме. Хозяин идёт с нами. Показывает окрестности, на ходу давая пояснения:


- Здесь у нас свой климат, хороший. Место тёплое, у нас даже арбузы вызревают. Ни у кого их нет, а у нас – пожалуйста, бабы сажают. Выше-то и ниже по Катуни зимы суровые, снег глубокий, больше метра глубиной. А на нашем участке долины от Чемала до Эликманара он практически отсутствует. Ветра здесь такие. А в горах над нами влаги много, снега там обильные, долго не сходят.


Проходим с ним улицу насквозь. Задерживаемся посмотреть на скалолазов. Возле них много местной молодёжи, с интересом разглядывающей, прилипших к скалам и об-вешенных страховочным снаряжением, спортсменов.


- Вот имеют же интерес к такому времяпровождению! – удивляется егерь. – По мне, так лучше всего охота. Всё польза, чем часами на верёвке висеть. Но каждому – своё.


Выше села Чемал огромные ворота в скалах, где река бьётся и кипит в порогах, к ним крутой спуск. Полюбовались картиной. На север, в прогалине большого соснового бора, стоит санаторий для лёгочных больных. Оказывается, Чемал славится как интерес-ное целебное место для туберкулёзников ещё с дореволюционных времён. Оглянувшись, видим, как несутся по воде два катамарана. Маленькие фигурки машут вёслами, време-нами совсем скрываясь в пене волн.


- Молодые, дуриком прут, вода-то большая. Ох, дурни, жизни не жалеют. Матери обмерли бы, если видели.


У одного из домов стоит ГАЗик с брезентовым верхом. Хозяин заходит в дом и, выйдя через несколько минут, говорит:


- Отвезёт вас в Эликманар. Ему в Сему надо, мать повезёт, и вас подбросит. Если к моим старикам зайдёте, я гостинчик им передам. Скажите, что на 9 Мая подъеду.


Возвращаемся в дом. Хозяйка даёт нам для передачи шкалик самогонки, заткну-тый газетной пробкой, и десять килограммов сахара в мешочке. Укладываем это всё в рюкзак и опять идём на улицу. Солнце греет сегодня совсем по-летнему, небо ясное, горы вокруг сине-лиловые. Полное ощущение праздника на душе. Проходящие мимо де-ти вдруг прокричали страшную весть:


- У сплавщиков человек упал в воду! Не подобрали, его отнесло, будут утопленни-ка ловить!


- Как же, сыщут его здесь…. Поди, теперь дня через три ниже найдут. И чего в воду лезут по такой поре без всякой необходимости? Тьфу, настроение испортили, царствие ему небесное! Теперь людям забота баграми шарить под каменьем. Нет на них креста! Тьфу! И вы тоже, - уже обращаясь к нам, - лучше у стариков моих поживите. К озёрам не ходите, рано ещё. Зазря намучаетесь, да и сгинуть в это время в тайге наверху запросто можно. Лёд и снег глубокий, скользко, опасно. Летом – совсем другое дело.


- Часто здесь тонут?


- Не сказал бы. Сплавляются каждый год. Это уж непременно видим, на глазах ре-ка. Года три назад парень у них так же вот потонул, а больше что-то не припомню.


- Им, наверное, помощь сейчас нужна. Надо подойти.


- Помощь-то с умом нужна. В реку – мастерам лезть, - он скептически оглядывает меня, - вам там делать нечего, только помехой будете. Езжайте, уж…. Беда с вами, при-езжими. Ничего вы не знаете. Жизнь понапрасну за любопытство кладёте.


Прощаемся с гостеприимными хозяевами, садимся в машину и едем в Эликманар. Водитель высаживает нас у проулка, выходящего в боковую долину речки с одноимён-ным названием. Долина в устье узкая. Прошли к деревянному мосту, постояли на нём, глядя на быстро несущуюся воду. Созерцание скоротечно меняющихся пенных струй, бьющихся о камни, и шум горной реки вызывал головокружение. Перешли на правый берег и долго поднимались по улице, на которой часто оставался лишь один ряд домов то с одной, то с другой стороны. На два ряда не хватало места: то гора поджимала бе-рег к реке, то береговая скала сдвигала улицу к склонам. Вот и дом деда Анисима, с двумя соседскими далее, стоит на отшибе, прижавшись к реке. От противоположной стороны узкой улицы круто поднимается склон горы, а огород усадьбы наклонно идёт к самой воде. Выположенная площадка только под домом и маленьким двориком.


Дед, высокий красивый старик, стоит с вилами в руках и, сощурившись, разгляды-вает нас. На лице его прямо-таки написано: кто такие будут гости незваные, попытки припомнить и неузнавание. Вопросов не задаёт, хотя мы уже спросили, здесь ли живёт дед Анисим. На наши голоса выходит из избы маленькая сухонькая старушка, бабушка Арина. Объясняемся, проходим в калитку, и на крылечке передаём гостинец от сына. Са-хару старик радуется:


- Будет, чем пчёлок подкормить! Эй, мать, ты куда шкалик-то понесла?! – и, по-смеиваясь, нам – Всю жизнь прячет! В такую дорогу собрались, а рано, рано. Только до Каракола дойдёте, а дальше снег. Лучше здесь, в долине, погуляйте.


- А нельзя ли у Вас дня три пожить? Мы мешать не будем, где-нибудь в бане поночуем и, если разрешите, костёр на берегу для готовки разожжем. Может, молоко и картошку продадите, мы заплатим. По окрестностям походим, горы посмотрим. Отпуск у нас на неделю.


- Почему в бане? – обижается дед. – Место в избе есть. Гостюйте. Чего надумали, в огороде на костре готовить! Печь топится. Мать сготовит. А, если не понравится, сами возитесь, места на плите хватит. Гостюйте! Гостям завсегда рады. Ну, мать, принимай гостей! Шкалик-то зазря спрятала! – и заговорщицки подмигивает. – У неё выпить-то и поинтереснее чего есть, целую флягу сготовила!


Дальше, как в сказке, последовало радушное гостеприимство. Дед предложил наладить баню. Натаскали с Володей с реки воды и для бани, и для дома. Володя с дедом остались её топить. Я начистила картошки в чугунок. Слазила в подполье, нало-жила из кадок в миски квашеной капусты, огурцов и помидоров, а бабушка Арина свер-ху держала керосиновый фонарь и говорила, где, что брать. Поставили мочёную брусни-ку, мёд в чашке и мёд в сотах. Я достала из рюкзака банку килек в томате и тушёнку. Рыбу открыли и поставили на стол, а тушёнку старушка забрала, сказав, что прибережёт её для покоса, а мясо пока есть. И тут же, смутившись, спросила:


- Аль вы мясо баранье не едите?


Замахала руками: едим, убирайте тушёнку для дела. Кто-то позвал от калитки хо-зяйку. В доме мне больше делать было нечего, и я вышла вместе с ней на улицу. Здо-ровенный парень, увидев меня, перешёл на шёпот. Старушка у него что-то приняла и наказала придти вечером. Подошедшему от бани деду велела разжечь плиту на летней кухне. Тот, было, запротестовал: печь в избе всё равно топить надо.


- Вонять в избе будет! И в бане варить нельзя.


Оказывается, бабушка взялась сварить лекарство. Парень ловил рыбу, неудачно напоролся на крючок, палец загноился. И вот теперь, спустя неделю после незначитель-ного, как ему казалось, происшествия, руку разбарабанило, краснота пошла к локтю. Я ахаю, так и до гангрены недалеко! Парню срочно в больницу надо, какое тут самолече-ние. Но бабушка уверена, что её средство поможет. Разговор перешёл на народную ме-дицину, лечение травами. Пожаловалась ей, что у меня, после того, как сбила машина на дороге, болит голова. Её сын в Чемале советовал к ней обратиться за помощью.


- После бани посмотрю тебя. Тебе удар-то убрали?


- В каком смысле? – теряюсь я.


- Врачи-то учёные этого не умеют. Заговорить удар нужно было у бабушки сразу, и водицы святой попить неделю, и голову ею мочить каждый день. Нынешние-то моло-дые в заговоры не верят, а старые люди только так лечились. Врачей-то не было, а с людьми всякое случалось.


На летней кухне она ножом стругает в чугунок хозяйственное мыло, кладёт в него же из кастрюли коровье масло, на мой взгляд, граммов двести, добавляет из жестянки кедровую живицу, отделяя тягучую струю с иголками и кусочками коры щепкой, и… кладёт стакан мёда. Ставит эту смесь на плиту летней печи. Довольно часто выходит помешать эту нестерпимо воняющую смесь.


Вечереет. Баня уже выстаивается. Бабушка Арина затопила печь и в избе. Спуска-емся с Володей к реке. Стоим, смотрим на воду, на гору на противоположном берегу, закрывающую полнеба. Дед к нам спустился. Кивает на гору:


- Крестовая, да не эта, а за ней гора. С неё белки видны в хорошую погоду. Белу-гу видно.


Поправляю вопросительно:


- Белуху?


- Её, Белугу. Высокая гора! Я там не был. С фронта в Первую Мировую инвалидом вернулся. Люди другие возле неё бывали, говорят, снег на ней вечный лежит.


- Отец, надо идти искать корову! Телёнок беспокоится, – окликает бабушка Арина.


- Это зараза, а не корова! Гулёна, мать твою…. Опять ноги об гору ломать! Чего ты её не приучаешь? У других сами приходят.


- Ничего не сами, так же по горам за ними ходят. Траву свежую почуяли, вот и не идут, - и поясняет, - Они у нас сами на горе пасутся, пропитание себе добывают.


Нас отправляют в баню, а дед идёт искать корову. Отправляют на пару, и я за-метно смущаюсь.


- Отродясь у нас вместе мужики с женщинами моются, а уж вы, как хотите, напут-ствуют хозяева.


Друг мой веселится. Берём полотенца и спускаемся к бане. Она топится по- чёр-ному. Предбанника нет. Раздеваемся в потёмках – свет еле проникает в крошечное окон-це, но оглядеться можно. Очень тесно, в бане жара, скамьи горячие. Хотела быстро по-мыть голову, но Володя вдруг плещет из ковшика на каменку. Воздух взрывается паром, меня обжигает. Чтобы не задохнуться, приседаю, потом становлюсь на колени и ползу к двери. Она, почему-то, не открывается. Приникаю к дверной щели и жадно хватаю воз-дух, как рыба, выброшенная на лёд. Володя в жару что-то говорит о банях, по привычке не упуская возможности рассказать всё, что знает:


- Травяным отваром, квасом хорошо поддавать. Ты куда уползла, ха-ха, горе мос-ковское!


И на мою спину опускается раскалённый веник. Взвизгиваю и пытаюсь выбраться за дверь, догадавшись, наконец, что дверь заперта на крючок. На меня опрокидывается ковшик холодной воды, и я чуть прихожу в себя. Торопливо мою голову и мечтаю вы-браться из этого пекла. Володя охаживает меня, мешая мыться, веником. Должно быть, укладываюсь с мытьём в рекордный срок. Выползла, спасаясь от очередной порции па-ра, на четвереньках на улицу, испачкав землёй руки. Торопливо, на мокрое тело, натя-нула одежду и позорно сбежала. Появилась в избе под вопрос бабушки Арины:


- Чего не идёшь мыться? Баня остынет. Потом я деда попарю, нога у него мозжит, второй-то нет, на фронте оставил.


- Я уже помылась!


- Когда успела? Ой, что-то у меня нелады со временем сегодня.


- Это я быстро мылась. Непривычно жарко, не выдерживаю. Второй раз в жизни в бане сегодня была.


- А что, в городе, не моетесь? – пугается она.


- Каждый день под душем.


- Чудно! У нас баня хорошая. Попарься хорошенько, все косточки расправились бы, - и с любопытством, - У кого первый раз мылась, в каком месте?


- Прошлым летом были с Володей в экспедиции на севере, за Енисеем, в Тунгус-ской тайге. Там баня на базе.


И я вспоминаю свою первую баню. Перед общим сбором народ собрался на При-стани – заимка на берегу реки Хушмы. Истопили баню. Первыми в ней большой компа-нией мылись мужчины. Сидела у костра, слушала их стоны и крики, когда ныряли в ле-дяную воду реки, текущей по вечной мерзлоте. С любопытством ждала своей очереди отмыться от репудина и пота. Готовился обед-ужин. Была голодна, ужасно хотелось есть. Продуктов в экспедиции очень мало. Ждали сброса их с самолёта. Последнюю неделю ходили в маршруты на прогорклой манной каше из старых запасов, приготовляемую на воде. Двигались много, воздух свежий, аппетит не пропадал, а увеличивался. Когда по-шли в баню женщины, постаралась от них не отстать, копировала их поведение: сидела на полке, хлесталась прутьями, сбегала разок к реке окунуться, опять сидела. Баня была не особенно жаркой. После мытья пошла от бани к кострищу, оно посередине между баней и избой. Почувствовала вдруг необыкновенную лёгкость. Сосны вокруг меня за-кружились. Ухватилась за ближайший ствол, переждала. Сделала ещё несколько шагов, и опять сосны закружились. Перед костром, естественно, деревьев не было, и я упала на землю, не дойдя двух шагов до бревна-скамьи. Очнулась от восхитительного запаха разогретой тушёнки, лёжа на нарах в избе. Откуда-то издалёка пробились голоса:


- Не надо нашатыря! Она голодная! Поднесите тушёнку ближе к носу, видите, дей-ствует!


Запах тушёнки лезет в ноздри, на лицо падает горячая капля. Открываю глаза, а надо мной, обожжённая костром до синевы, раскрытая банка тушёнки. Кто-то чумазым пальцем отколупывает кусочек и кладёт мне на губы мясо. Желудок с шумом всхлипы-вает, народ смеётся:


- Подействовало! Напугала ты нас! Полежи немного, сейчас все соберутся, будем есть.


И Володин голос:


- Ешь сейчас, половина – твоя.


Помылись после Володи и дед Анисим с бабушкой Ариной. Приходил парень, ко-торому к чудовищно распухшей больной руке тряпицей привязала бабушка сваренное зелье. Из полного чугунка ингредиентов получилась вязкая масса, похожая на кусок пла-стилина. Старушка скатала её в шарик диаметром в шесть сантиметров. От шарика она и отщипнула порцию, наказав парню явиться на рассвете перед зарёй. Он, было, засопро-тивлялся, что пахать надо землю под картошку, но смирился перед угрозой потерять не только руку, но и жизнь. Вечерняя порция привязана была перед божницей на закате солнца. Читалась молитва и, по-видимому, заговор, так как явственно расслышала: «Ан-тонов огонь, изыдь!»


Дед разлил в гранёные стаканы медовуху. Сопротивляюсь величине порции. Бабуш-ка одобрительно разливает полный стакан в две стопки, и мы пьём за знакомство. Едим вкуснейшую картошку со сковородки. Отваренную в чугунке, её переложили, зали-ли сметаной и обжарили на огне до золотистой корочки. Огурцы здесь солят, почему-то, большие и толстые. Засунуть в рот и откусить кусочек невозможно, и поэтому их режут поперёк, кружками. Но огурцы плотные и очень вкусные. Спрашиваю, какой сорт сажают. Старушка колеблется с ответом:


- Да какой сорт, леший его знает. Старый русский…. Бабушка ещё с России его несла, когда поселялись. Купить-то семян негде. Но хорошо родют, мясистые, крупные.


Меня чуть развезло от выпитого. Не люблю это делать, плохо переношу даже ма-люсенькие дозы алкоголя в один-два глотка. Сейчас любопытство пересилило, медовуху вижу первый раз, хотя слышала и читала о ней. Разговоры за столом идут обо всём по-немногу, но, особенно после лечения парня, больше о целительстве.


- Она меня, - дед кивает на бабушку Арину, - от туберкулёза травками излечила. Я с Первой Мировой вернулся не жилец. Немец по окопам газ пускал. Отравил себе весь организм. Ну и в окопах слякоть, холод, зацепил я туберкулёз. Отправили меня домой помирать. Куда там лечиться, докторов никаких нет, кругом одна разруха. Домой, мож-но сказать, дополз. Арина моя корней подорожника накопала, да ими меня и выпоила.


- Я, бывало, по четверти с водкой корней ему настаивала. Каждый день он по стопочке пил. Так лет пять прошло. Потом выкашлял всё, и легче ему стало. Нутряным медвежьим салом поила и натирала после бани. Сейчас, вот, ослаб от старости, так каждый день по стопочке золотого корня принимает. Ты, отец, нынче не пей, медовуху выпил, хватит.


- Кого хватит, я ещё днём полечился.


Вечер скоротали за разговорами. Старики вспоминали прошедшую молодость. Как водится, и о политике мужчины потолковали. Перед сном вышли с Володей во двор и ахнули от восторга. Небо над ущельем- долиной чёрное-чёрное, только чуть выделяется над вершинами гор, а на нём звёзды огромные переливаются, сияют и сверкают.


- Не жалеешь, что на озёра не выберемся?


- Жалею и не жалею, - отвечаю, - Здесь хорошо, но хотелось бы нагрузиться. Второй вечер объедаемся и пьянствуем.


- Завтра сбегаем на Крестовую гору, промнёмся. Пойдём налегке. Зато молочка попили. А ты боялась, что продуктов не хватит! Ещё съэкономим! Ах, молочко здесь сладкое, пойду, попрошу ещё у бабки Арины.


3 мая. Эликманар – Крестовая гора – Эликманар.


Утром встали рано. Хозяйка подоила у крыльца корову, и та ринулась через доро-гу в гору, как спринтер со старта. Дед захохотал:


- Спортсменка, зараза!


Смотреть на взбегающую в гору корову, было уморительно смешно и нам. Подо-шёл вчерашний парень.


- Как спалось, молодой человек, после бабушкиного лечения?


- Здорово, дед Анисим! Измаялся совсем, дёргает, спасу нет. Но краснота от локтя к кисти спустилась. Пусть бабка посмотрит, что ещё делать. Ты, тётка Арина, пошепчи ещё! Извёлся, работать надо, а я света не вижу.


Сматывается с руки тряпочка, старушка сдёргивает лепёшку, которая за ночь ис-тончилась. В воздухе распространяется тяжёлый гнилостный запах, от лепёшки тянется плотный толстый жгут гноя. Старушка подсекает его лепёшкой, стараясь намотать жгут на неё.


- Да брось ты к чёртовой матери эту дрянь!


- Её помыть и ещё использовать можно.


- Брось, бабка Арина, я тебе ещё мыла с живицей принесу, и всё, что надо.


Бабушка бросает лепёшку на землю и командует деду:


- Присыпь!


Старик аккуратно присыпает дрянь землёй, поддевает лопатой, выносит на улицу, сбрасывает. Копает ямку, сталкивает туда лепёшку и засыпает землёй и камнями. Пояс-няет:


- Скотина у нас. Не дай Бог, подцепит.


Парню приматывают, той же тряпицей, свежую лепёшку, и он уходит. Отправляем-ся и мы на гору. Спускаемся к мосту и долго обходим низом конец бокового отрога, стараясь высмотреть удобный проход для подъёма. Со стороны деревни склон слишком крутой, не подняться. Наконец, натыкаемся на чуть приметную тропу, по ней и стали подниматься. Утро сегодня холодное, но дорога быстро разогрела. Поднялись на отрог и увидели внизу большой луг, наклонно поднимающийся почти до середины горы Кресто-вой, к кромке леса. Хорошо просматривалась её вершина над верхней границей тайги. Набранную высоту не хотелось терять, поэтому пошли по гребню, стараясь забирать вправо и не терять прогалину луга из вида. Тропа ушла влево, а мы полезли по горной тайге напрямую. Это оказалось нелёгким делом. Снег стаял, но земля была ещё про-мёрзшей, особенно под деревьями и в тени камней, а местами попадались линзочки сплошного льда. Поняли, что, всё-таки, придётся спуститься на луг и подниматься по нему. Так и сделали, пару раз неудачно выходя на скальные стенки, которые разумно обошли.


Настроение было прекрасное. Далей не было видно, шли под деревьями, но заметно ощущался подъём. Воздух был лёгкий, невесомый, дышалось как-то со вкусом. Незамет-но прошли три часа. В конце каждого часа останавливались минут на десять.


Спустились на верхнюю часть луга. Здесь земля уже прогревалась солнцем. Луг не был ровным местом, как виделось сверху. Высокие, местами ростом с нас, жёлто-коричневые будыли прошлогодних трав сильно затрудняли ходьбу. Под ними, у основа-ний, уже пробивались новые зеленые ростки. Некоторые будыли легко обламывались, цепляясь за одежду и шнурки вибрамов. Володя шёл в своих таёжных кирзовых сапогах, и ему было легче. Меня рифлёные подошвы держали на склоне, а он часто оскальзы-вался. Другие будыли держались крепко, что тоже мешало, их приходилось либо обхо-дить, либо отклонять. В лицо летели семена и труха. На этом лугу мы здорово упари-лись, поднимаясь прямо в лоб, не серпантином.


Остановились передохнуть. Куртку и штормовку давно обвязали вокруг бёдер, шли в свитерах. Захотелось снять и их. Смотрю, а по щеке и шее Володи ползут маленькие твёрдые букашки. Подняла руку, чтобы снять, а он вдруг заорал:


- Стой, не шевелись, на тебе клещи! Боже мой, да их на тебе прорва!


- На тебе тоже. Давай сниму, - и я сбросила под ноги одну букашку.


- Ты с ума сошла! Их сжигать надо! Это же энцефалитные клещи. Ты что, о них не слышала?! Это переносчики энцефалита. Болезнь страшная, поражает центральную нервную систему. Человек после их укуса инвалидом становится. Сейчас осмотримся. У меня есть жестянка из под леденцов с коробкой спичек, будем жечь на крышке. На земле нельзя, трава сухая, полыхнёт всё, не убежим. Ах, чёрт, место неудобное, долго ещё по лугу топать, их ещё столько нацепляем…. Будем друг друга осматривать каждый час.


Осмотрели друг друга и собрали с себя восемьдесят одного клеща. Спички почти кончились, когда сжигали последнего, а впереди ещё подъём и спуск обратно. Пошли вверх осторожней, уже не ломились напрямик. Прошли луг, вошли в лес. Прошли по нему до большой прогалины, на которой остановились перекусить. Утром бабушка Арина сунула мне пару кусков хлеба и круто сваренных яичек. Всё это, завёрнутое в газету, покоилось в моём кармане, мешая при ходьбе. Съели всё с большим удовольствием, мечтая, чтобы порции удвоились, выпили по глоточку воды из солдатской фляжки, кото-рую всегда беру с собой в любой маршрут.


Солнце уже высоко, надо быстрей подниматься, чтобы спуститься до темноты. Опять полезли наверх. Лезли и лезли, цепляясь за всё, что попадалось под руку: камни, кусты, корни. Лес всё никак не кончался.


- Володя, надо забирать левее, мы к солнцу уклоняемся! По времени уже скоро надо спускаться. Надо остановиться.


- Чёрт, ты права, кажется, слишком уклонились. Но ещё чуть пройдём, я чувствую, вершина близко!


- Какая вершина! Вершина голая, а мы ещё в тайге!


- Ещё полчасика вперёд пройдём, а, если не выйдем, повернём назад.


Забрали влево, и вскоре действительно лес поредел, деревья кончились, и мы очутились на мшистом и каменистом взгорке. Казалось, что до вершины теперь добрать-ся совсем просто. Опять полезли наверх напрямик и поднимались час. Всё, время вышло, пора возвращаться. Солнце заметно склонилось к западу, вечереет, на часах шестнадцать часов тридцать минут. Опасаюсь уже спуска в темноте. Володя умоляет:


- Ну, ещё чуть-чуть! Мы лес на спуске пройдём часа за два с половиной, а потом по лугу к дороге можно и в темноте спуститься. Зря, что ли, весь день лезли?! – рванул вперёд бегом и, почти сразу, закричал, - Здесь тропа! Как бы раньше знать! Теперь её только не потерять. Сейчас дойдём!


Но и по тропе поднимались ещё час. Тропа вывела на узкий гребень. В одном месте на нём пришлось туго. С одной стороны, слева, вниз уходила почти отвесная сте-на цирка, забитого снегом, а справа – выход скал. Для ног оставалось места только под подошву ботинка. Здесь свистел ветер, и было по-настоящему страшно идти. Вот, нако-нец, и вершина. Совсем небольшая площадка, на которой стоит триангуляционный знак. Геодезисты сделали его изящным, ажурным. В центре аккуратный столбик бетона. При-жались к нему спинами, ветер наверху сильно давил, пытаясь сбросить нас вниз. Мы надели куртки, как только выбрались за границу тайги, за зоной леса сильно прихваты-вало холодом. Сейчас, казалось, ветер выдувал из нас последние остатки тепла. Я уже здорово утомилась сегодня, на обратную дорогу сил осталось мало.


Вид сверху потрясающий. Куда ни глянь, во все стороны волна за волной тянутся хребты. Ближайшие к нам выделяются рельефно. Следующие за ними как бы расплыва-ются в густой дымке, а дальние совсем растворяются в легчайшей, как будто только намечены. На юге, далеко, отчётливо видна бело-зелёная снежная стена гор. Неужто Бе-луха?! Долго смотрим на неё. А на западе небо уже окрасилось в ярко оранжевый тон. Краски заката совершенно неописуемые. Постоять бы здесь ещё, но очень холодно. Поздний час, потихоньку из-за этого нарастает беспокойство: спускаться нужно, и как можно быстрее.


Прямо с вершины вниз, в сторону реки Эликманар, уходит распадок. Мелькает мысль, что склоны у реки крутые и скалистые, могут быть непропуски. Но сверху, насколько видно, распадок безлесный. Можно быстро сбросить высоту. И, вроде, про-сматривается что-то, похожее на тропу. Ещё еле слышно журчит внизу вода. Нам уже давно хочется пить. Бросаем прощальный взгляд на окрест лежащие горные дали, и, не сговариваясь, спускаемся к распадку.


Поначалу легко сбегали, стараясь держаться сухого правого склона. Потом появил-ся ручей, и пришлось замедлить темп, опасаясь поскользнуться на мокрых камнях. Тропа действительно была, терялась только на каменистых местах. Но распадок, хотя и расши-рялся к низу, всё же, в верховьях, был очень узок. К тому же, он углублялся, становясь каньоном, а ручей становился всё мощнее. От границы леса он превратился в речку. В лесу местами лежал на склонах под деревьями снег. Было сыро и холодно, несмотря на ходьбу. Быстро темнело, хотя небо между крутых склонов было ещё светлым. Тропу было видно почти до самого устья ручья. Темнота накрыла нас уже на берегу Эликма-нара.


Надо искать переправу. Село ниже по течению, значит, нам налево. Сгоряча пошли напрямик, по берегу. В потёмках то и дело поскальзывались на камнях. Наконец, сооб-разили поискать тропу на склоне. Нашли, но в лесу уже ничего не было видно. Реши-лись перебрести реку, на той стороне хорошая тропа. Там низкая терраса, а на этой стороне склоны обрываются в воду. Нарвавшись пару раз на скальные лбы, всё-таки нашли удобный спуск к воде. Выбрали широкий перекат, где не должно быть глубоко. Володя снял сапоги, связал их моим носовым платком и повесил себе на шею Я тоже разулась и связала шнурки вибрамов, сняла шерстяные носки, оставшись в хлопчатобу-мажных. Взявшись за руки, осторожно ступили в воду.


Ох, и холодна же она была! Дух захватило, в висках застучало, озноб охватил те-ло. Держались стенкой. Напор воды мощный. Она волной огибала штанины на уровне колен, иногда прихватывая и бёдра. Дно в камнях, вода шумит, грохочет, шум заклады-вает уши. Где-то посередине ноги свело. Володя рычит:


- Двигайся, двигайся, а то собьёт! Ай, о камень долбанулся!


Казалось, вечность добирались до берега. Выбрались, похлопали по штанам, сгоняя воду. Лязгая зубами, обулись.


- Надо пробежаться, быстрей согреемся. Давай бегом!


И помчался от меня, не оглядываясь. Какое там бежать! Двинуться бы с места, у меня всё тело застыло. И устала сегодня сильно. Но двигаться надо, двигаться, двигать-ся…. Переставляю ноги всё живее и живее, не бегом, конечно. К счастью, деревня оказа-лась неожиданно близко. Ввалились в дом. Старики за нас уже волноваться начали. Ста-рушка, видя нас мокрых, ахает и гонит переодеваться.


Едим опять чудесную картошку с раскалённой сковороды, обжигая губы, закусыва-ем вчерашними разносолами. И пьём, пьём чай с мёдом. Выпила, наверное, стаканов шесть. Пытаюсь вслушиваться в разговоры стариков. Дед жаловался на прыткую корову, которую опять пришлось искать на горе. Сетовал на какое-то сено, которое, то ли купил, то ли продал. Корову не нашёл. Бабушка сокрушается, что молоко пропадёт, корову непременно надо отыскать, как бы совсем не отбилась от жилья, не сгинула в тайге.


Уснула сразу, как забралась под ватное лоскутное одеяло. Ночью несколько раз просыпалась от своих же стонов, ноги ныли, и опять засыпала.


4 мая. Эликманар.


На рассвете дед ушёл искать злополучную корову. У пришедшего на лечение пар-ня рука пришла почти в норму. На второй лепёшке гноя было мало, краснота стянулась к ране. Бабуся, как вчера, обмыла рану чайной заваркой, наложила новую лепёшку и наказала придти на закате. Объявила, что к утру, дай Бог, всё у парня заживёт. Я пора-жена: какое эффективное у бабушки средство! Вот бы хирургам им пользоваться! Зря, зря отринули народную медицину.


К завтраку дед вернулся без коровы. Не стесняясь, материл её на все лады. Она у него курва губошлёпая, гулящая, тупая алтайка, мать её так и вот этак, ещё так…


- Пропадёт корова, разнесёт её, - причитает старушка.


- А и пусть пропадёт, - ярится дед. – В прошлом годе она у тебя два месяца по тайге гуляла. Думали, медведь задрал. А она взяла и пришла по осени, да телёнка, вон какого справного, принесла, неизвестно, где нагуляла.


Вызываемся поискать корову. Безногому деду действительно трудно ходить по тайге. Обнадёживаем старушку, что втроём найдём обязательно. Бабушка, оказывается, вчера вечером вызвалась полечить роженицу, у которой «огневица», и младенца её. Это в соседней деревне, за ней обещались приехать на телеге. Она опасается теперь за кор-милицу корову, которую непременно надо подоить, но и людям обещала помощь цели-тельскую. Не знает, на что решиться.


- Иди мать, спасай бабу и дитё. Татьяна, вон, подоит, если найдём. Это, уж, как Бог даст. Да найдём и всё сделаем, не стони!


- Ни разу не доила и коров боюсь, - пугаюсь я.


- Чего там уметь! Погладишь сиськи, она, как баба, и растает. Сцедишь. Я её при-вяжу к ограде, - успокаивает меня и старушку дед.


- Он управляться с ними умеет, да эта корова хитрованка, мужчин не подпускает, - вздыхает старушка. – Баб подпускает, соседка, раз, доила мне, а мужчин, как на грех, не любит.


- Курва она, корова твоя, курва настоящая, вот что я тебе скажу! Ну её к лешему! Сдам её на мясо! На что нам с тобой корова? Муки такие принимать, возни с ней столько, работы одной…. Чай забелить молока найдём.


- Глупость городишь. Мели, Емеля…. Как без коровы-то? Скотина кормилица, а ты – на мясо. – И мне, - Таня, подоишь корову-то? Она смирная у меня, только непутёвая по части удрать. Аль соседку позовите, коль дома будет. Обещала я людям, неудобно от-казать. Выдои, сколько сможешь, а потом телёнка подпустите.


- Попробую, - отвечаю неуверенно, - не беспокойтесь, езжайте! Придумаем что-нибудь.


- Ей полезно поучиться! – посмеивается Володя, - Тоже баба, хоть и московская.


- Грубо и неумно, - злюсь я, - в каждом деле опыт нужен.


- Вот и набирайся опыта!


Усаживаем старушку на телегу, подаём ей узелок со снадобьями. Она уезжает, с тоской оглядываясь на дом. Прямо от калитки на её глазах лезем вверх по склону ис-кать в тайге хитрую корову. Ноги у меня после вчерашнего купания в ледяной воде, как чужие, разогреваюсь нескоро. Идём с дедом Анисимом, можно сказать, на равных.


- Знаю, куда она могла умотать! Я вчера в лог не спускался. На той стороне она, зараза! Там солнышко в затишьи припекает, трава ранняя. Негде ей больше гулять.


Договариваемся, как будем прочёсывать склоны, где встретимся и расходимся. Время от времени аукаемся, чтобы не потерять друг друга. На горе сказочно хорошо. На этой стороне склона горы много кустарника, который не встречался вчера. Догадалась, почему казались мне склоны окрестных гор лилово-розовыми. Оказывается, цветёт этот кустарник. Иногда у нас в Европе его продают перед праздником, называя багульником. Но багульник хорошо знаю, это что-то другое. На каменистых склонах его целые зарос-ли. Присматриваюсь к цветочкам. Они ещё не все распустились. Слегка неправильные, напоминают вороночку маленькую с пятью лепестками. На одних кустах цветочки фио-летово-розовые, на коротких пушистых ножках, на других - покрупнее, цветочки розовые или розово-лиловые. Вторые нежно пахнут. Кусты высокие, иногда выше меня, а у меня рост сто шестьдесят сантиметров. Листочки на них блестящие, гладкие, какие-то кожи-стые, сверху тёмно-зелёные, снизу бледно-зелёные. От этого кустарника у горы празд-ничный весенний вид. Вокруг всё бурое, трава у камней только-только пробивается, а эти своей зеленью радуют глаз. Спрашиваю у деда, когда сошлись, что за растение та-кое.


- Маральник. По-научному дандарон, что ли. В книжке егерской у меня написано про него, почитай. Ядовитый он. Он зимой листья-то не сбрасывает. Ариша моя им рев-матизм лечит.


- Может быть, рододендрон?


- Вот-вот. Назовут, и не выговоришь…. По-нашему – маральник.


Корову отыскали там, где дед и предполагал её найти. Он еле идёт, нога у него «мозжит». Останавливаемся часто. На корову накинули верёвку, но она упирается, тычет-ся мордой под каждый камень. Кусты её по вымени задевают, она протяжно вздыхает, мычит. Дед костерит её, не переставая, и на горе, и в усадьбе, куда её, наконец, завели. Привязывает её вплотную к забору. Но она тянется к траве, что у забора уже немного подросла, натягивает верёвку, раскачивая забор.


- Ах, ты дрянь ненасытная! – кипит от ненависти дед, сильно припадая на ногу и замахиваясь коротким костылём, но верёвку, всё-таки, чуть отпускает.


Корова успокаивается, но теперь волнуюсь я. Мне сейчас первый раз в жизни придётся доить корову. Дед вынес оцинкованное ведро-подойник, низенькую скамеечку. Я обмыла холодной водой руки и теперь согреваю их в карманах куртки. Деловито го-ворю:


- Вымя нужно обмыть тёплой водой.


Володя приносит с плиты тёплой воды, и я подступаю к корове. Она косит на меня глазом и отодвигается. Дед становится с другой стороны коровы, упирается в её бок и кричит:


- Стой, дура! Сейчас будет тебе облегчение.


Я, набравшись решимости, поглаживаю её одной рукой и похлопываю по боку. Корова дрожит. Дед нажимает на коровий бок. Володя с зажжённой сигаретой «Прима» ему помогает, пуская могучие клубы дыма корове в морду.


- Подожди, - спохватывается дед, - надобно, Таня, бабкин платок взять. Может, обознается корова.


Подвязываю узлом под подбородком клетчатый бабушкин платок. Решительно ставлю скамью, плещу на ладонь воду и провожу по вымени, опять плещу. Корова дрожит, но переступать задними ногами по кругу, вроде, перестала. Поглаживаю вымя, тяну, сжимаю сосок обеими ладонями. Корова стонет. Достаю из-за спины ведро, ставлю под корову. Давлю нежно, мне корову жалко. Наконец, закапало! Стараюсь изо всех сил, глажу вымя, дёргаю. Дело идёт на лад.


Панически боюсь коровьих ног, но она и не думает лягаться. Я веселею. Платок сползает мне на глаза, лоб вспотел. Уже полведра молока. Слышу, гудит кто-то. Корова дёргается. Хватаю из под ног ведро с молоком обеими руками, приподнимаюсь, но скамейка мешает мне отступить. Вижу краем глаза, как корова дёргает хвостом, на ко-торый налип и засох ком грязи, колючки репейника, дерьмо. Вижу, как взлетает из под хвоста шмель. В этот момент что-то ударяет меня, как молотком, в висок. В глазах тем-неет. Опрокидываюсь со скамьи вбок, пытаясь удержать на вытянутых руках подойник, и падаю на землю, поливая себя молоком, а корова добавляет сверху струю мочи. Созна-ние отключилось.


Прихожу в себя, лёжа в луже. Дед хохочет, обхватив себя руками за бока и пере-гибаясь пополам. Володя держит ведро, в котором молока теперь на донышке, и тоже гогочет. Их голоса доносятся до меня, как через вату. Тошнит, голова гудит, из глаз льются слёзы, мешаясь с дерьмом, которое навесил на меня коровий хвост-кувалда.


- Ох, неловкая ты, Татьяна! Одним словом, городская. Корова шмеля шуганула, а ты чего его испугалась? Ну её к лешему, эту корову, пущай телёнок высосет, то-то ему радость. А нам на забелку хватит, и ладно.


Корова навесила мне здоровый фингал. Глаз совсем заплыл, и пол-лица налилось синевой. Голова болит до тошноты. Сижу в избе, пишу впечатления вчерашнего и сего-дняшнего дня в дневник. Меня, как пострадавшую, мужчины оставили в покое. Дед с Володей что-то переделывают в свинарнике. Заразу – я теперь тоже так зову корову – дед на гору не выпустил. Находился сегодня, на вечер у него сил не хватит. Погода к вечеру испортилась. Небо затянуло хмарью, после обеда и вовсе посыпал реденький снежок.


Уселись на кухне коротать время. Дед Анисим бережно достал из-за божницы старинную книгу с иссохшими страницами и положил передо мной. Листаю пособие для егерей, своего рода дореволюционную инструкцию о том, как, в какие сроки и, что именно, надо собирать на Алтае для царского двора, используемое тибетской медици-ной. Здесь и панты маралов с рецептами выварки и приготовлением снадобья, и каба-рожья струя, и тангутский ревень, медвежья желчь и нутряное сало, травы, каменное масло, кедровое и пихтовое масло и всякие другие, таинственные и необычные продук-ты.


- От прадедов книга досталась. Берегу. Сыну передам. Сейчас никому ничего не нужно. Редко когда из Москвы чего-нибудь попросят. Раньше, старики сказывают, по-другому было. У нас здесь охоты хорошие были. Оно и сейчас, конечно, для знающего человека кое-что есть. Марал, косуля, медведь, соболь, рысь горностай. Из птиц: глу-харь, тетерев, тундряная куропатка. Говорят, что и снежного барса видят. Но он не наш, не местный. Вы маралятину ели? Нет?


Он встаёт, выходит на улицу и заносит несколько полосок, тёмного до черноты и высушенного до состояния резинового жгута, мяса. Оно терпкое на вкус. Очевидно из-за того, что сильно завяленное и прокопчённое дымом. И оно, скорее, сосётся, чем жуётся.


- По алтайскому рецепту приготовлено. Это они умеют. Хранится, сколько хочешь. Я, конечно, больше с пчёлками умею. Пришёл с фронта инвалидом. Куда деваться? Вот так на пасеке с пчёлками жизнь и прокрутился. Они тоже не простые, ох не простые.


Почаёвничали с мёдом без бабушки Арины. Дед налил себе из четверти, стоящей под божницей на треугольном столе, стопочку желтоватой жидкости.


- Золотой корень для бодрости. Не желаете попробовать? Его помногу-то не пьют, сильно на сердце и сосуды действует, спать не будешь, - и наливает нам.


- Дедушка, а как он выглядит? Вы говорите, что он как женьшень. У женьшеня форма человека по внешнему виду, а этот как определить?


- Он, милая, розово-золотой на срезе. И выглядит, как человеческая ладонь с пальцами. Его ни с чем не спутаешь. Я вам сейчас его покажу.


Он приносит приятно пахнущий корень, покрытый золотистой шкуркой. На срезе он действительно имеет нежный золотисто-розовый цвет.


- Возьмите корешок с собой!


- А как его использовать?


- Ариша моя настаивает десятую часть корня на водке. Другие так же делают. У кого спирт, те на спирту делают. А для нас на водке лучше всего.


Дед после чая и рюмочки настойки раскраснелся.


- Ох, годы мои! Я, хоть и деревенский, но много чего повидал. Я у вас в городе был, - хвастается он. – Тогда ещё назывался ваш город Новониколаевск. На Первую Миро-вую меня позвали, в город привезли. Жили там, в эшелоне, пока полк формировался. Дело молодое, гулевание нужно. По женщинам гулящим ходили каждый день, - он зали-висто смеётся. – Прямо на вокзале брали любую.


- Там, что, публичный дом был? – спрашиваю его.


- Какое…. В трактире брали или с улицы.


- Не боялись заразу подцепить от уличных?


- Так знаешь, какая здоровая, а какая нет!


- У них билеты были? – заинтересованно спрашивает Володя.


- Где там! Сунешь ей под юбку в женское два пальца, вынешь и посмотришь. У чистой видно, что чистая, а после грязной на пальцах пена. Поддашь ей хорошенько, чтобы нашего брата не портила, да тумаками гонишь её.


- И не стыдно тебе, кобель старый, перед молодыми людьми?! Жеребец чистый! Что о тебе городские люди подумают? Им это и слушать неприятно! Таня, - ахает она, - что это с тобой? Кто тебя так?


- Корова твоя любимая, кто ж ещё! Курва! – с наслаждением выговаривает дед. – Шмеля хвостом сгоняла, да девке в висок. Хорошо, что не пробила. У неё колтун тяжё-лый на хвосте.


- Так выбить надо было! Корова таскает, ей тяжело и самой-то отбиться.


Она раздевается, подходит ко мне и охает.


- Свят, свят, свят…. Ах, окаянная! Ну, ничего, мы тебя сейчас полечим.


- Дедушка мне медяки давал.


- Медяки хорошо, да здесь голову нужно лечить, удар убирать. Не тошнит тебя?


- Есть немного.


- Иди-ка в горницу, пошепчу я вечером тебе. Беда…. Сейчас посмотрю. Отец, не пойму я, закат уже или не закат. Потемнело шибко быстро. Всю неделю вёдро было, вот я и сбилась. Зажигай свет!


И вправду уже вечер. День так быстро и незаметно прошёл. Старушка достала су-ровую нитку, обхватила ею мою голову, завязала узелок. Сложила пополам и опять при-ложила к голове, завязав уже два узелка. Получается, что измерила мою голову от цен-тра лба до одного уха и до другого. То же самое проделала от середины шеи. Сравни-ла по размерам четвертинки ниток:


- У тебя, болезная моя, голова сильно стряхнута. Не поставили тебе её на место вовремя. Я поставлю, но поздно мы это делаем. Такую голову надо кашкарой поить, а у меня её нет. Надо тебе на юг ехать, дальше в горы. Там растёт трава эта. И местные лучше знают, как за такие головы браться. Табунщики там одни, головы бьют и сами, и кони, бывает, озоруют. Там ищи нужного тебе человека. Лечи голову сейчас, а то зама-ешься с нею. Ишь, как перекосило. А мне не приходилось такие головы лечить. С при-падками приходится часто, с давлением, у кого кровь густая. Я тебе толком не помогу. Ушиб уберём, сейчас на него траву привяжем. Хорошая трава, синяки лечит. Эк она тебя разукрасила! Голова не болит? Не тошнит тебя? – и уже прибинтовав мне какой-то пу-чок сена, вдруг спрашивает, - А это у тебя что? Никак клеща подцепила!


Все осматривают мою шею и волосы. У меня маленькая шишечка, я её ещё днём почувствовала под рукой. Старушка мажет шишку подсолнечным маслом и начинает во-дить ниткой по шее. Мне щекотно и я дёргаюсь.


- Не вертись, оборву клеща, останется половина в теле, гноиться будет. Его долго вытаскивать. Главное, зацепить ноги за нитку, да не давать уползти в тело, а подтяги-вать потихоньку наружу. Он от масла задыхается, тут его и вытащишь. Но это плохо, что клеща зацепила. От них страшная болезнь иногда бывает. Не от всех, но бывает. Побе-речься надо. Ты завтра езжай к фельдшеру в Усть-Сему. Сейчас на всякий случай уколы делают тому, кого клещ кусает.


- Да, гаммаглобулин противоэнцефалитный вводят, - подтверждает Володя. – Стра-далица ты моя! Куда с таким фонарём по горам гулять? Да и в городе народ пугать будешь. Поедем завтра совсем. Погода испортилась. Остановимся, если наладится, в Усть-Семе, поживём там денёк.


Решили так и поступить. Клеща вытянули и сожгли в печке. В ночь бабушка Арина перед иконой Богоматери трижды шепчет надо мной, обращаясь к Богородице:


- Заговори удар-вывих рабе Божией Татьяне. Станови на место голову суставы и полусуставы! Во имя отца и сына и святого Духа. Аминь!


5 мая Эликманар – Усть-Сема - Манжерок


Утром собираемся в дорогу, к чемальскому автобусу. Посмотрела на руку парня, которому бабушка Арина обещала, что к утру у него всё заживёт. Это чудо! Гноя нет, рана розовая, чистая, ещё влажная. Бабуся льёт на неё чайную заварку и даёт наказ:


- В землю сегодня ещё не лезь. Как подсохнет, тогда будешь робить. Тряпичку се-годня на руке держи, а завтра уже не надо. Иди с Богом!


Прощаемся со стариками. Зовут нас погостить на лето. Дед с надеждой говорит Володе:


- Хорошо бы ты на покос подгадал! Помог бы управиться.


Бабушка наказывает мне:


- Таня, ты уж постарайся насчёт кед. Для него самая удобная обувка на лето. Хромает мой дедушка. Не забудь, Таня! Негде их здесь взять.


Обещаю ещё и ещё раз выполнить все заказы. Обнимаемся, взваливаем на плечи рюкзаки, идём по улице вниз, к Катуни. Старики долго стоят у калитки и глядят нам вслед. Вижу, как бабушкина рука всё кладёт и кладёт нам на спину крест благослове-ния. Сегодня холодно и хмуро. Горы, как бы, потускнели. Исчезла чудная, нежнейшей, легчайшей голубизны, дымка. Но краски стали ярче, будто их проявили посильнее: скалы палево-лиловые, леса тёмно-зелёные, река буро-бирюзовая, с мутной и одновременно прозрачной водой. Сколько же ила она тащит!


Несмотря на будний день, все места в автобусе заняты. Но нам ехать недолго, и нас берут. Добрались до Усть-Семы, огляделись, расспросили, где фельдшера найти. Сели на крылечке фельдшерского пункта. Редкие прохожие останавливались возле нас и дава-ли противоречивые ответы:


- К ветеринару ушла, с коровой у неё что-то…


- В район уехала….


Одна женщина, глядя на моё багрово-жёлтое от синяка лицо, спросила:


- Не уж-то убилась? Иль поломала что? Тогда в Майму надо, в район. Или, лучше, прямо в Горный, там врачи.


- Да нет, женщину клещ укусил. Хотели укол поставить.


- У ей, фельдшерицы нашей, ничего нет и не бывает, всё равно в район надо. Клещуков-то тут хватат.


Она так и произносит, сглатывая окончание глагола. Здесь многие так говорят. Женщина советует:


- Автобус чемальский ушёл только что, вы на попутку проситесь! А клещука вы-дерните. Рваните сильнее, и дело с концом. Наши все так делают. Кому суждено, и так заболеет.


Ждать нам надоело, и замёрзли, к тому же. Пошли по селу к чайной. Село лежит на узкой полосе земли, прижатой залесенным хребтом к Катуни. Тракт и улицы села проложены по высокой террасе. Прямо напротив чайной, деревянной избы с высокими ступенями у крыльца, съезд на нижнюю террасу к мосту через реку. На левый берег ре-ки через него уходит Чуйский тракт. По нему довольно часто в оба конца идут грузовые машины. Особенно внушительно выглядят колонны крытых фургонов «Союзтрансэкспор-та». Одна мысль, что они недавно катили по дорогам чужой страны, накладывает на них ореол романтичности.


У меня сегодня день рождения. Не хочется отмечать его уколом, поиском фельд-шеров на трассе. Физиономия моя побитая народ пугает.


- Рванули клеща, и дело с концом. Чему быть, того не миновать, - вздыхаю я. – Не все болеют, сам говоришь. Давай забудем?


- Ты цивилизованный человек, а относишься к делу так несерьёзно. Вакцину изоб-рели, чтобы не было страшных последствий


Сопротивляется он чисто риторически, как-то вяло. Чувствуется, что ему совсем не хочется напрягаться. Так ничего не решив, заходим вместе с шоферами пообедать. Выбо-ра блюд нет, в меню только жирные щи с бараниной и квашеной капустой и гуляш с перловкой. Порции огромные. Запиваем это всё жиденьким, чуть тёплым, чаем.


- Давай подарим тебе на День рождения Манжерокские пороги? Доедем на по-путках, здесь близко, нас возьмут.


Тут же, в чайной, договариваемся с водителями. Поедем по отдельности, в каж-дую машину берут в кабину только по одному человеку. Подождём друг друга на обо-чинах, не разминемся. И вот уже катим по автостраде. Мой водитель не обошёл внима-нием фингал.


- Крепко тебе поддали! Сдачи дала?


Рассказываю ему, как доила первый раз в жизни корову. Он хохочет:


- Вид у тебя… больно непритязательный. С горожанками всегда так. Я ведь сам городской. Чем занимаешься в городе? Кстати, ты откуда?


Рассказываю о себе. У Манжерока он притормозил, высадил меня и постоял, под-жидая машину с Володей. Она катила буквально следом, так что через несколько минут мы были уже вместе. Мой водитель от оплаты отказался:


- Брось! Купи себе мороженого с лимонадом!


Здесь большую излучину Катуни тракт спрямляет, отдаляясь от реки. Манжерок стоит вдали от тракта, к нему нужно спуститься. Горы в этом месте поднимаются метров на пятьсот – семьсот над Катунью. На них щетинится редкий лес. В селе просимся на ночлег к местным жителям. В первом доме молодая алтайка, у ног которой копошились маленькие дети, держала на руках ещё одного младенца и совала ему в рот сосок толщиной и размером в палец, отказала:


- Негде вас положить, семья большая.


- Какая грудь, - восхищается Володя, когда выходим на улицу, - вот такими должны быть груди у женщин в соответствии с целесообразностью, заложенной природой. Пом-нишь, у Ефремова об этом много написано? – и он разражается очередной лекцией, в данный момент – дифирамбами в честь Природы.


Всё это мне знакомо. Мы уже не раз Ефремова обсуждали, он у нас любимый пи-сатель. Но Володя никак не может удержаться, похоже, ему доставляет удовольствие говорить вообще, на любую тему и, порой, безотносительно к моменту. Во втором доме нам тоже отказывают. Кажется, людей смущает моя побитая синюшная физиономия. Хоть на глаза никому не показывайся! Дают, всё же, совет пройти на базу. Туристов ещё нет, они приезжают летом. Там есть сторож, потому что наезжают иногда и зимой ры-баки и охотники из городского начальства. С ним можно договориться о ночлеге.


База стоит на высокой террасе из древних наносов Катуни, в стороне от села. Сто-рож, выйдя к нам, соглашается пустить нас на ночь:


- Что ж, поживите. Сейчас никого нет. Может, на Победу кто-нибудь нагрянет, а сейчас никого.


Показывает в деревянном доме на две комнатки нашу. На его половине есть печь. Она топится, в помещении тепло. В нашей стоят две металлические кровати с пан-цирными сетками и тумбочка. Сторож приносит из инструкторского домика ватные мат-рацы. Бросили рюкзаки, устроились и пошли к реке. Она бьётся на нескольких порогах, и даже в домике слышен её шум. Но погода перестала нам благоприятствовать. Очень холодно, сыплет снежок, не располагая к долгим прогулкам.


Незаметно подошли сумерки. Уже восемнадцать часов вечера. День пролетел бес-плодный, не принеся удовлетворения.


- Жаль, бутылочку не купили. Сейчас бы посидели, - и, обращаясь к сторожу, Воло-дя говорит, - У Тани сегодня день рождения. Её клещ укусил. Искали фельдшера по сё-лам, да неудачно. Что-то я растерялся. Вы, как, не против, с нами посидеть? Я в село сбегаю. Там что-нибудь можно купить?


- Это можно. Только Вы уж не купите, магазин закрылся. – и суетливо предложил, заглядывая в глаза, - Может, я сбегаю? Я у продавщицы на дому возьму, меня знает.


Володя протянул ему три рубля Они вышли вдвоём на улицу. Слышу, как сторож переминается за дверью с ноги на ногу, камешки шуршат.


- Только ты, парень, бабу-то не бей. Неприятностей мне не надо. Морду лица ты ей сильно испортил. А, видно, что по личику миленькая была….


- Это её корова хвостом звезданула, - смеётся Володя, - Первый раз доила, и, как назло, шмель загудел, напугал.


- Вот оно как, - недоверчиво произносит сторож, и добавляет всё-таки, - Бабы народ нежный. Чуть что, так сразу к милиционеру бегут. Ну, я пошёл. Ты, всё-таки, аккуратней там с нею.


Володя, продолжая смеяться, заходит в домик и шутливо говорит:


- Слышала? Я вот тебя сейчас огрею поленом, чтобы не подставляла морду лица кому не надо. Надо же, не верят, что случайно, а что избил – не сомневаются. Проза жизни, к сожалению.


Позже сидим за столом. Топится печка. Я сварила котелок пшёнки с тушёнкой, у сторожа нашёлся шматок сала, пара солёных огурцов, огромная чесночина и мелкие, ед-кие луковицы. Не пью, не люблю алкоголь, а водку особенно. Володя выпил сто грам-мов, сторожу достаётся всё остальное, чем он очень доволен. Володя поёт мне романсы и сожалеет:


- Гитару бы сейчас, без гитары плохо поётся.


- А есть! В инструкторской висит какая-то на гвозде. Приезжие всегда играют и поют.


Принесена гитара. Володя запел песню Дёмина, нашего друга, написанную для Тунгусской экспедиции, «Гимн космодранцев». Сторож слушал, но, видно, мало что по-нял. За гимном поём с Володей на пару «Сырая тяжесть сапога, роса на карабине. Кру-гом тайга, одна тайга, и мы посередине…». Поём: «Парни ушли в долину. Дымкой ту-ман клубится. Тянется тропка ниткой в серой осенней мгле…». На этой песне сторож оживляется и пытается подпеть. Потом, с сожалением, взмолился:


- Всегда незнакомые песни поют. Хорошие песни, ничего не скажу, но ты давай что-нибудь наше, деревенское.


И затянул: «Бывали дни весёлые…». Мы ему подпели. Спели и «Бродяга бежал с Сахалина…», «Хазбулат удалой….», потом распевали уже и туристские, и народные песни вперемешку, пока не сломала нам настроение жена сторожа. Ей кто-то сказал, что муж приходил за водкой, и она нагрянула с проверкой. Увиденное ей не понравилось, и особое подозрение вызвала я со своим синюшным лицом. Муж оправдывался, что у приезжей женщины день рождения.


- Знаю я ваши дни рождения!


Протянули ей мой паспорт, пригласили попеть с нами, налили остаток водки. Недовольство её пошло на убыль, и она немного посидела с нами уже спокойно. Спе-циально для неё Володя спел: «Сронила колечко…» и ещё несколько лирических песен. Когда она собралась уходить, ссылаясь на то, что утром рано вставать к корове, он лю-безно сказал:


- Вас проводить? Уже темно.


- Я тебе провожу! – мгновенно взъярился сторож и полез с кулаками.


- Деревня ты, деревня! – подбоченилась женщина. – Хоть раз городское обхождение увидать! – и засмеялась. – Сама дойду, я привычная. Спасибо, уважили, - поклонилась она, - не то, что наши деревенские мужики. Поёте душевно! Отрадно.


- Вы всё-таки проводите женщину, темно.


- Ещё чего!


Но встал и вышел за ней в темень и снегопад. Впрочем, он почти сразу вернулся, так что вряд ли прошёл с женой хотя бы десяток метров. Сжалось сердце: как грубы нравы. Страшно то, что вряд ли люди эти осознают, что может быть всё иначе, чутко и деликатно, с взаимным уважением. Володя тоже что-то распоясался. Стал рассказывать, как ухаживал за женщинами. Меня и раньше коробило, когда он, не стесняясь, делился со мной подробностями своих связей. Жене он изменял. Но всё это он произносил так искренне, что получалось у него сплошное восхищение женским полом и выглядело… вроде бы невинно. То он летел в маленьком самолёте в грозу, а напротив сидела жен-щина с грязными ногами, но юбка у неё поднялась немного, обнажив кусочек белой не-загорелой кожи, и он возбудился. То ещё что-нибудь в этом роде, только кончающееся ухаживанием и постелью. Он и в голову не берёт, что мне это неприятно. Получается это хвастовство у него как-то жизнерадостно. Жизнелюбием его при рождении точно не обделили. А ведь и обо мне он сможет так же жизнерадостно трепаться! И я, впервые, пожалуй, без эмоций, задумываюсь, каким же он будет мужем. Догадываюсь, с тайным страхом на душе, что не очень лучезарная ждёт меня жизнь. Не такая, какой мечталось, это уж точно.


Компания наша расстроилась Больше не пелось, разговоры сошли на нет, и мы пошли укладываться спать, хотя было ещё по городским меркам не поздно.


6 мая. Манжерок


Я затосковала. Не потому что погода плохая, не улучшается, мне и с такой пого-дой хорошо. Движения не хватает, вот в чём дело. Мало увидела. Лучший из дней, проведённых на Алтае, это подъём на Крестовую. Со стариками было интересно, и во-обще всё хорошо.


- Володя, давай переберёмся в другое место! Ещё что-нибудь увидим новое!


- Не стоит. С твоим фингалом страшновато к кому-нибудь ещё на постой просить-ся. Мы уже близко к городу. Народ здесь в сёлах другой. Здесь, на базе, нас никто не видит, крыша над головой есть. За день твой синяк ещё разойдётся. Желтизна по краям расплылась уже. В городе тебе надо появиться в приличном виде, лишних расспросов не будет.


И то правда, я совсем забыла про «морду лица»! Умылись, попили чая. Сторож, узнав, что остаёмся до завтрашнего утра, ушёл до обеда в село, наказав приглядеть за хозяйством. Долго гуляли по берегу, смотрели гальку. Она здесь неинтересная, монотон-ная. Лишь раз попался хорошо окатанный голыш с чередующимися равномерно зелено-ватыми и жёлто-белыми полосами, шириной по три-пять миллиметров. Взяла его с со-бой, так как подходил по форме и размером для того, чтобы сделать из него чашу.


По берегу полно плавника, замысловато скрученных корешков, вообще, рай для умельцев, занимающихся деревянной пластикой. Мы варварски разожгли из них косте-рок в затишье между валунами, чтобы погреться. Постояли недолго на берегу Катуни у знаменитых порогов, у которых русло реки стиснуто скалами обеих берегов, а среди русла возвышаются ещё скалистые острова и рифы, полузаливаемые водой. Река бук-вально кипит в этой теснине. Этот порог и называется Манжерокские ворота.


День сегодня пасмурный. Серость неба просветлённая, не было ни дождя, ни сне-га. К обеду пошли в село, рассчитывая купить яичек в магазине и сварить, чтобы не за-висеть с едой от печки, которую, по мнению сторожа, можно было топить только в ночь. Не поняла, то ли дрова нужно экономить, хотя их навалом на берегу, то ли опа-саться начальства.


Яйца в магазине есть, по цене шестьдесят три копейки за десяток, лежат на решё-тах в ячейках, но их, почему-то не продают. Их, оказывается, магазин сам закупает у населения в обмен на товары. Выпросить не удалось, хотя Володя, как всегда, живой и лёгкий, зубоскалил с продавщицей, отпускал ей комплименты. Она расплывалась в улыбке, но строжилась:


- Молодой человек, Вы со мной не шуткуйте! Я мужняя жена! Муж драчливый, поддаст – переломает. Зайдите по соседству, может, продадут. У них хорошо куры несут-ся. Стучимся в дом по соседству. Хозяин зовёт в избу.


- Вы отколь? У кого остановились?


- На берегу у базы.


- Рано вы приехали, холодно ещё.


- Не продадите штук шесть картошек? Сварим на обед. А, ещё лучше, варёную.


- Садитесь за стол, поешьте. У меня в чугунке горячая. Садитесь, садитесь, не стес-няйтесь.


Он ставит на стол миску с картошкой, режет кружками в квашеную капусту солё-ный огурец, наливает в кружки холодного молока. Поели, поговорили о жизни в городе и деревне.


- Сколько мы Вам должны?


- О яичках мы договорились, а обедом я вас угостил, - обижается хозяин, - гостями в доме были.


Рассчитываемся за яички, которые хозяин уже сварил в ковшике на электроплитке. Кивает на неё с гордостью:


- Сын привёз из армии. В столице служил.


На улице мои глаза зорко ловят новые впечатления: дома у тракта добротные, срубленные из крупных брёвен. Торцы их не выступают за пределы стен, как в подмос-ковных сёлах, а срублены в «лапу». Окна у домов часто тройные. Не рамы тройные, а оконные переплёты сделаны из трёх частей, а рамы как раз одинарные. Говорю об этом Володе. Он тут же развивает тему о деревянном строительстве. С восхищением расска-зывает, как выбирали лес старики. Рубили только в январе, пока сокодвижение мини-мальное, выдерживали срубы по году. Староверы ставили себе дома без единого гвоздя. О многом ещё рассказал мне Володя, и с гордостью заключил:


- Это Сибирь, Чего же ты хочешь! Здесь народ серьёзный.


Остаток дня коротали на базе за разговорами обо всём. Иногда пели под гитару экспедиционные песни и романсы. В какой-то момент он заорал:


- Ты как поёшь?! У тебя голос приятный и слух абсолютный, а ты шепчешь! Опи-рай голос на диафрагму! Не так! – в досаде на мою непонятливость, он вскакивает и стучит кулаками мне по спине, выпрямляя позвоночник.


Сижу на краю железной кровати, с провисающей чуть ли не до пола панцирной сеткой. Сидеть прямо на ней невозможно, при всём желании не получится. Володя злится. Рывком поднимает меня на ноги:


- Пой стоя! Давай! Подпевай первым или вторым голосом: «Сронила колечко, сро-нила колечко…». Обопри голос, Обопри! Пусть он у тебя столбом до живота стоит. Я те-бя научу петь.


Смеюсь, недоумеваю, злюсь, но он не отстаёт, пока я, с его точки зрения, не за-пела так, как надо. Петь действительно стало легче, голос зазвучал сильнее и лучше.


Под вечер хмарь рассеялась, раздвинулись облака. К ночи чудесные звёзды свер-кали на ясном небе. Над миром стояла тишина, если не считать шума реки. Его време-нами переставала замечать вовсе, воспринимая, как фон. Ещё, изредка, с верхней терра-сы доносился шум двигателей редких машин, и мелькали огоньками фары. Стояли на улице, любуясь небом, пока не замёрзли.


В комнате Володя рассказывал о своём детстве, о том, как учился читать по атла-су облаков. До сих пор распознаёт и называет их не хуже метеорологов. Рассказывает по случаю и о серебристых облаках, которые изучают наши коллеги по экспедиции. Их видят редко. Они находятся на высоте восьмидесяти километров над Землёй. Перечисля-ет и характеризует словами нижележащие облака. Не выдерживает, хватает мой дневник со стола и пытается вырвать рывком листок:


- Дай нарисую! Объяснять дольше!


- Не дам драть, рассыплется тетрадь.


- В тетрадке нарисую! Всё равно одни красивости пишешь!


Я обижаюсь и недоумеваю: почему красивости? Он идёт на попятную. Лезет обни-маться.


- Да шучу я! У меня сердце замирает, когда ты произносишь «пепельничка», «дай-те, пожалуйста, ложечку», «ножик», «бабуся», «Володечка». Надо говорить, не сюсюкая: «дай ложку», «бабка Арина», «нож», «Вовка». Но у тебя это как-то мило получается, засасывает, хочется слушать. Знаю, что сопротивляться надо бабским штучкам, но не мо-гу. Эх ты, нежность моя ясноглазая…. Догадывался, что может быть на свете такая дев-чоночка, но не верил. Думал, только в книжках старинных о таких пишут.


Сторож весь вечер нам не мешал, мирно сопел под одеялом.


7 мая. Манжерок – Бийск – Новосибирск.


Утром сторож поднял нас чуть свет. Идём на берег попрощаться с рекой. Подни-маемся на верхнюю террасу к автобусной остановке. Автобуса ждать час, а утро холод-ное. Иней лежит на траве и кустах. Небо ясное, воздух прозрачный, только над рекой поднимается полоса тумана. Зябко. Подпрыгиваем на обочине, охлопываем себя, чтобы не замёрзнуть. Возле нас притормаживает огромный ЗИЛ. Шофёр окликает, высунувшись в дверцу с нашей стороны:


- Здорово, странники! Вам куда?


- В Бийск, к поезду. Автобус на Горно-Алтайск ждём.


- Чего его ждать?! Лезьте в кабину, доставлю в лучшем виде, до самого Бийска. С попутчиками веселее! Не люблю один ездить.


Устраиваем с помощью шофёра рюкзаки, садимся вдвоём справа от него. В кабине просторно. И восприятие дороги совсем иное, чем из автобуса. Вся она просматривается через лобовое стекло, лентой ложится под колёса. Так чудесно ехать по ней в этот ран-ний час! Водитель расспрашивает, где были и что видели. Балагурит по поводу моего подбитого глаза. Рассказываем ему о корове, старушке травнице, утонувшем воднике.


- Девка это была. Нашли её. Побилась о камни. Машина наша вывозила, ребята рассказывали, - и тормозит. – Дай на тебя посмотрю, на коровий удар. Ишь ты, вмазала, так вмазала, - и заливисто хохочет, рассматривая моё лицо.


Долго говорим о знахарях. Парень с убеждением в голосе говорит, что их много по горам живёт, но таятся они. Власти гоняют за лечение. Узнают, что лечат, и сажают. Но местные их все знают и покрывают. Рассказываю, как лечила бабушка Арина парню гангренозную руку. Шофёр замечает со знанием дела:


- Дурак мужик. Надо было сразу на руку поссать, ничего бы и не было. Сам сколь-ко раз спасался, в дороге всякое бывает.


Видя идущие навстречу фургоны «Союзтрансэкспорта», завистливо замечает:


- Хорошую деньгу парни зашибают. Но к ним не попадёшь, блат нужен. Но и нам неплохо. Здесь шофёр – король. По тракту тебе любая дверь открыта. Места здесь кра-сивые, хотя дороги – трудные. На перевал ползёшь, особенно в гололёд, и крестишься, Бога поминаешь. На Семинском бывали?


- На Алтае первый раз, - отвечаю ему. – Сибирячка недавняя, чуть больше года в Новосибирске живу. Володя – коренной сибиряк.


- Вам бы сюда летом приехать надо, да в горы подальше. Это не горы ещё, - пренебрежительно кивает головой в сторону. – Горы там, позади. Снега летом на солнце белеют. Простор, долины в цветах. Приезжайте, посмотрите сами. Да в автобус не сади-тесь, на головах друг у друга сидеть, проситесь на машины. В Бийске у нефтебазы тор-мозите любую, ребята охотно вас подберут. С туристами хорошо дорогу коротать. Любо-пытные, черти, обо всём расспрашивают, спать не дают.


В одном месте он тормознул и повёл нас с дороги вниз.


- Напою вас из святого источника. Вода здесь хороша. На Алтае источников тыся-чи. А вода во всех разная. На выезде из Бийска есть ещё Шофёрский ключ, вода в нём с серебром, что ли, люди сказывают. Но там народ всё время пасётся, а здесь - никого.


Пить ледяную воду мне совсем не хочется, но парень так старается, так любезен, что отказываться неудобно. Делаю несколько глотков, пока не перехватывает горло.


Часа через четыре он высаживает нас в Бийске на дороге, рядом с трамвайной линией, идущей через сосновый бор. Долго добираемся до вокзала, покупаем на вечер билеты на поезд. Сдаём наши рюкзаки в камеру хранения. Обедать идём в вокзальный ресторан. Подают большие тарелки с наваристым борщом, с огромным куском мяса каждому, и лангеты с картошкой фри, всё это по-домашнему вкусно. Компот из сухо-фруктов в меня уже не влезает, но в Володином желудке нашлось место на две порции. Вышли из ресторана осоловевшие от еды так, что даже идти было трудно.


Решили, что жирок надо растрясать, и отправились смотреть город. Ничего осо-бенного в городе на первый взгляд нет, большей частью деревянная застройка частного сектора. Тротуары на некоторых улочках тоже деревянные. Субботник перед праздником здесь явно проходил, но, всё же, много ещё на улицах вытаявшего из под снега мусора. Город довольно безликий. Заходили в магазины. Здесь свободно продаётся тушёнка в банках, изготовленная местным мясокомбинатом, вожделённая мечта туристов. Посмот-рели книжный магазин, в котором неожиданно для себя обнаружила туристскую карту-схему Горного Алтая и профсоюзный справочник туристских маршрутов и баз в СССР. Не удержалась, конечно, купила.


Потом пошли к действующей церкви. Нам сказали, что здесь хороший церковный хор, в котором тайком подрабатывают студенты местного педагогического института. За-шли внутрь, двери были открыты, но для службы было уже поздно для утренней и ра-но для вечерней.. Вышел батюшка, мы смутились. Он это видел и тактично сказал, по-ложив на нас крест:


- Господи благослови рабов грешных твоих, - и, спросив наши имена, закончил, - Владимира и Татьяну.


Помолчали. Он посоветовал:


- Купите свечку и поставьте вон туда – он показал рукой, - во славу Божью за здра-вие ваших родных, а туда – за умерших.


Так мы и сделали, вспоминая каждый своё. От икон шло явственное тепло, как бы пахнуло чем-то приятным. И я вспомнила бабушку из детства, и её голос: «Это Божья благодать». Какое-то удивительное чувство меня охватило, есть что-то в церкви, не поддающееся рациональному объяснению.


Зашли в Краеведческий музей. Он тоже здесь безликий. Обычные, как и в прочих музеях, что я осматривала, витрины о революционном периоде, первых пятилетках. За-интересовала меня более всего экспозиция, посвящённая Виталию Бианки. Я и не подо-зревала, что он не только писатель, но и учёный. Совсем недавно выиграла в книжную лотерею прекрасно изданную, в суперобложке, его «Лесную газету» Этой весной у меня полоса везения. Сколько раз покупала билетик книжной лотереи за двадцать копеек, столько раз выигрывала, причём максимальную сумму в десять рублей, на которую можно выбрать хорошие книги. Сочетание слов «охотник-натуралист» в отношение Биан-ки как-то прошло мимо моего сознания. Запоминала практические вещи, например, что нужно один раз в месяц лить в водоёмы со стоячей водой керосин, чтобы уничтожить почти полностью комариное потомство. Вспоминала Эвенкию и смеялась: это сколько же керосина на болота нужно?! Мне жаль птиц и рыб, которые комарами питаются. Сама никогда не буду этого делать, но узнать об этом было интересно.


Вечером сели в поезд. Обратная дорога в Новосибирск опять разворачивалась но-чью. Но меня это больше не огорчало. Одно место на географической карте наполни-лось конкретным содержанием. Я чуть больше узнала Сибирь. Закрываю глаза и вижу горные хребты, увиденные с Крестовой, далёкую Белуху, лилово-розовые от цветущих рододендронов горы, буйную Катунь. Помню ледяную воду Эликманара, увиденных лю-дей, живущих в прекрасном краю. Я ещё вернусь на Алтай. Знаю теперь, что нужно го-товить из снаряжения. Жаль, что ничего не продаётся в наших магазинах. Читаешь бур-жуйские книги о путешествиях и слюнки пускаешь, всё у них есть. Но ничего! Палатку свою самодельную дошью, спальник утеплю, куртка есть, ботинки пока держатся. Рюкзак нужен «Абалаковский», мой «колобок» - прошлый век. Всё у меня будет, приживусь в Сибири. Терпения и нетерпения у меня на Сибирь хватит.


Часть 2.

Погоня за кашкарой

Горный Алтай, 1969 год.

13 июля/ Новосибирск - Бийск


Сегодня едем с другом Володей в Горный Алтай. Меня в этом году совсем за-мучила голова. Болит без всякой причины, когда ей вздумается. Раньше болела, когда я чуть дольше на солнце была с непокрытой головой, или волновалась, и тогда она начи-нала гореть и давить, температура поднимается высокая и ничем не сбивается, на свету не могу оставаться, нужна темнота. Звуки человеческого голоса доносятся, как набат, и требуется тишина. Перестала спать. С памятью что-то случилось. Вроде, ничего не стара-юсь запоминать, но наступает вечер, ложусь, а перед глазами всё, что видела днём, мельтешит. Лица встреченных случайно людей, которые не разглядывала, с которыми не знакомилась, а только бросила на них случайный взгляд, но, почему-то запомнила. Страница газеты, которую не читала, но память её зафиксировала с фотографической точностью, так, что могу читать. Но ночью нужно спать! На работе справлялась, хотя сама удивлялась, что в научной библиотеке могу просматривать, и тщательно, по сто пятьдесят патентных журналов за рабочий день. Сначала мне не верили, когда отчиты-валась о проделанной работе. Трое опытных коллег проверили и подтвердили, что я ни-чего не упустила.


Пошла сдаваться к невропатологу. У меня, говорят, хондроз-невроз, получите душ Шарко и элениум. После этого душа из меня чуть душа не вылетела. Отправили меня на консультацию к психиатру. Я сопротивлялась, извечное российское недоверие к их науке, но меня устыдили, что я, человек цивилизованный, должна медицине доверять. Я и сказала: делайте, что хотите, только помогите, а то из-за этой головы временами жить не хочется. Меня завели в какую-то комнату и велели подождать, дескать, машина пойдёт, и меня подвезут. Я развесила уши: хорошо, что подвезут, отделаюсь от всех консультаций одним махом. Три последних дня стояла уже жаркая погода, и я вышла из дома в летнем шелковом платье. Увы, Сибири я пока всё-таки не знаю. Как здесь, оказывается, часто бывает в июне, погода за час сменилась, задул северный ветер. Сей-час по улице можно идти, разве, только в пальто. Пусть подвозят, не замёрзну, по крайней мере.


Зашли двое мужчин в белых халатах. Позвали, посадили в «скорую» и привезли… в психиатрическую лечебницу на Владимировской. Там честно ответила на все вопросы. А у меня отобрали ручку, часы, заколки для волос, туфли-шпильки. Засунули в палату, где, вместо двери, нет одной стены вообще, а широкий проём, в нём две тётки на та-буретках нас караулят, шестерых лежащих. С кровати не вставать, в туалет под конвоем, сам туалет на замке. На вопросы не отвечают, на все попытки объясниться, говорят:


- Успокойтесь, больная, не возбуждайте других!


- Не больная я, отведите меня к кому-нибудь, кто хоть что-нибудь здесь решает!


И панический ужас, что мне отсюда не выбраться никогда. Поэтому, когда услы-шала за окном зовущий Володин голос, мигом подбежала к решётке и заорала:


- Забери меня отсюда, забери!


- Тебя полечат и выпустят!


- Дурак, у меня голова болит, но рассудка я не теряла! Если останусь, потеряю! Забери меня любой ценой!


Тётки переполошились, оттащили меня, насажав синяков, причём, больно щипали намеренно. Я вопила, чтобы меня отпустили, что я в полном рассудке, потом сообрази-ла, какое впечатление произвожу, и успокоилась, даже рассмеялась. Через несколько минут повели меня по коридору за закрытую дверь. Там, в маленьком коридорчике, ряд клубных кресел, на двери кабинета табличка: «Кафедра психиатрии Медицинского института». Втолкнули меня туда.


- Вы почему нарушаете режим?


- Я же не в тюрьме! Ко мне пришли. Подбежала к окну, чтобы сказать, что я здесь.


- Вам свидания пока не положены. Вот переведут в палату, тогда, в отведённые часы, пожалуйста!


- Когда переведут?! Уже три дня прошло, а я ещё даже врача не видела. Не мо-гу ничего кому-либо объяснить! Зачем обманным путём меня сюда приволокли? Сказа-ли, что на консультацию к психиатру подвезут, а засунули за решётку. Кому я мешала?


- Это для Вашего же блага. В сопроводительной написано, что у Вас попытка су-ицида. Человеческая жизнь драгоценна, а Вы, почему-то, жить не хотите.


-Что за бред?! С чего это взяли? – изумляюсь я в полном ошеломлении. – Да я жизнь больше вас, всех вместе взятых, люблю! Меня машина сбила несколько лет назад, после этого стала часто прибаливать голова. Я к врачу, к невропатологу, пошла, чтобы помогли избавиться от болей. Зачем придумывать такие вещи? У Вас, что, в психболь-нице план горит?1 Пациентов не хватает?


- Давайте по порядку, расскажите, что беспокоит.


Объяснились. Володю с улицы зазвали, с ним говорили тоже. Выяснилось, что мне после травмы ни разу не делали рентгенограммы черепа. Послали в сопровождении Володи срочно на рентген. На пятый день отпустили на работу, посоветовав амбулатор-но подвитаминиться, поколоть кислород под лопатку и попить кислородный коктейль от гипоксии. На работе коллеги не смеялись, пожалели. И, когда после курса лечения врач посоветовал мне взять отпуск и поехать на Алтай поискать травников, а я посетовала, что отпуск мне ещё не положен, дали больничный на две недели. Шеф мне сказал, что мне и так бы дали для поездки административный отпуск, но он не оплачивается, так что больничный лист лучше, всё пятьдесят процентов зарплаты получу, это лучше, чем ничего. И дополнительно выбил тридцать шесть рублей материальной помощи от проф-кома. Больше всего меня беспокоит то, что будто у меня неоперабельная опухоль, что с ней жить долго, и нужно оформлять инвалидность.


Инвалидность – это через чур. Больше, надеюсь, я к врачам за помощью обра-щаться не стану, даже, если, умирать буду. Вспомнили с Володей нашу весеннюю по-ездку на Алтай, травницу бабушку Аришу из Эликманара. Она советовала от головной боли лечиться травой кашкарой, за которой надо ехать вглубь алтайских гор. На меня старушка произвела впечатление своими лекарскими способностями. Ей больше доверяю, чем докторам, слово «врачам» произносить не хочу, оно от «врачевать», эти не до-стойны такой чести. Вот и решилась на поездку по всем этим причинам, второй раз за этот год поеду в горы, которые успела полюбить.


14 июля. Бийск – Шебалино.


Садились вчера в поезд Томск – Бийск опять без билетов. Пора отпусков, поезда забиты пассажирами. Долго бегали вдоль состава, упрашивая проводников взять нас. Ни-кто не соглашался, слишком много желающих уехать, много наблюдающих глаз. Возле каждого вагона Володя громогласно объявлял:


-Жену надо везти лечиться, у неё голова болит постоянно, врачи посоветовали срочно везти, а билетов нет!


Он считает, что это сильный аргумент, а я думаю, что наоборот. И к чему объ-являть, что я болею, на весь перрон? Не настолько я больна, чтобы кричать об этом на весь мир. Голос у него громкий, нормально он говорить не умеет. Много раз просила его не кричать, но он только посмеивается:


-Меня Вера, бывшая жена, приучила. У них в семье громко разговаривают, в де-ревне это нормально. Ты молчишь или шепчешь, приходится прислушиваться, и нужно на тебя смотреть, чтобы понять, о чём спрашиваешь. А из соседней комнаты тебя и не услышишь.


-Зачем орать из соседней комнаты? Если поговорить надо, то и подойти не по-мешает.


Я уже готова была сбежать куда-нибудь, когда проводница купейного вагона ска-зала вполголоса:


-Чего орёшь, внимание всех привлекаешь? Будем отправляться, тогда быстро за-лезайте в третье купе, и, чтобы, молча, сидели! А сейчас отойдите и не мешайте.


Так и сделали. Но Володя совершенно невыносим. Не понимает, что проводнице незачем привлекать к себе излишнего внимания. Все знают, что проводники подрабаты-вают, пуская безбилетных пассажиров. Но сами проводники делают друг перед другом «лицо», что они ангелочки, и у них всё в порядке, чтобы лишний раз не делиться. А Володя пошёл «обаять» и качать права на чай и постель. Слышно, как смеётся и зубо-скалит:


- Я теперь полноправный пассажир, дорогу оплатил. Вы такая красавица, Вам сердиться не идёт!


Обижаться на него совершенно бесполезно, он не поймёт. Проводница это осо-знаёт и спешит от него избавиться. На кой ляд ему постельное бельё так срочно пона-добилось? Меня переворачивает от злости, когда я слышу в коридоре:


- У меня жена больная, везу лечиться, уложить надо.


- Тебе не стыдно, Володя?! Я же не падаю с ног.


- Я же правду говорю, о тебе забочусь, - искренне удивляется он.


Ну, что ему в ответ скажешь?! Утром в Бийске он не захотел стоять в очереди на автобус. Мы не знаем, куда едем. Ясно, что вглубь гор, а, значит, как можно дальше по Чуйскому тракту. Помню совет водителя, что увозил нас с Манжерока в мае, что нужно проситься на попутку у нефтебазы. Добираемся до неё долго. По дороге разруга-лись. Настаивала купить пару буханок хлеба, а он уверял, что в сёлах всё есть. Я успела прочитать в «Справочнике туриста», что в высокогорные районы нужно везти свои про-дукты, потому что всё там привозное, и местных жителей нельзя обделять.


- Ерунда, - заявил он. В деревнях живут лучше. У них у всех свои огороды. Живут натуральным хозяйством. У тебя городские представления.


У нефтебазы долго стоим. Машины идут не так уж часто, как хотелось бы. Ино-гда притормаживают, но, услышав, что нам по тракту на юго-восток, отрицательно кача-ют головой: не по пути. Но чаще проходят мимо. Стоит жара, всё на солнце нагрелось, даже трава. Мне напекло голову. В воздухе бензиновый чад от машин, шумно. Я научи-лась ставить невидимые барьеры между собой и окружающим миром. Многолетняя жизнь в общежитиях этому научила. Там всё время находишься на глазах у людей, и нет возможности уединиться иначе. Стараешься просто сосредоточиться на чём-нибудь одном. Например, на шуме дождя, на дневнике, шорохе веток, или поёшь про себя песню, возишься с чем-нибудь по хозяйству, или уходишь бродить по улицам. На улице как раз легче уединиться, чужих людей не замечаешь. Сегодня это даётся трудно, пото-му что уходят силы на сопротивление жаре и чаду, а ночь в поезде – не полноценный отдых.


- Володя, может, лучше вернуться на автобус?


- На автобусе, разумеется, лучше. Но здесь можно сэкономить. Может, и вообще плату за проезд не потребуют.


Денег у нас действительно мало, сто десять рублей на двоих на две недели. Зарплату младшего научного сотрудника Володя поделил с первой семьёй, а у меня остатки зарплаты и материальная помощь, я даже не в отпуске.


Сажают нас, когда я уже отчаялась, что мы уедем сегодня. Водители двух грузо-виков, нагруженных каким-то оборудованием и трубами, притормозили одновременно. Приоткрыв дверцы, спросили, куда нам надо, выслушали путаный ответ, причём Володя опять ввернул, что везёт меня лечиться, и сказали, что идут в Чуйскую степь.


- Забирайтесь по одному, в дороге разберёмся.


Водитель машины, в которую села я, пожилой, степенный дядечка, предупредил:


- Как скажу, пригибайся, чтобы тебя не видно было в кабине. Инспектора попа-даются до Усть-Семы часто.


Неспешно расспрашивал меня, откуда родом, чем занимаюсь и куда, всё-таки, еду. И я неспешно отвечала, зачем мне нужно неизвестное пока место, где надеюсь отыскать знахаря, который помог бы.


- Будем ночевать в шофёрском доме, поспрашиваю мужиков. Может, кто и слы-шал, подскажут.


Разворачивается знакомая дорога. Сейчас она более живописна, чем ранней вес-ной. Катунь сопровождает тракт. Он в прекрасном состоянии. Проехали большое селение в междуречии Катуни и Маймы. Здесь поворот на Горно-Алтайск, но нам туда не надо. Большую излучину у села Айского тракт спрямляет. Вообще Чуйский тракт разработан в прекрасную автостраду. Здесь он огибает котловину и гору по второй высокой террасе, и, далее, на протяжении почти двадцати километров, идёт вдоль реки, которая течёт почти по прямой от устья реки Семы с юга. Мы уже видели мост, весной проезжали мимо, но сейчас впервые его пересекаем. Здесь тракт переходит на левый берег.


Машины идут медленно, сильно нагружены. Слышно, как в кузове позванивает железо. Как только въехали в горы, стало легче дышать, но в кабине всё равно пахнет бензином. Солнце клонится к закату и бьёт через лобовое стекло прямо в глаза.


Сразу за мостом тракт резко поворачивает налево и довольно быстро уходит от Катуни. Проезжаем село Камлак. Оно хорошо просматривается внизу, дорога проложена выше. Едем по довольно просторной долине, ограниченной слева по ходу Семинским и справа – Чергинским хребтами. Горы по-прежнему лесистые, но на этом участке лес к дороге не подходит. До зоны леса тянутся каменистые лужки с как бы подстриженной травой. Они, как плотное зелёное одеяло, повторяют все складки рельефа, обнажая и подчёркивая его. Сёла очень редки. Но по обочинам много пасётся скота. Впервые вижу его в таком количестве: тучные коровы, козы, овцы, кони. Их полно на каждой круче. Должно быть, лужки кажутся стриженными, потому что по ним скот прошёлся, догады-ваюсь я. Увиденные картины представляются мне раем для животных, прямо идиллия сельской жизни.


Перед въездом в село Чергу машины тормозят у речушки. Выходим размяться и подышать свежим воздухом. Водители достают канистры и фляги и начинают набирать воду.


- Семинский сожрёт, - поясняет один. Видя на моём лице вопрос, добавляет, - гор-ный перевал. На две тысячи метров поднимается. Затяжной, - он ругается, - вода в радиа-торе закипает, приходится доливать. Здесь вода чистая, а дальше по тракту муть с гор тащит.


Садимся опять в машину, но едем недолго. Мой водитель тормозит у какого-то дома:


- Тётка Груша, - окликает он, - эй, тётка Груша! Ты дома?


Опять вылезаем. Улица узкая. Почти у каждого дома свиньи в пыли нежатся. Я не сразу и разглядела, что свиньи. Они здесь не розовые, а пятнистые чёрно-серые, огромные по размерам. Вышла хозяйка. Володя с шофёром спустили из кузова мешок с комбикормом, оттащили его куда-то в усадьбу. Обрадованная хозяйка засуетилась:


- Может, молочка холодного попьёте? Или квасу? Жара стоит. Я ведро на холоде держу. А то ночуйте, в избе прохладно. Я окна газетами закрыла.


- Квасу попьём. Я тебе ещё наволочку сахара привёз, Мария насыпала. Ты опро-стай, наказывала наволочку-то вернуть.


- Спасибо! Скоро кислица пойдёт, прямо кстати.


В крошечной кухне пятерым нам тесно. Шофера пьют квас, Володя попросил мо-лочка. Мы сегодня с ним целый день ничего не ели. Но молоко я пить опасаюсь, поче-му-то не переношу, от него расстраивается кишечник. Голова от жары, чада и тряски дороги дурная. От мысли о еде меня слегка подташнивает. Выпить бы сладкого чаю, но как-то неудобно просить. Спрашиваю у хозяйки, есть ли в селе травники-знахари. Шофёр ей поясняет:


- У женщины голова болит, машина её сбила. Специально в горы едут, чтобы по-лечил кто. Если знаешь, кого у вас или в соседних сёлах, подскажи.


Хозяйка напряжённо вспоминает вслух:


- Баба Нюра у нас младенцев от испуга отливает, ну, ещё по мелочам, кому из баб поможет, чирей сведёт. Так всё больше теперь народ к врачам в район ездит. По старинке мало кто лечится, молодёжь-то бабкам не верит… Вот деду Василию, - оживля-ется она, - когда жеребец ему копытом голову пробил, кто-то помогал. Его сначала в город повезли, а уж потом, когда выписался из больницы, сильно мучился человек. Его к кому-то в Онгудайский район возили, вроде ему полегчало, полегчало после гор. Да спросить-то не спросишь теперь, куда ездил. Ослабел он, хозяйство порушилось, дом они продали. Сын их к себе в Берёзовку перевёз. Да и соседи не знают, а то бы гово-рили. Нет, не слыхала я.


- А траву кашкару знаете? Говорят, что помогает при головных болях.


- Как она выглядит? Глянуть бы на листочки. Такое название не слышала, но, может, у нас её по-другому кличут, не по научному.


- Я не знаю, тётя Груша. Только разговор о ней был, сказали, высоко в горах рас-тёт.


- Это тогда дальше по тракту надо. Поспрошайте тех, кто скот на белки гоняют. На белках-то травы разные.


- А что такое белки?


Оказывается, алтайские жители называют все вершины, на которых летом долго залёживается зимний и рано выпадает осенний снег, «белками». Так называют они и вечно снеговые цепи гор, которые принято обозначать «альпами», и альпийские луга, на которые и угоняют скот на лето из долин. Пояснив всё это, мой шофёр встаёт и подъитоживает:


- Значит, Вам надо в Онгудай. Там порасспрашиваете. Пробежимся ещё немного, пока светло, и встанем на ночлег. До Шебалино засветло добежим, а на перевал поле-зем на рассвете. Машин будет меньше, мешать не будем никому.


Уезжаем из Черги. В складках гор уже лежат густые тени. А долина, по которой едем, заполнена жёлто-синей дымкой. Стало заметно прохладней, и теперь тепло каби-ны приятно. Уже в сумерках заехали в село, подкатили к какому-то строению. Небо над головой было ещё светлым, но солнце опустилось ниже за горы, и теперь наша сторона долины была уже тёмной, хотя верхушки гор противоположной ещё освещены. Остро пахло пылью и навозом, со всех сторон неслось мычанье. Плотной стеной по улице шло стадо, от которого жители отделяли по одной-две корове и загоняли во дворы.


Шофёр моей машины мне нравится. Он человек несуетный, степенный. Мы с ним всю дорогу проговорили, а покойно было на душе, будто помолчали душевно. Расспро-сил меня, чем занимаемся на работе я и Володя, о зарплатах, семье. Он бывал в Москве и Рязани, где живёт его родня по матери. Второй же шофёр – балагур. Он мо-лодой и шумный. Похоже, они с Володей сошлись характерами, потому что и сейчас беспрерывно что-то говорят, не слушая друг друга.


Умылись во дворе. В большой комнате стояли в ряд, застелённые матрацами, железные кровати. Тётушка принесла нам закопчённый чайник с кипятком – нехитрый сервис придорожной шофёрской гостиницы. Показала нам свободные кровати, и сказала мне:


- Если мужики ещё подъедут, ты уж место уступи. Им, непоспамши, по горам ездить нельзя, убьются. Не положено. Дорога дальняя, опасная, уснёт кто за рулём, да и рухнет в пропасть.


Я обещаю. Выкладываем на стол продукты. Мне тётя Груша дала, закутанные в газеты, отваренные мелкие картофелины и пару прошлогодних солёных огурцов – нынеш-ние ещё не пошли, с наказом, накормить мужчин. Достаю банку тушенки из рюкзака, хлеб. Шофера достают отварное мясо, сало, перья зелёного лука с белыми невызревши-ми луковицами, соль, початую пачку кускового сахара. Мою банку тушёнки шофёр суёт мне обратно:


- Забери, неизвестно, где будете, ещё пригодится. Этого хватит, - кивает на стол, - и завтра в столовой в Онгудае пообедаем. А в горах у чабанов мясо есть. Они завсегда и угощают, и продадут, если надо.


15 июля..Шебалино – Онгудай – Ело.


Утром встаём очень рано. Солнца ещё не видно, но чувствуется, что оно уже всходит за хребтом. Линии хребта очень чётко прорисовываются на розоватом небе. Воздух свежайший и прохладный. Умываемся и наскоро пьём со всеми шоферами чай. Мне достаётся всего с полкружки, так как поднялись все одновременно, и кипятка в чайнике всем не хватает. Тётушка дежурная суетится и оправдывается:


- Сейчас кастрюля у меня поспеет, немного подождите. Народа по трассе прорва ездить стала, не то, что раньше. Все с грузами в горы, железо везут, кормозаправки. Жизнь кипит. Ныне всю ночь без остановки тяжёлые машины шли. Всю ночь подскаки-вала, думала, подъедут на постой. Из Монголии-то, которые, бегут, те с обеда одна за другой, и все мимо. А уж в горы, какие, те – наши.


Дорога медленно втягивается в горы. Быстро мелькающие за окнами кабины пей-зажи один другого краше. Верчу головой, стараясь больше запомнить. Шофёр сегодня словоохотлив.


- Чуйский тракт, девонька, здесь дорога жизни. Одна здесь хорошая дорога для машин. Все остальные дороги к нему сходятся. Был это старинный торговый путь в Се-веро-Западную Монголию. По нему издавна возили туда русские товары и вывозили шерсть, кожи, масло. Старики сказывают, дорога эта была вьючная, трудная. К началу века купцы её улучшили так, что уже не вьюками, а на двухколёсных таратайках груза возили. Эту, для машин, уже в наше время наладили. Красота здесь! Из шоферов от этой дороги никто оторваться не может. Я сам пробовал сбежать, да вернулся: в других местах скучно.


На серпантине этой нелёгкой горной трассы впереди нас просматриваются маши-ны. Лесостепные участки кончились. К дороге вплотную подступает лес, или, правильнее сказать, горная тайга. Она темнохвойная. Мелькают узнаваемые берёза, ель, пихты, кед-ры. Очень разнообразная растительность в этих местах. Травяной покров буйный, множе-ство цветочков мелькает, но узнаю на ходу лишь тысячелистник, пижму, герань. Пола-зить бы здесь, но нельзя этот раз, времени у нас мало и цель другая, не в поход со-брались.


Машина надсадно воет, взбираясь вверх. Вот уже обгоняем одну, прижавшуюся к обочине. Из радиатора валит пар, перегрелась.


- Скоро и мы тормознём, поостынем немного, - он кивает из окна на горы, - Се-минский хребет берём. Но здесь про него не говорят. Скажут шофера или алтайские жи-тели «Семинский», значит – перевал, не иначе. У него на Алтае особое место среди всех перевалов. Он рубежный, Северный Алтай от Центрального отделяет. За ним совсем другие горы будут. И на трассе «Бийск – Ташанта» он первый. Горы по Чуйскому тракту, считай, только за ним начинаются. Сложное для водителей место.


Догоняем ещё три стоящих одна за другой военные машины. Под брезентовым выгоревшим тентом запылённые лица солдат. Видно, что уставшие и невыспавшиеся, должно быть, ехали всю ночь. Мы их обогнать тоже не можем. Наша машина пристраи-вается впереди, а вторая – за военными. Выходим на обочину подышать. Собственно, дышать в этом месте нечем, пыль столбом, в воздухе чад. Пыль плотной коркой при-крывает и буйные травы, на уходящих вверх и вниз, откосах горы. Солдатики тоже вы-прыгивают из кузовов машин и лезут вверх, в тайгу, под окрики шоферов, чтобы не сто-яли на дороге. Я рванулась за ними, но Володя, посмеиваясь, удержал меня за руку:


- Не лезь, пускай мужчины облегчатся!


Я смутилась. Шофёр неодобрительно на него посмотрел и, примиряюще, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:


- Армия к границе подтягивается. Даманский стронул… Сколько там молодых по-легло, никто не знает. Китайцев много слишком, будь они не ладны.


Долго ползём вверх в ряду машин, из которого то одна, то другая выруливают на обочину остывать. Наконец, выползаем наверх. Я ожидала увидеть что-нибудь осо-бенное, но вершина водораздела плоская. Открывается широкая панорама с мягким ре-льефом и кедровым массивом, причём кедровая тайга на перевале так разрежена, что напоминает парк. Проглядываются усеченные вершины сопок. Здесь настолько раздвига-ется горизонт, что создаётся впечатление открытой степи. Но это лишь впечатление, вы-сота и отдалённые контуры гор с грубыми зазубренными линиями и заснеженные вер-шины напоминают о себе.


На перевале стоит дом дорожного мастера. Возле него кучи щебёнки и песка. Наш шофёр идёт туда и возвращается с хозяином. Лезет в кузов и, выпутав из промас-ленных и пропылённых фуфаек, ящик с водкой, бережно опускает ему на руки. Водка уносится в дом под шумные одобрительные выкрики шоферов.


- Заказывал, - кивает на дом шофёр. – Парня из армии ждут, гулять будут. Заказы выполняю. Иначе нельзя. Ты поможешь, тебе помогут. В степь, на Чую, везу бабам хала-ты и тетрадки школьные. Обещал привезти. Осенью они мне мясо приготовят, мне на зиму хватит. У тётки Груши свиньи мои жирок набирают, да два барашка. В городе не-где держать, а зимний запас нужен. Я давно работаю, меня все знают, и я многих знаю. – И подошедшему вновь дорожному мастеру, - Забери свои рубашки и кофту жене. Ма-рия моя купила, что твоя заказывала.


- Она спозаранку за коровой пошла. Что-то долго нет её. Я тебе по осени шишки наберу, шишка на кедре нынче богатая будет. Когда со степи пойдёшь обратно?


Отходим с Володей, чтобы не мешать переговорам. Подходим к высокой стеле, у которой толпятся солдаты. У тракта на перевале поставлен памятник, посвящённый двух-сотпятидесятилетию добровольного вхождения Горного Алтая в состав России. Два с по-ловиной столетия назад «зенгорцы», они же нынешние алтайцы, ойроты, урянхайцы, спа-саясь от цинских войск, ушли под защиту русских крепостей и приняли подданство Рос-сии.


Молоденький лейтенант поясняет солдатам:


- Перевал этот - важный стратегический пункт. Здесь, где стоим, его преодолевали скифы и орды хана Батыя. Алтайцы сейчас мирно живут.


- Как же, мирно, - прерывает его один из шоферов, тоже слушающий рассказ, - Здесь в каждом урочище, да по любой речке, все порознь, друг с другом не знаются, того и гляди, горло перегрызут сами себе. Они ведь все разные, алтайцы. Среди них ал-тай-кижи, теленгиты, челканцы, шорцы, кумандинцы, просто теле и ещё с десяток наций наберётся. Иных всего по сотне, но всяк на своём месте, с соседями не дружат.


- Да ну! – удивляются в толпе. – А, вроде, все на одно лицо.


Шофера зовут нас к машинам. Начинается спуск. Водитель рассказывает в кабине шофёрские страсти. Кивает в окно: там такой-то их шофёр с серпантина вниз кувыркнул-ся, а здесь – другой. Рассказывает и про перевал, что от северного до южного подножия - девятнадцать километров, из общей длины перевала на подъём по северному склону приходится восемь километров, а по южному – одиннадцать. Северный склон заметно круче и короче южного, это я заметила и сама.


- А что это за тряпочки навязаны на деревьях на перевале?


- Это у них религия такая, у алтайцев. Они, хоть и крестились по-нашему, но всё равно сохраняют древний обычай. Культ гор, что ли. На всех видных местах у них эти тряпочки висят. Я и сам вешаю, кто его знает, вдруг ихние боги когда помогут, - неожи-данно добавляет он. – В Бога веруете?


Я медлю, затрудняясь с ответом .


- Меня в младенчестве крестили, и, яко бы, тайком от отца, он у нас коммунист, его наказали бы за церковь. Бабушки обе верующие, в церковь ходили. Одна, мамина мать, уже умерла. Вторая и сейчас ходит. Меня с собой брали, я причащалась. Не знаю, что сказать про себя. Церквей сейчас нет. Молиться… Не молюсь, чтобы каждый день и каждый час. Но Бога поминаю и часто призываю на помощь, хотя, наверное, нужно счи-тать меня атеисткой. Хотелось бы, если он есть, то пусть изредка проявлял бы себя. Не-сколько раз было что-то необъяснимое со мной. Что-то есть, вернее, кто-то есть, но, может быть, это какие-нибудь силы природы. Знаете, мне несколько лет перед началом купального сезона, я с запада, у нас речки тёплые, и мы всё лето в воде проводим, снится высокий седой старик с белой бородой и в длинной белой рубахе. Он огромный, до неба вырастал на глазах, как бы из облаков и в облака уходил. Ко мне посох протя-гивал и отталкивал меня им: «»Не ходи на воду!», или что-то вроде: «Бойся воды!», чтобы я воды опасалась. И я несколько раз тонула. Спасалась каким-то чудом. Один раз бежала по дну на четвереньках, пока хватало воздуха, потом выныривала, хватала воз-дух и опять бежала, так до берега и добралась. Ещё раз чья-то рука сверху меня вы-дернула и бросила на берег, поддав хорошенько так, что из меня вся вода, которой нахваталась, вылилась.


- Бог есть, - убеждённо сказал шофёр, - хоть наука и говорит, что нет. Я в таких переделках бывал, что только Бог меня спасал, больше некому.


Думаю про себя, что миллионы людей уже воспитаны в безбожии. Бабушки мне о Боге говорили, но понять их трудно было. По радио, в школе и, вообще кругом, то и дело говорили, что религия – это опиум для народа. Так что, я с детских лет ничего не знаю ни о Боге, ни о церкви, ни о необходимости исповедания своих грехов, ни о воз-можности приобщиться тела и крови Господа нашего Иисуса Христа, о чём бабушка мне твердила. Родители у меня крещёные, но неверующие. Хотя религиозного уровня бытия в семье не существует, по настоянию бабушек ко всем религиозным праздником пекутся пироги, на вербное воскресенье вербочки в вазы ставятся, к пасхе пекут куличи и дела-ют пасху, пряники-жаворонков к Благовещенью стряпают, яблоки до яблочного Спаса де-тям есть запрещали. Конечно, никто из детей этого запрета не соблюдал. Как удержать-ся, если два ранних сорта, «папировка» да «китайское золотое наливное», раньше Спаса поспевают! А за ними вслед «коричное», как раз к празднику.


Хочется хоть чего-нибудь знать о религии. Когда листаю альбомы репродукций картин старых европейских художников, всегда досадую, что не понимаю религиозных сюжетов. О чём-то художники пытались зрителям сказать, но это что-то мимо моего со-знания проходит. Я чувствую себя в такие минуты обделённой. На Западе, должно быть, любой школьник знает, о чём речь идёт, или, точнее, о чём художник картину писал.


Машина, между тем, скатилась в долину реки Урсул. Долина довольно широкая, с лугами и перелесками. Удивляет меня, что редки пашни и редки посёлки. У дороги изредка появляются алтайцы верхом на конях, много ребятишек, тоже едущих, по двое-трое, на одном коне. Насколько разглядела, сёдел под ними нет. В Онгудае подъехали к большой столовой. Пообедали вместе с водителями, и попрощались с ними. Они то-ропятся в горы, чтобы засветло одолеть больше дороги. Платы с нас не взяли. Даже не-удобно перед ними. Но это здорово, ведь с финансами у нас напряжёнка.


Походили по Онгудаю, и явно пугали прохожих расспросами о травниках и зна-харях. Володя меня стал раздражать своей напористостью. Заладил, как попугай, про больную жену, будто нарочно юродствует, сопровождая рассказ смешками и представляя меня на обозрение. Знаю, что он искренен, но получается у него, словно специально слезу вышибает. Мне это неприятно очень. Прошу его уняться и не мешать мне разго-варивать с людьми. Бессмысленно расспрашивать молодых женщин и девушек, они с го-товностью его выслушивают, но ничего не знают. Кстати, как начинаешь расспрашивать кого-нибудь, выбрав одинокого прохожего, тут же появляются откуда-то зеваки. Много наслушалась советов ехать к врачам в город, так что можно сказать: население в глу-бинке, на границе государства, в науку верит.


День клонится к вечеру, скоро уже о ночлеге придётся беспокоиться, но никакой информации о целителях не получили. Онгудай – большой населённый пункт, райцентр, и очень грязный. На улицах огромные колеи от машин, берег реки страшно загажен, по-всюду коровий и лошадиный помёт. Людно для палаточного лагеря, а уходить далеко от жилья нельзя, в чистом поле некого будет расспрашивать. Всё же нам повезло. Вдруг один старик, когда мы кого-то расспрашивали, подошёл, помолчал, а потом, ни на кого не глядя, сказал:


- В Ело вам надо. В Ело знающая бабка живёт,- и тут же ушёл.


Я за ним вдогонку кинулась, чтобы расспросить, но он шёл, ничего не говоря и не останавливаясь. Стали расспрашивать других, где это Ело находится. У столовой взяли свои рюкзаки, их там любезно пристроила буфетчица, достали карту-схему. Увы, местеч-ко с таким названием на ней не обозначено. Буфетчица спросила, что нам удалось узнать. Сказали ей, что, вроде бы, в Ело живёт какая-то бабушка.


- Конечно, вам в Ело надо, - заявила она.


- В Ело, в Ело, - закивали головами другие работники столовой, - там хорошая ба-бушка. Все туда ездят.


- Что же вы раньше молчали?! Мы столько времени потеряли зря. Уже совсем вечер, как теперь добираться?!


- Да что вылезать-то, может, другие люди лучше скажут. Посоветуешь не то и будешь виноватой.


И опять все согласно закивали головами. Столовую уже закрывают. Выходим на улицу гурьбой. У входа резко тормозит машина с прицепом. Выскочивший из кабины водитель слёзно просит:


- Бабоньки, продайте курево, поиздержался!


- Закрылись мы, завтра купишь.


- Да мне с рассвета лес возить. Еду вот в ночь, чтобы времени не терять, в .., - и он называет место, названия которого я не разобрала.


- Возьми вот пассажиров до Ело! Их двое, тощие, как-нибудь в кабине поместят-ся. Машин мало туда проходит, чего им здесь ночевать? Подожди, сейчас откроем.


Шофёр получает своё курево, а мы оказываемся в кабине. Опять Володя расска-зывает мою историю. Машина катит назад по дороге, по которой ехали сюда, по Чуй-скому тракту. Проехали большие сёла Туехта и Теньга. Здесь тракт ушёл на север, а мы покатили по долине Урсула. К дороге выбегали длинные скалистые отроги Семинских белков и, как бы, разбивали долину на отдельные участки различной длины. Впереди просматривались горы Теректинского хребта с небольшими острыми вершинами. Их ещё освещало солнце, а дорога уже уходила в сумерки. Правый борт долины, обращённый к северу, лесистый, а левый, наш, больше степной. В открытое окно кабины тянуло запа-хом трав, а, когда машина притормаживала на изрядно избитой дороге, в кабину вры-вались клубы пыли.


Ещё в Онгудае наш водитель поставил на карте точку, где, по его мнению, должно находиться село Ело, а сейчас вдруг засомневался, точно ли он её поставил. У меня тревога: куда несёмся в ночь?


- Мимо не проскочим, - успокаивает он, - даже, если и совсем темно будет. При-позднился я, надо было пораньше, посажу теперь аккумулятор.


Темнеет в горах почему-то очень быстро. Сумерки недолгие. Кажется, только что солнце за хребет ушло, по времени – впереди ещё целый вечер, а темнота падает сразу. Совсем затемно шофёр тормозит посреди дороги.


- Приехали. Вы идите к сельсовету, там ночуйте. Проситься к кому-нибудь позд-новато. Здесь народ с солнцем ложится и с солнцем встаёт.


- Куда идти-то? Ничего не видно. Дорога к селу есть?


- Вы на ней стоите! Вниз спускайтесь. Ладно, провожу вас, только давайте быст-ро!


Идём, спотыкаясь о камни. Слышно, как шумит впереди река, и смутно угадыва-ются дома. Это из-за света фар мы ослепли. Шофёр подводит нас к строению, открыва-ет дверь.


- Дежурный должен быть. А, если отошёл, то всё равно располагайтесь. Утром оглядитесь. До свидания, я пошёл, мне чуть дальше проехать надо.


Благодарим его и прощаемся. Темно в доме, ничего не видно. Достаю наощупь из рюкзака свечку, зажигаю её. Оглядываемся: к окну прислонён большой стол, покры-тый дерматином, у стены – ряд табуреток.


- Ложись, Таня, на стол, а я на табуретках пристроюсь.


Ворочаюсь на столе осторожно, не проломить бы ненароком. Володя на табурет-ках тоже осторожен, они под ним раздвигаются. Как ни странно, засыпаем мгновенно.


16 июля. Ело.


Пробуждаюсь ото сна под чей-то голос:


- Тише вы! Видите, люди отдыхают!


- Чьи будут?


- Бог знает! Приезжие какие-то. Видно ночью подъехали.


Подскакиваю с извинениями. Володя тоже пробудился. Объясняем, что действи-тельно ночью не решились кого-либо беспокоить просьбами о ночлеге.


- А дежурный-то что? Или спал без задних ног?! Всё на свете проспит, прости, Господи…


- Никого не было, не у кого спросить.


- Да я отошёл корову выгнать, как раз машина на тракте заурчала. Вернулся, а они уже здесь, - раздаётся с улицы виноватый голос.


Ночной сторож врёт невпопад. Все это понимают и посмеиваются.


- По каким делам к нам прибыли? Вижу, что городские. Из области или выше? – спрашивает бригадир.


Путаясь и поминутно извиняясь, длинно объясняю, что ищем травников и знаха-рей. У бригадира заметно потускнело лицо.


- Таких у нас нет. У нас народ сознательный. Врачи в районе есть.


- Её машина сбила, - вмешивается Володя и кивает на меня, - врачи её хорошо смотрели. Они ничего сделать не могут. Посоветовали ехать сюда, поискать народных целителей, чтобы травами полечили. Они сами трав не знают, но больные им говорили, что у кого-то в горах лечились, им помогло. Народной медицине тысячи лет, а офици-альной всего сотня. Не всё врачи успели изучить проверить. У неё, - кивок на меня, - Ал-тай – последняя надежда. Ей даже больничный лист на время поисков дали. Нам очень надо сыскать человека, знающего травы, а особенно одну, кашкара называется. Мы уже говорили с травниками в Эликманаре, у вас где-то она растёт. Может, кто покажет, где она растёт, как выглядит и как ею пользоваться?


- Кашкара? – народ переглядывается, - Нет, не знаем!


- А не та ли это, от которой кони в логу засыпают? И у самих голова дурная делается?


- Да та вроде багульник!


- Какой же багульник! Я из России, багульник знаю!


- На маральник похожая, только низкая, и цветики у неё другие, светленькие. А листьями похожая.


Несколько минут бурно обсуждаются качества неведомой нам травы, причём, к обсуждению присоединяются и вновь подошедшие. Все понимают, кроме нас, о чём идёт речь, но никто не рискует утверждать, что речь идёт именно о кашкаре. Я достаю из рюкзака новенькую книжку Крылова «Травы жизни и их искатели». Буквально нака-нуне отъезда зашла в книжный магазин, и в удачный момент: книгу, только что издан-ную новосибирским издательством, выложили на прилавок. Схватила пять экземпляров, рассчитывая на родных и знакомых – хороший подарок, но мне продали только два. Ка-кие-то дурацкие правила торговли запрещают продавать в одни руки больше, чтобы не спекулировали. Сама ещё не успела с книгой толком познакомиться, лишь полистала, да кое-что прочитала. Книга хорошо иллюстрирована цветными и чёрно-белыми рисунками. Протягиваю её бригадиру:


- Посмотрите, может, узнаете. Она по-научному может иначе называться. Кашкара – название народное? Вот, марьин корень – название народное, а по науке – пион укло-няющийся.


Появление книжки произвело эффект. Как я поняла, для присутствующих это бы-ло официальное слово науки о законности расспросов о травах. Книга пошла по рукам, над страницами склонились несколько голов, а, кому не хватало места из-за тесноты, пытались разглядеть картинки сверху, над плечами склонившихся. Кто-то прочитал:


- Баранец. Плаун ядовитый.., растёт в тёмных хвойных лесах на Алтае…


- Гляди-ка, у нас растёт.


- В народной медицине применяют… как сильное противоалкогольное средство.


- На опохмелку, что ли?


- Не перебивай! Давай дальше


- …люди, страдающие тяжелым хроническим алкоголизмом, после лечения плау-ном получали стойкое отвращение к алкоголю. Методика разработана профессором…


- Ишь ты… Я и нюхать её не буду, забодай её… отвращение… Уж и выпить не за-хоти!


- Кончай базар, работать надо! – спохватывается бригадир. – Кто-нибудь! Проводите людей к бабке Наталье!


- К бабке Наталье, к ней надо, - загомонила толпа.


Идём в сопровождении двух молоденьких алтаек к дому бабки Натальи. Дев-чушки щебечут меж собой на своём языке, к нам же обращаются по-русски:


- Когда фельдшерские пункты открывали по сёлам, нам сказали, что пока не надо в Ело фельдшера, у нас бабка Наталья есть! Когда помрёт, тогда и к нам направят.


Девчушки покричали в закрытую дверь:


- Бабка Наталья! Гостей принимай! Бригадир послал!


Выглянула старушка. Встретила нас настороженно. У меня сердце сжалось от со-страдания при виде неё: маленький рост, согнутая под прямым углом к земле спина, горб, вывернутая вбок шея, на маленьком личике очень ясные и живые глаза. Девчушки убежали. И лишь когда рассеялось недоразумение, что не бригадир послал, а мы сами её искали, когда – в который раз! – повторили мою историю, дали ей в руку книгу, не-давно нам так помогшую, нас пригласили в дом. Старушка с жадностью ухватила книгу и начала её листать. Вторая женщина её устыдила:


- Люди с дороги, им умыться надо, да почаёвничать! Им дня три у нас жить, насмотришься ещё! – И нам, - Её хлебом не корми, дай про травы почитать. Хотела в медицинском учиться, да судьба не дала. В тридцатых годах её томский профессор с собой звал, на рабфак хотел устроить, чтобы потом в мединститут к себе взять. Она за цветочком для него на кручу полезла, да со скалы сорвалась, спину себе сломала. А лечение тогда какое было? Никакого. Ей бы отлежаться, может, и срослось бы правиль-но. Но залёживаться не давали. Подняли на работу быстро, вот горб на ушибленном месте и стал расти, да клонить Наташу к земле. Она слишком умная была, вот Бог и не дал ей гонор проявить. Она бы далеко пошла по учёной части. Она и сейчас всё про травки собирает, о чём старые люди говорят, да китаец-лекарь.


Накрыли в тесной комнатке стол. Был он, скажу так, бедноват: заваренный тра-вами чай, хлеб, жиденькая похлёбка со щавелем, картошкой и пшеном, приправленная горстью нарезанного зелёного лукового пера. Пока мы пили и ели, бабушка Наталья всё листала мою книгу, время от времени радостно комментируя:


- Эта у нас растёт, эту я знаю, но у нас её нет. А это что за чудная травка, не слышала о такой… Эту у нас по-другому кличут. Чего картинок цветных мало?! Краски пожалели. По чёрному не разберу что-то…


После чая сижу на брёвнышке во дворе. Впереди передо мной гора, закрываю-щая полнеба. И с боков, и позади тоже горы, горы от края и до края, речка студёная внизу шумит. Дом у тётушек травниц на несколько хозяев, во двор выходят несколько дверей. И, похоже, хозяйства у женщин нет, или оно совсем небольшое, сарайчик кро-хотный


Бабушка Наталья подходит ко мне, с верёвочкой в руках. Ох, не поворачивается у меня язык называть её «бабушкой», такие молодые и озорные у неё глаза да физиче-ское увечье скрывают истинный возраст. Вот вторую, здоровую, все тётей окликают, а они, кажется, ровесницы. Буду и я Наталью тётушкой звать, решаю про себя.


- Давай, милая, голову твою посмотрим, а потом травки подберём.


Как и бабушка Арина, в селе Эликманар, у которой мы были весной, тётушка Наталья обвязывает мне голову, делает на верёвочке метки, складывает ещё и ещё раз верёвочку, вяжет узелки и говорит мне вполне профессиональным языком:


- Была у тебя травма мозга. Удар пришёлся по голове справа, пострадала левая часть. Как у тебя со зрением?


- Плохо. У меня с рождения астигматизм, неправильное врождённое построение глаза, так врачи говорили. Видела всё с хроматическими аберрациями, такой цветной ореол у всех предметов, у всего. Когда пошла в школу, в первый класс, на уроках рисо-вания всё с ореолом рисовала, но мне объяснили, что этого делать не надо. И, вправду, все рисовали силуэты, и я научилась. После травмы у меня цветное зрение пропало на некоторое время. Один глаз видел всё в жёлтом цвете, а второй – в сером. Потом поти-хоньку стали проявляться цветные кусочки, как в калейдоскопе. Есть такая детская иг-рушка, в ней разноцветные стёклышки меж зеркал крутятся. Вот и у меня среди серого и жёлтого стали проявляться цветные кусочки, а потом я снова всё в цвете стала ви-деть. А ореол у предметов и вокруг людей теперь только время от времени проявляет-ся. Когда я сижу одна, где-нибудь в тишине и покое, на природе особенно.


- Душа у тебя отшиблась, а потом вернулась, - убеждённо говорит тётушка Ната-лья.


И вдруг начинает легонько постукивать мне под основание черепа, одновременно толкая мою голову меж своих ладоней, как мячик. Я забеспокоилась:


- Не надо, голова у меня на тряску всегда болью реагирует. Тошнота начинается. Дорогу теперь плохо переношу.


- Надо так. Но мы сейчас сильно её трясти не будем, посмотрим только. Вече-ром потрясём, как следует. Помогает при сотрясении хорошо. Меня один добрый чело-век научил. Он китайский монгол, и по-ихнему так сотрясения лечат.


- Так он китаец или монгол? – спрашивает Володя.


- К нашим алтайцам приходил. У нас старики есть, которые раньше далеко коче-вали. Очень далеко, просто туда не попадёшь, знать дорогу надо. Из Китая к нам не-сколько семей ещё до революции подкочёвывали, знают друг друга и разговор понима-ют. Но про него слух шёл, что из дальнего Китая он, с гор высоких. По ихнему, он – врач, они там по - особому много лет учатся, то ли в пустыни, то ли в пещерах каких-то. Травы хорошо знал, я ему наши тоже показывала. Вот он в благодарность меня научил.


- Чудно с ним. Языка нашего не знает, а в голове будто разговор, всё понима-ешь, хоть он и мяукает по-китайски только, а понимаешь по-русски. Наталья всему учит-ся, как профессор какой. Лошадь с кручи упала, хребет сломала и сдохла. Так Наталья раньше бригадира на место прибежала. Пока он акт составлял, чтобы кобылу по всем правилам списать, она ей голову отрезала, раскромсала, да мозги посмотрела, что в них как приключилось.


- Мне охота была посмотреть, мочи не было удержаться. Мозги, они как устрое-ны? Они ведь в черепушке в жидкости плавают. А между черепом и позвоночником есть дырочка, по которой эта жидкость из мозга в позвоночник течёт, и наоборот. Когда ударишься, позвонок чуть сдвигается и ход жидкости перекрывает. Потрясёшь, он на ме-сто встанет, и ходы соединяются, боль и уйдёт. Мозги не должны кости касаться, кру-гом должна быть вода.


Я ошеломлена, восхищаюсь про себя и огорчаюсь одновременно: вот кому непременно надо было учиться! Какой из неё врач-исследователь бы получился!


- Тебе, Таня, надо босиком ходить. Хоть понемногу каждый день, привыкай. Ре-зинки эти, - она тычет рукой в кеды на моих ногах, - тебя и от земли, и от неба отры-вают, нет силе природной ходу. У земли и у неба великая сила.


- Наталья наша, как услышит, что кто-то в других местах кого вылечил какой-нибудь травой или ещё как, тут же шоферов просит ей привезти и траву, и рецепт. Ей привозят, уважат, а она и рада-радёшенька. Ну, я пошла, нарядят меня сейчас на рабо-ту. Вы уж тут без меня обходитесь.


- Нам говорили, что в ваших краях головную боль кашкарой лечат . Вы знаете та-кую траву?


- Знаю. Только не трава это, а кусты. А кто ею лечит? Она сильно дурная, голову дурит. Я не знаю, как с нею управляться. Как лечат-то ею?


- Мы не знаем. Сами думали у Вас расспросить.


- Её редко используют. Когда у кого давление такое, что вот-вот удар хватит, то-гда дают испить кашкару. Но на раз дают, она почки сильно портит. Другие травы есть, так же лечат, но не вредят. А не сходить ли нам в горы? Втроём-то справимся с доро-гой. Одной-то мне тяжело. Мужчина котомку нам понесёт. Травы посмотрим, соберём что.


- Конечно, - радостно вскрикиваю я, здорово!


- Мы и сами хотели вокруг погулять.


Выходим втроём к дороге, пересекаем её и неспешно продвигаемся по лугу. Тра-вы на этом склоне долины невысокие. На лугу много камней, местами попадаются про-плешины со щебёнкой. Но сколько их! Разнообразие просто потрясает. Узнаю только ты-сячелистник, да редко встречающийся клевер. Больше на лугу злаковых, с узкими и длинными листочками и колосками. Разновидностей их много Наталья срывает одну за другой, показывает мне, даёт подержать и понюхать, рассмотреть. Называет растение по имени и, тут же, говорит о целебных свойствах каждой травки.


- Вот эта, с тёмной головкой – кровохлёбка, ею кровь останавливают, - наклоняется и опять, - цветочек аленький – гвоздика, тоже кровь останавливает, но у женщин, когда кровит сильно. Вот эта – бурак, - она показывает на пушистое, с мелкими золотистыми цветочками, растение, - от укуса бешеным зверем. Только он от бешенства помогает. По-нюхай, он мёдом пахнет. А это душмянка – при грудных болезнях. Ею ещё мужиков опаивают, когда сильно охочие до женского тела, а баба беременная, ей с ним нельзя быть. А вот эта, с розовыми цветочками и бордовым нутром, с шершавыми листочками – сифилисная картошка. Заразную болезнь её клубеньками лечат. А вот эта – женская, чтобы плод скинуть. У неё всегда пять стеблей на поверхности, метёлки синие издали видны. Во время войны бабы за ней ходили. Мужики на фронте, а жизнь своё требует. Как нагуляют, так её пьют. Но не всем помогает, а только тем, у кого матка слабая. А это синий колос – зубовник. Когда зубы болят, пожевать свежий надо, а зимой сухую настоять и полоскать зубы


Называет новые и новые травы. Я запоминаю, аж голова гудит. Идём в направ-лении Теректинского хребта. Посреди долины возвышаются на ровном месте две от-дельно стоящие куполообразные безлесные горки. Одна чуть повыше и больше другой, обе поросли буйной травой. Тётушка Наталья кивает на них:


- У алтайцев горки эти почитаются. В определённые дни они сюда праздновать что-то приходят. Но ходят мужчины на одну, мужскую, а женщины – на другую, жен-скую. На чужие не лезут, строго разделяют.


- Сбегаем, посмотрим, что у них там, капище какое-нибудь! – и Володя срывается с места.


- Стой! Зачем людей зря обижать?! Мы чужой обычай уважаем. Никто из русских туда не ходит, и алтайцы зазря туда не поднимаются. Зачем смуту сеять?


- Интересно посмотреть, что у них там есть. Я быстро. Никого вокруг нет, никто и не узнает.


- Говорю, зазря не лезь! Все всё видят и знают, глаз много. Обидятся на русских, а мы с ними мирно живём. Пойдём вот сюда, в распадок.


И опять она называет и называет травы. В распадке более влажно, появляется кустарник. Изловчившись, она углядывает среди прочих зелёных одну буровато-сизую ягоду, срывает и протягивает мне.


- Ешь! Жимолость это, вкусная ягода. На варенье берём её.


Я остерегаюсь.


- А это не волчья ягода? У нас она ядовитой считается.


- Жимолость это, а волчьей ягоды тут нет. Ешь, не опасайся. Ей ещё рано, к кон-цу месяца и в августе пойдёт. Эти случайно на солнце созрели. Ягода хороша от высоко-го давления, от малярии, от водянки.


Опускается на колени у камней, поддевает ножом что-то вроде кочанчика с мя-систыми листьями и суёт себе в рот. Причмокивает, явно наслаждаясь.


- Заячья капуста. Посмотрите вокруг, да поешьте. Листьями её раны заживляют, ожоги, бородавки сводят. Её и так есть можно, вкусная она.


- Да, в детстве мы её ели, - подтверждает Володя и набивает рот. Он с нами яв-но притомился. Сил у него много, и он носится кругами вокруг, как гончий пёс. Поднял-ся выше по склону и кричит во всё горло:


- Э-ге-гей!


- Он тебе кто?


- Замуж позвал.


- А чем в жизни занимается?


- Учёный. Математик, в академическом институте работает.


- Суетной он. Беспокойство у него в душе. В машине, бывает, тормоза ломаются, вот и у него душа ломаная, - задумчиво роняет тётушка Наталья. Опять ползём с ней вверх, чуть ли ни на коленях.


- С пятью лепесточками голубенькие цветочки – костоломка по-нашему, герань по-научному. При дизентерии хороша, распаренными листьями мозоли сводить можно, на сломанные кости, чтобы лучше срастались, прикладывают. А вот эта – володушка, желче-гонная, при головокружениях её пьют, от змеиных укусов спасает. Медвежья трава, да не эта, а вот, с крупными тройными листьями, с мелкими белыми цветочками в кисти. Она от рака желудка, от зоба. А эту не трогай руками! Запомни её хорошенько, у её цветков грязно-фиолетовый цвет всегда, неприятный. Ею скот травится, если случайно в сено попадёт. Борец это, страшно ядовитая трава, по науке будет аконит.


На каменистой незадернованной осыпи и на выступающих скалах растёт что-то с крупными кожистыми листьями, одновременно на одном растении тёмно-зелёными и краснеющими, у основания розеток засохшие, от буро-коричневых до чёрных. Видя мой к ним интерес, тётушка Наталья торжественно объявляет:


- Бадан. Зовут ещё монгольский или чагирский чай. Сильно хорош! От ста болез-ней. Он по горам до самых снегов всюду растёт на скалах. Зимой под снегом зелёным зимует, ничего ему не делается. Помогает при женских болезнях, кровотечениях, белях. Отвар корня и листьев пьют при головных и желудочных болях, сыпят порошок на язвы и раны. Отваришь две ложки корня на стакан воды и даёшь полоскать, когда от боль-ных зубов десну вздует. А старыми чёрными листьями чай завариваем. Зелёными нель-зя, отравишься. Таня, ты внизу на россыпи посмотри, должен быть там колючий кустар-ник. Барбарисов куст это. Ягоды у него кислые, их от малярии пьют и от давления с чаем, а кора с ветками даёт краску желтую, тряпки им красим. А кожи в коричневый цвет красим ольшаником. Пристала я что-то. Давай будем спускаться.


Ещё бы не пристать! Она идёт, уткнувшись буквально носом в землю, спина с горбом её прижимает. Я тоже устала, хотя здорова и молода. Только вот солнце печёт немилосердно. Я в майке и бриджах, руки и ноги на солнце у меня прихватило. На го-лове платок, от солнца он не спасает, а под ним душно, волосы взмокли, шея вспотела. На руках и ногах полно порезов, зелёных и коричневых пятен от трав. Цветочная пыльца каким-то образом за шиворот насыпалась. В травах полно насекомых, воздух аж звенит от их голосов. Самая сейчас жара. Обгорю сегодня, придётся сметану просить, чтобы от ожогов намазаться. С утра-то прохладно было, я и не подумала, что так печь будет. У тётки Натальи на ногах мужские носки и детские мальчуковые полуботинки на шнурках, широкая чёрная сатиновая юбка и чёрная, в мелкий белый горошек, ситцевая кофта с длинными рукавами. Вот ей сейчас жарко!


Спускаемся вниз, но, вместо того, чтобы идти напрямую к селу, Наталья сворачи-вает ещё в какой-то распадок. Долго поднимаемся по нему, пока не утыкаемся в зарос-ли лопухов. Конечно же, тётушка опять называла мне травки, но я, несмотря на свою хорошую память, уже перестала воспринимать. У лопухов она всплеснула руками:


- Перерос! Ревень перерос!


Отломила черешок, очистила его от верхней зелёной жёсткой шкурки, разломила пополам, протянув мне кусок:


- Ешь! Он вкусный, - и засунула себе в рот остаток.


Володя, не дожидаясь, когда его угостят, сам выломал несколько стеблей, почи-стил и тоже захрумкал. Скривился, отбросил один, чуть пожевал и отбросил второй, третий стебли. И вдруг ломанулся в самую чащу


- Почто ломаете и бросаете зря? – сердится Наталья.


- Да жёсткие, сейчас молодые поищу, здесь его полно, можно выбрать.


В воздух взлетают большие листья, мелькают розовые черешки и разлетаются во все стороны.


- Не пакостничай! Не для тебя одного наросло! Таня, собери, что он надёргал, заквасим в зиму. Зима долгая, всё подберёт. Возьмём немножко на варенье и пироги.


Снимаю с головы платок, делаю себе панаму из листьев и лезу в заросли. Нагружённые вязанками черешков, перевязанных верёвочками из карманов Натальи, вы-ползаем на луг. Забираю у неё чёрную дерматиновую сумку, в которой лежат травы. Она здорово оттягивает руки, а сменить нельзя, в другой руке у меня ревень, и на спине котомка с верёвками вместо ремней. Володя далеко впереди, нас не дожидается, скорыми шагами удаляется к селу. Жаль, помощь его нужна. Я бы тоже быстрей шла по этому солнцепёку, но травница идёт, еле переставляя ноги и тяжело опираясь на посох. Часто останавливается, передыхая.


Как хорошо вокруг! Какое буйное разнотравье, какой простор! И тётушка Наталья выражает свои чувства схожим образом:


- Как хорошо вокруг! Просторно. День погожий сегодня. Ты, Таня, купи сегодня конфеток в магазине. Есть у меня одна задумка, сведу тебя завтра на белки. Вроде рас-ходилась я. Одна бы не пошла, а с вами схожу. Корня золотого накопаем. Конфеток-то в гостинец надо. И, хорошо бы, макарон килограмма два, в магазине есть, завезли на-медни. На белках заночуем в юрташке, будет хозяевам подарок. А вот, смотри, трава пуповник, на грыжу её кладут. А это…


В селе нас поджидает на брёвнышке Володя, Он уже успел выкупаться в речке, и теперь гонит купаться меня.


- Не ходи, Таня! Ты теперь разгорячённая, вода у нас коварная, холодная. Охо-лонь немного. В таз воды плесни, да умойся и ноги помой. О-хо-хо, я тоже так сделаю.


- С тобой, как с мимозой!


- Не понуждай, женщина она! И с головой её опасно из жары в холод перехо-дить.


Бросаюсь налить воды для неё, ей нужнее, у неё сил меньше, чем у меня. Уса-живаю её на табуретку, держу перед ней таз с водой, пока она умывается, потом опус-каю его на землю. Снимаю с неё обувь и носки, обмываю ноги. Видно, как сильно она устала. Провожаю её в дом. Дверь распахнута настежь, в проёме висит марлевый полог от мух, чтобы не залетали с улицы вовнутрь.


Деньги все у Володи. Прошу его сделать покупки по заказу тётушки Натальи. Он громко удивляется:


- Ты чего это шиковать надумала?! Без конфет можно обойтись, у нас рафинад есть!


Объясняю, что завтра идём на белки, конфеты в гостинец, а не для меня. Он уходит, наказав:


- Обедом в этом доме будут кормить?! Я аппетит нагулял. Ты займись, да по-шустрее крутись!


Наскоро умываюсь, оставляя ноги на потом. Тут же соображаю, что как только разуюсь, на чистый пол посыпятся с ног травинки и труха. Обмыла и ноги. Кожа у меня горит.


- Тётушка Наташа, можно найти с полстакана простокваши или сметаны? Обгорела я на солнце, как бы кожа не облезла.


- Иди сюда, ко мне поближе становись.


Она лежит. Подхожу к ней. Поднимает руку, проводит по моим ногам и что-то шепчет.


- Наклонись!


Проводит над моим лицом и плечами рукой и опять шепчет, не разобрать.


- Всё хорошо будет, не беспокойся. Обгорать не будешь. На обед суп щавелевый доедим. Можно кашу сварить. Сходи к соседке, через дверь, возьми у неё молоко, ска-жи, что для меня. Заодно и поужинаем. Скоро солнце сядет, буду тебя лечить. Да и ревень почистим и порежем.


Приношу от соседки полулитровую банку молока, ставлю на стол. На керосинке греется чай. Беру дощечку, таз, начинаю чистить и резать на кусочки толстые ревневые черешки, как мне показала Наташа. Скоро и она ко мне присоединяется, отдыхала не-долго. Володя приносит в газетном кульке макароны и в кулёчке ириски «Забава».


- Взял полкило.


- Мало, надо бы побольше, там, говорят, детей много.


- Детям вредно есть сладости! Баловство одно. Это ты в городе шикуешь. Обед готов? О, молоко! Я его, пожалуй, выпью перед обедом, - и, не дожидаясь ответа, в один присест заглатывает молоко.


- С чего ты взял, что я шикую в городе?!


У меня от обиды слёзы подступают к горлу, и я не сразу соображаю, что он выдул молоко. Ужасно стыдно перед тётей Наташей за его бесцеремонность. Даже не спросил, можно ли. А он отдувается блаженно:


- Вкусное на Алтае молоко! Я бы ещё выпил! Ты шоколад любишь, я знаю. Ты на нём выросла, ты говорила. Конечно, шикуешь.


- Володя, на молоке кашу собирались варить!


- Вот те на! Придётся на воде варить, я молоко уже выпил. Предупреждать надо было. Бабка Наталья, молоко ещё есть? Где ж его пить, как не в деревне, - простодушно оправдывается он.


- Корову не держу, не могу управиться, сено косить нужно, а какой из меня ко-сец? Для забелки у людей беру. Соседка даёт, мне много и не надо.


- Это которая? Пойду, поухаживаю, может, обломится ещё.


- Торопыга! Он всегда такой?


- Да. Он всё быстро и с удовольствием делает, этого у него не отнять. Торопливо достаю и открываю банку тушёнки.


- Мы пшёнку сварим и зальём тушёнкой с луком. Сейчас из чайника отолью, что-бы побыстрей сварить. А чайник долью.


- Ишь, как твой обхаживает!


Слышно, как смеётся Володя, нахваливая соседкино молоко. Приносит полную литровую банку.


- Ну вот, добытчик с молоком, а обеда нет! Я проголодался, как волк, - и опять смеётся. – Отопью ещё немного, чтобы обеда дождаться.


Только дорезали ревень, как появилась вторая тётушка. Увидела ревень и рас-цвела в улыбке.


- Пирогов настряпаю! Сейчас тесто заведу.


За стол садимся, когда солнце ушло за хребет. Много пьём чаю. Меня Наташа останавливает:


- Ты обожди пока, воды много не пей. Вот голову потрясу, тогда уж напьёшься.


Меня усаживает на низенькую скамеечку во дворе и, скептически оглядев, гово-рит:


- Не годится. Колени под грудь поднялись, а нужно, чтобы прямо. А на табуретке – мне неудобно. Давай-ка фуфайку подложим, будет в самый раз.


Опять постукивает меня по голове кругом, по окружности, от основания черепа, над одним ухом, по лбу, над вторым ухом, и так – несколько раз. Потом тихонько тол-кает голову туда-сюда. Движения её всё убыстряются. Голова моя не болтается, а часто подрагивает, скорее, даже, вибрирует. Ощущение такое, будто её зажали между двух дрожащих тёплых стен – бабушкиных ладоней. Процедура продолжается минут пятна-дцать. Ровное тепло идёт по позвоночнику и разливается по всему телу. В глазах – сине-фиолетовое облако, ничего другого я не вижу, хотя и пытаюсь держать открытыми гла-за.


- Выпей!


Подношу к губам кружку с травяным отваром. Пью с жадностью, вкус приятный. Не могу угадать, какая трава заварена.


- Что за трава?


- Здесь много трав, двадцать. Одну пить нельзя. Одна возбуждает, другая успо-каивает, третья кровь чистит, четвёртая желчь гонит, пятая – мочу, шестая сердце под-держивает, и другие своё дело делают. Одну траву только на припарку использовать можно. А китайский-то монгол и вовсе по двести трав использует за раз. Вот ещё из одной кружки выпей.


Пью второй отвар. Этот чуть сладковат и дурманит мне голову.


- Прогуляемся по берегу на сон грядущий? – доносится откуда-то издалека Воло-дин голос.


- Она уже спит. Это глаза у неё открыты, а она спит. Уложить её надо. Отведи её осторожно. Она спит, но пойдёт сама. Следы удара убираю, чтобы падучая её никогда не била. Сильный удар был, раз спит. Таня, вставай, иди в избу и ложись. Я тебе плечи и ноги обмыла, иди.


- Вот те раз! А она очнётся?


Больше ничего не помню.


17 июля. Ело – перевал Томичин.


Утром просыпаюсь свежая и полная сил. С испугом смотрю на свои руки – на них шоколадный загар, которого у меня никогда не было. Я белокожая, на солнце быстро обгораю, но не загораю. К концу лета у меня становится тёмно-розовой кожа, и всё, ни-каких следов прошедшего пляжного сезона.


- Это я тебя вчера намазала, чтобы кожа не облупилась. Очень ты беленькая и нежная. Сейчас смоешь. Надень сегодня рубашку с длинными рукавами. Ничего тебе на солнце не будет, заговорила тебя. Так, на всякий случай, солнце у нас сильное. Мы вы-соко поднимемся, там оно ещё сильней. Иди, умойся, да садись, буду тебе голову ле-чить. Как раз солнце всходит.


На траве сильная роса. Это хорошо, отмечаю, будет хорошая погода. Пейзаж не просто замечательный, а изумительный. Над Урсулом лежит лентой туман. Верхушка го-ры осветилась солнцем, но долина ещё в тени. В складках гор лежат густые тени. Воз-дух свеж и лёгок. Кажется, будто лёгкие горы в воздухе висят и нарисованы размывами туши, как на китайских картинах.


Усаживаюсь, как вчера. Тётушка Наталья ощупывает и опять обмеряет мне голову верёвочкой. Снова постукивание и мелкая тряска. Догадываюсь, что губы целительницы шепчут какой-то заговор, еле слышно доносится: «Пресвятая Дева Мария…». Она трижды брызгает на меня отваром, даёт выпить несколько глотков из одной кружки, потом ве-лит выпить весь отвар из другой. Поднимает, поворачивает меня несколько раз кругом, останавливая лицом к солнцу. Напоследок мочу голову, лицо, шею и грудь отваром из первой кружки и остаток выплёскиваю на угол дома.


- Тетя Наталья, чем Вы меня сейчас поили? Вкус не такой, как вчера.


- А тебе незачем знать. Вот будешь травы учить, тогда скажу. У тебя, девка, спо-собности к обучению есть, смотри, не продешеви жизнь, хоть ты и выучилась на ди-плом, железо твоё с электричеством неживое, тебе на земле надо быть. Я книжку твою полистала, ведь, почти все травки знаю, - чуть хвастливо говорит она, - больше знаю, чем в книжке описано. Некоторые у нас здесь не растут, но я о них наслышана, а другие у нас есть, а в книжке их нет. Книжка хорошая, - одобряет она.


На пороге появляется Володя и потягивается:


- Сладко спал! Что спозаранку расшумелись?


- Тебе надо научиться голову править Татьяне. Уедете, в городе некому будет это делать.


- Научите!


- Я тоже хочу научиться это делать, тётя Наташа!


- Я ему сейчас потрясу, а потом ты ему потрясёшь, а он – тебе. И сравните, как кто делает. Научитесь, только я Володю сейчас посмотрю. А ты, Володя, тоже головой ударялся. На тебе след двух ушибов.


- Наверное, с дерева слетал. Я, вообще-то, старый таёжник.


- Родился в тайге? Нет, ты городской.


- Работать приходилось в экспедициях на Тунгуске. Слыхали про Тунгусский ме-теорит? Вот там, считай, каждое лето работаю. И Татьяна со мной прошлое лето там работала.


И он начинает рассказывать о Тунгуске. Тётушка Наталья его изредка прерывает:


- Вот так будешь Танину голову держать, как я держу твою. И по кругу пойдёшь, на полусолнце в одну, а потом и в другую стороны. Таня, потряси теперь ему сама, а ты говори, что не так, пусть она поправляется, где ошибётся.


- Да, вроде, одинаково у вас получается.


- А теперь меняйтесь!


Володя трясёт голову совсем не так, как тётя Наташа. Он её качает, и вместо вибраций у него получаются лёгкие тумаки.


- Ну, хватит на сегодня. Нам в дорогу, как бы ни навредить учёбой этой. Давайте завтракать, да собираться. Поди, росу пообсушило уже.


Пьём чай с пирогами из ревеня. Вкусно, но я боюсь теста, поэтому не увлекаюсь. И я положила бы больше сахара в начинку. Пирожки жарили в подсолнечном масле в сковородке на керосинке. Укладываем рюкзаки. Я засовываю в свой фуфайку тетки Ната-льи. Она собирает котомку. Это мешок, к которому за углы привязаны верёвки. Ей его нести неудобно из-за своего увечья, мешок повисает у неё на шее, а угол она затыкает за пояс юбки. Проходим по селу по течению реки, переходим по мосту на другую сто-рону реки. Вверх по широкому логу ведёт чуть приметная колея, но идём мы по ней недолго. Наталья останавливается и всматривается в гребень горы.


- Нам вон на то седло надо, на гору. За хребтом есть дорога. От села-то до неё кругаля давать, а мы напрямую полезем. Где-то тропа есть, надо поискать, она на седло и выводит.


Сворачиваем с колеи, которая никуда не ведёт, по этой луговой дороге вывозят из лога сено, и вступаем в травы. Луг здесь вовсе не такой, как на той стороне долины. Здесь гора крута, поросла лесом, и луг тянется под самую опушку по довольно крутому склону. Влаги здесь больше, сторона теневая. Солнце не так палит, травы высокие, чуть ли не в рост человека. И опять тётушка Наталья учит меня:


- Вот борец. Я его вчера тебе показывала. Вот эта, рядом с ним, высокая с сини-ми кистями, живокость. По названию видно, что кости при переломах заживляет хорошо. А вот эта – чемерица. Ядовитая она. Её отваром блох и вшей выводят. Вот эта, в сыром месте, медвежья пучка, её корни при плохом животе и желудке употребляют.


Хотя солнце и поднялось, здесь тень от горы, роса обильная. У нас мгновенно вымокли ноги. У Наташи вымокли юбка и кофта. Рост у неё маленький, да и согнута спина под прямым углом к земле. Мне её жаль, такой золотой человек, а столько му-чений переносит. Останавливаемся. Она отжимает подол и подтыкает его за пояс. Ды-шим тяжело, в траве очень душно от влаги, ароматов и пыльцы. А Володя лезет по лу-гу, как лось, и всё ему нипочём. Время от времени оглядываюсь назад. Всё больше и больше открываются с высоты горные дали. Красота кругом неописуемая и невыразимая словами.


Добрались, наконец, до деревьев. Володя побегал по сторонам, тропы не угля-дел, где-то мы её прозевали. Старушка сокрушается, что не помнит пути, давно не хо-дила на альпийские луга, к снегам. Полезли опять напрямую. Это очень непросто. Много по склону скальных выходов, выположенных мест почти нет, всю дорогу крутяк. Пыхтим, как паровозы. В иных местах на четвереньках карабкалась, хватаясь за кусты, корни, камни, чтобы удержаться на склоне. Вижу, что котомка у травницы цепляется за каждый куст и камень. Окликаю её:


- Давайте мне Вашу котомку, я её к рюкзаку своему подвяжу.


Она сопротивляется:


- Тебе и так тяжело, а она у меня лёгкая, мешает только. Да я уж привыкла об-ходиться.


Володя наши переговоры услышал, спустился к нам и отобрал у неё котомку. А она, неугомонная, как отдышалась, так опять мне про травы:


-Это, Таня, брусничник. Ты его, поди, знаешь., - слышны её вдох – выдох, вдох – выдох, - вода с ягод, которой их заливают, слабительная, очень хороша от запоров. Ли-стья в чае бодрят, чай мочегонный, а сама ягода понос закрепляет. Вот такие разные у всех частей свойства.


К полудню выбираемся, наконец, наверх. Деревьев здесь почти нет, каменистые площадки затянуты мхом, среди которого выделяются чёрные и зелёные ягоды на коро-теньких ползучих кустиках.


- Водяника, - шепчет, переводя дух, Наталья.


- Шикша, - одновременно с ней кричит Володя. – Надо же, перезимовала и не подсохла, - он отправляет в рот горсть ягод, - тьфу, безвкусная. А новая ещё не созрела.


- Она, а по-нашему – водяника. Хорошее средство от сибирской язвы, от головных болей при параличе


- Надо же, не знал, что она целебная. Её со сгущённым молоком ел, вкуснятина.


Отсюда, сверху, хорошо просматривается распадок с ручьём. Распадок расширяет-ся вверху и переходит в луговину. Начинаем спускаться.


- Стойте! – вдруг кричит тётушка Наталья.


Она опускается на колени, отбросив клюку. Достаёт из кармана, привязанный за рукоятку к верёвочке, кривой, полумесяцем, в кожаных ножнах, нож, и всаживает его в землю. Несколько круговых движений вокруг какой-то травки с невзрачными жёлто-зелёными цветами, и в руках её оказывается корешок. Она лихорадочно его чистит от земли и сора, отхватывает на весу кусочек и жуёт.


- Как я мечтала до него добраться! Пожую сейчас, и силы прибудет. Золотой ко-рень!


Мы с интересом смотрим ей в руки. Поднимаю, отброшенную ею, зелень. Ли-сточки кажутся мне знакомыми, но знаю, что не видела никогда, как растёт золотой ко-рень, родиола розовая. У него очень специфический, незабываемый аромат. Наталья от-резает нам по кусочку, приговаривая:


- За один раз можно съедать не больше, - она отмеривает по своей руке первую фалангу указательного пальца, - вот этого. Уж как он силы восстанавливает! – она смеёт-ся. – Сейчас побегу, как молодая коза.


Не знаю, корень ли помог, или передохнули, но дальше я иду бодрая и весёлая. Идём довольно долго и неожиданно, поднявшись на очередной взгорок, видим юрту на краю лога. Тропа по распадку хорошо натоптана, или, лучше сказать, наезжена конями.


- Вьючная, - поясняет тётушка Наталья, кивая на тропу.


От юрты несутся, заливаясь лаем, две беспородные собаки. Множество детей всех возрастов, мал-мала меньше, сбиваются в кучку. Кто-то ныряет внутрь, и вскоре на пороге появляется алтайка в плюшевом чёрном жакете. Она отзывает собак, что-то гово-рит мальцу, тот ловко забирается на коня и куда-то скачет. Приветливо нам машет, что-бы подходили и не боялись, а Наталье говорит:


- Бабка Наталья гостей ведёт, хорошо. Моя рад будет, давно гость не ходил. Ме-сяц назад муку привезли, лапша и сахар. Больше гость не ходил, нет. Здоровье как, бабка Наталья? Свои ноги ходят, вижу. Новости какие? Будем чай пить, мясо есть, рас-сказывать будешь. Начальство городское привела?


- Это гости мои, травами интересуются. Женщину лечу, а он её сопровождает. Вот, привела показать травы на белках, пособираем что и корня накопаем. В урочище вашем можно?


- Бери! Полно корня. Я ближе к осени копать буду. Орех есть. Тебе наберу. Когда спустимся, приходи.


Я в изумлении смотрю на детей и пытаюсь их сосчитать. У меня получается пол-тора десятка. Володя своего восхищения не скрывает:


- Все Ваши?!


- Мои.


- Ну, Вы героиня!


- Три раза. Три медаль дали, руку жали, грамота бумажка есть к восьмое марта. Лучше бы премия была! – она смеётся.


Ребятишки, как по заказу, выстраиваются в линейку. На старших надеты синие тренировочные хлопчатобумажные штаны, а у младших штанов нет, сверкают голыми попками. На ногах у всех кирзовые сапоги, даже у самого маленького. И на всех стёган-ные ватные фуфайки, на голое тело надеты. Я понимаю, что уж совсем неприлично рас-сматриваю детей. Поясняю, покривив душой:


- Какие маленькие фуфаечки, никогда таких в продаже не видела!


- И не увидишь! – смеётся алтайка. – Шьёт у нас одна в деревне.


Тётушка Наталья поясняет :


- Что надо людям, не продают. Женщина одна их шьёт. Председатель сквозь пальцы смотрит, понимает, что народу надо. Когда скотникам шьёт, трудодни ей ставит, а уж бабам и детишкам так шьёт. Материю только достать надо, материи нет. Но ей шофера привозят.


Алтайка, соглашаясь, кивает головой:


- Так, так.


- Наши хорошо живут. Считай, у каждой женщины есть плюшевая жакетка и шта-пельное платье. А работу в чём робить? Мужчинам иногда готовые фабричные ватники завезут, а ребятишек одеть не во что.


- Хорошо шьёт, - опять кивает головой алтайка. – Заходите, отдохните с дороги.


Заходим в алтайскую юрту. Она деревянная, в основании многоугольной площа-ди, вверху сходит на конус, с дверью, но окон нет. Их заменяет отверстие в крыше для выхода дыма от костра, разводимого на полу. По периметру у стен уложены жерди настилом на чурки, из жердей же. Кроме этих импровизированных низких нар, засте-лённых шкурами, из обстановки только сундуки и посуда. Алтайка подаёт нам своеоб-разный по вкусу чай в пиалах. В первый момент, когда я увидела в заварке плавающий жир, меня чуть не вырвало. Но я удержалась. Усмирила желудок и глотнула. Оказалось, довольно вкусный, немного солоноватый, припахивающий жжёным ячменём, напиток. Это необычный чай. Приготавливается он на густой заварке с толканом – толчёным и обжаренным ячменём, жиром и топлёным молоком, немного подсаливается. Необычно и очень сытно.


Пока мы пьём чай, хозяйка, опустившись на колени и присев на пятки, ловко замешивает и раскатывает на доске тесто, режет его на квадраты, которые, в свою оче-редь, разрезает по диагонали на неровные треугольнички. Что-то говорит ребёнку, тот выбегает из юрты и довольно скоро возвращается с пучком маленьких луковичек с ко-ротким зелёным пером. Лук грязный, и мать что-то сердито выговаривает ребёнку. Тот опять выбегает и заносит пучок, с которого капает на пол вода. Лук не стал чище, но теперь его кладут на доску и подвигают к нам, троим, на только что расстеленную пе-ред нами, на земле, клеёнку.


Подъехал на коне к юрте хозяин, худощавый невысокий алтаец. Радостно привет-ствует Наталью, а нас спрашивает:


- Из газеты? Из района?


Наталья его успокаивает:


- Свои, свои. Гости мои, из Новосибирска. Учёные, травами интересуются.


Он простодушно расплывается в улыбке и что-то говорит по-алтайски старшим детям. Те срываются с места и затаскивают в юрту барана, уже освежёванного, но ещё тёплого. Девочки с хозяйкой споро пилят его на куски и бросают мясо в котёл, стоящий на тагане посреди жарких углей. Скворчит жир, в воздухе расплывается запах мяса. Хо-зяин теперь преисполнен достоинства. Ждал беды, должно быть, а мы оказались не страшными гостями из начальства, а обыкновенными людьми. Прикрикнул на жену. Та достала чистые пиалы и поварёшкой налила в них кислого молока с резким запахом ал-коголя. Хозяин протянул первую пиалу Володе, вторую Наталье, третью мне, четвёртую взял сам:


- Гулять будем. Гость – хорошо, много гостей – совсем хорошо. Новости принесли, хорошо. Пейте айран.


Тихо говорю тётке Наталье:


- Мне с молока плохо будет, кишечник расстроится, я его не переношу. Как мне хозяина не обидеть?


- Это их молочная водка. С неё ничего не будет. – И объясняет алтайцу, - Женщи-на городская, молока не видит, что такое айран не знает. Боится, что от молока живот разболится.


- Ты полечишь! – он смеётся. – Хороший айран, лучше самогонки, нет, не бойся.


Я уже выдула чай с жиром из большой пиалы. Теперь в такой же, трёхсотграм-мовой, подали кислое забродившее молоко. Хотя бы чашку поменьше дали, эту я не осилю.


- Пригуби, не обижай хозяев, - говорит мне Наталья.


Володя выпил свою чашу до дна, довольно крякнул. Делаю несколько глотков и я. Почти сразу наступило лёгкое опьянение. Тётка Наталья тянется к своей котомке и мне говорит:


- Доставай гостинец! Отдать пора.


Я и так удивлялась уже, кому несём конфеты и макароны. Достала из рюкзака кульки и передала ей. Она тоже достала из котомки и передала торжественно хозяину пачку трубочного табака и две пачки индийского чая. Вот молодец, мне стыдно, что я недогадливая такая. Хозяин принял табак, поцокал языком, выразив своё восхищение. Чай подал жене. Здоровый кулёк с макаронами тоже пошёл ей в руки, она рассиялась улыбкой. Когда открыл кулёчек с ирисками, что-то сказал детям, и они оживлённо заёр-зали, засверкали глазёнками. Конфеты были переданы матери, и она, улыбаясь, раздала детям по одной. Малыши быстро развернули бумажки, тут же сунули конфеты в рты и протянули ручонки, но она, закрыв кулёчек, убрала его в сундук.


Неспешно идёт беседа о деревенских новостях, пока готовится мясо. Называются имена людей, которых мы не знаем. Отключаю внимание от разговора и с любопыт-ством разглядываю юрту, детишек, работу хозяйки, ухаживающей за костром. Дети мол-чаливы, лишь изредка разговаривают шёпотом меж собой и посмеиваются. Это, очевид-но, в мой адрес, когда я откусила лучок, и у меня слёзы полились из глаз, такой он оказался едкий и жгучий. Изредка хозяин спохватывался и пытался подлить айран в наши с тётушкой Натальей пиалы, а мы отказывались, прикрывая их руками. Приходи-лось ему угощать одного Володю, и тот здорово опьянел, что выразилось в громкой речи и критике правительства. Похоже, все мужчины любят потолковать о политике. Во-лодю и без опьянения всегда на эти опасные темы заносит, и я опасаюсь, что он невзначай обидит хозяина. Но тот доволен, что серьёзно беседует о жизни, видно, как он радуется нежданному отдыху, возможности «почесать язык», покрасоваться своим благополучием.


- На верх – одни дураки! Постановили, что только одну корову с телёнком иметь должен. Я – хозяин! Как с одной коровой пятнадцать детей прокормить?! Моя полно-мочный две разрешил иметь, детишек много. Две мало! С весны муку и лапшу, соль один раз привезли, а я пять месяцев с семьёй кочевать! Чем кормить? – и смеётся, - Моя не дурак, умный. Я больше держать, своих в колхозном гурте прятал. Пожалуйста, при-езжай, считай, если охота! Охота у них нет, моя хорошо живёт, семья не голодный. Начальство уважать, любить моя не может. Станут считать – откочую в Китай.


- В Монголию? – уточняет Володя.


- Зачем Монголия? Там как у нас, считают. Китай не считать, могу скот держать, сколько надо.


Алтайка что-то гневно ему говорит, и тётка Наташа вмешивается.


- Не говори глупостей! Везде хорошо, где нас нет. У тебя в деревне дом, дети в школу ходят. Заболеет кто из твоих, в больницу отвезут. Крыша над головой есть у се-мьи, чего ещё тебе надо?


- Так, так, - кивает ей жена.


- Скотина надо много. Ходи, куда хочу. Хозяин, когда скотина много и своя. Сколько надо, сам решаю.


Мясо из котла выложено на большое блюдо. Жирный бульон с кусочками теста разлили в лёгкие алюминиевые миски. Мясо едим вчетвером, дети и жена сидят.


- У тебя скотина без присмотра? – спрашивает тётка Наташа захмелевшего хозяина.


Алтаец что-то говорит жене. Та ставит миски с бульоном перед двумя старшими детьми. Остальные оживляются, но отец прикрикивает, и детвора замолкает. Руки стар-ших тянутся к мясу на блюде. Если мы с Володей берём мясо ложкой, то остальные вполне обходятся пальцами. Жир стекает у мальчонки по руке за запястье, под рукав. Он подносит испачканную руку к губам и, высунув язык, ловко собирает им жир от локтя к ладони. Чувствуется, что это привычная процедура, проделывается она самозаб-венно и совершенно автоматически.


Двое старших быстро поели и ушли из юрты. Слышно было, как сели на коней и куда-то поскакали. Мы с тётушкой Натальей наелись. Мне хватило одного кусочка вкус-нейшего мяса, таявшего во рту. Выудила из миски треугольничек теста, пыталась отхлеб-нуть огненного жирного бульона, но поняла, что не осилю. Володя с хозяином налегали на мясо. В какой-то момент была подана незаметная команда, и детвора навалилась на мясо, припивая его бульоном из мисок через край. Даже самый маленький держал в руке кость и, обжигаясь и перекладывая её из ручонки в ручонку, но не выпускал из рук, дёснами отдирал от неё мясо. Хозяйка подкладывала на блюдо новые куски и наливала бульон в миски. Наевшись, ребятишки один за другим покидали юрту. Оста-лись с взрослыми старшие девочки и малыши до четырёх лет.


Сидеть на жердях, подогнув под себя ноги, очень неудобно. Приноравливалась сесть боком, вытягивала ноги, но получалось при этом, что вытягиваю их к столу, что мне казалось неприличным. Тёте Наташе хозяйка давно кинула подушку, и та прикорну-ла, разомлев в тепле и сытости. Хозяин и Володя лежали возле блюда с мясом на бо-ках, оперев головы каждый на одну руку, согнутую в локте, а во второй держа по ко-сти. Живописная, дикая картина кочевничьего довольства. Меня замутило, закрутило в животе, и я, достав для приличия из рюкзака тетрадку дневника, заспешила на воздух.


Оглянувшись, уборной возле юрты не увидела. Оставила тетрадь на бревне и по-шла вниз по тропе к деревьям. Детвора потянулась за мной. Их любопытство было ни к чему, я помахала им рукой и попросила за мной не ходить. Не тут-то было! Они и не думали отставать. Пришлось отходить далеко и всё-таки сесть под куст на их глазах, под смешки и шушуканье. Меня разглядывали в упор. Я поздно сообразила, что в кар-манах нет ни клочка газеты, заволновалась, беспомощно оглядываясь. Девочка аккуратно надёргала пучок травы и деликатно мне протянула, и я воспользовалась травой, как первобытный человек.


Позже сидела на брёвнышке у юрты и записывала свои впечатления в дневник. У моих ног, сторожа мои движения, лежали собаки. Чуть в стороне паслись кони. Ребя-тишки раскачивались на верёвочных качелях, устроенных между двух кедровых стволов, и раздавали друг другу тумаки за право качаться первыми. Младшие трогали меня за волосы, похоже, их сильно интересовали мои кудри блондинки. Не вытерпел и мальчик постарше, подошёл и с серьёзным видом дунул мне в волосы. Все замерли перед ли-цом его неслыханной смелости, я улыбнулась, волосы взметнулись и коснулись его руки. Он пошевелил их, и что-то в изумлении сказал. Я не поняла и развела руки в стороны. Дети о чём-то посовещались и убежали в тайгу, но вскоре возвратились, один торже-ственно держал в руках птичье пёрышко, которое и протянул мне. Подёргали меня за волосы и показали на пёрышко. Я поняла, что мальчик сравнил мои волосы с лёгким пёрышком, и погладила его по голове. Он замер, румянец проступил через тёмную ко-жу, дети засмеялись, а он побежал в лес, только теперь смутившись.


Под закат вылезли из юрты Володя и хозяин. Оба нетвёрдо стояли на ногах и всё о чём-то говорили. Не стесняясь меня, хозяин облегчился у ближайшего ствола. Во-лодя, оглянувшись на меня и вокруг, всё-таки зашёл за ствол и сделал то же самое, по-вернувшись спиной к детворе и юрте. Алтаец запрыгнул на коня, жена вынесла ему плащ на меху, и он ускакал. Жена с удовлетворением смотрела ему вслед, а потом, по-вернувшись ко мне и, вышедшей из юрты, Наталье, сказала:


- Хорошо отдохнул! Спокойный будет. Другим новости повёз, расскажет, тоже хо-рошо.


Чуть позже тётя трясла мне голову, пока не скрылись для меня окрестности в фиолетовом тумане. Алтайка держала в руках кружку с травяным отваром, внимательно следила за её движениями, заглядывая из-за плечей ей в руки и мне в лицо, без тени насмешки и со спокойным вдумчивым любопытством. Ребятишки, было, сгрудились воз-ле нас, но она прикрикнула, и они встали к нам спинами, впрочем, пытались всё-таки посмотреть, украдкой выворачивая шеи. С алтайкой стояли и смотрели во все глаза, так же вдумчиво, две дочки постарше. Хозяйка приговаривала:


- Так, так, так. Хорошо лечишь, бабка Наталья. Может, и я научилась.


Спать легли на жерди. Мгновенно провалилась в сон, но ночью несколько раз просыпалась. Было неудобно лежать на жердях, и прихватывало живот. Встать не реши-лась, так как слышала, как грызутся из-за чего-то собаки. Угли в очаге посредине юрты чуть светились, подёрнутые пеплом. Один раз видела, как руки хозяйки подбросили в него полешко и поправили одеяло на спинах ребятишек, спавших все вместе.


18 июля. Ело.


Утром хозяйка бросила лапшу во вчерашний мясной бульон. Ребятишки сладко спали на нарах, прикрытые лоскутными ватными одеялами. Тётушка Наталья поманила меня из юрты. Вышли, умылись, полив друг другу на руки. Повернув меня к солнцу, она опять правила мне голову, а алтайка внимательно смотрела. Положив её руки мне на голову, тётя Наташа накрыла её руки своими ладонями.


- Так, так, спасибо, что учишь. Дождь будет. Оставайся, бабка Наталья, пере-ждёшь.


Небо было совершенно ясным, даже полос тумана не было над распадком. Лишь вдали, над Теректинским хребтом, начиналась и по кругу тянулась над горами к юго-востоку полоска тёмных облаков. Совершенно ничего не указывало на дождь. Солнце па-лило так, что хотелось спрятаться от него в тень юрты. При всём этом было ещё до-вольно прохладно.


В юрте, когда алтайка накладывала мне в миску лапши, я просила её положить мне поменьше и не заливать бульоном, уж очень жирная пища. Она засмеялась:


- Ешь! Худая кобыла плохо! – и подвинула ко мне лук. – С луком ешь, живот не заболит. Чай городской заварить, или наш будешь? – и опять засмеялась. – К нашему привыкать надо!


- Давайте городской, извините меня, Ваш и вправду непривычный.


- Сладкое не надо! Худой ты, ешь жирное больше, будешь круглая, мужик лю-бить будет! Ребятишек много будет.


Её собственные, старшие, проснулись и смотрели из под одеял, как мы едим, а младшие ещё сладко посапывали, им наши разговоры не мешали. Лишь когда мы вы-шли из юрты и направились собирать травы, там началась весёлая возня, и загремели миски.


Шли по лугу вдоль ручья. Травы были сухими, росы сегодня не было. И опять тётушка Наталья наклонялась к земле, срывала травинки и говорила мне:


- Это, Таня, горечавка, синий зверобой. Сильно хорошая трава при упадке сил. Только под белками и растёт… А это фиалка… А это мытник, скот им обмывают, когда блохи мучают, а это корень наш, золотой корень. Будем копать. Ты побегай, кругом по-смотри, есть ли ещё. Нет, так дальше пойдём.


Расходимся с Володей в разные стороны. Тётушка Наталья выкапывает свой ко-рень без нас. Володя далеко уже отбежал, вижу, что склонился над землёй.


- Нашёл? – кричу.


Он не отвечает. Возвращаюсь к старушке, помогаю ей подняться.


- Надо к ручью спуститься. Корень любит над холодной водой расти. Ему мох с песком, да холодная вода нужны.


Подойдя к быстрому потоку, она встала на колени и подползла к берегу. Опу-стила под цветок руку, дёрнула, и в её руках оказался мощный корень в золотистой шкурке.


- Добрый корень! Сейчас обмою.


Она опустила руку с корнем, но не дотянулась. Совершенно неожиданно для ме-ня, в воздухе мелькнуло тело старушки, и она очутилась в воде, но на ногах.


- Господи, тётя Наташа, давайте руки, я Вас вытащу. Ушиблись? Сейчас спущусь в воду, пройду по-над берегом, а Вы мне сверху говорите, что дёргать. Сейчас только отожмём юбку и носки, да туфли подсушить надо. Я сейчас Вам свои носки дам, чтобы не застудились.


- Увечье тело не красит, прости, Господи, что ропщу. Уж как я, Таня, из-за тела своего настрадалась. Душой бы всё сделала по уму, а тело мешает, - и полились из её глаз слёзы.


- Душа у Вас золотая, она тело красит, а не наоборот. Жаль, что судьба так рас-порядилась, но у Вас достойная жизнь.


- Мне ведь тоже мужа хотелось и деток, да не дал Бог.


Постояли с ней на берегу. Я отжала ей юбку. Она её снимать не хотела – мужчи-на увидит! Но Володя не просматривался на склоне, и она успокоилась. Потом я долго лазила по склону, стараясь не сорваться в воду, и выколупывала руками те корни, на которые она указывала. Я замёрзла, испачкалась, пока она не сказала удовлетворённо, что, пожалуй, нам хватит пятнадцати корней. Я их обмыла в воде, и они засверкали. Солнце жарило, и на берегу я согрелась.


- Что-то мужчины нашего не видать долго. Покричи ему. Домой собираться надо. К ночи спустимся. Хожу плохо, вот беда на старости лет. Спина ноет, дождь чует.


В этот момент что-то громыхнуло, и покатилось по горам эхо. Мы с Наташей увлеклись и смотрели больше под ноги. Над нами-то солнце и небо чистое, а позади туча чёрная нависла, расцвечивается молниями. Её за отрогами хребта нам не было видно. Заторопились с ней наверх, к тропе. Далековато мы по ручью успели спуститься.


- Я, тётя Наташа, тоже чувствую смену погоды. У меня голову непогода зажимает и кости ноют. Но в грозу я чувствую себя прекрасно, меня она, почему-то, бодрит. Сво-им знакомым в городе я погоду предсказываю, меня за это Барометровой прозвали. Приборчик такой есть, погоду предсказывает.


- Слабое у тебя здоровье, ты уж поберегись смолоду. Ушибленные кости будут всю жизнь болеть, намаешься с ними. Семью заводи надёжную.


С трудом вышли на луг, всё-таки устали. Неподалёку увидели Володю и пошли к нему. Он сидел над большой кучей золотого корня и энергично очищал от грязи оче-редной корешок. Позади него высилась кучка пониже, с зеленью. Похоже, он выдёргивал растения целиком и, не утруждая себя чисткой на месте, носил сюда корни с ботвой. Он с ума сошёл, мелькает у меня в голове мысль, зачем ему столько? Какая-то жад-ность ненасытная, я этого в нём прежде не замечала. Он, как мне казалось, всегда был готов рубашку с себя снять и нуждающемуся отдать. Что же он на природе так распоя-сался?! Эта гора корней и в рюкзак не влезет.


- Ой, парень, чё ты наделал! Чё наделал…- сокрушается тётя Наталья. – Чё нажад-ничал?! Напластал сколько, да молоденьких сгубил без числа? У старых-то корней сила большая, а у молодых какая сила? Им бы расти, да мощи набираться, - в глазах её осуждение.


- Ну не знал! Чего же Вы не подсказали?


- Володя, ты же не смотрел и не спрашивал, сбежал от нас сразу, прерываю его, и к горлу у меня подкатывают слёзы.


- Чё наделал, паря, чё наделал… Всё урочище выпластал. Ничего на развод не оставил. Как я людям в глаза смотреть буду?! Куда тебе одному столько? Рос бы ко-рень для всех, а теперь пустыня будет.


- Он везде здесь растёт. Не в этом месте, так в другом найдёте. А в городе его негде взять!


- Да зачем тебе столько?! – у меня слёзы полились.


- Ну вот, глаза на мокром месте! Для тебя старался. Высушим, сдадим в аптеку, дорогу оправдаем.


- Не возьмут корень в аптеку, в «Фармокопею» не входит.


- Возьмут! А не возьмут, так знакомым раздадим. Будет подарок с гор. Вот рас-причитались! Я хотел, как лучше! Копать, так копать, а не чикаться! Я же не знал.


- Как людям в глаза смотреть буду?! Скажут, бабка Наталья саранчой по белкам прошлась. Ой, нехорошо, нехорошо, парень, поступил. Собирай всё быстрей, сейчас дождь нагрянет. Уйти от грозы надо с ровного места, молния в нас шибанёт.


Уйти далеко не удалось, не успели. Укрылись в лесу у тропы, чуть поодаль от обгоревшего, одиноко стоящего над ручьём, кедра.


- Молоньёй прибило. Завсегда в него бьют. Нехорошее место, грозу притягивает. Нам бы подальше отойти, да теперь не успеем.


И не успела она проговорить это, как ослепительная вспышка ударила по глазам, я от неожиданности присела, обхватив их ладонями. Уши оглохли, а волосы поднялись вверх, и, казалось, кровь в теле закипела. Когда открыла глаза, то сначала даже не по-няла, что горит расщеплённый надвое ствол обгоревшего кедра, который мы только что рассматривали. И опять мы, как зачарованные, на него смотрели. В глазах ещё стояла вспышка света, но, всё же, я видела, что ствол расщепился, и чёрные лесины горят. Со всех сторон неслось эхо грома, и стеной шёл ливень.


- Свят, свят, свят, живы остались, - крестилась тётка Наташа, - говорили, что нехо-рошее место.


- Силища какая! – восторгался Володя, - Вот это мощь!


Мне хотелось подойти ближе и хорошенько всё рассмотреть, но гроза вовсю громыхала, шёл ливень, будто из огромного ведра выплеснули воду. Вскоре сквозь ветви кедра, под которым мы укрылись, закапали капли, и мы засуетились, выбирая место, где лило меньше. Оглянулась на горящее дерево, а оно уже без пламени, над ним об-лачко пара.


Гроза и стена ливня ушли так же внезапно, как и надвинулись. Но остался ре-денький дождик, и теперь мы пережидали его, хотя и вымокли уже до нитки. В этот момент снизу донеслась заунывная песня. По распадку кто-то поднимался по тропе. Песня удивительно хорошо ложилась на шелест дождя, удаляющиеся раскаты грома, шум несущейся по камням воды ручья. Вскоре показался и сам алтаец на коне.


- О чём он поёт, тётя Наташа? Здорово у него получается!


Она, не прислушиваясь, сразу сказала:


- Поёт обо всём, что видит. Поёт, что едет под дождём, гроза кругом, а он едет домой. Они всегда поют о том, что видят их глаза.


Алтаец тем временем проехал в нескольких шагах от нас. Глаза его были закры-ты, лицо мокрое. Он нас, казалось, не заметил, но конь его фыркнул, поравнявшись с нами, и седок чуть повернул голову, не открывая глаз, продолжая петь и не остановив-шись, чтобы поприветствовать нас.


- Дитя природы, - прокомментировал Володя.


- Настроение у человека, - сказала тётушка Наталья. – Придётся нам к юрташке возвратиться. Тропу расквасило дождём, пусть всё сольётся. Чаю напьёмся, да пойдём с Богом домой. Спускаться – не подниматься. Дойдём к вечеру.


Тронулись вскоре, вслед за алтайцем, и мы. Тропа не была особенно раскисшей, её хорошо держали камни. Но травы и кусты сбрасывали обильную влагу. Когда подхо-дили к юрте, уже сияло солнце, и луг искрился мириадами радуг в каждой капле. Трава парила нежной дымкой, воздух пах озоном.


В юрте сидели все её обитатели. Нашлось место и нам, у костра, чтобы обсуши-лись. Хозяйка, не спрашивая, налила Володе айрана, а нам с тётей Натальей – жирного солёного чая с лепёшками. Начались расспросы о том, где застала нас гроза, успели со-брать ли корни и травы. Рассказали, как ударила молния рядом с нами в кедр, и, ви-димо, досталось дереву не в первый раз.


- Не в первый, так. Это дерево молнии любят, каждую грозу в него попадают.


- А корня по незнанию мужчина без меры взял, уж не обессудьте. Я с девушкой отошла в другую сторону, а в ём силы много, он и начал стараться, брал всё подряд по незнанию, и молодой, и старый корень. Ему невдомёк, что к чему, - извиняется Ната-лья.


- Московские все такие, - смеётся хозяйка.


- Я не московский, я коренной сибиряк! В Новосибирске живу. Это она у нас москвичка! – обиженно сопротивляется Володя.


Хозяйка, обходя зачем-то вокруг костра, погладила меня мимоходом по волосам. Тут же двое младших подползли ко мне, двухлетний вцепился в волосы покрепче, а че-тырёхлетний погладил меня так же, как мать, и что-то сказал. Алтайцы засмеялись. С улыбкой, мать объяснила:


- Говорит, что беленькая ты, нежная и вкусно пахнешь, правду другие дети гово-рили. Когда вырастет, женится на тебе, беленькая ему понравилась.


- Ах ты жених мой ненаглядный! – и я притянула ребятишек к себе.


Жених стал вырываться из под руки, а маленький доверчиво устроился у меня на коленях и вскоре заснул. Чуть позже, попрощавшись с гостеприимной семьёй, мы от-правились в обратную дорогу. Подъём с плато на гору недолгий. Володя всё так же прытко нёсся вперёд, хотя рюкзак у него теперь тяжеленный, набит корнями под завяз-ку. И у нас с тётей Натальей груз большой, травы только чуть подсохли, досушивать их придётся уже в деревне. Я постаралась положить к себе в рюкзак как можно больше, но всё равно котомка горбунье мешает. Выбрались наверх, к седлу, довольно быстро по тропе, потом потеряли её, обходя скалы. Володя меня удивил:


- Вы что-то плетётесь, замучаешься поджидать. Побегу я в своём темпе, а вы спускайтесь, как можете, не спешите. Не заблудитесь! Сваливайте вниз к тропе и реке, плутать негде, - и рванул вниз.


Конечно, рюкзак у него тяжёлый, но, всё же, неприятно, что убежал.


- Таня, а он тебя сломает! Ты мягкая, а он сам по себе, только с собой считает-ся. По жизни с таким не пройдёшь. Детки у вас есть?


- Нет, тётя Наташа, мы только собираемся пожениться.


- Ой, Таня, думай хорошо, не торопись. В этом деле ошибиться легко, а распла-чиваться всей жизнью придётся. Уж очень легко мужчина твой о женщинах рассуждает. Достоинства мужского в нём нет, легковесный молодой человек в отношении женщин. И себе на уме.


Спускаться совершенно неожиданно оказалось гораздо тяжелей. И дело даже не в том, что тётушка Наталья спускалась в основном задом наперёд. Это она проделывала ловко. Под седлом склоны были круты, и не на что было опираться. Щебёнка и мох после дождя влажные, ноги скользили по ним, поэтому и двигались медленно. Изредка попадались прогалины, тогда поверх деревьев просматривались дали, но чаще идти при-ходилось под пологом деревьев. Тётушка Наталья и здесь не упускала возможности по-казать мне травы и мхи.


Совсем неожиданно мелькнула внизу лента реки, и мы поняли, что взяли много правее и спускаемся не на луг, а прямо на берег. Тётушка Наталья забеспокоилась, что попадём на скалы, бараньи лбы, которыми гора обрывается к Урсулу. Взяли резко вле-во, но чуть погодя опять увидели реку. Взяли ещё левее, и опять вышли к реке.


- Тётя Наталья, Вы посидите, отдохните, а я поищу спуск поудобнее.


- Нельзя, Таня, расходиться. Потеряемся в тайге. Деревня-то вот, так и кажется, что перед нами. Это её сверху видно. А как зайдёшь в яму, за камнями скроется, оста-нется одна тайга. И аукаться будем, а не услышим друг друга, место такое. Нельзя нам расходиться.


- Тогда давайте Вашу руку, будем спускаться, и друг друга поддерживать. Спра-вимся. Уж совсем на скалы не полезем, вернёмся, в случае чего, опять вверх.


Судьба нас вначале хранила. Спустились к воде удачно. Вот только пройти к пе-реправе берегом было очень трудно, скалы, да и довольно далеко. Прямо перед нами был перекат. Сквозь чистые студёные воды просматривались камни на дне, а о те валу-ны, что торчали над поверхностью, струи разбивались, неопрятно разбрасывая клочья пены.


- Как думаешь, не собьёт нас здесь вода? У неё силища! Дождь недолгий был, и земля сухая, а то вода ревела бы сейчас и грязная шла. После дождей вода прибывает, и не подступишься. Давай посидим, охолонем малость, да и полезем. Ты меня только поддержи. За руки возьмёмся, да вместе сразу пойдём. По одиночке собьёт, не высто-им.


- У туристов это называется переправа «стенкой». Рекомендуется ещё всем дер-жаться за палку, длинную жердину, руками.


- Был бы с нами сейчас мужчина… Не обижайся, но я с твоим Володей никуда больше не пойду. Такой бросит в тайге, такому ничего не стоит бросить человека в тай-ге, нас, вот, оба раза оставил. Страшно. Тайга… она Человека уважает.


- Что Вы, тётя Наташа! За ним такое не водилось в тайге, люди бы подметили. Он, скорее всего, думал, что здесь дорога недальняя, с горы всё видно.


- Ага, только ничего он не думает. Старуху инвалида и девчонку молодую на го-ре оставил. В наших горах зверя таёжного много. Да мало ли что случиться может? Но-гу подвернёшь на камнях, упадёшь, да разобьёшься, лихой ли человек дорогу заступит. Вон он идёт берегом энтим. Но и то хорошо, что догадался навстречу пойти. Глянь, он нас видит?


- Видит, - и я машу рукой.


Боже мой, как тяжело слышать со стороны и осознавать, что человек, с которым хочешь связать судьбу, имеет задатки предателя. Уже не только звоночки, а канонада свидетельств. И опять некстати вспомнился эпизод из экспедиции на Тунгуску. Вспомни-лась его спина в таёжной прогалине, удаляющаяся от меня, и мои, ставшие ватными, ноги, после его крика: «Медведь! Беги!». И его настоящее бегство. Я шла за ним, не могла бежать. Он не сразу остановился. Когда я дошла до него, сказал: «Показалось, наверное. Их тут много с Ангары, при строительстве Братской ГЭС с насиженных мест согнали. На этой Макикте вечно что-нибудь кажется!» Но убегал по-настоящему! Лёг-кость, с которой предал, и не раз, жену, детей, потом меня, и снова не может принять решения. У меня никогда не было своего уютного дома. Так мечтается, так хочется до-ма, надёжности, умного сильного мужчину рядом, чтобы вместе идти по жизни. Вот он, умный, блистательный, поющий песни, в жёны позвал, балагур, … предатель.


Нашли недлинную валежину, ухватились за неё руками и полезли в воду. Я этого ужаса не забуду никогда. Вода ледяная перехватила дыхание, ноги свело. Неглубоко, воды в ямах всего по пояс, но мощь и скорость потока были так велики, что удержи-ваться на ногах было очень нелегко. На ногах держалась я из последних сил, а бедная согбенная Наталья вынуждена была смотреть в воду, спина ей не позволяла выпрямить-ся. И лёгкая она очень, худенькая, рост невелик. Голова закружилась, и её сбило с ног. Она за валежину, слава Богу, цепко держалась, а я с котомкой и рюкзаком держала ва-лежину и Наталью. Она на камнях и подняться не могла, руки заняты. Так и тащила её к берегу, обезумевшая от страха, что не удержу, погублю человека и себя.


А Володя, помахав нам, уселся на берегу, нас поджидает метрах в четырёхстах. Нет, чтобы подойти и помочь. Орёт что-то типа «левее», «правее», за гулом воды и не разобрать слов вообще. Не помню, как из воды выбрались. Сидим, отплёвываемся, со-греваемся. У меня кровь из носа, Наталья бледная, почти белая. Отжимаю на ней одежду, вода из рюкзака сама выливается, подмочила я травы, пока Наташу удержива-ла. Смотрю на взволнованную реку, её нестройные волны, даже какую-то неопрятность реки, клочья пены: где был мой рассудок, когда в воду полезла? Практически не при-ходилось до этого переправляться через горные реки, но теоретически я знала об опас-ности таких переправ. Этого опыта мне хватит, чтобы никогда не делать больше ошибок. Перевод названия реки Урсул – бешеный, река своё имя оправдывает.


Встаём, ковыляем к селу. Доходим до Володи.


- Что вы копаетесь?! Зачем сюда спускались? Какую-нибудь травку новую нашли? Вы как мокрые курицы! Что здесь-то окупывались, надо ближе к дому. Или высушиться хотите по дороге? Давай рюкзак, помогу. Хорошо тут у Вас! Я голодный, как волк. Ду-мал, мясо неделю перевариваться будет, а оно мгновенно пролетело. Шевелитесь, уже темнеет, надо корни перебрать.


Он говорит и говорит, не обращая внимания на то, что мы молчим. Мы с Ната-льей плетёмся за ним, он опять впереди, но говорит, прыгает, кричит:


- Э – ге – гей! Хорошо-то как!


Ощущаю почти физически, как что-то порвалось между нами сегодня. Ноги за-стыли, еле двигаются, кажется, что им сейчас не удержать сорок восемь килограммов моего тела. Наташа спотыкается о камень, падает и плачет. Утешаю её, растираю ноги, поглаживаю спину.


- Девонька, погибель от нас сегодня ушла. Отходили мои ноженьки, видать, по-следний раз на гору ходила. Обезножила совсем, силы слабые стали. А за него замуж не ходи. Не моё, конечно, дело, в чужое встревать. Это не твой мужчина. Он всем чу-жой. Балабол, прости Господи.


- Мне стыдно за нас, тётя Наташа. Простите меня!


- Ещё будет тебе по жизни всякое, и счастье будет, и детки хорошие у тебя бу-дут. А за него не ходи, не надо.


Доковыляли до дома. Тётя Наталья усадила меня на лечение, не слушала выкри-ков Володи, что ужин нужен. Достала из котомки мясо, ей его, оказывается, алтайка по-ложила, поделила пополам.


- На, снеси соседке за молоко, пусть свеженину своим сготовит.


Потрясла мне голову на поздний закат, а потом застонала. Ноги у неё тоже не согрелись. Со второй тётушкой нагрели кастрюлю воды на керосинке, налили в таз и напарили ей ноги. В той же воде и я ноги обмыла. Отвар трав пила сама, когда она уже спала.


19 июля. Ело.


Утром не хочется вставать. Тело какое-то тупое. Но нужно торопиться, сегодня председатель отпустил тётушку соседку, чтобы сходила с нами в какой-то дальний лог за кашкарой. Бабка Наталья с нами не идёт. Дорога туда дальняя, таёжная, ей не дойти.


Завтракаем жиденькой мясной похлёбкой с пресными лепёшками, которые напек-ла соседка своим и нас угостила. Володино балагурство принесло плоды: ему персо-нально достаётся пол-литра молока. Когда он его допил, спохватился, что не оставил полстакана Наталье на забелку чая, как она просила. Сокрушается по этому поводу не-долго, идёт к соседям просить, но молока уже нет.


После правки-лечения выходим из дома. Переходим по мосту на другую сторону и поворачиваем направо. Тропа долго идёт вдоль берега. Здесь траву либо косили, либо скот на ней пасли, она будто пострижена, как городской газон. По какому-то распадку резко сворачиваем в лес, Долго, часа два, лазаем по горной тайге. Тётушка заметно волнуется:


- Должон тут быть, лог этот. С Наташей ходила. Наши здесь, когда охотятся, дол-го не задерживаются. Кони засыпают, голова дурная делается. Можно и не проснуться. Наташа-то лучше знает место. Она, хоть и горбунья, а лучше многих тайгу знает.


Ещё час обходим склоны. Здесь чащобник, обычно такой на болотах, а здесь кедрач, но кривой какой-то. Наконец, попадаем в заросли кустарника с дурманящим за-пахом. Тётушка обрадовано кричит:


- Не знаю, кашкара ли это, но Наталья о нём говорила.


Под ногами сплошной ковёр горного вечнозелёного кустарника с блестящими гладкими листьями. Они кожистые, если развернуть лист, то видно, что форма эллипти-ческая. Сверху листья тёмно-зелёные, а снизу более бледные. Высота небольшая, с пол-метра. В воздухе чуть заметный лёгкий аромат какого-то эфирного масла, очень напо-минающий мне запах багульника. Спрашиваю:


- А не багульник ли это?


- Нет, багульник похож, но другой, грубее. Давайте быстрее пластать, нельзя в нём долго быть.


Я сильно устала в чаще, под пологом леса. Здесь ни ветерка, ни прогалин, ды-шать тяжко. Без привычки по тайге ходить немного жутковато, хотя я люблю лес, и подмосковные леса чем-то на тайгу похожи. Сумрачно здесь, но почему-то в голове зву-чит: «Вересковая пустошь». Вспоминаю наши леса, заросли можжевельника. Здесь всё не так, страна не та. Нет радости от леса, величие тайги подавляет. Осознаю, что вряд ли найду отсюда дорогу, потеряла ориентиры, пока вверх-вниз, вверх-вниз тайгу прочёсыва-ли. Начинаю рвать траву, но это не трава, а кустарник. Нужны ножницы или нож. У бабки Натальи нож всегда на поясе висит, а у соседки нет, у меня нет, только у Володи перочинный складной. Долго бьёмся с кашкарой, набираем вязанку и бросаемся прочь с этого места. Голова действительно у меня дурная, но не могу с уверенностью сказать, что от кашкары. День в разгаре, жара, утром пила отвар, голову трясли, да вчерашние переживания ещё не осели, высота большая, от этого может голова быть дурной.


Скатываемся с хребта неожиданно быстро, но потом долго идём по открытому месту, и я ещё и перегреваюсь. Со спутниками разговоров почти нет. Идём каждый в своём темпе: Володя далеко впереди, мы с тётушкой метрах в сорока друг от друга. Здесь полно паутов, мух и прочей летающей живности, воздух звенит.


Бабушка Наталья ждёт нас с нетерпением и, едва завидев, кричит издали:


- Нашли?


- Нашли! Сейчас покажем.


- Слава Богу, испереживалась вся. Надо бы самой туда, да вот ноги подводят.


Умываемся, и, пока греется чай, показываем свои находки. Она одобряет, траву верно взяли. Показываю ей синий цветок, сорвала у дороги.


- Что за цветок? Он здесь, как сорняк, повсюду.


- Синяк это, краска по-нашему. Тряпицы в красный цвет им алтайки красят. Для пчёлок хороша, а скоту вредная, да он сам её стороной обходит, чует.


После чая идём на почту узнавать, можно ли отослать корень и травы. Можно, и даже машина почтовая завтра с гор пойдёт на Онгудай. Спрашиваю, можно ли на ней уехать.


- Не положено по закону. Но вы с шофёром поговорите, да на дороге его обо-ждите, чтобы народ не видел, разговоров лишних не было.


- Какая Вы правильная, хочется с Вами коммунизм строить, - ёрничает Володя и галантно целует почтовой работнице руку в чернильных пятнах, - спасибо большое за до-верие. Мы ничего не слышали.


- Вас, культурных, не поймёшь, насмешничаете или как.


- Спасибо большое, - вмешиваюсь я. – Уезжать надо, отпуск заканчивается, вот и разведываем, как это сделать.


- Знаем все, что Наталья лечит. Получилось у неё?!


- Она умная женщина, очень знающая. Поживём, увидим.


- Она у нас всех лечит. Несите вашу траву, ящики есть, только забивайте сами.


Вышла на крыльцо. С него красивый вид на реку. Остановилась и вдруг поняла, что к физической усталости, лёгкой нехватке кислорода, чувственному восприятию пей-зажа, воздуха с запахами трав, снегов, звуков горного ветра и быстро бегущей живой воды прибавилось ощущение утраты. На пригорке у почты играют алтайские дети. Часть из них верхом на конях, часть спешилась. Подошла к ним, интересно было посмотреть, во что играют. Оказывается, бросают кости. Хотелось забраться на коня, не сидела вер-хом никогда. Спросила, можно ли. Ребята оживились.


- Бери коня!


А я не знаю, с какой стороны к нему подойти. Дети смеются. Потом подвели коня к крыльцу, помогли на него взгромоздиться. Господи, как они на них ездят?! Жи-вая махина вдруг двинулась от крыльца вниз к реке. Я закачалась, поехала по голой спине вперёд. Ухватиться мне удалось только за гриву. Животина морду в воду сунула и с шумом воду в себя тянет. Лежу на ней, плотно вжимаясь в колючую спину, по-виснув головой вниз. Сквозь шум воды слышу хохот, чей-то окрик и свист. Коняга раз-вернулся, забравшись по пузо в воду, встряхнулся. Не знаю, хотел он меня сбросить специально или нет, но удержалась я на нём чудом, буквально в последнюю секунду он двинулся на берег, и мне удалось выпрямиться. Увы, совсем ненадолго. Коняга под-нимался вверх, а я съезжала по спине вниз. Теперь я держалась одной рукой за гриву, а другой ухватила хвост. Коню это не понравилось, и он протестующее заржал и под-прыгнул. Держалась из последних сил, ожидая своего падения под копыта, но раздался чей-то укоризненный голос с гневными нотками, взрослый алтаец, улыбаясь глазами, по-хлопал коня по морде, и тот, будто что-то поняв, медленно пошёл к крыльцу. Изогнув-шись, я держалась теперь обеими руками за хвост, то есть ехала задом наперёд. Двое мужчин стянули меня с коня, у меня руки не разжимались. Вокруг ниоткуда собралась толпа, и все в ней смеялись. Нашли развлечение в чужом страхе…


- Почто неосёдланного взяла? Выдрала коню хвост, унизила его. Он умный, тер-пел, понял, что не умеешь, не сбросил. Он умный, и ты ума наберись, глупая городская женщина. Зачем в трусах ходишь? Будешь теперь драный шкура иметь.


- Это шорты, спортивная одежда такая, а не трусы, - оправдываюсь я. - В брюках жарко, а в шортах в самый раз. Не думала на коне ездить, первый раз в жизни села, попробовать.


- Будешь ездить, понравился конь?


- О, нет! Не знаю, как Вы на нём удерживаетесь, ноги на раскоряку, шкура колю-чая, держаться не за что. Снимаю шляпу перед Вами.


- Зачем шляпа?


В этот момент конь заржал, громко, заливисто заржал. Честное слово, конь смеялся! Он ещё и пробежался перед почтой по кругу. Детвора смеялась во всё горло, а взрослые держались за животы, о чём-то говоря друг другу на своём языке.


- Милая моя, развлекаешь народ?!


- Да нет, просто села первый раз на коня, а им смешно, что не умею ездить.


- А мне можно попробовать?


- Конь серчал, не даст сидеть, - и что-то сказал коню алтаец.


Коняга рванул с места, и, отбежав подальше, стал щипать траву на берегу, тихий и смирный. Пошли с Володей домой. Остаток вечера прошёл у меня за готовкой ужина и дневником, Володя пошёл с соседским мальчиком на рыбалку, но скоро возвратился, ничего не поймав, терпения не хватило. Мальчик пришёл чуть позже, принёс Наталье хариусов. Нам их попробовать не удалось, успели съесть лапшу с тушёнкой. Потом мне трясли голову, пила травяной отвар. Володя спел несколько песен из своего тунгусского репертуара под гитару молодой алтайки, которая пришла нас проведать, а я подпевала. Бабушка Наталья к гостье отнеслась ревниво, и, как только Володя распелся, прогнала её, сказав, что всем завтра рано вставать. Долго переговаривались в темноте «за жизнь», вчетвером вспоминая эпизоды из своей жизни, причём Володя и я пересказывали эпи-зоды из своей таёжной жизни, тётушка – о своей поездке в город Горно-Алтайск, а Ната-лья – о своих пациентах. Так устроена человеческая психика, что рассказывают люди в первую очередь о том, что их поразило.


20 июля. Ело – Бийск – Эликманар.


Раннее утро. Чувствуется, что день будет солнечным. Выхожу во двор, где меня уже ждёт тётушка Наталья. Будет последний сеанс «правки головы», так называет про-цедуру целительница. Летят к восходящему Солнцу слова её молитв, качается и стучится о её ладони моя головушка. Впитываю в себя картину рассветного села, уплывающий облачком туман с Урсула, запах трав, ещё влажных от обильной росы. Не хочется торо-питься, но надо. Мы не знаем, когда подойдёт машина, ждать придётся у почты. Обни-маемся на прощание с тётушками. Протягиваю Наталье книгу Крылова «Травы жизни и их искатели» и небольшие деньги за кров и пищу. Она растрогана, прижимает книгу к груди, и я из-за её согбенной спины книги больше не вижу.


- Тебе, поди, самой надо. Я почти все, записанные, знаю. Спасибо, храни тебя Господь. Травы запомнила? Тебе их выучить надо, ты способная к учению, можешь сама научиться лечить. А ты, мужчина, остепеняйся, да береги жену. Мягкая она, не ломай ей душу.


- Я берегу, - он залпом допивает молоко, - сюда вот привёз, к Вам. Ох, хорошо тут у вас, ещё бы пожил.


Идём с ним к дороге. Успеваю оглянуться. Село раскинуло свои дома, как кры-лья. И вправду, орёл, очень точное название: Ело – Орёл. По дороге в тучах пыли уже идёт почтовый фургон. Тормозим его на повороте в село. После недолгих переговоров водитель соглашается взять нас, но только до Онгудая, и высадит на въезде в райцентр. Поджидаем его на дороге, пока забирает почту. К сожалению, кабина занята, нас сажа-ют в фургон. В нём очень душно, неудобно, не за что держаться. Не темно, сквозь ще-ли пробивается свет. Не увидим окрестности, вот что плохо. Но придётся терпеть, хоро-шо, что вообще смогли уехать.


Описать дорогу до Онгудая не могу. Пристроились на наших посылках, но, на первой же ухабине, с них свалились. Сели на какую-то промасленную фуфайку, упёрлись спинами друг к другу, и всю дорогу отпихивали посылки ногами, держась за рюкзаки. Кошмар закончился у той же столовой, от которой мы уезжали. Нас высадили прямо у крыльца. Персонал нас запомнил. Женщины подходили по очереди, расспрашивали, удивлялись, хотели услышать подробности. Любопытство пересилило здравый смысл и трудовую дисциплину. Накрыли стол, и персонал сел чаёвничать, так здесь называют процесс чаепития. Я рассказывала, как мне трясли голову, собирали травы, ходили на белки и попали в грозу. Женщины ахали, бурно комментировали, вспоминали своё. Дружно вышли нас провожать, сговорив двух водителей взять нас в кабины своих бен-зовозов.


Ехали мы порознь, договорившись пересечься на Семинском, где все водители останавливают машины, давая остыть перегревающимся на подъёме моторам. Первую остановку сделали на перевале Чике-Таман. Очень долго забирались на него по серпан-тину, шутливо называемому «тёщиным языком». Шофёр матерился, называл его Черто-вым перевалом, но, конечно, перевод названия другой, буду его искать. На этот раз мне попался молодой и разбитной водитель, весь в наколках. Попытался распустить ру-ки, но, получив отпор, угомонился и принялся хвастаться, как он хорошо работал на Ко-лымской трассе, заработал кучу денег, купил дом под Бийском и теперь ищет себе же-ну. Из-за него была в напряжении всю дорогу, до Чике-Тамана.


На перевале стоит красивая беседка, от неё открывается чудесный вид на окрестные горы. Я с радостью кинулась к Володе, его водитель тоже здесь передыхал. Рассказываю ему о том, что боюсь ехать со своим шофёром, а он смеётся:


- Ты заметная, терпи, они здесь все такие!


Его шофёр зыркнул глазом и кивнул мне на свою машину:


- Забирайтесь вдвоём. На Семинском посмотрим, что к чему, - и моему, - Со мной поедет, жена его.


Опять тянулся тракт, но машина катилась вниз быстрее. Даже подъём на Семин-ский показался недолгим. Втроём в кабине под горным солнцем в июльский день жар-ко. Меня замутило от бензинового чада. На перевале мы вышли. Сегодня здесь менее многолюдно, чем неделю назад, нет солдат. Опять ощущение сумрачного простора на все четыре стороны. Всё вокруг залито солнцем, но над самим перевалом стоит облако. Наши машины ушли вниз без нас. Мы пошли пешком по обочине, рассматривая травы. Но далеко уйти не пришлось, буйно разросшееся разнотравье мешало. Буквально проди-рались сквозь травы, да мешали ещё и скалистые выступы, которые приходилось обхо-дить. Не планировали здесь ночевать, поэтому глубоко в тайгу заходить не стали. Я рас-строилась, что не узнала многие травы, но и радовалась тоже, узнавая те, что мне по-казывала Наталья. Увидела кашкару, оказывается, и здесь растёт.


Двойственные чувства вызвали у меня встречи с алтайскими травницами, вспом-нила я и свою бабушку, она тоже травами пользовалась и травников знала. С одной стороны все признают, что лечение травами, фитотерапия, корнями уходит в тысячелет-нюю народную медицину, то есть более древняя, чем медицина официальная. Двой-ственное положение: в стране, я знаю, есть научные учреждения в Академии наук, кото-рые ведут исследования лекарственных растений, причём не только тех, что у нас про-израстают, но и тех, что используются в восточной медицине. А с другой стороны, это никак не сказывается на практике для населения. В Государственную фармакопею СССР входит сто пятьдесят видов трав, а в аптеках продаётся не больше десятка, да и то, ес-ли аптека хорошая. Даже те, что под ногами растут – крапива, подорожник, одуванчик, спорыш, мать-мачеха – и тех нет. Ни одна аптека не приготовит сбора по рецепту врача, да и врачей таких нет, их просто не готовят. Если кто и порекомендует из врачей, то сам сбор не получить, не продаются травы. Впрочем, «лекарственные травы» - это слиш-ком буквально понимается. Подразумеваются ещё и различные части растений: плоды, семена, цветы, почки, листья, кора, клубни, корневища, корни, луковицы и т.д.


У нас так оголтело целителей травят, мракобесами их называют, а они знахари, то есть знающие, берегущие память народную. Люди лечились, лечатся и, надеюсь, бу-дут лечиться травами. Взять бы эту сферу под государственный контроль, заложить ос-новы. Здесь, например, женщинам негде работать. Построили бы фармацевтическую фабрику или пункты приёма трав устроили, обучили женщин собирать сырьё правильно, да наладили бы выпуск коробочек со сборами. Всем было бы хорошо. Обсуждаем с Во-лодей на ходу эту тему. Несмотря на исторически сложившиеся и искусственно создан-ные препятствия, траволечение продолжается.


Видела статьи, осуждающие траволечение, что это антинаучное направление, что политическая ошибка его пропагандировать. Врачебное сообщество прекрасно понимает пользу, некоторые рискуют даже дать рекомендации, но вслух о травах – ни-ни. Пока будем замалчивать и скрывать знания, люди будут рисковать отравиться, занимаясь са-молечением, либо, принимая травы тайком, замаскировать болячку и поздно обратиться к врачу. Противна эта двойственность. Врём, врём постоянно в обществе. Говорим одно, а думаем другое, делаем третье. Знания спасать надо, пока старики живы. Травы и дей-ствуют мягче, чем синтетические препараты, их годами принимать можно, и весь при-родный витаминный комплекс они содержат, и организм чистят. Надо мне учиться уме-нию составлять сборы. Жаль, что я электронщик, а не врач или биолог.


Рюкзаки наши набиты травами, а у меня ещё и гербарий в газетах, для себя со-брала, чтобы с ботаниками определить, с какой травой имею дело. Идти с таким увеси-стым грузом тяжело. Спускаемся к чадному тракту распаренные, в колючках и репьях, опасаясь долгого ожидания попутки, но нам сегодня везёт. Нас быстро подбирает пер-вая проходящая машина, самосвал. Шофёр с большим интересом слушает наш разговор о травах. Тут же и сам рассказывает несколько историй о своей крёстной, он её, поче-му-то, называет «лёлей», которая лучшая повитуха, чем акушерка в роддоме, травы зна-ет и лечит не только родню. Но на мою просьбу, дать её координаты, отвечает отка-зом:


- Ага, её милиция загребёт, да и отправит в лагеря. Запрещённое это дело, ну его к лешему, чего беду кликать?


Высаживает нас в Усть-Семе, дальше ехать с пассажирами опасается из-за инспек-торов автоинспекции, которые до этой деревни добираются. Но нам дальше и не надо, нам теперь чуть назад вернуться, но по этому, правому, берегу Катуни. У нас есть вре-мя, мы проголодались и решили перекусить, а уж потом добираться до Эликманара. Мечтаем подняться к Кара-Кольским озёрам. Через полтора часа будет автобус до Че-мала. Но столовая оказалась закрытой. Постучали, попросили хлеба, но, увы, хлеба нет, сегодня не завезли, вчерашний закончился, они закрылись уже сегодня насовсем.


Нашли магазинчик. Он с почти пустыми прилавками, снабжение на Алтае ужасное просто, всё в дефиците, и нет даже самых необходимых вещей. Но стоит ящик с яйца-ми, и я обрадовалась: возьмём десяток и сварим в котелке. Продавщица тычет пальцем в бумажку на стене. Читаю: «Меняем трусы на яйца». Володя за моим плечом гогочет:


- Давайте наоборот! Я Вам трусы, а Вы мне яйца!


Продавщица его зубоскальство принимает благосклонно, но отказывается продать яички наотрез:


- Из заготконторы был человек, я ему по счёту их сдала. Сегодня тару привезёт и заберёт, жду вот. Вы сходите к соседям, у них кур много, может, продадут.


Выходим на улицу и расходимся в разные стороны. В первом доме мне старик отказывает, и он, почему-то, очень недоброжелателен:


-Иди, иди отседа! Яйки, млеко… Саранча городская, шалава в штанах! Вали!


Должно быть, ему не нравятся брюки на женщинах. Иду во второй дом. На лай собак выходит молодая алтайка.


- Не продадите ли яичек и молока? Мы с Ело добираемся в Эликманар, прого-лодались, а столовая закрыта.


- Проходите в дом, спрошу свекровь.


Машу Володе, чтобы подошёл. В избе маленькие дети и старуха за занавеской у печи. Объясняю, что хотим есть, просим продать.


- Садитесь да поешьте. Собери на стол!


Усаживаемся, обмыв руки в бочке. Рассказываю, что сосед обругал ни за что.


- Это он тебя за тунеядку принял! По городам их насобирали, да к нам на пере-воспитание привезли. Шалавы, ничё делать не умеют, куда их девать?! Вот и шляются, шоферов под заборами ублажают, да наши парни к ним повадились бегать. Но вечор поют душевно, заслушаешься. Вы кто такие будете?


Рассказываем о себе, о травах. Старуха и молодка удовлетворённо кивают. На столе появляются солёные огурцы и грибы, ставится миска с большим варениками с ры-бой, уже развалившиеся. Оказывается, хозяин поймал тайменя, рыбу пустили в дело, чтобы не пропала. На керосинке поджарили яичницу из двух яиц, а из подполья доста-ли банку с молоком. Мы деликатно наваливаемся на еду. Раскричался ребёнок, и мо-лодая женщина садится его кормить. Не стесняясь, достаёт и обнажает грудь с огром-ным, с большой палец руки, соском. Младенцу, честное слово, он великоват!


- Вот это да! – восхищённо ахает Володя. – Мадонна с младенцем! Только в де-ревнях и увидишь настоящую женскую грудь. Скольких кормили?


- Третий это, - смущается женщина и поворачивается к бестактному боком. – Да он сейчас наестся и заснёт, по делу кричит.


Благодарим гостеприимных хозяев. Я спрашиваю, сколько должны, но Володя, не дав хозяйке ответить, радостно балагурит:


- Какой гостеприимный народ на Алтае! Угостили, напоили, накормили. Здесь только и сохранились обычаи предков. В городе никто не приведёт с улицы голодных, всё покупное.


Хозяйка в растерянности молчит. Протягиваю ей три рубля рублями, она аккурат-но вытаскивает одну банкноту, отодвигая мою руку с двумя оставшимися. Выходим на улицу, стоим, прикидывая, что делать. Неожиданно подкатывает автолавка и сворачивает на Чемальский тракт. Машина останавливается, водитель идёт к столовой, а я к нему.


- Не подбросите до Эликманара двоих?


- Вы к кому туда?


- К Анисиму Кистькину и жене его Арине.


- Знаю. Сейчас хлеба возьму и поедем. Поможете мне муку сгрузить.


- Хлеба нет, не завозили сегодня. Мы тоже хотели купить.


Он идёт к рабочему входу, обходя столовую, и вскоре возвращается с тремя бу-ханками хлеба в авоське.


- Одной вам хватит на сегодня? Две я себе взял, мать не пекла сегодня, жарко.


Володя смеётся вначале, а потом лицо его становится жёстким.:


- Вот так, по своим, и растаскиваем страну. Пропасть между городом и деревней. На пороге государственного учреждения стояли, за свои заработанные деньги просили хлеба. И что же?!


Володя сел на своего любимого конька. Шофёра он завёл, как говорится, с полу-оборота. Есть в нём это свойство доводить и себя, и других до истерии разговорами о политике. Сидела в кабине, неудобно зажатая между ними, и слушала вполуха, хотя, почему в половину, сразу в оба уха, как мужчины ругают правительство, погоду, до-рожников, снабженцев и, зачем-то севооборот. У какого-то магазинчика выгрузили мешки с мукой, я из кабины не выходила. Разболелась голова. Весь день в пути, в бензиновом чаду, перепад высот, но я крепилась. Выше моста долина Катуни живописна. Дорога уже, не автострада, но улучшенная грунтовка, идёт по правому берегу большей частью по нижней террасе, по лугам и перелескам, через редкие селения и небольшие аилы алтайцев. По сторонам на обоих склонах лесистые горы и глубокие боковые долины.


В Эликманар попали уже в сумерках. Перешли мостик через реку, второй, выше того, что на автостраде, и вот он дом деда Анисима и бабушки Арины на пригорке, в котором мы жили весной этого года. Нас признали. Володя с порога спросил:


- Баня будет?


- Топи, если нужна.


Начались хлопоты и расспросы. Достаю из своего рюкзака подарки, которые вез-ла из Новосибирска и провезла по всему Алтаю: полукеды деду, он о них мечтал вес-ной, и платочек бабушке. Подробно рассказываю, как ездили за кашкарой в Ело, расска-зываю о каждой травке, корне. Бабушка Арина ведёт меня на летнюю кухню и показы-вает чертополох.


- Варить буду сегодня лекарство для мальчонки одного. Падучей страдает.


- Вы лечите эпилепсию?!


- Лечу. Леченье трудное. Вот беру траву, зелёную часть, и столько же беру воды. На медленном огне выпариваю до половины. А потом на закат болящий умывает лицо и пьёт остаток. Укладываю его спать. Тут обязательно нужна тишина, чтобы никто спя-щего не тревожил, а то не очнётся, душа не вернётся. Спит у меня каждый по-своему. Кто сутки, кто три дня, а кто, было раз, напугалась я, семнадцать дён человек спал. По-том сами просыпаются и о падучей и не вспоминают. Уходит за раз. Родня только ме-шает, всё хотят на спящего посмотреть. А что глядеть? Глаза у иных открыты, но не ше-велятся, не видят.


- Можно мне посмотреть и попробовать на вкус?


- Смотри. А у тебя падучая? Или в роду у кого?


- Нет, бабушка Арина. Я говорила, что после травмы голова болит. Мучаюсь. Не постоянно, а приступы боли, хоть на стену лезь. Меня сейчас Наталья в Ело полечила. Надеюсь, легче будет.


Я окупываюсь в бане быстро. Для меня слишком жарко я даже на четвереньках к двери ползла, у пола прохладнее. А Володя с дедом хлестались берёзовыми вениками, а потом ещё пили бражку. Дед спросил о наших планах и, узнав, что ничего особого не планируем, предложил ему помочь с сенокосом. Едет на покос завтра с сыном и сно-хой.


- Конечно, поможем! Девки будут?


- Там не забалуешь, работа встанет. Ты, Владимир, не поделишься корнем?


- Да у вас его здесь полно, а в городе взять негде.


Я готова была провалиться сквозь землю от стыда. Что это на него нашло?! Си-дит за столом, ест мёд, пьёт бражку, и пожадничал.


- Конечно, дед Анисим, поделимся. Он шутит.


- Спасибо Татьяна. Я сам-то к белкам уже не поднимаюсь.


- Я не шучу, здесь его легче достать.


- Поделимся, поделимся, не жадничай.


- Мужчина хозяйственный, обстоятельный. Не неволь его. Что к гостю привязался? Привезут тебе, - вмешивается бабушка Арина.


Выхожу во двор, прохожу по тропе, мимо бани, к реке. Усаживаюсь у воды и реву. Вода льётся, с камня на камень прыгает, и слёзы у меня капают. Слышу голос ба-бушки позади:


- Иди к избе, нельзя у воды после бани, студёная она. И ложиться надо, завтра рано вставать. Траву сейчас солью, да тоже лягу.


- Вы уже варите? Я так хотела посмотреть!


- Уже сварила, сейчас снимаю. Чё смотреть? Упарилась вполовину, значит готова.


Процеживаем с ней отвар. Он тёмно-коричневого цвета. Нужный для больного объём отливается в банку, остаётся с полкружки, то есть около двухсот пятидесяти граммов. Она даёт мне обмыть лицо, плеснув в ладони, а остальное я выпиваю в пять глотков.


- Я тебе в сарае постелила. Будешь там спать, никто тебя не потревожит. На по-кос тебе нельзя, с солнцем нашим шутки плохи. Твой пусть едет, ему всё нипочём. А ты спи, сколько спаться будет.


Последнее, что слышала, это голос Володи:


- Вот те на! Она уже спит, засоня! Что на себя одну постелила?


21 июля. Эликманар.


Утром просыпаюсь от голосов. Балагурит Володя, требует парного молока. Соби-раются с дедом на покос. Хочу подняться, но не могу пошевелиться. Стремительно раз-ворачивается в сознании вихрь, образуется коридор, в который меня затягивает, и я не успеваю проснуться окончательно. Второй раз проснулась и увидела бабушку Арину с кучкой куриных яиц в переднике. Хотела встать, но мышцы и голова тупые, не слуша-лись. Бабушкин голос, очень громкий и отчётливый:


- Спи, спи. Наши с покоса ещё не приехали.


С этой минуты я отчётливо слышу все звуки: хруст выпалываемых с грядок сор-няков, кур, реку, голоса людей. Лежала с открытыми глазами, разглядывала сарай. В от-крытую дверь тянуло зноем, но в сарае было прохладно. Множество различимых запа-хов: сухой прохладной земли, влажной травы, нагретой земли, старого дерева, бутыли с керосином, кисловатый запах старой подушки, сосновой смолы, цветов и других.


Окончательно привело меня в сознание чувство голода. Думалось очень медлен-но, время будто растянулось. Я поднялась и вышла во двор. Солнце клонилось к запа-ду, но было ещё высоко. Дверь в дом была прикрыта на щепку. Бабушку Арину я уви-дела на дороге, она поднималась от моста, должно быть ходила в деревню. Она явно была рада тому, что я на ногах. Попили с ней чаю с мёдом. Старушка включила радио. Новость: пока мы гуляли по горам, американцы высадились на Луну. Сообщение было коротким. Хотелось больше подробностей, но наши дикторы были сдержанны. Как-то неправильно, нечестно это. Когда говорим о наших, эфир захлёбывается от восторгов, а это ведь тоже достижение землян. Сегодня я воспринимаю всё, и природу, и людей, как-то очень обострённо, ярче, отчетливее, выражение напрашивалось: как новенькая.


Народ возвратился с покоса около семи часов. Володя сильно загорел, даже об-горело чуть брюшко, а лицо почернело. Бросился ко мне:


- Ну что, роднуля? Как впечатление? Мне дед Анисим сказал, что чертополох пи-ла, и будешь теперь спать две недели. Я заволновался, ведь на работу выходить. Хозяе-ва опять завтра на покос едут, а мы с тобой махнём вверх по реке, что в избе киснуть! Наработался я сегодня, хорошего понемножку надо.


- Володя, американцы на Луне высадились. Шестнадцатого взлетели, сутки на ор-бите были, а потом полетели к Луне. Такое событие шампанским отмечать надо, но где его возьмёшь! На «Аполлоне – 11» летели.


- Да ну! Вот это новость! Дед Анисим, праздник сегодня. Надо бы выпить сего-дня медовухи за науку, земляне на Луне.


- Господи, спаси и помилуй! До Луны добрались. Наши или те?


- Американцы. Наши герб СССР на Луну закинули, а они – с надписью «От зем-лян». Подробностей не сообщают. Послушать бы, что видят, сказали, что три дня на ор-бите были, а потом высадились, - говорю я.


Бабушка Арина несёт бутыль, так называемую четверть, с самогоном. Народ вы-пивает по стопке и расходится. Сыну со снохой ещё предстоит обихаживать скотину, до-ить, готовиться к завтрашнему дню. Обмакиваю язык в самогонке, она жуть как воняет. Володя опрокидывает мою стопочку в себя. Бабушка уносит четверть и приносит ма-ленький шкалик-четвертинку настойки с кедровым орехом, наливает мне и себе по пол-стопки:


- Это лечебное, помоги, Господи! А на Луне они жить будут? Не приведи, Госпо-ди! Наши-то почто не полетели?


- Дорого это, космос осваивать. Говорят, что приборами дешевле. Жаль, что не наши. А жить там ещё негде, они вернутся на Землю.


- Свят, свят, свят, оборони, Господи. Что делается на белом свете!


Спать ложимся рано, вместе со стариками. Я в сон провалилась сразу.


22 июля. Ело – лагерь на острове


Утром дед Анисим пытался заманить Володю на покос. Вчера он деду хорошо помог. Но сегодня, слышу, как Володя отбивается: времени нет, сегодня мы уходим. Встаём сразу после отъезда косцов. Бабушка Арина кормит нас завтраком: молоко, чай с травами, картошка с огурцами. Они здесь вырастают огромные, толстые, но плотные, ядрёные. Рассматривает Володю, у которого кожа на лице страдает, как говорят, рябой.


- Ты его чистотелом умывай полгода каждый день, очистится лицо.


- Я не знаю, как он выглядит.


Она замирает в раздумье, а потом лицо её светлеет:


- Да знаешь, известная трава. Он, однако, у меня возле уборной растёт. Там зем-ля жирная, прошлый год там видела. Пойдём смотреть.


Выходим и рассматриваем большой куст с жёлтыми цветочками и мягкими ли-стьями, который действительно растёт на этом месте. Она срывает лист, перегибает его, и на изломе появляются жёлтые капли, похожие на йод. И я запоминаю навсегда и чи-стотел, и чертополох, и эту усадьбу. Обнимаемся на прощание.


- Может, и увидимся ещё, даст Бог, приезжайте!


Оставляю на столе под полотенцем хорошие жирные корни родиолы розовой, золотого корня. Накидываем рюкзаки, идём вверх по реке дорогой вдоль берега. Иду сегодня тяжело. То ли выпитые вчера две столовые ложки самогона, то ли после черто-полоха не оклемалась, на ходу сплю. День чудесный, дорога просёлочная почти наката-на, от речки веет прохладой. Небо сегодня густо-синее, а ветер несёт запахи цветов, хвои и снега. К дороге подступают залесенные склоны. Довольно часто попадаются сы-рые места, дорогу пересекают нитки ручьёв. Дождей не было здесь давно, земля пыль-ная и пересохшая, русла ручьёв, в основном, пустые. Из тайги зверьё не выглядывает, а то дед Анисим застращал, описывая обилие в долине: маралы, косули, медведи, соболя, рыси, горностаи. Стеной стоит дикая нехоженая тайга, местами деревья подходят к са-мой воде.


Долина живописная, дорога нескучная. Иногда лес отступает, и выходишь на лу-говины, сплошь покрытые буйной цветущей июльской травой. Цветочный аромат дости-гает в таких местах необыкновенной силы, кажется, что опрокинули на землю флакон дорогого парфюма. Я рассматривала цветочки, но так и не поняла, какой так нежно пахнет. Под Ело запахи цветов другие, сильнее чувствуется степной, сенный запах. Здесь влаги больше, цветы другие.


Сделали несколько ходок. Прошли пасеку, на которой никого не было, хотя вид-но, что есть хозяйство, люди здесь живут. Дорога упёрлась в скалу и закончилась. Надо перебредать реку, а у меня после Урсула страх. Смотрю на противоположный берег. Го-ра Крестовая осталась позади, а к берегу бараньим лбом выходит её отрожек. Дно ка-менистое, берег тоже в довольно крупной гальке, мелкую, должно быть, унесло боль-шой водой. Володя протягивает мне руку и тащит в воду. Мы разутые, вибрамы в ру-ках. Босым ногам больно на камнях, но всю боль тут же поглощает холод и усилия удержаться на ногах. Совсем недавно зарекалась лезть в горные реки, но Эликманар оказался здесь вполне перебродимым


. Перешли, обулись, идём дальше. Вскоре дорога опять подводит к воде, снова брод. Переходим снова на правый берег. Примерно через ходку тропа вновь переходит на ту сторону, под большую, тёмную от кедрача, гору. С неё ползут тучи. Чуть прошли дальше, и опять брод, потом ещё брод. Он выводит на островок с крутым бережком. Дорога идёт через него, но второе русло оказалось сухим. Над нами тучи, накрапывает дождь. Близится вечер. Островок выположен, ровный лужок будто пострижен. По сухому руслу заросли уже поспевшей смородины. На самой высокой части растут два кедра, под которыми мы вначале укрываемся, а потом ставим палатку, так как дождь не уни-мается.


Палатка наша – брезентовый тент, без дна и входа. Вместо него я пришила мар-левый полог. Комары за него не залетают, дышится легко, но от ветра она не спасает. Сегодня мы, наконец, остались одни, нет опасений кого-то ненароком обидеть словом или делом. Люди на Алтае чисты, простодушны, очень чутки к словам, и совершенно не знают городских реалий. Делимся впечатлениями о поездке, встречах, обнимаемся без посторонних глаз и ушей, впервые за отпуск.


22 июля. Лагерь на берегу Эликманара


Проснулась от того, что кто-то шумно выдохнул мне в лицо, тент колышется, дёргаются растяжки. Поднимаю голову и вижу две коровьих морды у входа. Марля им не помеха, просунули головы сквозь неё и доедают буханки хлеба. Мы продукты занес-ли в палатку и оставили в ногах у входа. Третья морда торчит в окошке у изголовья. Со всех сторон слышен хруст поедаемой травы, звон ботал, шумные вдохи-выдохи. Понятно, на берег вышло стадо. Начинаем выпихивать животин из палатки. Хлещу по мордам свитером. Справились с трудом, животные вокруг нас неповоротливы, огромны и совсем не хотят уходить. Почему-то у здешних коров рога не отогнуты назад, как у коров на рязанщине, а, острые и тонкие, нацелены вперёд. Пастуха не видно вовсе. Это вообще характерная алтайская особенность, стада ходят сами по себе. Отогнали коров с нашего пригорка в низину, потратив на это час.


Хлеб спасти не удалось. Эти, упитанные на вольной траве, заразы сожрали заод-но и макароны, даже сахар полизали, замочив его слюной. Я пригорюнилась: продукты исчезли. Прошлись по мокрым кустам вдоль второго русла, собрали смородину, подави-ли её в кружках вместе с остатками сахара. Дождя нет, но всё с утра ещё влажное. Впрочем, солнце здесь палящее, как из-за горы поднялось, так мгновенно всё высушило. Пошли к реке, окупнуться от мусора, налипшего к мокрой коже. Я радуюсь тишине, ко-торая вовсе и не тишина, так как шумят река, лес, Володя поёт в полный голос от из-бытка чувств. Поднимает меня на руки и кружит по поляне:


- Ты птица! Нет, рыба!


Несёт меня к реке и уговаривает лечь в воду и ухватиться за камень руками, чтобы не унесло:


-Не чикайся, чего себя ладошкой поливать?! Окунайся сразу!


Он это ловко проделывает сам, и принимается заталкивать меня в воду. Визжу, вырываюсь, бегу на бугор погреться и обсушиться. Он мчится за мной, нагоняет, я уво-рачиваюсь и… наступаю на змею. Её бросок, и на моей ноге два укуса. Подпрыгиваю, чтобы отбежать, Володя не даёт, он змеи не увидел.


- Змея, Володя, осторожно! Меня укусила. Что делать?!


- Да, брось. Не паникуй, тебе показалось!


Мы замерли. Змея на пригорке не одна, их несколько шевелятся, охоты сосчитать не возникает. Та, что меня укусила, быстро протискивается в трещину в земле. Володя принимается прыгать на месте:


- Они шума боятся! Стой! Точно укусила? Сейчас посмотрю.


Становится на четвереньки, разглядывает ногу и вдруг прикладывается к ранке губами. Отсасывает и сплёвывает, снова отсасывает. Пытаюсь вырвать ногу и воплю:


- Зачем двоим пропадать?!


- Не пропадём, я знаю, так делают. Подождём, посмотрим. Дальше пока не пой-дём. Но на пасеку сходить придётся, продуктов подкупить, может, продадут что-нибудь. Налегке быстро добежим, палатку снимать не будем.


Вот за эту быстроту реакций он мне и приглянулся. Полощет рот речной води-цей, будто от змеиного яда можно так спастись. Губы у него после покоса шершавые, это опасно, теоретически я это знаю. С опаской гляжу на все щели в земле. Сидим на солнце, отойдя подальше от змеиного бугра. Со мной за час ничего не случилось. Над горой начинают появляться и сгущаться облака, и очень быстро тяжелеют, брюхатятся чернотой. Решаем идти на пасеку до дождя.


Бродим Эликманар. Отошли за ближайший мысок, а за ним земля сухая, трава сухая. Чудеса, граница дождя недалеко от нас прошла. Идём быстрым шагом, почти бе-жим. На пасеке есть люди. Продуктов для продажи у них нет, но делятся с нами кар-тошкой, угощают сотовым мёдом с чаем, дают полбуханки хлеба. Рассказываем, где сто-им, что дождь шёл весь вечер и ночью.


- А, так вы в Гнилом углу остановились, там всегда дождь. Туда скот ходит, все-гда трава есть, она там мягкая. А здесь дождей всё лето нет. На неделе той прошёл, так все теперь на покосе. Поздний у нас нынче покос. А под горой всегда льёт, микро-климат там. Здесь так бывает.


Идём обратно. Что ж, придётся отказаться от похода на озёра. Без продуктов идти нет смысла, хотя, конечно, можно идти три дня на голоде, но зачем? Мы не за-давались целью их увидеть, а кашкару собрали, голову мою полечили. Поживём эту ночь на острове, а завтра пойдём тем берегом обратно. Сегодня, когда смородину со-бирали, видели наверху тропу. Завернули за мысок, а над бродом уже дождичек виден. Действительно микроклимат.


После бродов и под дождём немного замёрзли. Забрались в палатку, согревая друг друга. Неожиданно заснули. Просыпались и снова засыпали под равномерный шум дождя. Провели этот вечер буквально наедине друг с другом.


23 июля. Лагерь на острове – лагерь на лугу.


Разбуженное лаской тело способно сегодня свершать чудеса. Хочется немедленно-го движения, но приходится ждать, пока солнце обсушит кусты. Передвигаемся с огляд-кой на каждую трещину в земле. Специально заглядываем в каждую, и действительно видим змей в щелях берегового откоса. Должно быть, выползают на бугор греться на солнце, когда земля чуть обветривается. После чая со смородиновым листом и ломтём хлеба снимаем лагерь, укладываемся и поднимаемся на крутой левый берег.


После недолгих поисков находим тропу. Это действительно тропа в полном смысле слова. Идёт по густому подлеску, поднимается вверх, обходя прижимы. Чувству-ется, что по ней относительно часто ходят, но не каждый день. Мы идём с наслажде-нием, которое даёт желательная физическая нагрузка. Временами останавливаемся, когда бросает друг к другу любовь, или хочется вместе полюбоваться пейзажем, или собрать горсть малины или смородины. Довольно далеко отсюда до жилья, и ягода в изобилии, никем не собираемая. Солнце печёт, а позади, над Гнилым углом, змеином островом, опять собираются облака. Через несколько ходок вышли на роскошный луг. В конце его добротная обустроенная туристская стоянка, какой она должна быть. Есть кострище, об-несённое ошкуренными брёвнышками – скамьями, места под палатки, тень под деревья-ми, вода в ручье и прекрасный вид. Останавливаемся здесь надолго, чтобы приготовить обед – ужин.


Не успели расслабиться, как показалась на тропе большая, человек тридцать –сорок, группа детей с инструкторами. Оказывается, организованная группа из Бийска, с турбазы. Здесь у них плановая стоянка, посему она так и оборудована. Поначалу нас вежливо попросили освободить место, но я, смеясь, подняла обе руки вверх:


-Сдаюсь! Дайте доварить, ребята, мы вам не помешаем. От голода скоро сва-лимся, у нас коровы еду сожрали.


Следует взаимный обмен любезностями. Володя берёт в руки чью-то гитару и начинает петь. Это он умеет, как умеет очаровывать. Через пятнадцать минут мы уже лучшие друзья юных туристов. Девочки гроздьями висят на Володе. Нам предлагают остаться с группой на ночлег, идти завтра с ними к деревне, где у моста их будет ждать автобус, на котором и мы доедем с ними до Бийска. И, даже, сможем переноче-вать на турбазе бесплатно, потому что часть детей из Бийска, и наверняка кого-то сразу же по приезду родители заберут домой. Это для нас очень хороший вариант и в плане экономии, и в плане времени. Я, к тому же, давно мечтала посмотреть город Бийск, старинный русский город, форпост России перед Средней Азией, Монголией и Китаем.


Время у костра и за разговорами проходит незаметно. Володя в ударе и блиста-ет красноречием. Народ, затаив дыхание, слушает рассказ о тунгусской проблеме, нашей Комплексной самодеятельной экспедиции, ежегодно работающей в зоне катастрофы с 1959 года, в просторечии именуемой нами КСЭ, о нашей с ним работе в ней. Нас спра-шивают, как давно занимаемся туризмом, где ходили. Узнав, что сейчас возвращаемся с гор, где искали травы, инструктор спрашивает меня, не могу ли я показать какие-нибудь детям. Поднимаемся, идём на луг.


Здесь такое буйное разнотравье, что можно ходить часами, и всё равно будут попадаться новые и новые травы. Удивилась, как много запомнила после общения с тё-тушкой Натальей и бабушкой Ариной. Теперь я блистаю. Когда показываю валериану, не выдерживает инструктор:


- Всю жизнь мечтал её увидеть! Столько раз приходилось капать нервным дамоч-кам, каюсь, котам давал и однажды бабкиной козе одно место помазал, но потеха по-лучилась со слезами. Сколько раз мимо этой травки ходил, можно сказать, топтал но-гами, а не знал. И что мы такие нелюбопытные по жизни… Ребята, вас нам сам Бог по-слал. О таком завершении маршрута и мечтать не мог. Не могли бы вы задержаться и провести семинар с нашими инструкторами? Путёвочники всегда спрашивают, что за цве-ты, как называются, какая птица полетела. Хочется ответить, а не знаем, нас ведь этому не учили. Ё-моё! Двух исследователей Тунгусского метеорита встретить, и где! На марш-руте, у себя под носом, мне не поверят. Нет, ребята, вы должны с нами ехать! Ребята, попросим наших гостей остаться?


Детвора ликует:


- Да!


- Скажем нашим учёным друзьям «спасибо». На счёт три-четыре, начали: три-четыре!


- Спасибо! – и захлопали.


Ну, это уж слишком. Три девочки просят составить гербарий лекарственных рас-тений для школы.


- А в чём сушить найдётся? Нужны газеты или журналы, зажать растения плотно.


- Журналы и книга, её не жалко.


Брожу с ними ещё полчаса. Собрали самые известные, такие, как тысячелистник, пижма, валериана, володушка, пустырник, штук двадцать, больше им и не надо.


Вечером устраиваем большой костёр, всё-таки последняя ночь в горах. Возраст детей располагает к немедленному увлечению чем-то, здесь шести – восьмиклассники, и есть даже трое девятиклассников, похоже, друзья. Спрашивают нас о космических кораб-лях: не попались ли нам на Тунгусске? Вот так прямо был задан вопрос! Спрашивают и об Академгородке, о вузах, в которые надо поступать, чтобы попасть на Тунгуску и в космос, высказывают опасения, что всё откроют в науке и во Вселенной, не дождавшись их. Чистота, наивность и отсутствие элементарных знаний о жизни меня поражают. Счастливое незнание того, что делается в стране, ожидание светлого будущего – это они имеют сейчас. С группой вместе с инструктором есть ещё и воспитатель, молодая учи-тельница. Вопрошает с милой улыбкой:


- Давайте устроим диспут! Например, пусть каждый ответит, что такое счастье?


- Ну, началось воспитание, - слышу шёпот за спиной.


- Счастье – это общаться с тем, с кем хочешь общаться! – это девятиклассник.


Володя спасает положение, переводя внимание на себя:


- У нас в Академгородке электронной вычислительной машине был задан этот вопрос и о том, какой будет мода к концу нашего тысячелетия.


- И?


- Пусть Таня ответит, мода – это по её части!


-Машина проанализировала складывающиеся тенденции в моде и выдала про-гноз: к концу тысячелетия будут носить очень короткие юбки, шорты, майки на лямках. Модницы оголят живот, будет виден пупок.


Компания дружно хохочет. Читаем ребятам стихи, я – Рождественского, Фонякова, Вознесенского, Володя – свои, наших друзей по экспедиции Дёмина и Черникова, Карпу-нина. Поём песни ещё часа три, с энтузиазмом учим юную компанию кричать во славу науки: «Только физики соль, остальные все – ноль, а филолог и химик – дубины!». Уже давно ночь. Небо светлое, всё в звёздах Млечного пути. Прохладно, погас костёр – кон-чились заготовленные с вечера дрова. Часть ребят уже спит, инструктор гонит в палатки и остальных, завтра рано вставать. Стою в ночи, слушаю ветер, деревья, реку, травы. Что-то поднимается внутри меня, и весь оркестр звуков природы принимается мною, как благословение на жизнь.


В палатке пытаюсь согреться. Хочется горячего чаю и есть. В этот момент при-поднимается марлевый полог у входа и голос инструктора:


- Танечка, Вы не спите? Дайте Ваши руки, я кое-что вам дам!


Подползаю к входу, протягиваю ладони, и мне насыпают в них конфеты, кара-мель, пачку печенья и два брикетика сублимированного какао с сахаром. Разглядываем и ощупываем дар. Володя давится смешком и громко говорит, в расчёте, что его услы-шат:


- Жизнь устроена справедливо, и красивая женщина никогда не ложится спать го-лодной!


Делим еду и хрустим, наслаждаясь сладостью и сытостью, потом мирно засыпа-ем.


23 июля. Лагерь-2 – Эликманар – Бийск.


Утром долго ждём, пока соберётся и подтянется на тропу молодой народ.


До деревни идти недолго, ходки две, а с ребятами – три. Мне идти неудобно, с обеих сторон меня конвоируют вчерашние девочки. Я, как бабушка Наталья под Ело, то и дело наклоняюсь, срываю травку и объясняю, от чего её используют в народной ме-дицине. Понятное дело, что трав я знаю много меньше, чем их попадается на нашем пути, но девочки не разочаровываются. Володя на ходу объясняет мальчишкам, что бе-рут с собой в тайгу. Воспитатель идёт впереди, инструктор группу замыкает, не давая отстать засоням. На привале наши рюкзаки по очереди поднимают, чуть ли не все из отряда, проверяют, какой груз несём. Вчера я тайком выделила девочкам по золотому корню. Похоже, тайна таковой быть перестала. Женская часть отряда ведёт себя нарочи-то многозначительно: знаем, но не проболтаемся, так это называется. Конечно, девчонки похвастались и показали корень всем.


К деревне выходим ещё в относительной прохладе. Водитель автобуса молодец, ждал нас не на трассе, а значительно ближе. Устать не успели, сил полно. Опять всю дорогу пели. Жадно смотрела на дорогу, стараясь запомнить как можно больше. Ребята дурачились, галдёж был тот ещё, и у меня разболелась голова. Не люблю находиться в больших коллективах, много сил уходит на то, чтобы абстрагироваться. Немножко беспо-коилась о предстоящем ночлеге. Хорошо, если инструктор устроит нас на турбазе, А ес-ли нет? То ли пытаться уехать сразу, то ли осмотреть всё-таки Бийск, давно мечтаю по-смотреть действующий храм и краеведческий музей.


На турбазу под мостом заехали много позже обеда, но группу ждали. Нас заве-ли в большую палатку на фундаменте, с полом и четырьмя кроватями с панцирными сетками. Здесь были ещё девочки, но появление Володи их не смутило, Они уже сего-дня уезжают вечерним поездом в Барнаул, нас будет двое до утра. Завтра новый заезд, и могут кого-нибудь поселить. Палатки не закрываются, турбаза никак не охраняется, толпы оживлённые, накаченные энергией Алтая, с песнями, прощальными и приветствен-ными воплями, туда-сюда кочуют по территории, звуки игры с волейбольной площадки, визг девчонок с пляжа, которых мальчишки тащат в воду, жара, гарь города – всё сли-лось в один утомительный миг ощущения утраты.


Зову Володю окупнуться с дороги в реке, отсюда, после слияния Катуни с Бией, это уже наша Обь. Он не идёт, флиртует с какой-то девушкой. После купания прилегла в ожидании обеда в палатке. Зашёл наш инструктор, официально пригласил нас на большой прощальный костёр-банкет инструкторов по случаю окончания заезда. Протяги-вает мне несколько талончиков на обед и ужин. Это кстати. Пошла искать Володю, но он исчез. Обошла всю территорию, его не обнаружила. Пообедала без него.


Володя появился вечером. Спрашиваю, где был, а он отвечает, что играл в во-лейбол. С недоумением смотрю на него: от палатки площадка просматривается более, чем хорошо. Он поправляется:


- Ездил за билетами на вокзал.


- И как? – спрашиваю с испугом, потому что дала деньги на билеты девочкам, которые поехали туда же.


- Нет билетов. Может, будут завтра перед приходом поезда.


- Каким приходом, здесь ведь тупик?


Заходят девочки и отдают мне купленные для нас билеты.


- Да заснул я, в чужой палатке заснул. Разговаривали, я прилёг и вырубился.


- Бывает, чего стесняешься признаться? Я волновалась. Вот талоны на еду, скоро будет ужин.


- Да меня накормили.


Есть вещи, которые ранят в любом случае. Откровенность и сокровенность сли-ваются друг с другом, и рождается любовь. И это то, что изливается изнутри человека и не может быть навязано со стороны. Откровенность открывает что-то ранее неведомое, то, что раньше было скрыто. Для меня открылся в этом путешествии новый человек, проявились качества, которых я не замечала, ослеплённая встречей с Сибирью. Она была для меня землёй надежд, встреч с интересными людьми, ожиданием любви, семьи. Сбылась интересная работа по созданию бортовой аппаратуры для искусственных спутни-ков Земли, сбылась встреча с исследователями Тунгусской катастрофы, есть ощущение причастности к большому делу. Появился человек, с которым не скучала ни одной ми-нуты. С ним которым прошла таёжной тропой Кулика, увидела Алтай впервые. Он гово-рит мне, что любовь есть нравственное влечение тел друг к другу, и тут же даёт по-нимание того, что безнравственность для него норма.


Вечер проводим не вместе: я в беседах с инструкторами об Алтае, его сакраль-ной значимости, что притягивает людей со всей страны, а Володя – с песнями в кругу девушек, их, почему-то, на турбазе много больше, чем ребят. Рассказы инструкторов полны мистики, воспоминаниями о встречах в таёжной глуши с медведями, с шаманами, исчезновении людей на ровном месте, на глазах у людей, случаями из своей походной жизни. Расспрашивали и меня о травах, моих маршрутах. Пригласили к себе на работу на следующий сезон. Мои вторые спортивные разряды по туризму и спортивному ори-ентированию позволяют принять меня в инструктора.


Спать укладываемся на ощупь, электричество на турбазе в целях экономии на ночь отключают. Сооружение напоминает резонатор, корпус гитары. При всяком движе-нии на кровати гремит панцирная сетка, скрипят доски плохо уложенного пола, и начи-нает ходуном ходить большая четырёхместная палатка. Но решение так обустроить базу правильное, можно больше принять народа в летний сезон. Рассматриваю базу теперь с точки зрения будущего её работника. Понимаю, что это вряд ли сбудется, ведь я не брошу свою основную работу в научно-исследовательском институте, а оформлять меня только на один-два заезда вряд ли кто будет, сталкивалась уже с этой проблемой в Ря-занском городском клубе туристов. Но приглашение приятно.


24 июля. Бийск


Утром один из инструкторов приносит талончики на завтрак и обед. Протягивает и банку сгущёнки:


- Это вам на дорогу к чаю. Если хотите, оставайтесь. Сходим куда-нибудь.


- Спасибо большое за всё, за приглашение, но нет, на работу выходить уже надо, отпуск закончился.


Чуть позже, на ступеньках столовой, второй инструктор протягивает мне книжку и, смущаясь, говорит:


- Это Вам от меня лично, на память об Алтае.


Читаю на обложке: «В краю легенд». Книга подписана: «С любовью о любимом крае любящему его человеку после незабвенной встречи на Каракольской тропе».


- Это об Алтае. Один мой знакомый журналист написал. Он тоже Алтай любит.


Я растрогана:


- Спасибо большое!


После завтрака купаемся в Оби, а потом едем в Краеведческий музей. Я обожаю музеи, после них отчётливей видишь лицо края. В Рязани заходила в музей каждый день, это давало мне ощущение времени и своих корней. Вот и здесь, в Бийске, вновь испытала это ощущение, оно возникло после прочтения истории острога, крепости и ку-печеского города, которому около трёхсот лет. Самыми южными русскими укреплённы-ми пунктами в Западной Сибири были Томский и Кузнецкий остроги. Южнее лежала не-ведомая «Телеутская землица», то есть земли одного из алтайских племён. Существует предположение, что у слияния Бии и Катуни было языческое святилище, на карте Сиби-ри восемнадцатого века отмечено местоположение здесь знаменитой святыни «Золотая баба», в адаптированном топониме современной русской Вихоревки более древнее ал-тайское название «Би-Хайра» - «святое устье реки». Русский острог в этом месте стал бы символом победы пришельцев-христиан над местными духами. Бикатунский острожец был поставлен, но через год снесён телеутами. Вновь поставлен через восемь лет, поо-даль, и эта крепость укреплялась и существовала до середины века. Потом её перестро-или и ещё более укрепили, чтобы охранять сереброплавильные заводы от набегов и ра-зорений, это было в период длительной войны между Джунгарским ханством и Китай-ской империей, военными действиями в непосредственной близости от российских гра-ниц. От этого времени осталась в музее пушка, за которую я подержалась. Четвёртую крепость отстраивали на два километра ниже по Бии. Она, в ряду других русских крепо-стей оборонительной пограничной линии от Усть-Каменогорска до Кузнецка, защищала горные заводы, сёла и города края со стороны южной границы.


Были в музее и материалы по Чуйскому тракту. Его прокладывали на средства бийских купцов, все расходы по содержанию переправ и паромов лежали на бийских жителях. Интересными для меня были экспозиции отдела истории: руническое письмо, шаманский костюм и бубен, металлические вериги, которые носили каторжники да ста-рообрядцы, чтобы не сходить с пути истинного, граммофон и прочие вещи купцов, множество китайских чайников, ваз и посуды. Не уверена, что это мистика: взялась обе-ими руками сразу за бубен и костюм, меня так тряхнуло, что я взмокла, а я никогда не потею. В голове закрутился вихрь, как после питья отвара чертополоха. Не знаю, пере-утомилась ли, но точно не привиделось, так как пришлось вытирать испарину обеими руками, как водой умылась.


В отделе природы поразили чучела древних животных: шерстистого носорога, пещерного медведя, бизона и множество других чучел. Выставлены ещё минералы и ба-бочки. Музей носит имя писателя и натуралиста Бианки В.В., который здесь работал, есть уголок, ему посвящённый. Стояла здесь долго, пока Володя меня не оттащил. Моё детство украшено его книгами о животном мире, а «Лесную газету» с удовольствием перечитываю до сих пор.


После музея погуляли по центру города. Город сам небольшой, типично провин-циальный. Жизнь в нём кипит лишь в районе вокзала и автовокзала, а так он почти пу-стынен. Улочки заросли спорышом, лебедой и крапивой, на буграх полынь. Прошли к Успенскому храму. Говорят, что его открыли вновь сразу после войны. Он белый, с си-ними куполами, со стройной колокольней, оставляет впечатление какой-то суровой пра-вильности, хотя архитектура русская, а в ней, по моим наблюдениям, есть сказочные элементы убранства, но здесь они совсем не видны. Не знаю, был ли именно этот храм центром Алтайской духовной миссии, призванной крестить алтайцев, или нет. Спросить было некого. Храм был прикрыт, но не закрыт. Я заглянула во внутрь и окликнула, есть ли кто. Вышел на мой зов батюшка, бросил на меня взгляд и сразу же сказал, что служба сегодня уже закончилась, в брюках заходить в храм не принято. Я извинилась, сказала, что мы на Алтае в путешествии, что понимаю, как неприлично выгляжу, но вдруг больше не представится возможности побывать в городе ещё раз, а хотелось бы посмотреть, как выглядит действующий храм и его убранство изнутри.


- Так вы из Новосибирского Академгородка? Хотелось мне его посмотреть. Даст Бог, увижу. Есть ли тебе кого помянуть, дитя моё?


- Есть. Бабушки мои ходили в Храм.


- Тогда пройди и поставь свечу. Нюра, принеси свечи и косынку, покажи девушке, как поставить поминальную свечу. Крещёная сама?


- Да!


- Господи, благослови рабу Божию, как звать, имя твоё?


- Татьяна и Владимир.


- Не знаю, крещён ли?!


- Рабу Божию Татьяну. Аминь.


Прошла внутрь, повязав чужую косынку . Женщина помогла мне поставить свечи к алтарю, к иконе Богоматери и на поминальный алтарь, спросив имя, кого поминаю из усопших, а я вдруг вспомнила и дедов, которых никогда не видела, моряков российско-го флота, и бабушку. Спросила:


- А не родных можно?


- Крещёных христиан можно всех.


И я поставила первый раз свечу за упокой души поэтов Пушкина Александра и Лермонтова Юрия.


- Ну ты даёшь! – сказал Володя по выходе из храма. На тебя даже священники клюют! – и он потянулся меня обнять ещё в ограде.


- Перестань, нельзя так себя в храме вести.


- Радость моя, не могу удержаться!


Ну что с ним сделаешь?!


Обед на турбазе мы, конечно, прозевали. Инструкторов знакомых не нашли, от-дали талоны вновь прибывшим, накинули рюкзаки и попрощались с гостеприимным ме-стом. Прямиком отправились на вокзал. С рюкзаками зашли в ресторан и заказали себе обед. Это был пир для животов с огромными тарелками вкусного борща с хорошим куском мяса и жарким по-домашнему. В меня пища не лезла, я лишь с удовольствием съела салат из огурцов и помидоров, почему-то очень дорогой, поэтому взяли одну порцию, для меня. Володя благополучно прикончил и свою, и мою порции борща и картошки. Пили компот, почему-то из сухофруктов, хотя поспели смородина и малина в садах. Но в Сибири всё чуть-чуть не так, как надо, никак не могу к этому привыкнуть.


Толкались среди пассажиров, забираясь в вагон. У нас было одно нижнее и одно верхнее места. Но пассажиры занимали места, как успевали занять. Я со своей деликат-ностью столько напропускала народа, что мне не хватило места вообще. В нашем купе разве что на головах не стояли. Две огромных семьи с кучей детей ехали до Барнаула. Галдели, убеждая проводницу, что они нас не стеснят, скоро выйдут и всё в таком ро-де. Та подозрительно быстро сдалась и сбежала, сказав напоследок:


- Вы согласились, молодые ещё, потерпите. Отпускное время, билетов мало.


Логика её рассуждений мне непонятна, но мотивы – заработать – ясны. Полезла к Володе на вторую полку, как-то мы там уместились вдвоём. Дышать было совершенно нечем, пахло «беломором», горшком, потными телами, гарью. Поезд останавливался у каждого столба, в вагон втискивались всё новые и новые толпы. Люди стояли в прохо-дах, стоял гул разговоров. Вся эта картина напоминала теплушки из фильмов о войне и революции. Горы, горы, чистые горы, где вы остались? Подумалось вдруг: «Грядёт голод и мор». Не мор и голод, Грядёт через несколько часов город. Надо держаться, терпеть и изо всех сил держаться.


Часть 3.

Эталон красоты

Путешествие на Шавлинские озёра в июле-августе 1995 года.

Горный Алтай. Северо -Чуйские Альпы.

22июля. Новосибирск.


Невероятно, но завтра, кажется, я еду в горы. Говорю «кажется», потому что и сама ещё не верю, не осознала до конца, что это возможно. Я прожила два, очень трудных психологически и физически для меня, года. После давней черепно-мозговой травмы носила в голове опухоль, образно говоря, бомбу замедленного действия. Жила с ней долго, вела себя, как обычный человек: училась, работала, рожала детей, совершала путешествия по разным краям. Конечно, приходилось мириться с некоторыми неудоб-ствами в виде головной боли. О том, что опухоль есть, знала с юности, но со свой-ственной юности беспечностью загнала это знание так глубоко внутрь, что забыла об её существовании, так не хотелось признать, что инвалид. Как ни странно, это удалось. За-ключение о результатах обследования не было выдано мне на руки, тогда это не было принято, и в моей медицинской карточке о диагнозе не осталось и следа.


Трагедия разразилась два года назад. Видимо, причиной неожиданного роста опухоли стал стресс, в котором пребывала не только я, но и всё российское общество в целом. Крах так называемой «перестройки», пробуксовка экономических реформ привели к тому, что подавляющая часть населения страны оказалось за гранью ужасающей нище-ты. Рост цен опережал рост заработной платы, которая, к тому же, месяцами и даже годами не выплачивалась. В первую очередь это отразилось на работниках науки и об-разования, на которые у правительства не находилось денег. К тому времени я больше четверти века проработала в Университете, Мне, как и многим другим сотрудникам, вы-плачивалась «теневая» зарплата. Руководя общеуниверситетским подразделением, я чис-лилась в рядах хозрасчётного научно-исследовательского сектора. В новых экономических условиях это стало накладно, и нас, «подснежников», руководство сектором стало поти-хоньку выживать, распихивая на мизерные ставки штатного расписания или просто со-кращая. Нависла угроза потери работы. Положение осложнялось ещё и тем, что у мужа, также сотрудника университета, тоже задерживали зарплату.


Никогда не забуду голодный день, когда в доме не было ни продуктов, ни ко-пейки денег. Пытаясь хоть чем-то накормить детей и мужа, я выколупала из морозиль-ника холодильника кусочек сала, которым смазывала сковороду и противни при выпеч-ке, а из угла пустого кухонного стола достала пакетик с несколькими ложками желтого порошка, завалявшегося там, бог весть как, и показавшегося мне яичным. Развела его водой и начала делать омлет. Моя семья буквально стояла у меня за плечами, дыша мне в спину. Младшая дочь дала совет:


-Мама, закрой крышкой, чтобы пышней был!


Я послушалась. В ту же секунду шапка пены приподняла крышку, и содержимое вылилось на плиту. Жёлтый порошок оказался сухим молоком. Тяжкий вздох за спиной сжал моё сердце. Обернувшись, увидела слёзы на глазах мужа. Сгорбившись, он ушёл с кухни. За ним так же, молча, ушли в комнату и дети. Не колеблясь, я оделась и пошла за милостыней. У друзей, я знала это, ни у кого не было денег, но, может быть, поде-лятся какими-нибудь продуктовыми запасами. Подруга вынесла мне пачку маргарина, банку тушенки и пакет с рисом. Её семья тоже сидела без денег, но как начальник экс-педиционной партии она только что получила довольствие на отряд, уезжающий завтра в поле. Благородство её поступка навсегда сохранится в моей памяти.


Состоянье здоровья резко ухудшилось. Я перестала держаться на ногах, не могла есть, почти ослепла за считанные дни, наложился грипп с высокой температурой в тече-ние шестнадцати дней. Томограмма показала наличие большой опухоли. Онкологи дали мне первую группу инвалидности, нейрохирурги не делали операций в подобных случа-ях. Меня смотрели профессора Иерусалимский, Окладников, Оглезнев и другие, я услы-шала, как моим родным сказали:


-Надежды нет. Она проживёт недели три, ну, может быть, месяц, вряд ли боль-ше. Готовьтесь.


Как же так?! Неужели конец моей жизни приходит, так беспощадно и мучитель-но? Я не должна сдаваться! Я ведь ещё не сопротивлялась по-настоящему. Я не пани-кёр, медицинской помощью не избалована. Нужна информация о том, как из такой бо-лезни выкарабкиваются люди. Пока что-то вижу и могу прочитать самостоятельно, нужно искать. Жаль, что книжек по этому вопросу издают мало, я вообще ни одной не виде-ла. Хорошо ещё, что время от времени появлялась возможность тайком отксерокопиро-вать статьи и газетные заметки о необычных способах лечения и непознанных возможно-стях человека. Почему-то у нас в стране запрещено делать копии. Мало того, что защи-щаешься от воды, воздуха, микробов и вирусов, не свойственных человеку, так прихо-дится защищаться от бессмысленной потери энергии от идеологии. Кому помешает ко-пия уже опубликованной статьи?


Сейчас смешно вспоминать о толчке, приведшем меня к сопротивлению офици-альной медицине. Привезли меня из нейрохирургии домой, а меня рвота замучила. По-просила свозить меня к гастроэнтерологу в первую академическую поликлинику.


-Что же Вы хотите?! Это следствие Вашего основного заболевания. Ну… сдайте кал на яйца глист.


Было это в пятницу. За выходные дни я, решившись побороться за себя, поголо-дала, начала чистку кишечника, поделала необходимые процедуры. В понедельник нуж-но что-то на анализ везти, а у меня вместо кала пол-литровая банка камней. Делать не-чего, положила в тёмного стекла флакончик камни, и муж увёз их в лабораторию поли-клиники. Вечером привозит результат анализа, а на бумажке написано: «Цвет кала ко-ричневый, сформирован колбаской». Почему я должна верить медикам, если для них зелёные камушки превращаются в колбаску?


Два года читала и пробовала на себе всё: голод, урину, герболайф, заговоры, травы, биоэнергетические сеансы у экстрасенсов. Только в больницу не ходила. И вот месяц назад томограмма показала, что опухоли нет, вместо неё пустое место, не зарос-шее тканью, что незаконно с точки зрения физиологии, феномен. Сняли первую группу инвалидности, по диагнозу «феномен» дали вторую. Встала на ноги, почти исчезли го-ловные боли. Я инвалид, вот откуда мои сомнения и страхи. Страхи…. Вдруг тело не выдержит, сдастся? Не повредит ли солнечная радиация, очень высокая в горах? И вы-бранный маршрут в очень пустынный уголок земли – Северо-Чуйские Альпы – не слишком ли тяжёл для меня в моём нынешнем состоянии и в сорок семь возрастных лет?


Я так долго хотела увидеть ещё раз Алтай, Целых три мучительных года! Утешаю себя тем, что если будет слишком тяжело, остановлюсь на какой-нибудь горной речке, буду нежиться на солнышке, глазеть на горы и гулять по тайге. Хотя, конечно, хочется чуть-чуть поупираться под нагрузкой, чтобы войти в норму. Мне так не хватает полно-ценной физической нагрузки, которую даёт ходьба под рюкзаком по горам.


Что сегодня имею в активе? Я на ногах, бодра духом и телом. Устала, конечно. Но кто не устанет после переработки двух вёдер ягоды, принесённой с дачи! Сейчас го-товлю очень поздний ужин вместо того, чтобы лечь спать. Узнав, что еду на Алтай, по-следним автобусом из города едут мои друзья писатель Николай Курочкин и его жена журналистка Лена Олейник, чтобы попрощаться. Догадываюсь, что будут меня отговари-вать. Они привыкли бдеть по ночам и думают, что у всех такой режим. Придётся ночь перед поездкой не спать, не удалось их отговорить от ночного свидания.


В активе у меня ещё надёжный спутник по путешествию, испытанный друг Саша Потапов. Это он выдёргивал меня из больницы, возил к колдунье-знахарке на другой конец города. Учил со мной тексты заговоров, добывал литературу на оздоровительные темы. Заставлял делать чистки и зарядки. Терпеливо ждал, когда закончат со мной во-зиться экстрасенсы, медики - профессионалы, кстати, врачи новой формации, не испугав-шиеся гонений, а пытающиеся понять связи человека с космосом и проложить новые целительные пути для медицины. Знаю, что Саня тоже беспокоится. Он намеревался от-везти меня в Усть-Коксинский район в знакомую семью староверов и этим ограничиться на первый раз. Я воспротивилась, там всё знакомо, хочется увидеть новые места. Как всю жизнь мечтала побывать на Камчатке, и мечта исполнилась, так же мечтала увидеть Шавлинские озёра.


В годы юности, когда только начинал издаваться журнал «Турист», в одном из первых номеров прочитала в рубрике редких маршрутов о путешествии Делоне на Шав-линские озёра. Были они названы в статье эталоном красоты Алтая. С тех пор не даёт мне покоя мысль увидеть воочию этот эталон красоты. Смутно помню, что маршрут был назван тяжёлым, для его прохождения Делоне потребовались проводник и кони. Но ведь столько лет прошло с тех пор! Может быть, проложена туда уже торная турист-ская тропа. Мои ожидания были оправданы. Прошедшей зимой в один из вечеров Эко-логического клуба Новосибирского университета студент Максим Березовский показывал слайды похода в этот район. Он уверяет, что сложностей на маршруте нет. Интереснее всего пройти за озеро, нужно только взять с собой ледоруб и верёвки. Мне не обяза-тельно идти на перевал, лишь бы сами озёра увидеть, я скромно мечтаю. В память за-пала картина, увиденная на слайде: три ослепительных снежных вершины – Сказка, Мечта и Красавица, как любовно назвал их студент, отражаются в бирюзовой воде.


23 июля. Новосибирск - Бийск


Сегодня точно уезжаем. Саня принёс билеты на новый поезд Новосибирск – Бийск. Забрал у меня тяжёлое снаряжение, чтобы упаковать в свой рюкзак палатку, ко-телки, топор. В течение двух месяцев я потихоньку закупала консервы, крупы, сгущёнку, сухари – весь основной жизненный запас. В нынешние времена это не так просто, так как нет денег, самой денежной массы. Список, необходимого для путешествия, мы с Саней ещё зимой составляли. Он закупал ту часть, которую можно приобрести лишь на город-ском рынке: финики, изюм, орешки, рыбные консервы, сыр, сахар, шоколад в НЗ – неприкосновенный запас.


Всё-таки я везучая. С утра удалось, наконец, получить денежки на почте, пере-рассчитанную пенсию. Сказочно повезло, кто-то сдал перевод в моём присутствии, и мне выплатили, когда предъявила извещение. Пенсии задерживают, так как на их выплату нет денег, по этой же причине задерживают оплату переводов, за ними месяцами хо-дят. После обеда проводила ночевавших у меня гостей и кинулась собирать рюкзак. Долго укладывала вещи, стараясь ничего не забыть и взять только самое нужное. Он получился тяжёленным, с трудом двигаю с места. Старшая дочь бегает, мешая, вокруг меня и кричит, чтобы быстрее разобрала его и отбросила ещё что-нибудь. Увы, лишнего у меня нет.


Я точно везучая. Неожиданно дали горячую воду, которой не было всё лето. Удалось помыться, хотя она ещё ржавая от труб. Купаюсь дважды в день в Обском во-дохранилище, Обском море, как мы его называем. До него от подъезда моего дома три минуты ходьбы. Оно неделю назад «зацвело». Трудно было отмывать тело от зелёных крохотных водорослей, поливая себя водой из кружки. Но купаться не прекращала, вы-ходя на пляж рано утром, когда солнце ещё не жаркое, и поздним вечером, когда оно садилось. Хожу по берегу босиком, стараясь шагать по мокрой кромке песка, и прошу у воды и земли силы. Что-то разладилось в моём физическом теле. Временами накатыва-ют внешне беспричинные подъёмы температуры тела до сорока градусов, когда бук-вально сгораю. Говорят, что это шутки моего гипоталамуса. Купание эти неприятные моменты существенно сократили.


Сижу благостная в нетерпении, когда можно будет выйти из дома. Путешествие начнётся, как только отправлюсь на железнодорожную станцию «Сеятель». Саня подой-дёт туда же, он живёт со станцией рядом, и ему нет смысла заезжать за мной. Пришёл раньше с работы муж, чтобы отвезти меня. Я этого не ожидала, мне приятно. Припод-нял рюкзак:


- Ого! Чем ты его набила? До вагона его тебе донесу, если не упаду. Но ты упа-дёшь под ним в вагоне!


- Не язви, - успокаиваю его, здесь часть того, что к Сане переложится. В вагоне разберёмся.


Его утешаю, а сама страшусь. Ладно, ввяжусь в драку, а там посмотрим. Главное, начинается новое путешествие. Я выжила, выстрадала его. Торопиться не будем. Ни Сане, ни мне на работу выходить не надо, никто нас ждать не будет. Я давно отказалась от походов на время. Лишь бы Саня не торопился, а я справлюсь. Надеюсь, у него хватит здравого смысла не устраивать гонок. Он и сам устал за год. Пытается заработать боль-ше денег, чтобы хватало на жизнь, оплату жилья, помощь матери и маленькие радости в виде книг и отпуска в горах.


На станцию приехали минут за сорок до прибытия поезда. Устраиваемся на ска-мье у вокзала. Одновременно с нами на эту же скамью садится Алексей Николаевич Дмитриев, знакомый профессор-геофизик. Приветствуем друг друга.


- Куда Вы собрались с рюкзаком?


- В горы, на Алтай.


- Прекрасное место! А я вот только жену провожаю, едет отдохнуть к родным в Горно-Алтайск. Меня дела в городе держат. Прекрасное место! Горный Алтай – уникаль-ный геолого-геофизический объект. Я ведь им много лет занимаюсь. Со многими не-обычными вещами приходилось там встречаться.


- Мне тоже довелось кое-что увидеть.


- Что и где? Делитесь, не стесняйтесь! Я Вам поверю. Смущаетесь, ведь угадал?


- Есть немного. Видела в сентябре и даже сфотографировала свечение над Белу-хой, что-то вроде мощного северного сияния, но правильной геометрической формы. Цветной радужный многоугольник распадался на лепестки перья жарптицы и опять за-мыкался в кольцо.


- Снимок получился?


- Хорошо получился. И не один.


- Так что же не принесли показать?! Как приедете, приходите. А ещё что видели?


- Вчетвером попали на перевале на высоте три тысячи метров в розовое свече-ние, белый кварц под ногами тоже розовым был. Набила рюкзак камушками, а когда вниз спустилась, кварц через три дня побелел. Ребята-физики взяли у меня образцы по-смотреть на остаточные явления, термолюминесценцию и прочие вещи. Тогда же, из свечения, видела отдельно стоящую, вернее, парящую, дальнюю розовую, как Канчен-джанга на картинах Рериха, горную страну. А под Уймоном случайно попали осенью на тёплый квадрат земли, когда вокруг иней лежал. Разувшись, чтобы просушить промок-шую после брода обувь, на него ступили греться. Но долго стоять не решились. Было ощущение вибраций, будто стоишь на полу над работающим внизу заводским цехом, хотя звуков никаких не было слышно. Какая-то сила давила из земли в ладони, пытаясь приподнять и отправить в полёт.


- Это там случается. Я и сам однажды чуть не полетел. Притомился, присел пе-редохнуть. Состояние эйфории, а ноги не держат. Планшет опускаю на землю рядом, а он парит, не желает на земле лежать. Горный Алтай – необычайно мощной энергонасы-щенности территория. Я ведь много лет со своими ребятами занимался изучением участков, над которыми наблюдатели видят шары, полосы, свечения, кольца, дуги, ганте-ли и прочие штуки, я их называю самосветящимися природными образованиями. Ника-кой мистики, вполне природное явление. Участки эти характеризуются особым режимом геофизических полей, свидетельствующих о наличии электрогенерации и взаимных пере-токов между верхними и нижними полупространствами, попросту говоря между лито-сферой и атмосферой. Любопытные вещи обнаружились… Участки с максимальной встре-чаемостью самосветящихся образований соответствуют зонам минимального количества землетрясений крупных. Этот рост свидетельствует о двух режимах сброса тектонофизи-ческих напряжений, то есть собственно землетрясений: сейсмическом и электромагнит-ном. Одновременно активные геофизические поля обнаруживают прямую связь с процес-сами на Солнце.


- Алексей Николаевич, я как-то на Вашей лекции присутствовала, Вы говорили то-гда о мощной энергонасыщенности территории Алтая и связывали её с возможной ак-тивностью мантийного плюма Монголо-Тибетского региона.


- Можно предположить.


- Я тогда не осмелилась спросить, что такое мантийный плюм, к стыду своему, не знаю.


- Почему не осмелились?


- Мне казалось, что аудитория более подготовлена, чем я, и мой вопрос детский.


- Отучитесь от этой привычки не осмеливаться. Задавайте вопросы всегда. Так вот, горы – они как айсберги в океане. Над землёй возвышается небольшая часть, а остальное скрыто в земле. Тяжестью своей они давят на мантию, а она, как известно, в жидком состоянии. Где-то более густая, вязкая, где-то жиже, где-то гуще. И горный мас-сив тяжестью своей её продавливает, вытесняя, по краям она вспучивается. Сжатие вы-талкивает через пустоты и трещины земной коры газы и аэрозоли, гелий, водород, на Теректинском хребте ртуть. Наблюдающиеся свечения – свидетельство молекулярного из-быточного заряда в атмосфере. Примеси глубинного генеза ведут к перераспределению ионов, при этом наличие металла в примесях приводит к диссоциации, превосходящую ионизацию «чистой воды» на четырнадцать-пятнадцать порядков! Это лавинное ионооб-разование вполне может образовать самосветящиеся объекты воздуха. Уникальные по характеру грозовые разряды шторовые, объёмные, чёточные связаны с физико-химическим состоянием атмосферного ионоколичества. Вот Вам ответ на Ваш «детский» вопрос.


Если бы Вы его задали, я рассказал о том, что сжатие горных пород, резкое, при испытаниях бомб и прочих техногенных взрывов производит подобное действие. Техно-генное воздействие на планету так велико в последнее время, что планета содрогается. Заметили, наверное, что природные катастрофы участились? Цунами, тайфуны, земле-трясения, наводнения, засухи? Всё это следствие изменения геоэкологической обстановки. Давно пора рассматривать природный и техногенный режим планеты в целом, учитывать факты общепланетарных преобразований, которые развернулись в связи с изменением энергетического состояния Солнечной системы. Нарастают энергоёмкие процессы на Солнце, растёт мощность процессов в период солнечной активности и на других плане-тах. Вы ведь слышали о событиях на Юпитере в июле прошлого года?


- Да. И Ваши сообщения о результатах наблюдения тоже. Интересно.


- Ещё бы не интересно! Хороший был момент, в кои веки раз из-за тревоги день-ги на исследовательские нужды выделили. Я, ведь, сколько бьюсь, пользуюсь каждой возможностью, в любой аудитории пытаюсь идеи о космоземных связях протолкнуть. Удалось пробить в Университете курс глобалистики для студентов. Во все колокола бить надо! Климат планеты меняется! Подготовиться загодя к тому, что нас ждёт. Мы ведь уже многое знаем, можем прогнозировать. Вот смотрите, наиболее существенным фак-том климатического преобразования Земли является переполюсовка магнитного поля нашей планеты, - с подозрением посмотрел на меня, - надеюсь, Вы понимаете, что это не географические полюса. Так вот, истинный магнитный полюс на северном полушарии движется со скоростью шестнадцать километров в год при фоновом движении три-четыре сантиметра в год! А южный полюс движется со скоростью девять километров в год. Эти скорости более, чем в пятьсот тысяч раз превосходят обычный дрейф магнит-ных полюсов. Все климатические и биосферные перестройки, связанные с переполюсов-кой или инверсией знака геомагнитного поля уже развернулись по всей Земле.


Ничего удивительного в том, что появились новые погодные условия. Следует ждать ветровалов, потеплений, изменения влагооборота, наводнений и подтоплений, ко-лебаний давления – вплоть до ураганных, это когда происходит кратковременный скачок. Всё это – признаки глубокого климатического преобразования. И нас с Вами, сибиряков, они не минуют. По уже имеющимся моделям климатических изменений юг Западной Сибири ожидает климат современного Китая, субтропики. Сроки наступления оказались неожиданно близкими – середина наступающего двадцать первого века. Интересное вре-мя для жизни! Следует ожидать изменений в животном и растительном разнообразии. Ну, и кроме того, в связи с электромагнитной насыщенностью крупных геологических структур, что в Горном Алтае есть, нарастает количество необычных явлений и светящих-ся образований в виде надхребетовых сияний, рассеянной и видимой плазмы. Никакой мистики, как кое-кто об этом говорит. Ещё вот недавно обнародован факт существова-ния озоновых дыр на эффективных высотах над Сибирью. Идут процессы нарастания концентрации приземного озона. Вы, наверное, уже читали об этом?


- Да.


- Хорошая наука геофизика! Позволяет широко смотреть на вещи. А Горный Алтай для науки золотое дно, - он смеётся, - для представителей любой из её областей. Высока чувствительность территории Горного Алтая к воздействиям со стороны космоса и солн-ца. Здесь в непрерывной связи, тесной связи с сейсмическими процессами, находятся процессы разломообразования. Разломы, как основной вид геологической неоднородно-сти, способствуют процессам вертикального энерго- и массоперегонов в литосфере, по-рождая аномалии геофизических полей. С этими зонами разлома связаны распределения биологически активных участков комфорта и дискомфорта. Уже однозначно выявлено, что центры видового разнообразия в растительном мире сопряжены с областями текто-нофизических напряжённых состояний. Результаты исследований биологов очень хорошо накладываются на наши результаты.


- А что это за области? Я заметила, что в одних местах настроение какое-то бла-гостное, а в других тяжко находиться. Конечно, читала о геопатогенных зонах. Я спраши-ваю не о сетках, а о том, что вообще характеризует эти области тектонофизических напряженных состояний, что за этим стоит, чем отличается Алтай от прочих мест?


- Алёша, ты увлекаешься! Это не семинар! – окликает Алексея Николаевича жена.


Она и подошедший Саня стоят за нашими спинами.


- У Татьяны Алексеевны ёмкий вопрос, надо отвечать, раз есть интерес. Это зна-копеременные магнитные аномалии и полосовые магнитные поля. Зоны глубинной элек-трогенерации в процессах вертикального энергоперетока различного порядка. Зоны ин-тенсивной энергонагруженности. Высокий радиационный фон в районах урановой и тори-евой минерализации. Сгущение сети активных разломов различного порядка. Зоны интен-сивной сейсмонагруженности. Вот Вам перечень процессов. Он не исчерпывает всё раз-нообразие биоэффективных явлений в геолого-геофизической среде. Многие биосферные события контролируются космическими воздействиями. Вы знакомы с Живой Этикой Ре-рихов, я читал Ваши материалы в «Университетской жизни», значит, понимаете, о чём идёт речь. Необходимо, наряду с земными процессами, учитывать космические факторы воздействия на биосферу и климат. Давайте перечислять!


- Солнечная активность.


- Да, влияние солнечной активности на геолого-геофизическую среду и биосферу, планетофизические воздействия в пределах Солнечной системы, вариабельность потоков космических лучей. Этот перечень состояний и воздействий может служить основой для изучения быстропротекающих процессов, и энергоёмких в том числе, как на общеплане-тарном, так и на региональном уровнях. А конкретно про Горный Алтай… . У него своя сейсмоспецифика. Немного мы уже о нём поговорили. Здесь имели место землетрясения в семь-десять баллов. Гелиочувствительность Алтая, как геоэнергетическая коррекция. Наличие густой сети субмеридианальных и субширотных разломов, высокая изрезанность границ знакопеременных магнитных аномалий, наличие очагов глубинной электрогенера-ции и электропроводности. Вы в какой район идёте?


- Северо-Чуйские Альпы, идём на Шавлинские озёра, - отвечает ему Саня.


- Вот это именно такое место. Разлом. Низкая электропроводность на глубине шестнадцать километров, это мы выявили. Интересное место. Будьте там повниматель-нее. Нужно ещё добавить к тому, что я перечислил, резкое выделение грозобойных зон и наличие сгущений встречаемости природных самосветящихся образований, как в при-земной атмосфере, так и в верхней – всё это даёт характеристику напряжённой тектоно-физической территории. Это приводит к появлению необычных состояний и явлений. И территория Горного Алтая является наиболее насыщенной по количеству встречаемых природных светящихся образований по региону Западной Сибири. Я не голословен. Всё это подтверждается научно. Только не желающий видеть и слышать может всё это от-рицать. Особая гелиочувствительность Горного Алтая начала выявляться по мере расши-рения и углубления исследований по космо-земным взаимосвязям. Полученные со спут-ников и зондов и из наземных обсерваторий данные выявили основополагающую роль взаимосвязей в функционировании биосферы и климатообразования земной коры. Вы удовлетворены ответом?


- Спасибо. Всё время слышу разговоры об особой энергетике Алтая, но содержа-ние мне было непонятно. Я для себя относила к этому чистую и хорошо структуриро-ванную воду тающих ледников и снегов, чистый воздух с фитонцидами хвои кедров, лиственниц, разнотравья альпийских лугов. Попадала на Алтай с разными компаниями. Дважды – с участниками международной конференции «Алтай – Гималаи». Много встре-чалось на алтайских тропах разного народа: рериховцы, экстрасенсы, колдуны и маги, во всяком случае, они себя так называли. Из разговоров многое в памяти осело. В алтай-ском высокогорье с людьми действительно происходят совершенно удивительные вещи Кое-чему я сама свидетель.


- Интересно, что говорят об Алтае! Люблю слушать.


- Одни говорят, что под воздействием высоких вибраций этой энергетической зо-ны у людей начинают открываться сердечные чакры. В горах начинаешь любить весь мир. Другие говорят, что в районе горы Белухи находятся входы в другие измерения ре-альности, зоны высших энергий. Третьи считают, что здесь находится вход в легендарную Шамбалу. Будто вход этот постоянно перемещается и что сам вход – это текучая энерге-тическая структура, которая находится в непрерывном движении вокруг алтайских гор. Говорят, что иногда вход вовсе исчезает, а затем проявляется вновь, что иногда он пе-ремещается за пределы зоны гор Алтая – вглубь Сибири, Монголию Китай. Слышала, что эта текучая энергетическая структура обладает возможностью сжатия и наоборот, расши-ряется настолько, что накрывает большие районы гор. Читала, что всё то, что происходит в тонких мирах – других реальностях, также происходит и внутри нас, что разные уровни реальности или другие измерения – то же, что и разные уровни нашего собственного со-знания. Вход в Шамбалу находится внутри человека и он тоже представляет собой те-кучую энергетическую структуру, которая находится в Горном Алтае и вход перемещает-ся по разным уровням нашей собственной внутренней реальности…. Говорят, что в этих горах сходятся и соединяются многие энергетические потоки Земли и сильные космиче-ские энергии. И даже то, что здесь проходят множество космических трасс к другим планетам нашей системы и, что все люди, попадающие в зону Горного Алтая подверга-ются свыше специальному отбору. И ещё много чего говорится…


- Интересно, что такие вещи в разговорах присутствуют. Я – учёный. Нам с Вами дана указка, Живая Этика. Всё на Земле кричит о космо-земных связях. Надо набирать фактический материал, анализировать, сопоставлять, чтобы выявить, в чём конкретно проявляется связь космоса и человека. Я, повторяю, учёный. Мне нужны факты. Они есть. Здесь, на Алтае, участились случаи выхода астрального тела, спонтанные выходы. Мне недавно один местный мужик пожаловался. Он сидел на брёвнышке, на горы смотрел, а жена попросила его сходить за водой. Идти ему не хотелось, а надо. Он взял вёдра и пошёл к реке. На полпути оглянулся и оторопел: увидел самого себя, си-дящим по-прежнему на бревне. Испугался, поспешил вернуться и уже в физическом теле пошёл по воду. Такие случаи не редки.


Объявили о подходе нашего поезда, и мы торопливо распрощались. В послед-нюю минуту он сказал:


- На этой неделе в районе, в котором Вы будете, должно проявиться влияние хвоста магнитосферы Юпитера на Западную Сибирь и на озёра в частности. Возможны магнитные аномалии. Понаблюдайте и, по возможности, опишите.


Воодушевлённая его напутствием, я побежала за мужем, который, кряхтя, тащил мой рюкзак к месту предполагаемой остановки вагона. Поезд стоит на станции «Сея-тель» всего две минуты, и мы даже не успели толком проститься. Я поднялась на сту-пеньку вагона и приняла рюкзак, который сразу же перекрыл тамбур. За мной поднялся Саня, с ещё большим. За ним спешно пытались подняться другие пассажиры. Поезд тро-нулся, и, загороженная вещами и телами, я даже не помахала в ответ рукой, лишь про-кричала: «Спасибо!».


Устроились в чистеньком вагоне на не очень удобных местах в хвосте, у входа в туалет, я – на боковом нижнем месте, а Саня на второй верхней полке, примыкающей к нему. Начались хождения пассажиров в заведение, обещающие беспокойную ночь. Но мы едем, это главное! Хорошо, что в последние часы остались в кассе билеты для нас. Путешествие началось.


Попили чаю, обсудили то, что рассказал профессор Дмитриев на перроне, и улеглись спать. У меня ещё нет на душе того покоя, что лечит меня в дороге и, осо-бенно, в горах, но, надеюсь, что он придёт. Лежала, стараясь прогнать прочь сомнения. Заснуть не удавалось, мешали попутчики, то и дело, хлопая дверью у меня над головой. Получается у меня третья полубессонная ночь. Первую я провела у плиты, проваривая варенье и прокручивая смородину с сахаром для зимних запасов, вторую провела с гос-тями, и вот третья, в поезде.


24 июля. Бийск – Горно-Алтайск – Онгудай – берег реки Чуя


Поспать так и не удалось, хотя очень хотелось. В Барнауле подсела в вагон группа ребятишек. Это были детки богатых родителей, отправивших своих чад в горный лагерь, а по нынешним временам это удовольствие весьма дорогое. Вырвавшись из-под родительской опёки на свободу, они праздновали её диким ором, разговорами в пол-ный голос и безудержным поеданием дорожных запасов. Гремели бутылки с пепси-колой, неслась ругань из-за шоколада, хрустела фольга. Детки совершенно не считались с теми, кто мирно спал. Увещевания не помогали. Просьб утихомириться, не скакать среди ночи с полки на полку и дать людям отдохнуть они не воспринимали. Всем скопом ис-кали два часа коробку с зубочистками и жвачкой, выворачивая содержимое полиэтиле-новых пакетов на столы и постели. Я не выдержала, вытащила из рюкзака свои зубо-чистки и отдала им. Слушала разговоры десяти - двенадцатилетних детей:


- Ты не понимаешь, мерседес лучше джипа! Мерс – классная машина, а джип хо-рошая вещь, но всего лишь внедорожник.


- Шеф нажрался, и моя мать сама села за руль и развезла гостей, хотя тоже пьяная была. Её не останавливают, потому что баба.


- Я с компьютера брата себе порнуху перегнал. Знаешь, какие там тёлки с сись-ками!


- У отца десять киосков в разных местах, а у матери всего четыре, но на рынке. Она башлей больше отца заколачивает, а он злится.


- Тебе сколько на карманные расходы подкинули? Мне брат дал десять зелёных в заначку, мать полмиллиона подкинула, и бабуся добавила двести кусков. Отец всё в капусту перевёл, сквалыга, от него не обломилось.


Соображаю в полусне: штука – это что? Тысяча, что ли, или сотня? А «капуста» и «зелёные» - это доллары? Господи, эти дети совсем в другом мире живут. А у меня пенсия сто сорок две тысячи после тридцати лет работы, с грустью думаю я. Найдётся ли мне место в этом мире?


Нормальные пассажиры сдались первыми, всё равно спать было невозможно. Поднялись рано, начали умываться, собираться. Опять пошли разговоры, но уже про обыденные житейские дела. Саня продолжал до последней минуты тихо лежать на пол-ке. Завидую его самообладанию. У меня получилась опять бессонная ночь. Впереди предстоит дорога в горы, и нужно на неё много сил, особенно для меня. Я-то знаю, что их у меня мало. Хорошо бы научиться, так тихо сопеть под шум.


Пытаюсь узнать у попутчиков, как ходят автобусы в Чибит и ходят ли вообще. Никто ничего не знает, народ подобрался из ближних к Бийску степных сёл. Этот новый поезд «Новосибирск – Бийск» ходит теперь в придачу к давнему «Томск – Бийск». Тот поезд всегда забит пассажирами так, что иногда приходилось стоять в проходе, не имея места, где присесть, особенно в разгар лета и под праздники. Народу с него высажива-ется столько, что удаётся попасть только на третий – четвёртый автобус, идущий в Горно-Алтайск. Железная дорога в Бийске кончается, дальше к границе и по всему огромному краю только автобусное сообщение. Памятуя об этом, договариваемся с Саней, что как только выберемся на перрон, он оставит меня с рюкзаками, а сам побежит занять оче-редь в кассу. За грузом вернётся позже.


Так и поступили. Новый поезд прибыл в Бийск в пять часов сорок минут утра. Ещё сохранилась ночная прохлада, но чувствуется уже, что день будет жарким. Догово-рились, что не будем расстраиваться и ориентируемся на самое худшее – поздний рейс, так как с нашим поездом прибыло много людей, и почти всем ехать дальше. Саня по-бежал к автовокзалу, который находится рядом, на привокзальной площади. Я настрои-лась долго ждать, но он довольно скоро возвращается на платформу.


У меня замирает сердце: не уехать с утра, это означает ночёвку в дороге. Но Саня, улыбаясь, протягивает мне два билета до Горно-Алтайска. Тайная мечта о прямом автобусе до границы не сбылась. Взваливаем рюкзаки на плечи, и мне удаётся даже не качаться под тяжестью. На автовокзале пристраиваемся на скамье и оглядываемся. Не-смотря на ранний час, на автовокзале идёт бойкая торговля заграничной дребеденью: жевательные резинки, в просторечии именуемые жвачками, сигареты, зажигалки, заколки, напитки. Нет только того, что на самом деле всем нужно: горячего чаю и пирожков.


Саня вдруг спохватывается, что переложил спички в водонепроницаемую коробку, но забыл чиркалки, так что зажечь спички будет весьма проблематично. Покупаем две зажигалки и один коробок спичек. Я знаю, как быстро отсыревает в тайге коробки спи-чек, червячок сомнения гложет меня по поводу его одиночества, но зажигалки его ути-хомиривают. С зажигалками можно разжечь не один костёр, да ещё в любую погоду.


Вместе с нами в автобус садятся ещё пять человек с рюкзаками. Как-то не пред-ставился случай спросить, куда едут. Вижу у них ледорубы и верёвки, значит, альпини-сты. Саня возится с нашими рюкзаками, укладывая их в неудобное багажное отделение Икаруса. Мне его жаль, впрочем, себя тоже жаль, они увесистые. Но, кажется, я к свое-му смогу приноровиться, хотя непомерно тяжелы рюкзаки для нормальной носки. Мчимся по шоссе к Горно-Алтайску. Разворачиваются знакомые пейзажи предгорий, можно чуточку подремать. Быстро добрались до Маймы. Саня отдаёт мне документы и денежки, походная касса хранится у него:


- Как подъедем к автовокзалу, ты не жди, пока я рюкзаки выгружу, а беги к кас-се и занимай очередь. Вдруг мы ещё не опоздали на утренний автобус! Бери билеты до Чибита.


Наш разговор слышат альпинисты, и вот уже их человек опережает меня у выхо-да. Автобус тормозит на пустой площади. Мы выскакиваем из автобуса и бежим напе-регонки к вокзалу. Чудеса: автовокзал в восемь тридцать в Горно-Алтайске пуст. Вообще ни одного человека! Такого никогда здесь не бывало раньше. Попутчик берёт билеты на свою компанию до Акташа. Нам туда же, только мы сойдём, не доезжая километров семь, в Чибите. Немного успокаиваюсь: масштаб трат в нашем ежедневно изменяющемся и вроде бы идущем к рынку мире, наконец-то установлен. Денег наших хватит на об-ратную дорогу. Мои личные траты таковы: железнодорожный билет Новосибирск – Бийск – 48000 рублей


Постель, чай – 10000


Автобусный билет Горно-Алтайск – Бийск – 13000


Автобусный билет Горно-Алтайск – Чибит – 48000


Это транспортные расходы в один конец на одного человека, сто девятнадцать тысяч, и это вполне терпимо. На Акташ уходят в сутки три автобуса: в семь, в девять сорок утра, у нас на него билеты, и в пятнадцать сорок. В запасе у нас пятьдесят минут до отъезда. Можно оглядеться, сбегать оправиться, позавтракать.


Выхожу с билетами на площадь. Саня, пристроив рюкзаки в тени у стены, сму-щённо говорит, что забыл в автобусе лыжные палки. Это плохо, мы берём их в горы вместо альпенштоков и, к тому же, используем, как колышки для палатки. Она у нас самодельная, сшитая из парашютного шёлка. Увы, хорошего снаряжения в России пока ещё не купить, мастерим его сами. На хобы, так называют переносные подстилки под зад, ведь на холодных камнях или снегу в горах не посидишь, чтобы не промочить шта-ны и не застудиться, идут, например, куски поролона. Их обшиваешь с одной стороны клеёнкой, с другой – плотной не маркой и мягкой тканью, это собственно сиденье «сту-ла», а по бокам прихватываешь обыкновенной одёжной резинкой, на которой это со-оружение и держится на теле. На стоянках хоба сдвигается со спины на попу, садишься не на землю, а на подстилку, после отдыха сдвигаешь её снова на спину. Она и поясни-цу от рюкзака защищает.


Палки надо найти. Бегу к диспетчеру. Мне объясняют, что автобус только что ушёл в парк, шофёр будет отдыхать. Это совсем рядом, в трёх остановках от вокзала, туда можно подъехать, и, если поторопиться, то его можно застать. Возвращаюсь к Сане, говорю, где искать, и он уезжает. Моя инициатива с поиском ему не нравится, он уже смирился с потерей. Я опять волнуюсь, успеет ли Саня вернуться к отходу нашего автобуса. Но ему повезло: уехал сразу, водитель не успел уйти домой, палки нашлись, и вернулся тоже быстро, на всё ушло тринадцать минут. Он, конечно, взвинчен, тоже вол-новался, успеет ли. Сердит на меня: без палок, в принципе, можно обойтись, вырубив подходящие колья. Были бы они тяжелее, не удобны, но всё же…. В эту неподходящую минуту я обращаюсь к нему с просьбой:


- Саня, надо продуктов в дорогу подкупить..., - не успеваю объяснить, что нужен нам хлеб. В алтайских сёлах его не бывает, пекарен нет, сами пекут, а в придорожных чайных всё дорого. Он взрывается:


- Ты что, не понимаешь, что нам нужно экономить? Мы с тобой и так много лишнего везём. Деликатесов набрали. Хотел, чтобы еда была вкуснее, взял для тебя шо-коладный мусс, сникерсы и даже хрен и кетчуп купил. Это килограмм дополнительного груза и денег стоит!


Я оторопела: зачем мне хрен в тайге и вся эта заграничная дрянь? Никогда не ела, это Саня для себя, он лукавит. В раскладе этих продуктов не было, в глаза их не видела.


- Саня, мы же договаривались, что все расходы по поездке делим пополам. Нам хлеб в дорогу нужен. И позавтракать надо, на голодный желудок дорога замотает, ука-чаемся.


Но он всё ещё не может остановиться:


- Я старался… Кто бы тебя с собой в горы взял, Никто бы не рискнул ехать. Ты меня унижаешь… Подумаешь, палки забыл! Я стараюсь…


Вот как! У меня тяжелеет душа. Я и сама понимаю, что могу оказаться обузой. Конечно, в эти трудные для меня годы Саня всегда был рядом. Саня, конечно, и никто другой со мной в горы не поехал бы. Никто с инвалидом не поехал бы. Только вот я думаю иначе. Мне нужны сейчас покой и тишина гор. Доехала бы сама, как и раньше в одиночку ездила, хотя бы до Артыбаша, устроилась у кого-нибудь, походила по окрест-ностям. Огромное желание здесь, сейчас же поделить продукты и распрощаться. Слёзы обиды подкатывают, ком в горле. Зачем внушать мне мысль, что я ни на что не годна? Расстаться? Палатки у меня не будет. Обойдусь без палатки и топора. Купила бы талоны на турбазе в столовую.., только вот продукты куплены уже и деньги на дорогу потраче-ны… Так.., меня несёт обида. Так… Я ни на что давно не надеюсь, ничего не жду, живу сегодняшним днём, привыкла справляться в одиночку со своими бедами. Душа моя, мы не должны сегодня обижаться! Вот они, радость моя, горы! Я, конечно, Сане обуза. Можно у кого-нибудь пожить, но я мечтала увидеть Шавлинские озёра. С юности меч-тала… Что для меня нового в данной ситуации? Ничего, очередной удар эмоциональ-ный…. Значит, надо потерпеть. Молча сглатываю слёзы. Надо потерпеть. Я не должна обижаться, не дам повода. Иду сама, своими ногами, несу свой рюкзак, готовлю сама… Вежливость и корректность по отношению к спутнику. Всё, решение принято.


Саня спохватывается, что переборщил:


- Я сказал, что буду помогать, и это делаю. Разве не так? Присмотри за рюкза-ком, я сейчас.


Он гордо уходит и через пять минут возвращается с двумя булками хлеба. Опять уходит и приносит из привокзальной забегаловки на тарелке холодную сухую гречневую кашу и бифштекс. Мне не хочется есть, ком в горле. Мечтаю о стакане горя-чего чая, а не о мясе. Чтобы не обидеть, давлюсь, старательно впихивая в себя треть каши. Слава Богу, объявили посадку на наш автобус. Подтаскиваю рюкзак к багажнику. Выезжаем.


Едем всего час. Что-то случилось с мотором. Он зачихал. Возвращаемся, развер-нувшись на узкой дороге по ту сторону моста через Катунь за Усть-Семой. В Горно-Алтайске ждём на солнцепёке ещё час на автобазе, пока готовят другой автобус. Потом ищут другого шофёра. Уходит драгоценное световое время. Наконец, снова выезжаем.


Опять разворачивается дорога. За окном такой знакомый пейзаж, аж сердце щемит. На том берегу могучей Катуни горы с острыми вершинами, ощетинившимися редким лесом, а слева прижимаются к дороге скалы. Проезжаем курортную зону, но придорожной торговли нет, только изредка мелькают старушки с вёдрами огурцов. Нет, почему-то и палаток туристов на берегу, совсем пустынный ныне некогда многолюдный в разгар лета берег. За Усть-Семой выезжаем в широкую долину. Отмечаю на тракте изменения в худшую сторону: транспортный поток очень хиленький, очень. Редко-редко мелькают встречные машины. Не рычат, как в прежние времена, машины Союзэкспорта, а, помнится, они ходили каждые три пять минут. И вообще грузовиков нет. Нет отар, которые прежде запруживали дорогу. Нет алтайцев-пастухов верхом на конях при табу-нах. Нет и самих табунов. Нет изобилия домашней скотины в притрактовых деревнях, как по обочинам дороги в Уймонской долине. Очень пустынно на трассе, впечатление картины запустения.


Позади сидят двое молоденьких алтайцев в джинсах, американских майках и кепках с большими козырьками, кажется, их называют бейсболками, очень чистеньких и ухоженных. Хохочут во весь голос, ведут бурный разговор. Слышны через каждые два алтайских слова третье – отборный русский мат. Он звучит так кощунственно в их устах среди красоты природы и комфорта «Икаруса». Не выдержала, обернулась к ним и по-просила не материться. Они изумлены:


- Мы вечеринку вспоминаем.


А мат… Они его не замечали.., как не замечают дыхания, когда лёгкие здоровы. Сходу проскакиваем Чергу. С дороги хорошо видны новенькие яркие одинаковые кот-теджи, которых раньше не было. Кто-то в автобусе говорит, что их построили для со-трудников Сибирского отделения Академии наук – в Черге заповедник генофонда одо-машненных животных. В Шебалино водитель тормозит у столовой, и пассажиры отправ-ляются обедать. Мы тоже съели что-то, напоминающее беляши, и запили компотом. Пельменей есть не стали, а больше никакой еды в столовой не было.


Надо сказать, что по Чуйскому тракту понастроили много хороших красивых и просторных столовых, оформленных довольно оригинально, хотя часто в псевдонародном стиле. Но по всему тракту нет возле них туалетов. Опытные шофера останавливают ав-тобусы в подходящих местах и предлагают справить нужду прямо у дороги, по принци-пу «мальчики – налево, девочки направо». Этим пользуются в основном мужчины, жен-щины стесняются. Женщины деликатны и никогда не будут рассматривать мужчин за этим занятием, а мужчины испытывают почему-то к этому патологическую страсть. Нико-гда не бываешь уверена в том, что тебя не видят. Присаживаясь на корточки у колеса, довольно часто видишь приплюснутый стеклом нос любопытного.


Прекрасное шоссе уводит нас всё дальше в горы. Ландшафт изменился. Низкого-рье осталось позади. Едем по среднегорью. Горы кажутся более пологими, реже попа-даются берёзы на склонах, но появилась лиственница, а вскоре замелькали за окном ели и осыпи. Саня впервые едет по Чуйскому тракту в этих местах, и я рассказываю ему об окрестностях, ожидаемом Семинском перевале.


Среди горных перевалов по Чуйскому тракту у него особое место. Он самый вы-сокий, поднимается почти до двух тысяч метров над уровнем моря. Его когда-то пре-одолевали скифы и орды хана Батыя. Ещё совсем недавно маломощные машины взби-рались на него с большим трудом, с остановками для охлаждения перегревающихся от натуги моторов. Мне приходилось преодолевать его в кабинах попутных грузовиков, и я наслушалась страшных рассказов шоферов о том, что творится здесь зимой, когда дуют сильные ветра с низовыми метелями, достигающими скорости тридцати пяти метров в секунду. Из-за них образуются на Чуйском тракте трудно преодолимые снежные заносы. Семинский перевал лежит поперёк пути основных переносов снежных масс, приходящих с запада северо-запада. Характер погоды здесь особенно неустойчив при прохождении циклонов. Значительные абсолютные и относительные высоты поверхности и сильно рас-членённый рельеф гор добавляют многообразия климату перевала. Здесь меньше солнца. Циркуляция и восходящие движения воздуха приводят к увеличению облачности. Облач-ность, в свою очередь, задерживает поступление тепла от Солнца, снижает солнечную радиацию. Величественная и сумеречная картина панорамы открывается с перевала.


Наш мощный «Икарус» сходу забрался на самый верх и, вопреки ожиданию, не остановился у стелы, памятника, посвящённого двухсотлетию добровольного вхождения Горного Алтая в состав России. На перевале растёт прекрасный парковый кедрач, но мы увидели мельком за окном лишь тёмно-зелёный массив, да отметила отдельно стоящие однобокие деревья. Это вековые кедры приспособились противостоять ветру и на «бою» развили крону лишь с одной стороны. Мелькнули также заметные кедры, увешенные лентами, обрывками цветных тряпочек и верёвочек. Перевал, как и многие другие места на Алтае, сохраняет «культ гор» - наследие далёких предков в форме «обо», вот таких вот памятных деревьев, около которых местные жители прежде устраивали жертвопри-ношение. Не знаю, как это бывает у них в наше время, но туристы подхватили обычай и даже развили его. На туристских тропах часто встречаешь в горах на перевалах и труд-нодоступных местах, украшенные самым незамысловатым образом, кедры. Только это не оторванная обязательно от одежды, как положено, полоска ткани, а пришедшее в не-годность снаряжение, кеды, шнурки, коробки спичек, ремни и прочее.


Семинский перевал – грандиозная поверхность выравнивания или древний пено-плен, как выражаются геологи. В древние геологические эпохи эта местность поднима-лась, по тектоническим разломам шли активные сбросовые дислокации. Их следы выра-жены в современном рельефе долинами рек Семы и Урсула. Потом глыбы гор разруша-лись в последующие эпохи, выравнивались, снова поднимались, подвергались оледене-нию, опять разрушались, выветривались и выравнивались. Перевал сегодня – переход от расчленённого низкогорья к высокогорному альпийскому рельефу, а это совсем другой Алтай.


Более короткий и крутой спуск с перевала идёт вдоль речки Туэкты, у которой крутое падение и ущелистая долина. Течёт она на юг, а не на север, как Сема. Горы становятся выше. По склонам всё ещё много растёт елей. С нетерпением жду следующе-го перевала, Чике-Тамана. В переводе с тюркского «Чике» - прямая, «Таман» - подошва, но шофера называют его Чёртовым перевалом. Мне посчастливилось пересечь его не-сколько раз лет двадцать назад. Он невысокий, всего лишь одна тысяча двести пятьде-сят метров над уровнем моря. Но из-за своей крутизны перевал кажется выше и значи-тельней Семинского, хотя пересекает тракт здесь даже не хребет, а всего лишь отрог Те-ректинского хребта. У меня, непривычной к горной дороге, этот перевал вызвал тогда сильное ощущение высоты. На самом перевале стояла беседка, в которой отдыхали и пассажиры, и водители. Головоломный серпантин вызывал чувство страха. Удалось похо-дить по этому перевалу по редкому лиственничному лесу, по заросшим мохом и бада-ном тенистым склонам, пособирать эдельвейсы, которые росли здесь во множестве. То ли я утомилась от бессонных предыдущих ночей и моё внимание притупилось, то ли что-то отвлекло, но я не заметила, как проехали перевал. Выворачивали с Саней шеи, пытаясь углядеть беседку, но видели лишь разрытые склоны, ещё не задернованные и зияющие, как раны земли. Осталось ощущение неопрятности дороги в этом месте, хотя само шоссе было в прекрасном состоянии.


Как-то неожиданно быстро автобус попал в долину Урсула. К шести часам вечера приезжаем в Онгудай. Здесь часть пассажиров выходит, но подсаживаются новые, сплошь алтайцы. Русских поселений дальше по тракту нет. Короткая передышка для во-дителя, и мы едем дальше. Автобус выбился из графика, опаздываем, и это плохо. В Чибит приедем поздно, а ночевать у алтайских деревень опасно. Особенно славится в этом отношении среди туристов буйное население с небезопасными привычками к раз-бою, вымогательству и стрельбе этот район, в который едем, да Тюнгур, где была обез-врежена, как писали центральные газеты, банда, убивающая людей за спальники, палат-ки и куртки.


Да, за перевалом совсем другой Алтай. Окрест лежат дикие горы, почти лишён-ные растительности. Острые зазубренные вершины, скалистые, почти отвесные стены, осыпи. Горы многоярусные, красновато-ржаво-жёлтых цветов. Возникает ощущение пусты-ни, но внизу в теснине ревёт вода, и то и дело видишь текущие по причудливо изогну-тым распадкам прозрачные чистые ручьи. Опять едем вдоль Катуни. Она здесь глубоко врезалась в ущелье, над рекой нависают огромнейшие утёсы. Эти утёсы здесь называют бомами. Размеры их поражают циклопоскопичностью.


Раздаётся треск, и наш автобус оседает. Увы, опять поломка, полетели рессоры. Шофёр не рискует забираться дальше в горы, на ночь глядя, на ненадёжной машине. Каким-то чудом разворачивает машину на узкой дороге, и мы катим назад, в Онгудай. Мы с Саней и группа альпинистов нервничаем, но остальной народ проявляет стоиче-ское спокойствие. Такие задержки в пути в горах обычное дело. Кроме нас, туристов, среди пассажиров ещё только двое русских, остальные алтайцы. Часть из них, не надеясь уехать сегодня, расходится по домам родных и знакомых в поисках ночлега. Остальные пассажиры остаются ждать рейсового автобуса, вышедшего из Горно-Алтайска в пятна-дцать часов, надеясь уговорить водителя увезти и нас. Водитель нашего автобуса успо-каивает, что в случае неудачи разрешит нам коротать ночь в автобусе здесь, на стоянке у автовокзала. Сам автовокзал – всего лишь будка с кассой.


Мотор не ревёт, и тишина и общее несчастье сблизили пассажиров. Начинаются разговоры на разные житейские темы. Попутчики жалуются на свои беды: май и поло-вина июня стояла сушь, вся трава сгорела, а с середины июня и весь июль идут дожди в районе. Покос идёт кое-как, и все боятся остаться в зиму без кормов для скота. Дома на Алтае подорожали в цене. Самый обычный дом в дальнем колхозе стоит теперь пят-надцать миллионов, а поставить сруб – четыре. Делятся радостью, у кого родились дети, кому сыграли свадьбу, из каких деревень брали женихов и невест, хвастаются городски-ми покупками да тем, сколько взяли по весне маралов. Оказывается, что посёлок Акташ уже город, ртутный комбинат прекратил работу – кончается сырьё, выбрали. От безрабо-тицы спивается и озорует молодёжь.


Пользуюсь случаем и достаю из рюкзака фотографии, которые сделала двадцать лет назад в Иодро, одной из здешних деревень. Я затеряла листочек с фамилиями ал-тайцев, которые меня тогда приютили и которым я из-за этого не могла их послать. Прошу посмотреть, может, кто-нибудь знает этих людей. Фотографии идут из рук в ру-ки, сосредоточенно рассматриваются.


- Жену вот этого человека зовут Татьяна Шамбураковна, - вспоминаю я.


- Померла Таня, рак её съел. Так это Костя Чикинов, только он здесь что-то мо-лодой больно!


- Я давно его фотографировала.


- Точно, это Костя! А сын у него женился.


- Куда вы идёте? – спрашивает алтаец в камуфляжной военной форме.


- Хочется посмотреть Шавлинские озёра.


- Карты есть у вас?


- Есть.


- У нас тут пограничный район. Разные люди приезжают. Наши пограничники ло-вят в год по триста-четыреста человек. Хотят уйти в Тибет. Как правило, географии рай-она не знают, вообще о географии представления не имеют. Языка не знают. Плутают по горам неделями, спасать приходится. А места в районе хорошие. Зверь есть, медве-дей много, рыбалка богатая.


Мне нравится разговаривать в дороге с людьми. Получаешь массу этнографиче-ской и прочей информации. Русская семейная пара, оказывается, возвращается домой из Монголии… через Москву, хотя от их дома до монгольской границы, за которой они работали, всего сто километров. Муж, любитель – охотник, говорит, что хорошо знает места, где мы собираемся пройти. Расспрашиваю его о дороге на Шавлу.


- Их от Чибита две: длинная туристская и короткая охотничья. Обе круты, упа-ришься! Но Вы лучше туристской тропой идите, а то заплутаете с непривычки. Я скажу, где вам лучше из автобуса выйти, чтобы сразу на тропу попасть. Зверья много в тайге. Может, снежного барса увидите, они здесь попадаются на кручах. Подойти к нему, ко-нечно, не подойдёте, но в бинокль полюбуетесь.


- К нему подойти – сноровку нужно иметь, - соглашаются мужчины.


Быстро темнеет, как всегда в горах. В девятом часу подъезжает, наконец, долго-жданный автобус. Водитель его ехать не хочет, но соглашается при условии, что вся вы-ручка от рейса будет у него в кармане. Снова повторяем дорогу до границы Кош-Агачского района. Я сожалею, что Саня не увидит впотьмах удивительные места, которые проезжаем. В сумраке нависающие бомы у Малого и Большого Яломана устрашают. Ав-тобус выезжает, наконец, на древнюю террасу, высота над современным уровнем воды в Катуни доходит до двухсот метров, и мы видим ещё стрелку, место слияния Чуи с Ка-тунью. У посёлка Иня переправляемся по мосту на другую сторону, и дальше тракт идёт уже по долине Чуи. Чуя течёт почти по ущелью. «Почти» - приходиться сказать, потому что на нашем, правом берегу реки, всё-таки остаётся надпойменная терраса. Чуя врезана каньоном в двадцать – двадцать пять метров глубины в моренные толщи обоих склонов, заваливших её древнюю долину. Но скоро всё великолепие ландшафта полностью скры-вает темнота.


Пассажиры в автобусе дремлют. Меня от усталости тоже вдруг стало клонить в сон, и, как оказалось Саню тоже. Очередной толчок будит. Автобус резко останавливает-ся и шофёр выходит. У кого-то на дороге авария, и он выясняет, нужна ли помощь и как объехать, развернувшуюся поперёк дороги, аварийную машину. Чуть накрапывает дождь. Я вдруг осознаю, что уже час ночи следующего дня и нам сейчас выходить в эту темноту, под дождь, в совершенно незнакомом месте. Следующий населённый пункт по трассе – наш Чибит. Попутчик-охотник советует нам выйти, не доезжая семь километ-ров, у какого-то старого моста, оттуда есть тропа. Он становится рядом с водителем и подсказывает, где нужно притормозить, чтобы высадить нас.


25 июля. Берег Чуи между Иодро и Чибитом – устье Ороя


Ночь, темень, ни зги не видно. Накрапывает дождь. Наши рюкзаки выгружены из багажника на обочину. Где-то здесь же на земле валяются лыжные палки. Совсем рядом внизу ревёт Чуя, а на берега её каньона мы нагляделись из окошка автобуса, подходить к ней совсем не хочется. Где берег, где мост, где лес, непонятно. Натыкаемся на рюкза-ки, на ощупь достаём дождевики и фонарик. Нужно срочно искать площадку для палат-ки, пока не вымокли. Слабый луч фонарика выхватывает край дороги. Обочина очень крутая, но с тракта лучше убраться поживее, чтобы кто-нибудь ненароком не наехал. Надеваем рюкзаки и скатываемся вниз, хватаясь за склон руками, тормозим всеми воз-можными способами. Не дай Бог разогнаться прямо в Чую! Внизу относительно ровная площадка, вся в камнях и лужах, изредка в темноте попадаются жалкие кустики. Нако-нец, луч фонаря натыкается на кедр, он единственный в округе.


Ночлег устраиваем под ним. Привязываем повыше к стволу полиэтиленовый тент, делаем из него шалашик. Втаскиваем под него рюкзаки, разворачиваем коврики и спальники. Устраиваемся быстро и хорошо, насколько это возможно сделать на мура-вейнике. Выбора нет: шарахаться в темноте под дождём нельзя, а больше негде при-ткнуться. Мне покойно и хорошо, безумно хочу спать и могла бы заснуть хоть вверх но-гами. Проваливаюсь в сон. Слышу последние сетования Сани, что спать не придётся. Он нервничает из-за того, что совсем рядом самая крупная на весь горный край дорога – Чуйский тракт, опасное соседство. Завтра, точнее, уже сегодня трудный первый день маршрута и акклиматизации. Ночью просыпалась один раз из-за того, что какая-то бу-кашка ползала по лицу. Смахнула её, приподняла голову, посмотрела на Саню. Он мир-но сопел во сне и даже не шелохнулся.


Утром смеёмся. На часах - восемь утра. Тело чешется и зудит. На нас полно огромных чёрных и очень кусачих муравьёв. Дождя нет, они проснулись раньше и нас разбудили. С воплем выскакиваем одновременно из спальников и начинаем их стряхи-вать. У меня ими полны штаны и я, просунув руку под резинку и повизгивая от боли, отрываю их прямо с волосами от лобка. Нас высадили в десяти метрах от моста. Кедр стоит буквально в метре от дороги съезда с тракта на мост, мы на дороге частично спали. По ту сторону реки на поляне горит костёр, который на наших глазах заливают водой, и какие-то люди садятся в автобус. Чуть ниже моста на той же стороне стоят палатки сплавщиков.


Быстро собираемся и переходим Чую. Занимаем освободившуюся поляну, разжи-гаем заново костёр и готовим завтрак. На той стороне, где ночевали, нет леса, только голые осыпные горы да дорога. Пейзаж изумительно красивый. Скалы белые и красные, чёрные и рыжие, камни расцвечены лишайниками всех оттенков. Позади нас крутые ле-систые склоны. Чуя шумит под ногами, бешеный, мутный, стремительно несущийся гряз-но-серый с белыми барашками водный поток. В поднебесье всевозможных форм облака и облачка, в просветах голубеет небо, а несколько облачков лежат посредине склона, будто зацепившись за скалы. Воздух чистый и какой-то густой и вкусный. Восторг!


Тропа вроде есть. Она сразу же ныряет под деревья и круто ведёт в гору. Но крутизна! Крутяк, нет более подходящего слова. На первых сотнях метров приходится продираться несколько раз напрямую по тайге. Чуя переполнена из-за дождей, и тропа местами подмыта. Лезем, лезем, лезем… Пот глаза заливает. Тропа меня смущает. Слишком мало она нахожена, чтобы быть туристской. В просветах деревьев видим посё-лок на той стороне реки. Чуя отклоняется к нему и делает петлю в этом месте, круто сворачивая почти под прямым углом, огибая одну гору и ныряя между двух других. А наша тропа неожиданно ведёт вниз и выводит… на берег, на две узких колеи, идущих через луг. Опять смущение: дорога теперь не то, чтобы торная, но по ней явно ездят на телегах. Трава примята и так, что на ней цветочки не растут. Проходим летник – балаган, в котором ночуют летом пастухи и охотники. Возле него отдохнули. Я сфотографировала Саню и еле увернулась от камеры сама, чтобы он меня не запечатлел, красную, распа-ренную, с каплями пота на носу. Иду тяжко, как всегда в начале пути. Знаю, что втя-нусь, на это уходит обычно два дня.


Под ногами полянки дикого лука, земляники, не луговой, а именно лесной зем-ляники. Не удержалась от соблазна, срываю и жую на ходу. Вот уже и селение на том берегу позади, а тропа уткнулась в Чую, через которую перекинут в этом месте полу-разрушенный висячий мост. От моста вправо уходит хорошо нахоженная тропа. Она ве-дёт на стоящую особняком крутую лысую горку, похожую на яйцо. Видно, как тропа вьётся по этой горке. Неужели нам туда? Как-то не верится. Ещё одна тропка идёт вдоль Чуи, по самому берегу. Переглянувшись, мы решительно сворачиваем на неё.


В выборе дороги ошиблись. Через несколько сот метров тропа утыкается в скалу. Река в этом месте сдавливается огромными и совершенно непроходимыми скалами, во-да идёт через эти щёки с рёвом. Поскучнели мы с Саней: ошиблись, надо возвращаться к лысой горке. Время дневное уходит, Сане это очень не нравится, и он начинает торо-питься. Взбирается на эту горку чуть ли не бегом и мне помогает вскарабкаться. Отды-шались на верху, пощипали землянику, которой здесь полно. Гадаем, правильно ли идём, по нужной ли нам тропе. На счастье, из тайги вышла нам навстречу группа. Ребя-та измученные, грязные, усталые. Приветствуем их:


- Ребята, эта тропа к озеру ведёт?


- Да. Разветвляется за перевальным плато только. Там возьмите влево, переправь-тесь через речку. Плато тяжёлое, ходьбы часов на четыре-пять, без стоянок и без воды.


- Что-то вы не радостные?!


- Дожди замучили. Ни одного дня без дождя! А на озере снег. Как на плато выйдете, там вначале сыро. Вы прижимайтесь к левой стороне. Грязь перебредёте, там дальше тропу видно будет.


Обрадовались мы с Саней, что на верную тропу встали. Взвалили на себя рюкза-ки, потащили это буквально наше жизнеобеспечение: в рюкзаке наш дом, постель, свет и тепло, гардероб и хозяйственная утварь, холодильник и шкаф с продуктами. Тропа идёт высоко по левому берегу Чуи. Врубается в карнизы, иногда опасаешься, что со-скользнёшь с неё, мокрой и грязной, покатишься вниз в кусты. По склонам стеной стоит дикая нетронутая и нехоженая тайга. Местами, где расступаются скалы, деревья подхо-дят к самому берегу. По сторонам то крутолобые скалы, то буреломник. Суровы здеш-ние горы. Понимаю, почему Северо-Чуйский хребет получил название «Альпы». Альпы потому, что гребень хребта состоит из целого ряда пирамидальных вершин, острых, раз-делённых глубокими седловинами. Имеют формы, называемые альпийскими, похожими на формы Альп Швейцарии. Поднимались по этим горкам вверх и каждый раз возвра-щались почти к самому берегу, с разочарованием замечая, что сейчас вновь придётся набирать высоту.


В самом начале пути просматривалась с тропы на правом берегу большая терра-са без единого дерева или кустика. Я для себя назвала её аэродромом. Сориентирова-лась на неё и всё ждала, что вот-вот мы поднимемся настолько, что она окажется вни-зу. Поднялись даже выше, но тут тропа опять пошла вниз, вниз, вниз. И вот стоим в глубокой впадине. Кажется, что находимся на дне глубокого колодца. От берега тропу отгораживает огромная отвесная скала. Из-за неё доносится гул реки. Позади крутяк и впереди крутяк, пятачок земли на дне колодца всего в несколько десятков квадратных метров. Охватывает тревога, внешне беспричинная. Чуть посидели на двух валунах, будто специально приготовленных в качестве стульев, послушали глухую тишину сквозь гул ре-ки за стеной. Не слышно здесь птиц, не шумят кроны деревьев, нет посвиста ветра. Под ногами мох и камни, на ветвях висят пряди мхов, сумрачно. Удивительное творение природы, зачарованное, но мрачное местечко. Надолго не задержались, не сговариваясь, заторопились надеть рюкзаки и полезли вверх.


Что за ужас, эта тропа. Грязь, следы скольжения во многих местах, и действи-тельно трудно удержаться на очень крутом склоне. Видно, что тропа вьётся серпанти-ном, а, лучше сказать, идёт зигзагом, и во многих местах частые пролазы в кустарнике – попытки спрямить путь. Буквально распластываешься на склоне, трудно дышать в буйных зарослях влажными испарениями трав. И ни малейшего ветерка нет, да и, чтобы про-дуть этот чащобник, нужен очень сильный ветрище.


Наконец, выбираемся, грязные и потные, из грандиозной ямы наверх и оказыва-емся на равнине. Контраст разительный. Перед нами огромный луг с редкими деревья-ми, залитый солнцем и душистый. Сразу видим заросли малины слева от тропы. Ма-линник - с необобранной ягодой. И мы отрываемся по полной. Сбросив рюкзаки на тро-пу, горстями набиваем рты. Ягода здесь мелкая, но вызрела под солнцем, сладкая. До-гадываюсь, что такие места и здесь редки, надо воспользоваться дарами природы, неожиданным праздником живота. Но Саня суров: надо идти, ведь пока не попалось ни одной стоянки.


Долго идём по открытому месту. Тропа хорошо набита, трудностей в этом ме-сте никаких нет. Часа через полтора ходьбы начинается понижение рельефа. Справа по-являются скалы. Спускаемся, теряя высоту, вниз, к реке. Отлично просматривается справа скальная стенка с живописным красивым водопадом. Горная речка Орой сваливается с высоты висячей долины, образуя внизу крохотное озерцо, из которого продолжает свой путь в Чую. Мы в устье речки, здесь брод. Саня разувается и лезет в воду. Меня пер-спектива ледяного купания не радует. Прохожу чуть дальше по берегу и вижу, удобно легший поперёк русла, ствол кедра. По нему и перехожу на другой берег. Почему-то балансировка на брёвнах всегда доставляет мне радость от того, что могу это проде-лать. Я не боюсь высоты и хожу по брёвнам с удовольствием, усвоив навсегда урок: смотреть не вниз, а вперёд, тогда не закружится голова от созерцания бегущей воды, информационный поток стабильный.


На том берегу укромная полянка, укрытая зарослями ивняка. На ней место для двух палаток, хорошо оборудованное кострище. Сохранились рогульки для котелков, есть жерди, хорошо ошкуренные бревна-скамьи. Всё пологое место, поросшее ивняком, огра-ничено со всех сторон скалами и крутыми склонами, лишь по центру вытекает в расще-лину река. Смотрим карту. Впереди опять очень резкий подъём на гребень горы, в вер-ховья Ороя, а уже вечереет. Мы устали – первый день пути, полные рюкзаки и горки альпийские умотали обоих.


Вот они, горы, настоящие горы, где нет скопления людей, где только земля и небо, тайга и облака над головой. Разбиваем лагерь и устраиваемся на ночлег. Готовим ужин, умываемся и отмываемся от грязи. Саня чуть облегчает рюкзак, сделав продукто-вую заначку на обратный путь, мы это практикуем, чтобы не носить взад-вперёд лишний груз. Находим в скалах хороший карман и прячем её, завалив камнями. Сумерек в горах не бывает. Солнце ушло за хребет, и сразу пала ночная тьма. Дефицит сна у нас такой огромный, что проваливаемся в сон мгновенно.


Просыпаюсь так же мгновенно от острого чувства тревоги. Палатка ходит ходу-ном, кто-то дёргает растяжки, слышно фырканье коней. Темень, ничего не видно, да ещё туман в низине. В тайге опасаешься больше людей, чем животных. Вылезаем из спаль-ников выяснять, что делать. Окликаем на два голоса: «Кто там? Что нужно?» В ответ только фырканье. В низину на водопой спустился табун коней. Их много, больше десят-ка только вокруг палатки. Задевают растяжки, котелки у костра. Похоже, табунщиков нет, или они затаились. По-настоящему страшно находиться среди больших и сильных полудиких животных. Машем руками, орём: «Пошёл вон!», отгоняем коней к воде.


Успокаиваемся не сразу, прислушиваемся, не подкрадывается ли кто, слушаем долго перестук копыт, ржание и фырканье. Люди не проявились, и мы снова засыпаем.


26 июля. Устье Ороя – верховья каньона Ештыкола.


Просыпаюсь от ощущения чего-то необычного. Догадалась: тишина. Встаю, полная сил и энергии, всем тем светлым и радостным, что дают горы. Чудесный ранний рас-свет. В нашей котловине ещё туман, но чувствуется, что день будет ясным. Готовим зав-трак, сушим тент, укладываемся. С тоской смотрю на высокую крутую гору. Мы у под-ножия, с неё стекает Орой, и, чтобы посмотреть на вершину, приходится задирать голо-ву.


- Саня, нам точно на неё забираться надо?


- Чего волнуешься, всего-то одна завитушка на карте, - посмеивается товарищ, - ми-гом забежим!


Выходим на тропу. Сразу же начинается серпантин на крутяке. Вначале он не тя-готит. Тропа свечкой уходит вверх, приходиться упираться, «рыть носом» землю. С каждым набранным метром высоты открываются всё новые и новые дали. Остановишься передохнуть, оглянешься, и душа в восторге замирает. Дали - пестроцветные. Горы тя-нутся кулисами, и ярко проявляются в ясные утренние часы цвета: красные, желтые, фи-олетовые, зелёные – на первой; синие, фиолетовые, серые – на второй; исчезающе голу-бые – на третьей.


Страстно люблю горы. Любая страсть – разрушающая сила, кроме гор. Горы сози-дают мою душу. Здесь я ощущаю глубину жизни без ханжества. Меня часто спрашива-ют:


- Чего тебя в горы тянет, чего ты там забыла?


Да, я что-то забыла, но что именно, не знаю. Только чувствую, что всё здесь имеет смысл, и пусть он ускользает, но в городе даже и намёка нет на это ощущение. И есть ощущение, буквально физическое, благодати Божией. И бывают моменты благо-ухания. Вот сегодня на тропе, после душного туннеля в травах под пологом кустов и деревьев, вдруг пахнуло на каменистом открытом участке ладаном, и закружилась голо-ва.


Долго лезем, с остановками на передых, на гребень. Наверху, на узкой перемыч-ке- седловине, оглядываемся. Налево идёт проход между скал в Оройское ущелье, а направо - выход на макушку скалы у водопада, под которой стояли мы лагерем сегодня ночью. На макушке есть стоянка, там кострище. Оглядываемся и на дали, застывшее море хребтов. Краски уже изменились, пошла дневная дымка, но пейзаж по-прежнему великолепен, грандиозен. Долина Чуи осталась внизу, нам сейчас подниматься на пере-вальное водораздельное плато между Чуей и Аргутом, а эта река бассейна Катуни.


Далее тропа идёт по дну узкой долины вдоль правого берега Ороя. Ущелье за-росло ёрником и мхами. Недалеко от входа в ущелье попадается стоянка, а минутах в пятнадцати – вторая. Эта - неудобная, у самой воды. Костёр запалить можно, а ставить палатку – проблематично, слишком сырое место. Здесь перекусываем финиками и кура-гой, Саня доедает утреннюю рисовую кашу с молоком и остатки сгущёнки. Тропа пере-ходит в этом месте на левый берег Ороя и далее идёт по нему. Перебрели реку, и по-шли дальше.


Ущелье очень узкое, с крутыми высокими бортами, поросшими кедрачом. Оно кажется сумрачным из-за чернохвойника. Впереди венчает ущелье серо-жёлтый голец. Тропа идёт по корням деревьев и камням, влажная и грязная, скользкая. Речки совсем не видно в кустах, но слышен шум бьющейся о камни воды. Ущелье наклонено, это длинный тягун. Я втянулась в ходьбу, адаптировалась. Вот уже поднялись к гольцу, на его плечо, а тропа вдруг резко, под прямым углом, сворачивает на самом верху напра-во. Здесь проходит граница леса. Выход из ущелья на плато оформлен пятью ступенями, словно поднимаешься из подвала долины Ороя на поверхность поля плато. Далее от-крывается свободное пространство, ограниченное с одной стороны редким низкорослым кедрачом, с другой – гольцом, похожим с высоты, на которой мы находимся, на увал. Позади ущелье, а впереди – вход между двух скал на само водораздельное плато. До плато идёт подъём-тягун, но недолгий, метров шестьсот. Здесь впервые за день попада-ется навстречу человек, альпинист-одиночка.


Приветствуем друг друга. Спрашиваю, чего ждать от тропы.


- Сейчас выйдите на плато. Оно – безводное, на четыре-пять часов ходьбы до ка-ньона и границы леса. На входе мокрое верховое болото, на нём берите влево, прижи-майтесь к скалам. Тропу там найдёте, как перебредёте топкое место. Это снег подтаива-ет на гольцах, льда нет. Направо тропа ведёт к летнику. Там изба, переночевать можно. Иногда там алтайцы бывают. Счастливого пути! Может, вам повезёт с погодой больше, чем мне. Но вы поздно выходите!


Саня, не дослушав, уходит вперёд. Минут через пять иду за ним, но его уже не вижу. Обхожу скалу, уклоняясь влево, как советовал альпинист. Действительно, очень топко, следы по топи в разных направлениях. Прыгаю и я с кочки на кочку, чуть про-мочила ноги. Вот, кажется снова тропа, здесь значительно суше, чем на входе. Высмат-риваю Саню, но его нет на тропе. С удивлением вижу его справа от тропы и уже до-вольно далеко. Бодро шагает по направлению к Чибиту. Кричу, пытаясь остановить, но очень далеко, голос ветром относит. Машу руками. Он остановился, наконец, оглянулся. Тоже машет мне, приглашает подойти к нему. Настаиваю, что стою на тропе. Саня долго прыгает по кочкам, чертыхается. Ругается, говорит, что нужно останавливаться на ночлег, вон там, вдали, изба, либо в кедровник возвратиться. На часах всего семнадцать часов, можно сделать несколько ходок. Настаиваю, что раз хорошо идётся, надо идти. Мы в хорошей форме, плато наклонено в сторону каньона, изматывающих подъёмов не будет. Не сразу, но он сдаётся.


И мы пошли по плато. Оно представляет собой огромную котловину – блюдо, окаймлённую по горизонту гольцами. Они кажутся низким зазубренным гребешком, но высота самого плато за две тысячи метров. Свободно гуляет и посвистывает над ним высотный ветер. Открывается великолепный простор. Величественная грандиозная картина неба над головой. Над всеми гольцами белые пухлые облака и не понять, облака или снега лежат на вершинах.


Первый час идётся легко. Я радуюсь, что ещё ближе приблизимся сегодня к це-ли. Саня давно убежал вперёд, я его и не вижу. Остановок решили не делать, ходок не соблюдать, пока не пройдём перевал. Наслаждаюсь картиной театра облаков. Они на моих глазах из белой пухлой перины перестроились в башни, потом встали над горами огромными столбами. Столбы всё растут и становятся трёхцветными: верхнее белое об-лако подпирается снизу серым, а то, в свою очередь, выталкивается наверх сине-сизым. Впереди, по ходу тропы, скапливается под ними тьма. И вдруг вся эта громада двину-лась стеной на плато. Оглядываюсь назад, там белая армада облаков окрасилась багро-во-розово-лиловыми тонами феерического заката.


Господи, нам бы перебежать плато до дождя. Куда там! Чёрная стена приближа-ется молниеносно и, почему-то, с воем. Ударил ветер так, что вышиб дух, я задохнулась. Изловчилась, набросила на плечи дождевик из полиэтилена, пока майка не намокла. Надо бы и свитер надеть, но он в рюкзаке, останавливаться, доставать и надевать – дол-го, время потеряю. Иду, проталкиваюсь грудью сквозь ветер, он как плотная стена. Чёр-ная стена налетела дождём и снегом. Иду ритмично, стараюсь не терять темп. Главное на маршруте – иди и надейся на свои ноги и дыхание. Это как раз моя слабость, поэто-му экономлю движения и силы. Разговор с самой собой: считаю «раз-два, три-четыре», и снова счёт начинаю. Стихия вызывает восторг и ужас. Наедине с природой нельзя от-деляться от неё стеной, нужно стать частью её. Но как сейчас это осуществить? Чем стать, ветром, тучей?! Я заметно устала, но знаю, что впереди - долгий путь, и незачем тратить силы на переживание и страх. Вижу себя со стороны – облепленное мокрым сне-гом человеческое тело упрямо переставляет ноги. Приходит образ дорожного катка. Что ж, пусть будет каток.


«Не надо прогибаться под изменчивый мир, пусть этот мир прогнётся под нас! - выкрикиваю я снова и снова. «Ветер, Ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч!» Пропусти меня к каньону, Господин Ветер, ты прекрасен, пропусти меня, пропусти! Ты действи-тельно могуч. Иду, иду, бесконечно иду. Сани не видела несколько часов. Мрак позади, но бреду в серой мути, под дождём и снегом. Очень хочется надеть свитер, но всё не решаюсь остановиться. Мокрые ремни застывшими руками долго буду расстегивать, да и промочить вещи нельзя, впереди - ночь, и надо будет переодеваться в сухое. И я терп-лю, стараюсь лучше прижать рюкзак к спине, чтобы не терять остатки тепла. Совсем уже в сумраке плато остаётся позади.


Иду по тропе к горе справа, с левой стороны ревёт внизу река. Краем глаза за-мечаю, что кто-то поднимается от неё по склону. Вглядываюсь, вижу, что это Саня. Сни-мает с меня рюкзак и кричит:


- Ты чего ползёшь? Захотела в ночь прогуляться под снежком, так шевели нога-ми! Зачем на Аргут пошла?! Нам на ту сторону, внизу брод, - и бросается бегом по склону вниз.


Спускаюсь на негнущихся ногах вслед за ним.


- Ты уверен, что здесь брод? Такой напор, что собьёт!


- Будем идти по валунам.


Речка небольшая здесь, в верховьях. В другое время возможно её по валунам перейти. Сейчас бешеный грязный поток перехлёстывает через камни. И, конечно, в се-редине реки самые большие и высокие валуны, потому что мелкие река давно унесла. Саня присматривается, примеривается и прыгает, с трудом удерживаясь на мокрых кам-нях. Машет мне с того берега, чтобы быстрей переходила. А я боюсь, у меня застыли ноги и плохо слушаются. Разминаю мышцы. Сразу на валун не запрыгну, поэтому нужен ритм. Считаю про себя и, чтобы не сбиться, переступаю с ноги на ногу. Раз-два…. Бро-саю тело вперёд. Один камень, второй, вот самый высокий, уф, хватаюсь за Санины протянутые руки и удерживаюсь на ногах.


Саня опять убегает. Снова иду по тропе, вернее, по тому, что от неё осталось. Идёт дождь. Каньон голый, ни одного дерева в округе, только хаос камней. Тропа ведёт по склону, склон плывёт. Проскальзываю и на участках с землёй, и на мелком мокром щебне, с трудом сохраняя равновесие. У скальных стенок с карнизов поливает потока-ми, скатывающейся ручьями, воды, будто вёдра на тебя выплёскивают. Иду медленно, оберегаясь от ЧП. Сейчас сломать руки и ноги или свалиться в бешеную воду вполне реально. Главное, не терять ритм. Опять шепчу ритм про себя. Как хорошо, что на мне рюкзак! Он так согревает спину. Давно не чувствую его веса. Каньон ведёт вниз, вниз. Граница леса не приближается. Прошёл ещё час. Стемнело. Вижу Саню, вышел мне навстречу. Нашёл единственную крохотную площадку, на которой можно поставить па-латку, она на самом берегу. Пытается отнять у меня рюкзак, я сопротивляюсь – с ним теплее, он сейчас не тяготит, а радует.


«Ровная» площадочка поросла ивняком. На свободном клочке растут два хилых кедра, на пяточке земли – след костерка. Вижу, что Саня в панике, злится.


- Саня, поставим сначала палатку, переоденемся в сухое, обязательно, а потом ужином займусь.


- Какой ужин, - взрывается он, - дров нет, чем костёр поддерживать?!


- Не паникуй! Сможешь колышки нарубить?


Он достаёт топор. Делаем всё быстро и слаженно, хотя и через силу. Через пять минут у нас стоит палатка. Саня бьётся с костром, а я организую ночлег: стелю на дно полиэтилен, раскладываю коврики, достаю спальники, устраиваю изголовья. Переодева-емся в сухую одежду, переобуваемся и меняем носки. Наконец-то надеваю свитер и куртку, блаженное тепло растекается по телу, но ненадолго. Тело меня не слушается со-всем. Надо набрать воды в котелки, а для этого свеситься с шестидесятисантиметрового обрывчика и зачерпнуть её из бешеного потока. Это удаётся с седьмого захода. Сане удалось разжечь костерок, и он вопит:


- Что ты копаешься?! Давай быстрей! Сейчас прогорит, дров нет, нечем поддер-жать огонь, как ты не понимаешь?!


Понимаю всё. Ох, некстати Саня паникует и злится, сейчас нужно спокойствие. Копошусь потому, что никак не могу удержать воду в котелке: струя с такой силой ударяет о дно, что вода выскакивает обратно. Длины моих рук не хватает, чтобы, по-виснув на одной руке, удержать тело на берегу, и удачнее повернуть в воде котелок другой рукой. Удаётся набрать кружки на три.


- Горе ты моё! Следи за огнём!


- Перелей в другой! – кричу я, но он успевает выплеснуть воду.


Саня делает пять шагов к берегу, и повторяется та же картина: одна попытка, вторая. Он поступает по-мужски, С силой вдавливает котелок в воду, намочив рукав, и быстро выдёргивает. Эффект тот же, в котелке воды на две-три кружки.


- Санечка, нам хватит сегодня. Чаю попьём, лапшу заварим, а завтра будет вид-нее.


Огонь чахнет. Я вырываю из дневника несколько страниц, собираю упаковки и всё, что можно бросить в огонь. Обдираю мох, от самых стволов отгребаю верхний мокрый слой опавшей хвои и откапываю сухие хвоинки, бросая в костёр буквально по крошке. Сане удаётся обрубить мокрые корни ивняка, выпиравшие наружу. Пытается сломать и ветви кедра, но не один он такой догадливый на этом месте, внизу всё дав-но обломано, а до верхних ветвей сейчас не добраться. Он бьётся у костра, дует, машет мокрой майкой, пытаясь раздуть пламя. В котелке булькнуло пару раз. Хватаю его и за-ливаю китайскую лапшу в одной кружке, завариваю чай во второй, щедро насыпаю са-хар, опускаю пакетик и листья чёрной смородины, припасённой сегодня на тропе у Ороя. По обычной своей привычке всегда набиваю карманы, попадающимися по пути, шиповником, листьями смородины и малины, душистыми целебными травками, диким луком. Протягиваю Сане кружку.


- Нет, ты сначала, - говорит он и отводит глаза.


- Друг мой, нас здесь двое. Если ты восстановишь силы, ты спасёшь нас обоих. Если я восстановлюсь, то вряд ли моя помощь будет результативной. Знаю, что ты меня не предашь и не бросишь. Давай сейчас без церемоний, пей и ешь, потом, если удастся, сделаем ужин для меня.


Он берёт кружку и, обжигаясь, пьёт горячий сладкий чай. Я выплёскиваю остатки кипятка на вторую порцию, пока он торопливо ест лапшу. Мокрые ветви чуть подсохли, чахлый костёр отчаянно дымит, но, всё же, разгорается, согревая ещё три кружки воды.


- Таня, я этого никогда не забуду.


- Я тоже. Плато меня поразило, такое оно величественное.


- Мрак этот перевал, но я не о нём. Я о том, что ты меня первым напоила и накормила, хотя я мужик и сильнее тебя. Неосторожно мы поступили. Могли погибнуть сегодня. Да и сейчас ещё шансов мало. У тебя, что, совсем страха нет? Откуда твоё бес-страшие?


- Бесстрашие это не только отсутствие страха. Бесстрашие – это полная работоспо-собность всего организма в минуту опасности. Ты, что, плачешь?! Брось. Прости меня, что настояла на переходе. Мне хорошо шлось, втянулась. Кто же знал, что плато беско-нечное, и будет непогода. Уверена была, что ходки соблюдаются и стоянки есть. Пятича-совый переход и вправду тяжёлый. Тебе спасибо, что не неволил. Я ровно и спокойно шла


- Могли бы поскользнуться и сломать руки-ноги. Как тогда выжили бы под сне-гом? Давай закругляться, ночь уже давно. Не стоит мокнуть. Я восхищаюсь тобой, Таня.


С плато и со снегов каньон со скоростью железнодорожного экспресса продувает холодный ветер, да и у воды всегда холодно и сыро, а до неё сейчас метра три всего, и дождь со снегом идёт. Сказывается и большая высота, усталость и переутомление. Но между нами живой отлаженный ток, вот почему мы вместе. Пришло, как ни странно, именно в эту минуту, чувство удовлетворения и ощущение любви ко всему на свете, как всегда после сделанной работы. Убираем под тент котелки и делаем последние де-ла. Саня уже в палатке. Слышу его стоны. Оказывается, потянул и застудил спину. Он, как и я, шёл сегодня в одной майке, но я надела дождевик, который спасал меня от ветра.


- Как хорошо и вовремя попалась эта площадка. Просто дар небес. Без неё мы не смогли бы с удобством устроиться на ночлег. Пришлось бы сидеть ночь на каком-нибудь камне среди потоков ледяной воды. Могли не выдержать, устали и замёрзли всё-таки.


- Зря ты так. Устроили бы шалаш из тента. Не сдались. Всё, Саня, успокаиваемся, всё позади. Давай разомну тебе спину. Может, поможет.


У меня нет сил даже в спальник забраться, но надо. И, кряхтя и постанывая, всё-таки вталкиваю себя в мешок. Саня делает то же самое. Развернулись друг к другу спи-нами, чтобы чуть-чуть согреться, попытались уснуть. От усталости это удалось не сразу. Ночью несколько раз просыпалась от холода, поджимала в спальнике ноги, сворачива-лась в клубок. Потом провалилась в памятный сон.


Приснилось мне, будто сижу на берегу Катуни под Верх-Уймоном. Это выезд по-сле какой-то международной конференции, иностранцев полно, операторы с камерами ходят. Разговариваю с двумя индусами. Один из них художник, другой – бизнесмен, и я это откуда-то знаю. Разговор идёт на английском. Переводит знакомый товарищ, жена которого только что в сари танцевала индийский танец. Спрашиваю, понравилось ли вы-ступление. Индус - художник мрачнеет и отвечает уклончиво, что он тронут стараниями русской женщины, но он видел танцы Апсары-Рани.


- Кто она? – спрашивает товарищ.


В этот момент чувствую, что кто-то чужой пролез в мои мысли и безмолвный голос говорит мне:


- Не пугайтесь, это я, Апсара-Рани! Я здесь, скажите художнику. Я его возлюблен-ная.


- Танцовщица, - отвечает художник. – Гениальная танцовщица, которую я любил. А танец русской… Он правильный, но, как бы это сказать, пародийный танец старухи, тан-цующей девочку. Темп не тот, жесты корявые. Понимаете ли Вы то, что хочу сказать? Ваша жена танцевала раннее утро, но вот этот жест, - и он делает движение пальцами, - может означать радость, а чуть изменён наклон пальца – и это уже непристойность.


Я вдруг, сама не понимая, как это сделала, демонстрирую движение юной де-вочки и отвечаю:


- Это девочка.


Мои руки и ноги выворачиваются со скрипом в разные стороны, независимо от меня:


- Это девушка.


Позы мои меняются молниеносно, убей меня, не повторю ничего подобного!


- Женщина, . ..старуха, весна, лето, осень, зима.


Художник восторженно смотрит на меня:


- Моя Апсара-Рани именно так станцевала бы!


А я внезапно осознаю, что отвечала на чужом языке, что понимаю язык индуса. В сознании пугливая мысль: чужой дух вселился в меня, будет раздвоение личности, я по-теряю себя.


- Я Вашу личность не трогаю, я заняла свободное место. Пожалуйста, позвольте побыть в Вашем теле двое суток! Я долго ждала этого момента! Долго готовилась, ждала подходящей ситуации и подходящую личность. Я получила возможность пробыть на Земле двое суток, но у меня нет на это разрешения. Я не причиню Вам вреда! Я должна станцевать для него танец, который обещала. Уступите мне Ваше тело! Я сдела-ла так, что Вы теперь можете понимать наш язык и Ваше тело станцует мой танец. Скажите ему, что Апсара- Рани здесь.


- Какой танец, мне сорок пять лет! У меня неподатливое неуклюжее тело, это же смешно! Что я буду вытворять на этой поляне, здесь полно народу, меня сочтут сума-сшедшей.


- Умоляю…. Это единственная возможность, меня накажут…. Вы согласны? Вы со-гласны! – пропел во мне чужой ликующий голос.


Тело моё вскочило с земли и прошлось в танце перед индусами. Оно выделы-вало немыслимые па! Я ощущала, как проворачиваются суставы, как натягиваются и сжимаются мышцы. Господи, стройностью не отличаюсь, бёдра тяжёлые, груди опусти-лись. А бедро моё качалось вбок маятником, живот описывал круги, пальцы рук что-то в воздухе рисовали.


- Апсара-Рани, Апсара-Рани так танцевала танец дня! Её танец!


С поляны, от всех палаток начал подходить народ. Кто-то покрутил пальцем у виска. Ну, это наши, иностранцы более терпимы к проявлению чувств. Операторы раз-вернули объективы в нашу сторону, и те, у кого были с собой видеокамеры, к ним при-соединились. Индусы меня хвалят:


- Вы замечательно танцуете наши танцы!


- Это не я! Это Ваша Апсара. Она здесь, в моём теле. Хочет станцевать, что обе-щала, - упавшим голосом говорю я, - не знаю, но она, почему-то, из всех на поляне именно меня облюбовала.


- Она не ошиблась, в Ваших глазах видна Душа. Апсара-Рани, я люблю тебя. Если ты здесь, танцуй, не теряй времени! О боги, спасибо!


И я начала танцевать, то есть не я, а она во мне. Это был многочасовый кон-церт под открытым небом. Тело моё устало и болело, мышцы сопротивлялись. Я порха-ла бабочкой, взлетала птицей. Художник и второй индус только просили: танец дождя, танец ветра, танец жатвы, танец, танец, танец…. У снимавших кассеты чистые закончи-лись, только индийский оператор снимал до конца.


На рассвете очень холодно, но индус-бизнесмен зовёт меня из палатки.


- Станцуйте танец желания вон на той галечниковой косе. Десять тысяч долларов Ваше вознаграждение. Танцуйте обнажённой. Мой оператор будет снимать. Вас увидят вся Индия, весь Восток.


- Ребята, да вы что?! Это же не я танцую!


Вижу, как художник закрывает глаза ладонями. Кажется, или стыдится на самом деле? Холодно как! Спать хочу, тело болит, не хочу ничего, тем более танцевать. И вдруг голосом не своим отвечаю:


- Риши, не сердись! У этой женщины двое детей, для которых нужно купить жи-льё. Поблагодарим её. Это же мой хлеб, я танцовщица!


Пугаюсь: вот уже и голос не мой! А ноги тащат меня к берегу. Оставляю одеж-ду, иду по ледяной гальке на край косы, стою у потока воды. Туман плывёт над рекой. Замираю, присматриваюсь. Начинаю повторять движение тумана, раскачиваюсь, замираю, взлетаю. Чувствую, что это прекрасно. Вдруг тело мгновенно тяжелеет, коченею, галька, которую до сих пор не замечала, больно впивается в ступни. Суровый мужской голос набатом звучит у меня в голове:


- Апсара-Рани! Ты преступила закон Вселенной. Ты вступила в мир смертных! Ты использовала чужое тело! Наказание тебе: ты лишаешься навсегда своего Дара! Наказа-ние этой женщине: она примет твой Дар, чужой Дар! Пусть останется с ней понимание языка, иначе ей не реализовать Танец.


Голоса утихли. Вроде я сама собой стою голой на холодном ветру. Бегу к одеж-де. Легко бегу. И понимаю, когда оператор, прижимая ладони друг к другу в привет-ствии, кланяется и говорит:


- Спасибо, русская Апсара!


Художник спрашивает вопросительно:


- Апсара-Рани?


- Её больше нет. Её наказали, передав мне какой-то её Дар. Думаю, что это спо-собность к танцу. Я старею, она сделала неудачный выбор тела.


Он целует мне кончики пальцев рук и ног, а меня почему-то пронзает боль. Оказываюсь сразу в Новосибирске. Телефонный звонок:


- Индийский посол видел фильм с какими-то Вашими танцами. Приезжает с визи-том специально, чтобы их посмотреть. Танцевать будете на обкомовских дачах.


Ещё звонок:


- Посольство Индии приглашает танцевать по случаю дня независимости.


Танцевать, танцевать, танцевать… Мышцы болят, всё тело болит. Нужно всё время двигаться. Дома ничего не успеваю делать. Кто-то суёт в руки газету, читаю: «Некая рус-ская бабёнка в Сибири вдруг начала танцевать индийские ритуальные танцы. Возомнила себя храмовой танцовщицей, получила прозвище Апсары, трагически погибшей, известной на Востоке, артистки. Как ни странно, талант нашей доморощенной жрицы получил при-знание в Индии, куда сибирячка отправляется на гастроли по приглашению индийского правительства. Заводы стоят, дети голодают, но верчение задницей нынче в цене».


Я в Индии. Вопреки моим представлениям о ней, там холодно. Танцую в мрач-ных дворцах, на сквозняках, меж каких-то колонн. Танцую в шортах и маечке. Кто-то го-ворит:


- Русская Апсара не берёт вознаграждение за свои концерты, но она нуждается в сценическом одеянии. Свои пожертвования отправляйте в номер отеля.


Несут и несут коробки с сари. Ткани замечательно выглядят, но одежду непре-менно почему-то надо примерять. Всё время приходится раздеваться, кондиционеры го-нят ледяной воздух, а сари тонкие, совсем не греют. Несут холодные браслеты на руки и ноги. Принесли от раджи изумрудное колье с огромными камнями, которые холодят шею. Домой бы, там отопление работает. Обещали показать Гималаи, и я прошу устро-ить приезд Сани, потому что с ним в горы хожу. Сегодня концерт на ветру. Я на сцене, Саня сидит в середине прохода. Потерплю я эту Индию, Саня так о ней мечтал, пусть её посмотрит! Кто-то бросает в меня гранату. Она взрывается, а я в это время кланяюсь, стоя на одной ноге, и немыслимо вывернув вторую. Вижу, как Саня бежит навстречу осколкам и валится под рампой. В этой позе ползу на край сцены, чтобы посмотреть, жив ли он. Все шумят, гул…. Под крылом снега. Гималаи, гигантские складки гор, облака клубятся, лавины по склонам. Саня в оранжевом балахоне тибетского монаха идёт боси-ком по снегу, и я понимаю, что он нашёл монастырь, где хочет остаться. Как же здесь холодно! Я не могу здесь танцевать, тело тупое.


Зовут к Сатье-Бабе. Я пугаюсь: он же всё знает! Шепчу старцу:


- Это не мой Дар


- Знаю. Твой Дар – книга о твоём времени. Ты её написала. Держи!


- Ну зачем так?! Я хочу сама! Хочу быть самой собой.


Он делает движение пальцами, из воздуха возникает и плывёт ко мне без чьей-либо помощи обыкновенная шариковая ручка.


- Вот твоя книга, пиши сама! – и протягивает стопку листов, пролистнув их веером так, что в лицо мне дунул холодный ветер. Я беру листы и ручку. Где писать? Кругом снег. Смотрю на лист, на нём появляются слова, а я ещё даже не начинала! Плачу от обиды: с меня хватит, еду домой.


Очутилась в аэропорту. Грузят мой индийский багаж. Слышу, как просят запол-нить таможенную декларацию. Пишу: «Сценическое снаряжение в количестве штук…». А я и не знаю, что у меня в багаже, сколько чего. Подходят служащие аэропорта и просят станцевать что-нибудь на прощание для них и пассажиров, прямо в зале ожидания. Иду. Начинаю движение, а руки-ноги меня не слушаются! Гул аэропорта, что-то говорят на непонятном языке, что-то просят, хлопают в ладоши. Стою в круге и счастливо улыба-юсь: я не умею больше танцевать! Тело моё. Говорю об этом по-русски, никто меня не понимает! Пожимаю плечами, иду в самолёт. Жалко, сари красивые, да зачем мне в Сибири сари? И колье с браслетами красивые. Мне бы раньше их подарили, когда стройная была, а сейчас тело не гнётся, затекла вся.


Открываю глаза, а передо мной белый шёлк палатки и шум. Где я опять? Шея болит, руки-ноги болят. Улетела я в Россию, или в Индии где-то? Господи, так это сон?! Я же на Шавлинские озёра иду, вчера плато перешли. А ну-ка, Апсара-Рани, пошевели ногами, командую тебе! Тело тупое, ноет, слушается с трудом. Я – в походе. Проснулась. Надо же, такое приснилось, и так ярко. В Индии замёрзла!


27 июля. Берег Ештыкола - берег Шавлы.


Шевелись, Апсара! Вставать надо. Неуклюже выбираюсь из спальника. Апсара в моём лице раскорякой выползает на мокрый берег. Шумит-ревёт неугомонная река. Солнышко греет, но довольно холодно у воды и, высота сказывается. На каждом ли-сточке редких здесь низкорослых кустов сверкает бриллиантом капля воды. По ту сторо-ну речки голая рыжая гора. Склоны её завалены до самого берега камнями, видно, что она камнепадная. Наш, левый берег, местами задернован, но, в общем-то, тоже голый и каменистый. Ущелье уходит вниз, и там, вдалеке, просматриваются куртины деревьев. Склон над палаткой не просматривается, мешает видеть скальный выступ, под которым идёт тропа. Стою на относительно ровной крохотной площадочке и удивляюсь, как умудрились мы вчера в темноте её не прозевать и приткнуть меж кустов и камней па-латку. Места для костра только-только хватает меж двух валунов и корнем хилого, ис-корёженного суровым климатом высокогорья, деревца, единственного в обозримом про-странстве верховьев каньона.


Вытягиваю из под тента мокрые рюкзаки и ставлю их к стволу – пусть просушат-ся. Достаю киперную ленту и натягиваю меж кустами вместо верёвки. Развешиваю су-шиться куртки, майки, штаны, раскладываю на камнях обувь и носки. Откидываем тент, ему и палатке тоже надо сохнуть. Горное солнце творит чудеса. На наших глазах за полчаса всё выветривается и просушивается. Удалось наладить хороший костерок и при-готовить солидный завтрак и котелок чаю. Сидим, наслаждаемся едой, беседуем. На маршруте не до разговоров, приходится упираться. Обсуждаем вчерашний день.


После труднейшего многочасового перехода под дождём, градом и снегом я чувствую себя не совсем здоровой. Тело тупое – это от физической усталости, это прой-дёт, но вот неприятное ощущение воткнутого в спину кола остаётся, не знаю, что это такое. Несмотря на огромные физические нагрузки, в горах усталость отступает быстро, за ночь обычно восстанавливаются силы. Жалуешься разве только на то, что ноют от рюкзака плечи. Этот кол, ощущение кола, конечно, а не буквально кол, что-то новень-кое. Саня перед завтраком на нашем пяточке размялся, сделал свою неизменную за-рядку и попенял мне, что не тренируюсь в течение года. Но на плечи он пожаловался всё-таки.


- Надо поторопиться. Мы сегодня припозднились с выходом. Беспокоюсь я, неиз-вестно, есть ли впереди стоянки. Похоже, здесь только два-три часа с утра ясная погода, а в остальное время идут дожди. Вот сегодня денёк ещё отшагаем, и к вечеру выявится истинная картина с климатом. Нам бы до хорошего леса дойти, тогда мокреть будет не страшна.


- Истина штука не простая и познавать её приходится на собственной шкуре, - со вздохом отвечаю я.


- Есть не писаные правила прохождения незнакомого маршрута – осторожность. Ты, прости уж, виноватая. Понимаю, что в эйфории от того, что втянулась, что идётся, про осторожность забыла.


- Настоящие ошибки не те, которые совершаются, а те, что не исправляются. При-обрели опыт. Идём, как бы ни пришлось его сегодня повторить.


Выходим поздновато. Тропа, чуть продлившись по берегу дальше, почти сразу круто повела вверх. Хорошая тропа. Только сил нет, вчера потратила их много и ещё не успела восстановиться. Тело тупое и никак не могу согреться даже под рюкзаком и на подъёме. Через полчаса ходьбы входим в кедровник, а ещё минут через пять натыкаем-ся на удобную стоянку. Если бы мы вчера о ней знали! У нас был бы костёр. До сих пор ещё не согрелась.


Кедровник почти парковый, следующую ходку делаем по нему легко. Затем тропа довольно быстро опускается до дна каньона. Потеря высоты опять огорчает, ох уж эти Альпы…. По боковому распадку несётся речка. Через неё налажена переправа. Мостик в три худосочных бревна, через которые перехлёстывает вода, под нашей тяже-стью ещё более уходит в воду. Ненадолго хватило с утра просушенных полукед! Пере-правились через речку благополучно. На той стороне в устье боковой речки огромная стоянка. Есть место для нескольких палаток, кострище, тоже огромное, как на полк сол-дат, и поэтому неудобное, неуютное. Сушняк вокруг повыбран, с дровами на этой сто-янке будут проблемы. Запоминаем, идём дальше. По карте впереди ещё три речки пе-ред Шавлой. Гадаем, можно ли их перебрести. Из-за дождей все русла переполнены, берега подмыты, везде новые протоки, вода ревёт. Перепад высот очень существенный.


К удивлению, попадаются две сухие речки, в руслах ни капли воды, и лишь чет-вёртая речка заставила потрудиться на переправе. В устье ущелье чуть выполаживалось и вода растекалась широко. Оглушительный шум от воды заставлял объясняться знаками. Саня переправился первым, а я внимательно смотрела, по каким валунам он идёт. Для страховки он останавливался и протягивал мне свою палку или просто указывал направление, в каком лучше перепрыгивать на очередной валун. На том берегу здесь тоже стоянка для гигантов. Распилены неохватные кедры, на которых не только сидеть, но даже лежать можно. Сидеть как раз неудобно, нужно залезать, как на трон, ноги в воздухе болтаются без опоры. Здесь мы перекусили. Я ничего не хочу есть, но очень хо-чу пить. Саня протягивает мне «сникерс», чтобы я подкрепилась, но мне на шоколад даже смотреть не хочется. Как ни странно, плохо идёт хлеб. Ни Саня, ни я им не зло-употребляем. Третий день уходит при каждом перекусе по одному ломтику хлеба раз-мером со спичечную коробку, а то и меньше, в буквальном смысле крошки. Но хорошо пошёл почему-то сухой порошок сока « Зуко», разведённый водой из речки, с сухарями.


Накопились слабость и усталость, точнее сказать, они у меня с утра остались и поднакопились. Прошу Саню дать мне возможность полежать пять минут на коврике. Ощущение кола в спине всё никак не проходит и мешает. Я никогда раньше не ложи-лась отдыхать на маршруте, хотя наблюдала, как ребята расправляют спины, после каж-дой ходки ложатся навзничь. Саня и сам был рад полежать. Вставать и уходить не хо-чется, но надо. Вышли поздно сегодня.


- Кровь из носа, до Шавлы сегодня спуститься надо. Осталось пройти совсем не-много. Смотри на карту, расстояние совсем небольшое, всего две завитушки! – это он мне так своеобразно дух поднимает.


- Ага, - смеюсь я. – Вчерашняя маленькая завитушка стоила нам нескольких часов подъёма на перевал и переход плато.


- Вот голец обойдём..., нет, наш не видно. Смотри на тот берег. Вроде бы про-тив того фиолетового гольца должно быть устье.


На противоположном берегу каньона, берегом которого идём, рыжий голец дав-но сменился на величественный, изумительный по цвету серебристо-фиолетовый. С бере-га он виден во всей красе сразу весь, от узкой кромки леса у подножия до голой вер-шины.


- Смотри-ка, там вроде бы виднеются пещеры! Надо бы там походить. Когда-нибудь пройдём тем берегом до устья Аргута, тропа там есть. Интересный получится маршрут!


Пролежали не пять, а десять минут. Поднявшись, совсем недолго лезли в гору, а потом спускались, теряя высоту, минут пятнадцать. Каньон всё так же уходил вниз, но тропа от него отошла вглубь тайги. Совсем неожиданно вышли на Шавлу.


Замираем от счастья. Узкую долину Шавлы замыкают горы с вечными снегами. Это они, три великолепных вершины, Сказка, Мечта и Красавица, как любовно их назы-вают. Видны восемь свисающих языков ледников. Над вершинами клубятся облака. Под-нимаются вверх и тут же сваливаются на вершины гольцов, стесняющих ущелистую до-лину реки. Ползут по склонам вниз. Красивы необыкновенно эти наблюдаемые одно-временно голубые, до синевы, небеса, белые облака, чёрные тучи, полосы дождя, белые снега, зелень тайги и поднимающиеся от границ лесов разноцветные горы по бортам ущелья. С тропы хорошо видны разливы Шавлы, похожие на цепь озёр. Хочется смот-реть и смотреть, но нужно делать ходки. Над горами клубятся и сгущаются тучи и это уже не предчувствие, а явные признаки надвигающегося дождя.


- Неужели дойдём, Саня?!


- Дойдём! Осталось по Шавле подняться. Увидишь свои озёра.


Мы стоим в самом начале очередного верхового болота, среди карликового ольшаника. Кусты по пояс, в среднем, но на некоторых участках поднимаются в рост че-ловека. Ничего впереди не видно, тропа не просматривается совершенно. Ныряем в ку-сты. Тропа сразу начинает ветвиться, обходя кочки. Только по притоптанному мху дога-дываешься, что стоишь на ней, а шаг в сторону, и она теряется. Идти по этому ёрнику страшновато. «В общем, называют это дёром. Называют, видимо, недаром. Мы идём азимутальным коридором, добиваемые солнечным ударом», - всплывают в моей памяти строчки стихов друга-поэта, написанные о тунгусской тайге, где такой же ёрник на мёрз-лых болотах. Стараемся не расходиться далеко друг от друга. Потеряться здесь легко. До деревьев далеко, в этих кустах палатку не поставишь, а дождь всё приближается.


Неожиданно сталкиваемся с двумя ребятами, возвращающимися с озера.


- Ребята, сколько ходок до озера?


- Пять-шесть часов.


- Много народу там стоит? И как там?


- Народ есть. Группа из Алейска, кажется, городской клуб туристов, студенты из Барнаула и Томского политехнического. Только с погодой в этом году не везёт. Дожди весь месяц льют. Как там, внизу, тоже дожди?


- Жара!


- Здорово!


И мы расходимся. Саня загорелся: сегодня дойдём! Меня убеждает:


- Время ходовое есть! Сейчас семнадцать часов двадцать минут на часах, - и спрашивает, - ты, как, сможешь идти?


- Если надо, пойду. Но стоит ли? Сам утром говорил, что ошибки надо исправ-лять. Нам некуда торопиться. Надвигается ночь и дождь. Хорошо бы для начала стоянку присмотреть, если они есть на болоте. Впереди на берегу островок леса, может, там есть? Давай посмотрим.


Саня убегает вперёд по тропе. Я начинаю умножать про себя пять ходок моло-дых ребят с пустыми рюкзаками на спуске на свой рюкзак при подъёме, свои сорок семь лет, вечернее время, надвигающийся дождь, усталость – это часов семь-восемь ходьбы, как минимум. Под ноги катится чёрный клубок. Успеваю осознать: собака! Под-нимаю глаза, а передо мной в ольшанике охотники - алтайцы на конях. Кони откормлен-ные, ухоженные, из притороченных к сёдлам дорожных сум капает на тропу кровь. Си-дели охотники в сёдлах уверенно, с надменными лицами с раскосыми глазами. Как не-слышно ходят по мху эти кони! У меня на секунду сжалось сердце от страха. Генетиче-ский страх перед кочевником-татарином моих рязанских предков? Или страх перед во-оружёнными всадниками мужчинами вообще? С трудом выдавила:


- Здравствуйте!


- Здравствуй! Есть ли ещё люди на тропе?


- В пятнадцати минутах ходьбы двое уходящих с озера, - не подумав, сразу отве-чаю я и отступаю.


- Счастливый путь! – кивают оба и так же неслышно, как появились, исчезают в кустах.


Пугливо оглядываясь, делаю несколько шагов по тропе. Сердце колотится, напу-галась. За кустами стоит Саня. Оказывается, тоже столкнулся с охотниками и остановил-ся, чтобы подстраховать меня.


- Зачем ты им про ребят сказала? Лучше бы они не знали, сколько людей на тропе! Тайга ведь!


- Они, кажется, сами людей опасаются, - оправдываюсь я, сознавая свою оплош-ность, - мясо везут, убили кого-то.


- Ну, так как, дойдём до озера?


- Сегодня нет, - миролюбиво отвечаю я. – Незачем торопиться.


- Как это незачем? – горячится Саня. – Лучше на обратный путь, на переход плато лишний день оставить.


- Устала я. Силы кончаются. И ещё резоны есть, - и перечисляю.


- Ещё одну ходку выдержишь? До следующей стоянки? Отдышись, но не задер-живайся. Я вперёд пройду, посмотрю, где можно остановиться.


Пройдя со мной вместе до сухого островка – возвышения, на котором росли две лиственницы и кедр и который хорошо прогревался вечерним солнцем, он посидел ми-нут пять, передыхая, и ушёл, обронив:


- Я точно сегодня добежал бы до озера.


- Знаю. Только пришлось бы ночью в незнакомом месте палатку ставить и под дождём с фонарём дрова искать.


Надо мною солнце. Горы вокруг. Река шумит, но я от неё далековато, она не оглушает. По долине временами проносится ледяное дыхание ветра со снегов. Смотрю в ту сторону с опаской. Там клубятся над заснеженными гольцами и всё мрачнее стано-вятся тучи. Удивительно, что дождь до нас ещё не добрался. Ветер удачно гонит их в сторону плато через отроги хребта правого борта долины, и дождь проливается, не до-ходя до нас.


Поднимаюсь и становлюсь опять на тропу. Силы кончаются, что-то сегодня вто-рое дыхание не приходит. Пугаюсь частых выстрелов, гул от которых доносится сверху. Сколько же здесь охотников! Как высоко они забираются. Удивляюсь, поднимаю голову, стараясь рассмотреть их на кручах. Опять гул. Вижу несущуюся по склону гольца надо мной одновременно с грохотом тучу пыли. Это же камнепады, догадываюсь я. Иду по мокрому мху сквозь ёрник. Вот и ходка кончилась, а Сани нет. Сержусь, что убежал да-леко, но ведь и стоянок ни одной не попалось. Опять с ночлегом проблема будет. Пе-редохнула, опираясь на палку, и дальше пошагала. Куртина деревьев на берегу уже со-всем близко, над болотным ёрником возвышается. Выхожу в лес и здесь через несколь-ко минут вижу его, бегущего навстречу, без рюкзака и радостно вопящего:


- Какую стоянку нашёл! Ахнешь! Грех её пропускать! Давай рюкзак, я отнесу. Мо-жешь не торопиться теперь, ночлег будет роскошный. Как с ручьём поравняешься, бери с тропы правее, к берегу. Там поворот с тропы еле заметен, можно прозевать. Иди по ручью, он в двадцати метрах от поляны течёт.


Опять доносится сверху грохот.


- Камнепады идут один за другим! Сначала думал, что это стреляют охотники. Слышишь?! Мощь! Я пошёл.


И он скрывается в кустах. Иду за ним, стараясь высмотреть развилку. Видимо, я её прозевала, потому что вскоре попался ручей. Я его перепрыгнула. За ним, метрах в шести, тёк ещё один. Тропа же шла влево, вдоль третьего, развернувшегося почти под прямым углом от второго. Беспокойство моё нарастало. Идти по ручью не хотелось, сы-ро и топко. А тропа от берега уводит в ёрник, по которому до утра плутать можно.


- Ау, Саня! – кричу я, - ау-у!


- Это ты от переизбытка чувств, что ли? Иди сюда, ты ещё не видела её цели-ком. Поднимайся на бугор! – доносится из кустов спокойный Санин голос.


У последнего ручья высокий берег.


- Саня, где тропа с ручья на стоянку?!


- Он бугор огибает. Прыгай, где сможешь!


Прыгаю, лезу сквозь кусты и попадаю на укрытую со всех сторон полянку. Даже не верится, что она существует в реальности.


- Стоянка – мечта! Правда?! – Саня сияет.


Действительно мечта. Ах, какая стоянка! Сделаны полати для рюкзаков, стол, скамьи, сушилки для обуви, сушилка для одежды. Кустики жимолости на поляне забра-ны жердями, чтобы их не стоптали, и они с ягодой. Уютное кострище с рогульками, ре-гулируемыми по высоте. Затёсанное бревно для продуктов, ствол кедра, как стол, рядом с ним бревно - скамья, чтобы у костра сидеть было удобнее. Прямо от костра вид на снежные вершины в одну сторону, на ленту неугомонной Шавлы – в другую и во все стороны - на горы. По периметру поляны стеной стоит ёрник, укрывая её от любопытных глаз. Меж двух кедров ровная площадочка под палатку. И добавочный сюрприз: жерди и колышки для палатки, там же нашёлся и колун для забивания. Кто-то славно потру-дился. Спасибо огромное этим людям. Здесь, на шавлинской тропе, в отличие от ак-кемской, это первая нормально оборудованная стоянка.


Душа повеселела. Быстро готовлю ужин. Ставим палатку,… и начинает накрапы-вать дождь. Он идёт без перерыва весь вечер. А у меня, как это обычно бывает в пер-вые дни пребывания в горах, началась чистка, расстроился кишечник. Только, почему-то, к этому добавились жуткая слабость, боль в печени и в спину будто кол загнали, наверное, отравилась чем-нибудь. На маршруте в лагере вполне достаточно забот. Жизнь в горной тайге слишком сурова, чтобы не расслабляться. И не спланируешь и не проре-петируешь заранее, как будешь проводить дни и вечера. Весь вечер и ночью бегаю в кусты. Саню мои выходы в ночь сначала беспокоили, и он порывался меня сопровож-дать, опасаясь, что на водопой спустятся из тайги звери. Мои доводы, что запах ко-стрища их отпугнёт, подействовали, и он заснул.


Промучилась ночь, временами впадая в забытьё. Печальные мысли меня одоле-вали, что так некстати разболелась. Когда вечером пошла с котелками за водой к ру-чью, вдруг в какой-то момент потеряла тропу. Она как бы растворилась в серой мгле. Потёрла глаза, и кусты снова стали различимы. Эта временная потеря зрения меня напу-гала. И всё никак не могу согреться после перехода водораздельного плато. Спальник ещё стал ненадёжным. Вчера, видимо, пытаясь согреться, я слишком свернулась калачи-ком, поджимая колени к подбородку, и замок-молния разошёлся. Починила, но всё-таки расползается, и голая спина – в свитере, конечно, - мёрзнет в развале молнии. Из-за жи-вота пришлось часто вставать, и, чтобы не будить Саню, откатываться к стенке палатки, выпуская тепло, отчего становится холоднее. Просыпаясь, терзаюсь мыслью, могу ли всё-таки ходить в горы? Нынешняя слабость есть случайное стечение обстоятельств или не-желание моего организма выдерживать нагрузки? В принципе, идётся мне легко, рюкзак тяготит в меру, пребывание на высоте меня радует и, даже, чем выше, тем легче на душе и физически. Ладно, поживём в горах – увидим, лишь бы товарища не подвести.


28 июля Лагерь на берегу реки Шавлы


К сожалению, погода нам не благоприятствовала и за ночь испортилась оконча-тельно. Как начал вчера вечером идти дождь, так и не переставал до полудня. Утром не хотелось выходить из палатки, пытались его переждать. Но нужно готовить еду. С намокших ветвей скатывались струи воды. Трава мокрая, камни мокрые, тропа по косо-гору скользкая и промокаешь под дождём до нитки, не смотря на плащ. У меня сла-бость. При резких движениях окружающее расплывается, в глазах серая муть. Я напугана: слепну, что ли? Но постою немного, и зрение возвращается. Готовлю завтрак, а мне есть совершенно не хочется. Саня бьётся под дождём, подсовывает в ненасытный костёр гни-лушки, прутики, подгребает хвою. У него сморщены от влаги пальцы. Смотрю на свои руки, и у меня, оказывается, сморщены, да ещё не вытираются насухо, почему-то.


К двенадцати часам понимаем, что выход на тропу сегодня срывается. Получи-лась незапланированная днёвка. Дождь, было, перестал, и над нами рассиялось солнце. Вся долина вспыхнула бриллиантами, в каждой капле переливались радуги. Мы онемели от восторга – впереди, венчая долину, наконец-то открыли вершины снежные горы. Но солнце вырвалось из чёрной паутины туч ненадолго, они лишь расползлись по закоул-кам ущелья. Не проходит и часа, как из ущелья снова ползёт туман. Он родился там, на озере, и сползает вниз, к нам, в долину. Разглядываем со своей поляны горы. Они по Шавле поднимаются до высоты белков, то есть выше границы леса. Долина Шавлы узкая, склоны её местами крутые, местами пологие и заросшие лесом. У гольцов склоны серовато-лиловые по цвету, а тайга тёмно-зелёная, почти чёрная. Всё время хмурится небо. Сыро, дует с ледников ветер


- Какие неприветливые и нерадостные здесь горы, - замечает Саня.


- Да, суровы здешние горы. Пейзажи дикие и суровые все, просто поразительно хмуро.


- И камнепады. Сначала думал, что стреляют в горах охотники. Звуки похожие.


- Я тоже так думала. Хорошо, что почти нет следов цивилизации. Отойди на метр от тропы, и её уже не найдёшь.


- Климат алтайский в июле просто ужасный. Я первый раз на Алтае, под Еландой, в сентябре был. И с тобой к Белухе по Ак-Кему в сентябре ходили. Чудесная погода стояла! А когда с тобой с Ак-Кема через Кара-Тюрек на Кучерлу в июле переваливали, тоже дожди шли.


- Ну, про климат ты загнул слегка. Горный рельеф Алтая не даёт применить к этому району общее понятие «климата». Здесь приходится различать климат, макрокли-мат и местный климат.


- Как не назови, всё равно погода ужасная. Одно плато чего стоит!


- Макроклиматы здесь из-за воздействия форм рельефа на зональные общие цир-куляционные процессы по распределению атмосферной влаги. Они разные в Северном, Северо-Восточном, Юго-Восточном и Центральном Алтае. Самый мокрый Северо-Восточный, он наиболее увлажнённый. Там даже степей нет. Одни черневые таёжные ле-са да высокогорные тундры и альпийские луга. Самый сухой – Юго-Восточный. Там хоть и высокогорье, но есть степи и даже полупустыни плюс тундра. А в Центральном Алтае – разнообразие, всё есть.


- Как ты голову свою загружаешь, столько всего лишнего запоминаешь, я удивля-юсь! Что же тогда местный климат?


- Я Алтай люблю, вот и запоминаю. А местные климаты эти общие процессы нарушают. Буквально в каждой долине они разные. Над нами дождь, а по соседству, над плато, может, солнце сейчас светит! Уникальность местных климатов из-за фёнов. Они образуются из-за того, что Алтай исключительно расположен между центром Мон-гольского антициклона и полосой пониженного давления над югом Западной Сибири. Большинство долин рек Алтая имеют меридиональную направленность. Долины – как трубы воздухообмена между южными и северными районами. Воздух, оттекающий от Монгольского антициклона, при переливании через горные хребты приобретает свойства фенов. Вот и получается каша из ветров и туч, местный климат создают горно-склоновая и горно-долинная циркуляция. В долинах холодно зимой и по ночам летом. И поясные ландшафты высотные тоже из-за каши. В долине на дне может быть тундра, а наверху – лес. Он в некоторых местах даже выше ледников поднимается.


- Ну, пусть микроклимат в шавлинской долине, но он, всё равно, ужасный. Уж лучше бы тучи в противоположную сторону раскрутились и стекли. Но нет худа без добра, как говорится. День здесь простоим, может, твой живот болеть перестанет. – И вздыхает, - Я бы добежал до озера сегодня, даже под дождём добежал бы.


И спохватывается:


- Без тебя, конечно, не пойду. А, вообще, я мог бы быстро добежать завтра и вернуться за тобой налегке. Нет, лучше не разделяться, тайга и горы всё-таки.


За день несколько раз возвращался к теме, что добежал бы. Бедный Санечка! Несомненно, добежал бы. Он сильный. Он сегодня откровенно мается. Я хоть дневником занята. Понимаю его очень хорошо: в ритм вошёл, нужна нагрузка. Сетования меня огорчают, но не обижаюсь, хотя осознаю, что не я причина днёвки, а дождь, о нём Са-ня забывает. Саня честен даже в мыслях. Много ли бескорыстных поступков, по-настоящему бескорыстных, наберётся у человека в жизни? Вопрос! А мой спутник по-настоящему бескорыстен, в чём убеждалась неоднократно. Приятие, смирение, велико-душие – эти постоянные ограничения для него естественны, и этим ограждает он себя от мира зла. Мы с ним уже столько походили вместе по диким местам, столько раз стал-кивались с маралами, медведями, росомахами, лисами, моржами и прочим зверьём, пережили трудные годы перестройки и болезни, и он ни разу не подвёл меня.


Хорошие, отрезвляющие уроки мне преподносит жизнь. Многие знакомые и дру-зья, вернее сказать, к каковым я их относила, не выдержали элементарной проверки на «вшивость», то есть, порядочность, верность, взаимопонимание и помощь, когда я забо-лела. Одни испугались «заразности» моего онкологического диагноза и перестали не только посещать мой дом, но даже звонить. У других не нашлось запаса душевных сил, чтобы поддержать человека в беде, и они откровенно маялись, сведя наши контакты к минимуму. Я по воспитанию человек советский и, как большинство советских людей, склонна к идеализации дружества. И вот идеализация уступила место трезвой оценке. Моя тяга к тому, чтобы жить по-своему, не по указке, сохранялась во мне и, наконец, получила выход. Отсеялись из окружения лишние люди, но моя вера в хороших людей не поколебалась, а, наоборот, окрепла. Сами собой появились рядом новые, замечатель-ные, душевные люди. Я очень нуждалась в поддержке таких людей. Очень жалею, что не знала их прежде, не познакомилась раньше, что провожу с ними меньше времени из-за ограничений здоровья, чем тогда, когда больше было сил и это было легко и возможно. Сейчас я понимаю, что счастье – жить в атмосфере, которая возвышает душу и обнадёживает.


В горах созрела жимолость. Обошли берег и собрали ягоду. Саня протягивает мне горсть:


- Ешь! Она полезна. Это живая пища.


Так же заботливо уговаривает меня поесть шоколад:


- Набирайся сил!


За обедом и ужином с аппетитом уплетает хрен, мажет хлеб шоколадным мус-сом и меня приглашает. Но в меня еда не лезет, и, тем более, шоколад, это для Сани шоколад лакомство. Я постоянно хочу горячего сладкого чаю, но именно с горячим чаем у нас проблемы. Стоянка всем хороша, но островок с деревьями на берегу слишком мал, кругом один мокрый ёрник и дров поблизости нет. За ними по этому ёрнику нуж-но идти и идти к тайге, при этом вымокнуть, а потом сушиться, сжигая то, что унесёшь из леса. Саня часами бьётся у костра, стараясь подсушить то, что добыл, а это сырые ветви ольшаника и карликовой берёзы. Саня поправляет то и дело палатку, стряхивая с тента воду, приговаривая:


- Не зря тащил. Он тяжёлый, но очень выручает нас этот полиэтиленовый тент. Без него не было бы у нас ни одной сухой ночёвки.


Укладываемся спать рано. Несколько раз за вечер и ночь принимался идти дождь, Участились порывы ветра. Выходя из палатки в ночь, несколько раз видела сре-ди туч звёздные оконца. Появился шанс, что к утру может распогодиться. Состояние моё не улучшилось, по-прежнему ноет печень и болит живот, пью алахол и фестал из нашей походной аптечки.


- Господи, - молюсь я, - три года ждала отпуска! Ждала радости от встречи с при-родой наедине. Что делаю не так, как надо?! Тяжело даётся дорога, но ведь я справ-ляюсь?! Помоги мужу полечить зубы, они у него разболелись, а он отчаянно трусит и боится стоматологов больше, чем мучений от боли. Не смогла его уговорить и уехала. Как сложится судьба моих дочерей? Что будет со мной? Найду ли свой новый путь? Я так внезапно оказалась выброшенной из жизни. Как в песне: «Я стою у ресторана…, за-муж поздно, сдохнуть рано». Жить хочется, очень люблю жизнь, горы, умею и могу ра-доваться каждой травинке, цветочку, небу, доброму слову. Увы, никому не нужно сейчас это умение. Муж радость называет ерундой, приятельницы жизнерадостность приравни-вают к недалёкости ума, и даже Саня утверждает, что нормальный человек в наших российских условиях не должен радоваться. Значит, я ненормальная. У меня душа поёт при виде красоты и кричит, когда чернота рядом. Господи, дай мне силы радоваться горам, дойти до озера – эталона красоты. Если суждено погибнуть, то дай напоследок увидеть горы и спуститься, чтобы не подвести моего спутника.


29 июля. Лагерь на берегу реки Шавла – Лагерь на озере Шавлинское Большое


С утра опять хмарь и дождь. В этой суровой хмари своя красота и очарование. Ветер гуляет в подоблачных вершинах Чуйских альп и сегодня не так тягостно, как вче-ра. Дожди сегодня преходящие, их сменяет неизменно чистое, тёмно-синее небо. Иногда надвигаются грозы, и раскаты грома многократно повторяются отражением от горных склонов. В промежутках между дождями становится жарко, и долина парит под солн-цем. Саня не хочет идти, жалеет меня. Заметил, что ночью я выходила из палатки.


- Таня, в горах везде хорошо. Поживём здесь, ландшафт живописный. Дрова найдём. Восстановишь силы, поднимемся снова на плато и спустимся к тракту.


Но я собираю и упаковываю вещи и вижу, как он этому радуется. Дождались солнечного просвета, чтобы чуть пообсохла палатка и кусты. Выходим в одиннадцать ча-сов утра. Идти интересно. Хорошо просматривается вся долина. Земля пропитана влагой. Долинные и пойменные ерники представлены в ней карликовой берёзкой и карликовой ивой, расположенных отдельными куртинками высотой до метра и чуть более. Много алтайской жимолости, которая в горах поднимается до высоты двух с половиной кило-метров. Солнце искрится в капельках дождя, на венчиках цветов, каждом листочке и хвоинке. Долина под его лучами сверкает. Каждый куст окатывает водой. Саня сделал интересное наблюдение: один вид кустарника сбрасывает воду, а другие виды нет. Пы-тается описать словами, как он выглядит, и я догадываюсь, что он говорит об иве. Сей-час, после дождя, все кусты сверкают бриллиантами дождевых капель, и он не может показать. Идём в дождевиках. В них душно телу, и всё равно мы мокрые по бёдра.


Одну ходку сделали под солнцем. С тропы видны были разливы на Шавле. Река течёт с ледников. Геологи говорят, что долина Шавлы проложена по разломам. Красиво выглядит цепочка быстрых участков с большим падением воды и озёр на выположенных местах. Потом с хребта свалилась тучка и мочила нас минут десять. С озера за два дня возвращалась группа из двух человек, да на озеро прошли трое с собакой, больше ни-кого из людей не было, встреч нет, идём одни. Тучки сваливаются то с одного хребта, то с другого.


Тропа поднимается вверх, прижимаясь влево, к склонам. В некоторых местах ре-ка вплотную к ней подходит. Новое русло, образовавшееся из-за того, что от дождей вода прибыла, во многих местах обрушило её. Приходится пробиваться напрямик по нехоженой тайге. Снежные вершины, замыкающие долину, опять закурились облаками, предвещая затяжной дождь. Это уже не маленькие тучки. Рваные клочья облаков серы-ми космами стремительно сваливаются с верховьев долины. Скрылись горы, все краски потускнели.


Это всего лишь конец третьей ходки. Саня настойчиво предлагает переждать этот холодный дождь под кронами лиственниц. Тропа в этом месте каменистая и очень уз-кая. Стоять рядом и укрываться одной плёнкой было невозможно. Один стоял выше, другой ниже, там, где удобнее оказалось поставить обе ноги вместе, каждому. Дождь этот был не проливной, а мелкий моросящий и долгий. Начали замерзать. Забрались высоко, снега рядом. С них дует холодный ветер и несёт эти мокрые облака.


В недолгие просветы пытаемся идти. Стынут мокрые ноги. Часы идут за часами. Давно прошло время обеда, а стоянок по тропе нет. Вот уже хорошо просматриваются языки ледников. Их восемь. Снег на них грязный, скорее бурый, чем белый. Поперёк долины вырастает гора. Саня утверждает, что нам её придётся обойти, по карте озеро – за ней. Дождь к этой минуте вроде бы перестаёт идти и над снегами появляется голу-бое оконце.


- Тебе идётся? – спрашивает меня Саня. – Я пробегу вперёд, посмотрю, как там, можно ли пристроиться. Ты иди спокойно, озеро должно быть уже близко.


Иду дальше одна. Под солнышком потеплело и со снегов холодом теперь не несёт, их гора закрывает. Накатывает усталость, но она не уничтожает очарование путе-шествия. Опять росинки сверкают в лучах солнца. Тропа идёт по лесу. Попадаются по пути небольшие полянки – лужки с буйным разнотравьем. По склонам буреломник, мас-са перегнивающих стволов и веток. На одной полянке передыхаю, с любопытством раз-глядываю всякую живность, снующую по тропе. Я хорошо чувствую основной закон тай-ги: в лесу ничто не пропадёт без пользы. Всё, созданное растениями, нужно или самим же растениям, или обитающим здесь животным, или почве, или служит чистому воздуху, ключевой воде. Никогда моя рука не поднимется сломать ветку, я не пну ногой гриб и не сорву зелёную, незрелую ягоду.


Вечереет, а конца пути не видно. Обхожу гору кругом. Она всё круче и круче, склоны почти отвесные и очень сыпучие. Тропа вдруг сворачивает влево. Впечатление, что ухожу от снежных вершин, гора их скрывает. Река размыла тропу совершенно, при-ходится продираться сквозь кусты по склону. Но вот и Саня на тропе стоит, а то уже часа полтора его не вижу и не слышу. Кричит:


- Я дошёл до озера! Давай твой рюкзак.


- Далеко до стоянки идти?


Он уже мчится назад, отвечая через плечо:


- Рядом! Сейчас увидишь, очень крутой подъём последний!


Иду налегке, но я уже устала. Тропа круто забирает вверх через кедровник. Есть грибы. Их много, но я не собираю. Болит живот, а грибы – пища тяжёлая. Ещё вверх, вверх, вверх… Начинаю обрывать сухой мох и набивать им карманы, ломать сушняк. Здесь он есть, а вдруг на озере нет? Костёр разжигать сушняком быстрее. Совсем скоро начнёт темнеть. Нужно готовить еду, сушиться, ставить палатку, некогда будет сушняк искать. Иду долго, а озера всё нет, одна тайга по сторонам. Наконец, крутой подъём кончился, и я очутилась перед небольшим голубым зеркальцем воды. Саня приглашаю-ще машет рукой к берегу:


- Вот озеро!


- Не может быть! Это не оно. Я озеро видела на слайдах. В нём намного больше воды, в которой должны отражаться снега, все три вершины. Пойдём дальше, пока светло. Пойдём! Не теряй времени.


- Таня, мы дошли. Понимаешь, мы дошли!


- Не оно, - твержу я, - не оно. Пройдём дальше.


- Мы всё-таки дошли, Таня. Это оно и есть, Большое Шавлинское озеро. Оно по-ворачивает у осыпи направо, и там действительно будут отражаться в нём снега. Сейчас вершины скрыты облаками, отражаться нечему. И неизвестно, есть ли впереди места для стоянок, а надвигается, смотри, дождь. Нужно быстрее поставить палатку.


Это меня убеждает, и мы остаёмся на этом краю озера. Метрах в шести от бе-рега есть хорошее кострище меж двух огромных валунов, обнесённое с трёх сторон ош-куренными и аккуратно распиленными брёвнышками. Мы на берегу заливчика, стеснён-ного серебристо-серо-фиолетовыми скалами. Мы устали. Над нами плотная подушка ту-чи, слишком сыро и холодом веет от ледника напротив. Когда карабкалась несколько минут назад по крутяку, обращалась вслух к духам озера с упрёками, зачем загромоз-дили так трудностями дорогу? Ходили бы люди сюда поклониться красоте не с прокля-тиями, а с радостью. Какое разочарование! Совсем небольшой водоём. Но разберёмся завтра.


Ставим палатку. У полянки большой уклон, и ровное место лишь у самой воды, в низине. Мне оно кажется слишком низким. Берега подтоплены, кусты, обрамляющие поляну, стоят в воде. Можно поставить палатку и повыше, но почти на тропе. Мы опа-саемся не зверей в тайге, а двуногих нелюдей. Впрочем, если кому-то захочется на нас напасть, вряд ли недругов остановят три десятка метров склона. Саня разжигает костёр. Иду к озеру набирать воду для ужина. Что-то меня смущает. Озеро переполнено водой. Подходы к нему в двух местах. В тридцати сантиметрах от камня, с которого я стараюсь зачерпнуть воду, стоят затопленные кустики чемерицы Лобеля, а она – растение ядови-тое. Вместо каменистого чистого дна – осклизлая плёнка грязи. Получается, что с питье-вой водой в этом месте плохо.


Сварен и съеден ужин. Благостные, обсуждаем с Саней сравнительные достоин-ства озёр Ак-Кемского, Кучерлинского и Шавлинского по первым впечатлениям. Когда увидела первый раз Ак-Кем, так же лежащий между двух хребтов, как и Шавло, я за-смеялась от радости. На Ак-Кеме торжественная и звенящая тишина, истинное безмолвие гор. Когда вышли на закате солнца к Кучерле, у меня защемило от нежности сердце. Здесь этого не произошло, совсем другое эмоциональное впечатление, слишком сурово для восприятия, как эталона красоты.


Подтверждая впечатление, озеро выдало туманное облачко, которое росло на глазах и начало подниматься вверх по склону осыпи, что в нескольких десятках метров справа от нас, по ту сторону речки Шавлы, вытекающей из озера за нашими спинами. За считанные минуты образовалось огромное облако. Снизу, из долины, по Шавле под-нимался туман. Его клубы плывут, едва не касаясь палатки, прямо по нашим головам. Туман соединяется с облаком, что стояло над озером, и, подперев его, ползёт вместе с ним по хребту вверх. И вот уже новенькая тучка перевалила хребет. На наших глазах за минуты родился дождь, что прольётся сейчас в долине над нашей утренней стоянкой, над перевальным плато.


У самой тропы над палаткой стоит обо, священный кедр. Как и все обо, он об-вешен обрывками лент, верёвочек, шнурками от ботинок, кусочками тряпок от ковбоек, штанов. Всё-таки наш лагерь разбит под защитой их величеств духов озера. Засыпаем под шум камнепадов и гул прорывающейся сквозь завал в долину реки.


30 июля Лагерь на Шавлинском озере


Проснулась на рассвете. Живот болит, маюсь очень. Сильнейшее расстройство ки-шечника, слабость такая, что сереет в глазах и, моментами, до полной слепоты. Меня это пугает, вижу, что и в Сане поселился страх. Он боится за меня, опасается, что я не выдержу обратной дороги через перевальное плато. А мне оно понравилось. Вчера, за-сыпая, почти одновременно сказали: «А всё-таки мы дошли!», - после чего оба засмея-лись.


- Тропа шавлинская показалась намного более трудной, чем ак-кемская, круче и суровей, - сказал мне Саня.


- Полагаю, что просто сказались психологический и климатический факторы: не знали, что нас ждёт на тропе. А тропа сама хорошая, только действительно крутая. И очень пустынный, малонаселённый край. Вот и увидели мы с тобой знаменитые Чуйские Альпы.


Лежу в спальнике, раздумываю, отчего же так живот разболелся? На дизентерию это не похоже, из меня идёт белая цементо-подобная жидкая масса, как бы приправ-ленная маслом. Причин можно назвать много, вот только бы знать наверняка, чтобы меры нужные принять. Съела сомнительный беляш, купленный в придорожном кафе. Пила воду из грязной Чуи. Ела землянику на пастбище у Чибита. Это может быть свое-образное проявление горной болезни. На Алтае, судя по литературе, в силу его клима-тических особенностей проявления горной болезни отмечаются уже с высот две тысячи – две тысячи двести метров над уровнем моря. Но я поднималась, здесь же, на большие высоты, тот же перевал Кара-Тюрек высотой более трёх тысяч метров, да и само озеро Ак-Кем лежит на высоте две тысячи двести метров


Сколько было разговоров с геологами об этом районе! Здесь неподалёку, на Ку-райском хребте, из года в год проводится геологическая практика студентов Новосибир-ского университета, в котором я проработала четверть века. Меня предупреждали о фактах беспечности местных жителей и гостей к опасностям, исходящим от геологических образований. Опасно употреблять для питья воды из источников, содержащих повышен-ное количество радона, кремнекислоты и тяжёлых металлов. Опасно поедать ягоды и сарымсак, горный лук, произрастающий в пределах рудных зон месторождений тяжёлых металлов. Опасен выпас скота в пределах высококонтрастных литохимических вторичных ореолов тяжёлых металлов. Опасно используются загрязнённые киноварью и самородной ртутью почвенно-щебнистые грунты из притрассовых карьеров для отсыпки полотна грун-товых дорог.


Студентам показывают, как выглядят в натуре опасные места. Например, севернее села Курай на четыре-шесть километров, примерно посредине склона Курайского хребта, протягивается зона Акташского надвига, вблизи от плоскости которого расположено пять месторождений и серия проявлений ртути. Полоса ртутного загрязнения тянется на две-надцать километров при ширине от одного до шести километров. Здесь доля в кино-варных рудах самородной ртути доходит до десяти процентов. В семи километрах от Чибита, из которого мы уходили на шавлинскую тропу, дальше по тракту городок Ак-таш, выстроенный у таинственной и недоброй горы с тем же названием. Её алтайцы называют Шайтан-горой. Она выделяет ядовитые газы, омертвляет деревья и травы, хра-нит в себе ценный металл ртуть. На высоте почти трёх тысяч метров работает в Мён-ской долине рудник-комбинат. Тяжёлые металлы накапливаются в ягодах и растениях, а через них – в животных и человеке. А я спала на дороге, ела лук и ягоды, пила воду. Может, все силы ушли на перевале, на плато? Вот и гадаю теперь, что со мной случи-лось.


Выползла из палатки, да и застыла в изумлении, поражённая красотой. Тихий предрассветный час. Завеса облаков над снежными вершинами раздвинулась, хотя со-всем не ушла. Ветра нет, на глади заливчика ни морщинки. Цвет воды интенсивный сине-зелёный. Скалы, солнцем ещё не освещённые, тёмно-фиолетово-коричневые. На гольце над палаткой, чуть ниже вершины, застряло облачко, а сама вершина рельефно выделяется на фоне неба. Черноту скал контрастно подчёркивает белизна выпавшего но-чью снега. За ночь в озере прибыло воды. Камушек, на который я вчера ступала, чтобы зачерпнуть воды, теперь под нею скрылся.


Ещё очень рано, и я иду досыпать. Крепко спит, намаявшись вчера, Саня. Мне же приходится каждые двадцать – тридцать минут выходить из палатки. С трудом удаёт-ся забыться во сне, но теперь будит мощнейший камнепад. Грохот и всплески воды за-ставляют снова выбраться наружу, чтобы установить меру опасности. Камни срываются со скальной стены напротив палатки по ту сторону заливчика. Кажется, сюда не долетят, вода не даёт рикошетить, да и расстояние до неё метров сорок. Впрочем, здесь не-возможно определить на глаз расстояние, высоту скал. Дикое нагромождение хребтов, отдельных вершин, осыпи, спускающиеся и отвесно, и по диагонали. Разная высота дере-вьев от подножия гор до границы альпийских лугов в пределах видимости по вертика-ли. Облака, зарождающиеся на твоих глазах и уползающие то вверх, то вниз, в долину. Не от чего вести отсчёт.


Окончательно встаю в восемь утра. Солнечно. Со скал серебряными ниточками скатываются ручьи и целые речки, это тают снега, выпавшие ночью. Вешаю между двух кедров верёвку, прикрепляю прищепками наши мокрые куртки и брюки, раскладываю для просушки по камням носки и обувь. Только влезла в шорты и маечку, надеясь по-загорать, как буквально через минуту задул с ледников, леденящий даже душу, ветер. Пришлось срочно снимать купальник и облачаться заново в тёплые штаны, свитер и вет-ровку. Готовлю завтрак и радуюсь: законная днёвка! Можно не торопиться. У Сани дру-гое мнение:


- Давай быстрее с едой закругляться! Здесь недолго длится безоблачная погода, может опять пойти дождь. Обежим быстро озеро, отснимем две наши плёнки, а пароч-ку слайдовских плёнок оставим на всякий случай. Солнце здесь обманчивое, а без него цвета не проявятся.


Прибрались и пошли по тропе обходить свои владения. Метров через триста вы-шли на поляну. Она с уклоном, очень чистая, без деревьев и даже без камней. По гра-нице очень узкой прибрежной полосы леса стоят деревянные столбы – скульптуры идо-лов, выполненных в юкатанском стиле. Это работа многих поколений туристов. Они неожиданны здесь, смотрятся интересно, хотя о художественных достоинствах можно спорить. На поляне две палатки студентов из Барнаула. Снаряжение наше, отечественное, кондовое: палатки брезентовые, спальники ватные. Всё распахнуто, разложено для про-сушки. Знакомимся. Ребята здесь живут уже двадцать пять дней, всё это время идут дожди. Только забрасывались сюда десять дней. Ещё бы, нужно было утащить этакую тяжесть, да продуктов на месяц. Подарила им пачку израильского какао в вакуумной упаковке за коробок спичек. Саня поворчал, что разбрасываюсь продуктами, а я до-вольна, что не придётся пить какао. Бедный Санечка, он старается впихнуть в меня «сникерсы», а у меня к шоколаду такое отвращение появилось, желудок содрогается, догадываюсь, что им травлюсь. Не всегда удаётся отмахнуться от шоколадки на перекус. Более-менее безнаказанно могу съесть пару штучек фиников, да курагу.


Идём дальше. Метров через четыреста ещё одна поляна на довольно крутом склоне. В отличие от первой, абсолютно чистой и образовавшейся, может быть, от того, что с неё сметается всё снежными весенними лавинами, ведь вряд ли кто-то корчевал лес на ней, на этой растут редкие кедры. Под ними располагаются с десяток палаток. Есть наши, российские, и роскошнейшие «Камп» и «Еспо». Наш взгляд останавливается на них с завистью, они разноцветные, яркие, лёгкие. Здесь стоят туристы из Казани, Санкт-Петербурга, немцы из Кёльна, школьники из Алейского городского клуба. Сейчас в лагере находятся только дежурные, остальные, используя солнечную погоду, побежали на Малые Шавлинские озёра – они выше, и на ледник. Ребята тоже жалуются на дожди. В лагере идёт активная заготовка дров: у верхней границы леса нашли в буреломнике два поваленных кедра, и теперь распиливают стволы и скатывают частями по склону, с гиканьем и криками: «Берегись!» Девочки вывешивают на верёвки для просушки спаль-ники и куртки. На поляне одно большое кострище. От него открытый вид на озеро. Ле-вый склон почти безлесный, наш, правый берег, лесистый. С тропы из-за деревьев озеро просматривается плохо, и редки места, где к нему можно подойти.


За этим лагерем на мысе сверху скатывается ручей, легко перебродимый, а за ним небольшой участок выположенного берега, очень низкий и мокрый. Это уже око-нечность Большого Шавлинского озера. Видны, красиво падающие в него из верхнего Малого водопадом, струи Шавлы-реки. Здесь, говорят, хорошо ловится хариус. У нас нет снасти, рыбалкой мы не озадачиваемся. Тут же, на берегу, странное сооружение, уже третье по счёту у тропы, из вертикально поставленных по углам большого треугольника жердей, связанных между собой жердинами же сверху. На земле, в основании треуголь-ника, груда камней в саже, но это не кострище. Далеко не сразу мы догадались, что это походные бани. Под валунами разжигается костёр. Когда он прогорает, на угли кла-дутся валуны. На жерди накидывается брезентовый тент, и помещение, защищённое от ветра, готово. Хочешь, мойся под открытым небом, но можно накрыть баню брезентом и сверху.


- Таня, я забегу наверх, поснимаю там, что смогу, а ты не спеши, погуляй, пого-вори с ребятами. Я быстро обернусь.


Чуть обидно, тоже очень хочется подняться, мне уже сюда не придти ещё раз. Или сейчас подняться, или никогда. Но Саня по-своему прав, я его торможу. Один он увидит больше, чем со мной. Я сильно ослабела и для меня тяжелы подъёмы, нечестно его стеснять.


- Конечно, Санечка, беги! – соглашаюсь я


Я буду подниматься в своём темпе, сколько смогу. Пусть он только скроется из вида, а то начнёт меня поджидать. Посидела за кустами, физиология, будь она..., да и полезла на гору. Сразу идёт крутой скальный участок, засыпанный камнями. Тропа по нему свечкой вверх, вверх, вверх. Пыхчу, останавливаюсь полюбоваться грандиозной и совершенно дикой картиной первозданного хаоса гор.


Отсюда не видно ни Большого, ни Малого озёр, и реки не видно. Одно царство камня. Лесистый участок нашего берега остался внизу, я выше границы леса, и его, к тому же, закрывают скалы. Противоположные склоны совсем голые. С почти вертикально стоящих скал сыпятся камни, образуя гигантские полосы осыпей. Они – как слоёный пи-рог. По мере того, как разрушалась одна порода за другой, такими же слоями покры-вались осыпи. Климат здесь суровый. От ночных морозов и дневной жары, обилия влаги скалы рушатся очень интенсивно. Часто шумят камнепады. Стеной получаши замыкают долину горы. Их высота более четырёх тысяч метров. Вершины укрыты облаками. Сего-дня они сваливаются не в Шавлинскую долину, над ней голубое оконце небес среди облаков. Со стены свисают языки ледников в бурых грязных и, выбеленных свежим сне-гом, пятнах. Сочится из них вола и стекает ручьями вниз, давая начало Шавле. Царство камня, вечных снегов, облаков и еле уловимого постоянного гула высотного ветра.


Сижу на склоне и любуюсь. Бесчисленны способы нравиться, и каждому человеку открывается своя красота. Почему именно это место назвали эталоном красоты? Я, ко-нечно, не ожидала увидеть крылатых ангелов, летающих над водной гладью у подножия снежных вершин. В чём же волшебство этого места? Что-то зрением-подсознанием ухва-тываю, но выразить словами не могу.


Сверху долетают голоса передвигающихся по склонам людей, а у меня опять прихватило живот. Сижу на виду на голом склоне, как муха на стекле, и некуда скрыть-ся. Печалюсь, что надо быстрее спускаться. Не удаётся насладиться сполна, раствориться в одиночестве среди тишины и покоя природы.


Спускаюсь к большому лагерю на берегу. Ребята приветливы, приглашают к кост-ру, наливают в миску свекольный суп. Признаюсь, что серьёзно разболелся живот. Они, в свою очередь, рассказывают, что все мучились здесь, в горах, целую неделю.


-Здесь энергетика особая, чистка организма идёт кошмарными темпами, надо вы-терпеть, и всё пройдёт бесследно. На всякий случай попейте два дня вот это, - и при-несли мне бесалол.


С благодарностью принимаю и пью ещё таблетки активированного угля, который у них тоже для меня нашёлся. Меня расспрашивают о том, где бывала, удивляются, что ходим такой маленькой компанией, на пару с Саней. С точки зрения молодых ребят в маленькой компании скучно и небезопасно. А у меня давно прошло желание, как они говорят, «тусоваться», и орать песни. Переоценка ценностей с возрастом произошла, жаль терять время на пустые разговоры ни о чём, и лучше петь с душою, тихо, чем прокричать песню. Одна девчушка, сидя на бревне рядом со мной, всё что-то писала в общую тетрадь, часто заглядывая в роскошный, с золотым тиснением и кожаными ко-рочками, блокнот. Спрашиваю:


- Ведёте походный дневник?


Она смутилась:


- Песни переписываю. Вечером у костра начинаем петь, а слов ни одной песни до конца не знаем. Здесь немец один очень хорошо русские песни поёт. Он их, оказы-вается, любит и собирает, даже ноты записывает. Это вот, - показывает блокнот, - его аль-бом текстов, попросила у него переписать для наших. Стыдно перед иностранцами, что не знаем слов. У него их триста пятьдесят штук записано, представляете?! Приходите ве-чером послушать. Он классно поёт и ещё на флейте играет, а у нас есть две гитары.


От костра хорошо просматриваются всё Большое озеро, три красавицы вершины над ледниками. Видно и нашу белую палаточку за мыском. Пейзаж завораживает. Гляжу и не могу оторваться. Буль у меня четыре глаза, всё равно было бы мало. Смотрю и смотрю, до изнеможения. Надо на минуту глаза закрыть бы и проморгаться. Страшно – откроешь их, и вдруг окажется, что ничего этого нет, вся красота померещилась, причу-дилась.


Алтай – рай первозданный, и Шавлинские озёра место особое. Где ещё может быть такое? Серебристо-фиолетовая чаша двух сходящихся хребтов. На дне её сине-зелёная, бирюзовая вода, а по краям редкие лиственницы. Линии их тёмно-зелёных вет-вей, клонящихся книзу, напоминают абрис крыш китайских пагод. Стоит за ними стена крутых скал. В расселинах рядом с лиственницами купы иссиня-зелёных крон кедров. По берегу в маленьких нишах между камнями стелется мох, растут цветы. Мох изумрудно-зелёный, очень яркий. На камнях оранжевые и жёлтые пятна лишайников, тоже очень яркие.


Стоит воде на мгновение разгладиться между двумя порывами горного ветерка, и скалы, травы, иссиня-зелёные деревья, белизна снегов отражаются в прозрачной бирю-зе воды, образуя причудливые узоры и смеси. Бесконечное количество оттенков, сотни красок собраны здесь. Никакими словами не передать чарующую красоту озера ещё и потому, что тут нет и двух одинаковых мгновений. Всё каждую минуту меняется. Отвер-нёшься к собеседнику у костра, глянешь назад: всё другое – другой рисунок, краски и оттенки. Когда же оно успело перемениться? И почему не повторяется? Добавилось но-вое облачко, по-другому склонились под ветром деревья. Солнечный лучик залил верти-кальные гряды скал и меж них облачка туманов, оседающих под собственной тяжестью, тающие над озером. То, вдруг, они исчезают на глазах, рассеиваются, гаснут в море све-та. И эти чудеса меняются каждое мгновение.


Меняются рисунки и краски на воде. То мчатся друг другу навстречу по бирюзе золотые стрелы, то на воде пролегла пепельно-синяя полоса между яркими голубой и зелёной, то в разных частях озера рябь хороводных кругов и пятен солнечных бликов, и блики мерцают как звёзды. Иногда налетает сильный порыв ветра, растреплет кроны, ветви деревьев забьются флагами. Озеро превращается в раковину, края берега обрисо-вываются контуром прибойной пены. И опять возобновляется волшебство цвета и света.


Порой для разнообразия снежные вершины выпихивают в нашу сторону тучу, ленту тумана или облако. Всё вокруг в миг утрачивает свой блеск. Дымка закрывает скалы, гаснут отблески света в глубине озера, впрочем, без ущерба для его прозрачно-сти. Всё так же видны сквозь воду камни, затопленные стволы деревьев и травы. Влага напитала стволы и хвою деревьев, листья кустарников, травы на берегу до невообразимо насыщенных зелёно-синих тонов. Здесь даже тени деревьев и камней имеют свои цвета.


Зачарованное место. Сижу и думаю, если под Белухой звучит музыка Бетховена и Грига и поднимает душу ввысь, то здесь нет мелодии. Обвал суровых и величественных звуков, подчёркиваемых грохотом очередного камнепада, шорох и перестук, сыпящихся с прибрежных курумников, камешков. Оторопь, умаление и уравнивание души до разме-ров песчинки. Ощущение своей малости среди дикости, хаоса гор, круговерти облаков, обтекающих твоё тело, хмарь, подавление тебя.


Саня спустился под вечер, и мы едва успели добежать до своей палатки, как хлынул дождь. Опять мокреть, костёр не желает разгораться. Готовлю ужин и расспра-шиваю, что Саня видел. Пытаюсь выжать внятный последовательный рассказ. Но он не многословен:


- Горы. Снега и камни. Небо. Я сфотографировал. Если получится, увидишь.


Видя моё огорчение и желая меня утешить, добавляет:


- Там ничего особенного, но что-то всё-таки есть. У меня нет слов, чтобы объяс-нить.


Я понимаю. Мне очень завидно, и я за него рада. В горах всегда обострено моё зрение и слух. На природе в других местах это тоже происходит, но на высоте всё по-иному воспринимаешь. Может, оттого, что горы ближе к небу? Ограниченно количество слов для выражения чувств.


Кажется, все тучи сразу свалились в чашу Большого Шавлинского озера и сейчас переливаются через нас, по Шавле, через узкую горловину между скал, под которыми стоит наша палатка. Укладываемся спать. Я совершенно обессилена. Выпиты уже три таблетки бесалола, литр брусничного чая, горсть активированного угля. Должно же что-нибудь помочь! Так не хочется подводить Саню. Знаю, что пока держусь на ногах, буду идти. Только бы не бегать ночью слишком часто в кусты. Мои выходы Саню пугают. В его глазах заметная настороженность. Куда бы ни пошла, обернувшись, натыкаюсь на его взгляд. Меня заметно качает, и пару раз он ловил меня за руку, чтобы я не упала. Объясняю ему:


- Погода! Тучки в сон клонят.


Он соглашается:


-Ага. Ещё денёк отдохнём и двинем обратно. Это озеро уж скорее эталон мрач-ности. Погода хмурая, не повезло. А плато вообще – мрак! Я знаю наверняка, что мне не захочется придти сюда ещё раз.


- Кто знает?!


- Здесь точно кухня погоды. А гадать, что на ней приготовят для нас, не хочется что-то.


31 июля. Лагерь на берегу Шавлинского озера.


Всю ночь и с утра льёт дождь. Очень холодно. При порывах ветра глухо шумят кроны деревьев, тайга вздыхает. Шумит под завалом Шавла. На склонах свежий ночной снег. И дождь, и снег идут одновременно.


Саня радуется, что успели вчера отснять наши кодаковские плёнки. Они, к сожа-лению, в Новосибирске ещё редкость. В запасе у меня ещё старые, немецкие, для слай-дов. Они трудно идут в заправку, с ними приходится обращаться крайне осторожно. Что-нибудь, конечно, получится при таком освещении, но особых надежд я на них не возлагаю. Снимать пока нечего, всё серо под дождём на дне чаши среди скал. Саня ра-дуется и за меня. Состояние улучшилось, полегчало. Не так часто бегаю в кусты. Всё время хочется пить, должно быть сильно обезводилась. Но костёр палить под дождём трудно, нет хорошей питьевой воды, и не хочется обременять Саню. Ему и так достаёт-ся.


Вчера в ночь проложили цепочку камней от кромки воды к палатке. К утру вода подтопила метра полтора суши. Между водой и входом осталось метра два земли. Проложили ещё цепочку, чтобы сориентироваться, зайдёт вода в палатку к следующему утру или нет. День прошёл совершенно бездарно. Часов в двенадцать под дождём по-дошли к нашему костерку парень и девушка из Барнаула и просидели до вечера. Оба – студенты, он закончил в этом году Политехнический институт, она ещё учится на четвёр-том курсе географического факультета. Расспрашивали нас, как водится, о том, где мы бывали. Рассказали им о Камчатке, Белухе и других местах. Девушка для географа пора-зительно невежественна. Если про Крым, Кавказ, Тянь-Шань и Урал она что-то слышала, про Тунгуску пришлось рассказать, что это север Красноярского края, междуречье Енисея и Лены, двух величайших сибирских рек, про которые она знала.


- И вот Северо-Чуйские Альпы, - заканчиваю я рассказ.


- Где это? - спрашивает девушка.


- Да вокруг нас, мы с вами вместе сейчас в них находимся, изумляюсь я.


- Я про Алтай ничего не знаю, - оправдывается будущий учитель географии одной из алтайских школ. – Меня ребята позвали, я и пошла.


Рассказываю про Алтай, его геологию, географию, флору и фауну, энергетику


- Нам про это ничего не рассказывали в институте. И по телевизору тоже ничего про Алтай не показывают.


- Читайте! Читайте самостоятельно.


Она, оказывается, вообще не любит читать! Это меня очень удивляет. Сама я в её возрасте запоем читала. Наверное, я слишком многого хочу от молодёжи. Может быть, виной всему телевидение? Нет необходимости добывать информацию. Но ведь девушка – студентка, старшекурсница, да ещё географ! Хотя чему я удивляюсь? Девочка поступила учиться из сельской школы. А моя старшая дочь и её одноклассники в Ново-сибирске, в Академгородке, разве не поразили меня тем, что учась в десятом классе, поместили Обь между Волгой и Уралом. Я всех знакомых школьников опросила, и никто ничего не знал о Западной Сибири, в которой живут. Здорово тогда разозлилась, пошла в школу, настояла, чтобы учителя заменили. У них, видите ли, учитель географии «дора-батывала до пенсии», не будучи географом по специальности, у неё сил не хватало на опросы учеников и объяснение материала, она только часы нахватала, чтобы пенсия большей была. Бедные российские учителя с их мизерными зарплатами…. А школьники рады были получать свои пятёрки ни за что.


Рассказываю студентам о том, что говорил нам профессор Дмитриев перед по-ходом. Спрашиваю, не заметили за месяц что-нибудь необычное, особенное?


- Да нет. Хотя.., две ночи подряд нам всем снился один и тот же сон, будто ка-кая-то река разлилась и всё затопила. Большая река. И все мы на перешейках между островками суши стояли и сидели вместе со зверями. Страшно было.


Удивительно, мне такой же сон снился.


Вечером сходили по моей просьбе на завал. Интересно было посмотреть, откуда прорывается Шавла. Груды и груды, смытых с берегов, стволов, вперемешку с камнями, перегораживают многометровым слоем горловину. По завалу можно ходить. Шавла про-бивается струями под брёвнами. На одном из брёвен прибит кусок фанеры с надписью: «Начало сплава». Чтобы попасть на завал, нужно было перепрыгнуть поток, причём пры-гать с низкого берега на высокий камень. Саша горным козликом одним махом на зава-ле очутился и мне руки для помощи протянул. Я должна была в прыжке за них ухва-титься. Нацелилась, оттолкнулась от камня в воде, а он вдруг завалился в сторону и мне траекторию движения изменил. Еле удержалась, а то искупалась бы в Шавле. Саше смешно смотреть на мои скромные спортивные достижения, но я всерьёз упираюсь. Я не скачу козочкой с валуна на валун, не бегу буквально бегом в гору с рюкзаком на высоте две тысячи метров.


- Тренироваться надо! – слышу то и дело.


- Ведь дошла до озера! – огрызаюсь я. – У меня мировой рекорд для женщин в моём возрасте и группы инвалидности. Не веришь? Поищи, точно говорю, что не найдёшь!


- Ты молодец! Но можешь больше! Ленишься тренироваться серьёзно, уж это я знаю.


Очень замёрзли днём. Костёр не жгли, экономя дрова, их по мокрой тайге под дождём искать сложно. Вечером, опять же в целях экономии, как только дождик по-утих, наскоро приготовила американское картофельное пюре из порошка. Мне вообще есть не хочется. Я и сейчас интуитивно чувствую, что и пюре есть не стоит, но надо… силы набирать на обратную дорогу. Пристаю к Сане с разговорами, что ничего не успе-ла увидеть, что будто и не было Алтая. Предлагаю пожить внизу, подкупить продуктов ещё дня на три. Он совершенно серьёзно говорит:


- Некогда. Я не могу себе позволить отпуск больше, чем на десять дней. Я же сам зарабатываю себе на жизнь.


Я ошарашена. Мне казалось, что проведу в горах хотя бы дней пятнадцать – два-дцать. Саня так уговаривал поехать, а я сомневалась, что смогу. Я даже не увидела ещё ничего, не огляделась, не успокоилась душевно, не насладилась природой. Всё тропа с её трудностями, боль. Попасть в рай на мгновение, и тут же его потерять. Обидно. Саня молчалив вообще, а здесь почему-то молчалив более обычного. Из большого лагеря пришли молодые туристы, пригласили к костру попеть песни. Я, было, встрепенулась, а Саня:


- Иди одна, если хочешь. Сыро очень, обувь промокнет, а просушить будет не-возможно. Рано уйдём завтра.


- Мы тоже завтра уходим, и барнаульцы.


Но одна я не пошла. И не пожалела. Ветер поднял тучи повыше и успокоился. Зеркало воды в заливчике без единой морщинки, и в ней отразились осыпи, весь слоё-ный каменный пирог. Создалось впечатление, что вода выпуклая. Казалось, что граница двух сред, воды и воздуха, слились воедино. Удалось сфотографировать это мгновение. Высокие скалы с осыпями, россыпи полуразрушенных скал на земле и их симметричное отражение в воде, и мы – посередине. Кружилась голова от ирреальности картины.


Вода за день прибыла ещё. Теперь от палатки до кромки воды остался всего метр суши. Встал вопрос, переносить ли палатку выше, подальше от воды.


- До утра дотянем, - сопротивляется Саня, - а если подтопит, снимемся и уйдём.


Мне и самой не хочется перетаскивать её на мокрое место. Заползать вовнутрь уже неудобно, слишком мало места перед входом. Всю ночь прислушивалась, журчит или не журчит вода, и поджимала ноги. Утром решили снимать лагерь и уходить, не зависимо от того, будет идти дождь или нет. Сидеть под дождём на озере грустно, ни-чего не видно и погулять по берегам невозможно. Продуктов осталось мало. И как пойдётся? Тропа сырая, впереди плато. Мимо нас, за два дня, проведённых на озере, никто не прошёл, наверное, внизу тоже дожди.


1 Августа Лагерь на Шавлинском озере – лагерь на берегу Ештыкола


За ночь вода скрыла колышек от растяжки входа. Выбрались из палатки боком. С утра светит в просветы облаков над озером солнце. Вершины по-прежнему на половину скрыты тучами, мы так и не увидели их во всей красе. Торопливо завтракаем, собираем вещи, снимаем лагерь, укладываемся. Надеемся хоть немного пройти по тропе без до-ждя. Саня выбрасывает из своих вещей замечательные штаны и майку, кладёт под ка-мень. Таким образом, он облегчает свой рюкзак. Я улучила минутку и украдкой поло-жила их в свой. Тут же обнаружила, что из рюкзака часть моих вещей исчезла, переко-чевало в Санин. Это он тайком облегчил мой рюкзак. Посмеиваюсь про себя и ничего ему не говорю. Постояли, посмотрели на вечные снега, бирюзовую воду, скалы и облака с туманами на расстоянии вытянутой руки. Прощай, высокогорье! Теперь только вниз.


Начинаем обратный маршрут. Саня, конечно, сразу убежал по тропе вперёд. Я иду не торопясь, ровно, экономлю силы. Мне полегчало. Сегодня нормально вижу. Вста-вала ночью всего дважды. Ощущение кола в спине сохраняется, но можно притерпеться к боли, если не делать резких движений. Сегодня есть силы оглядываться по сторонам. Замечаю цветы, травы. Яростный жар и свет Солнца с самого утра. У тропы по обочи-нам множество горных, очень ярких, фантастически нереальных, редчайших, не встреча-ющихся в нижних долинах, цветов: аквилегии или водосбор, трепещут нежными синими крыльями; фиолетовые крупнейшие ромашки с жёлтым кружочком посередине; похожие на ромашки, но огромные, с серебристыми лепестками и почти чёрной сердцевиной; нежные, алые-розово огромные махровые, с изрезанной бахромой, гвоздики. У меня та-кое родство со всем, что растёт на земле! Я вижу не отдельную травинку, а как бы растительный мир сразу: леса, луга, травы, мхи. Мне кажется, земля полна беззвучными звуками. Слышу всем своим нутром, как внутри земли движутся ростки и корни, тянутся к свету и вглубь. Земля обременена столькими жизнями. Она раздвигается, разрыхляется, клокочет от таящейся в ней силы, поёт разноцветными голосами цветов и трав. Тело моё наполняется силой, каждая клеточка его вибрирует, и каждую я чувствую, как дере-во, цветок и траву. Кажется, что всё это прорастает и сквозь меня. Это грандиозная си-ла!


Я здоровываюсь с деревьями, кустами. Когда рюкзак цепляется за ветки, я прошу у ветвей прощения. Когда какая-нибудь ветка сопротивляется моим усилиям её откло-нить, не повредив, я на неё сержусь и объясняю ей, что хочу. Когда разжигаем на ста-рых кострищах новый огонь, всегда прошу прощения у ближайших деревьев, что причи-няю боль их корням. Я восхищаюсь их силой. Поглаживаю стволы рукой, одобрительно замечаю: «Красавец кедр, умница лиственница, устояли!» Обращаюсь мысленно к При-роде, прошу у неё защиты для себя и благодарю, благодарю, благодарю.


Идти сегодня приятно. И солнечно, и тропа знакома, и возвращение. Быстрый спуск до размытого, обрушившегося участка тропы. Каким долгим был подъём! Здесь меня ждёт Саня, помогает пройти стенку склона над водой и не свалиться. Он уже от-дохнул, но я не устала, могу идти дальше.


Навстречу попадаются ребята-водники. Забрасывают вопросами об озере, о стоян-ках, погоде и тропе. Я с радостью отвечаю. Прошла чуть дальше, спускаюсь, а навстречу ещё одна группа, москвичей, идёт. Эти – альпинисты. Опять расспросы и опять я обстоя-тельно отвечаю. Саня заворчал, что люблю болтать, а дождь вот-вот догонять будет.


- Да ведь новые люди! Мы сами так жаждали кого-нибудь расспросить о тропе, а нам никто не попался, кроме альпиниста-одиночки в горловине входа на плато, да ребят, идущих с Мажойского перевала. Так приятно давать информацию!


-Торопиться надо!


Санечка ревниво оберегает своё одиночество. Сегодня он вниз просто бегом бе-жит. Вот опять побежал, не дожидаясь конца расспросов, и я иду одна. Ещё через две часовые ходки встречаются школьники восьмых-десятых классов. Они измучены. Располо-жились на мокром островке посреди ёрника. Сушатся на кустах вещи, ребята полуголые, а с ледников дует ледяной ветер. На сырых прутьях варится обед, толпа поёт под гита-ру «Бригантину». Опять расспросы.


- Ребята, озеро близко, часах в четырёх. Снимайтесь, идите до вечерних дождей, они здесь постоянные.


- Мы голодные и у нас всё снаряжение промокло. Ура! К вечеру дойдём!


Ещё в одной ходке опять компания школьников, совсем дети, из шестых-седьмых классов. Снаряжение отвратительное: рюкзаки-колобки, уложенные кое-как, вместо спаль-ников – одеяла, и видно, что отдавали их детям по принципу – пусть берут дрянь и рвань, если прожгут или потеряют, жалко не будет. Они, конечно, согреть не могут, и это в горах, у снегов. Несут с собой бидоны с водой. Эти совсем обессилевшие, мне навстречу поднимаются с трудом. Пытаются варить обед. Мокрые ветки чадят, дым сте-лется по ёрнику. Руководитель их стёр себе в кровь ноги, поджаривает волдыри на солнце. Командует: это принесите, и то принесите. Того и гляди его самого понесут. Ру-гает горы и погоду. Вот олух, думал, по горам на одном энтузиазме ходят, без подго-товки.


-У нас в прошлом году один класс ходил, говорили, что хороший поход, а я и поверил.


Узнав, что с их снаряжением до озера ещё часов семь ходьбы, заметно огорчил-ся. Господи, почему именно ему нужно вести сюда детей?! Есть спокойные и удобные для детей маршруты. Не дай Бог, с кем-либо что-то случится, этот взрослый никому не поможет. Советую им проскочить болото до дождя. Где же они на озере остановятся? Там места нет для компании в тридцать человек, да перед ними прошло столько же, если не больше. Дрова повыбраны, всё мокрое, холодно, снег.


Сговорились с Саней остановиться на полюбившейся и хорошо оборудованной стоянке. Она должна быть уже рядом. Идём долго, начинаю уставать. На верховом бо-лоте забираю в ёрнике вправо, там обход и, вроде бы, мох посуше, не чавкает под но-гами. Саня кричит что-то внизу, я оказалась существенно выше, на склоне. Уже говорила, что здесь легко блудить. Среди карликового ольшаника и кустов жимолости ничего не видно в двух шагах. Перекликаемся, чтобы не потерять друг друга. Встречает меня на тропе и возбуждённо говорит:


- Таня, мы, кажется, стоянку проскочили, не заметив. Это уже поворот в каньон.


- Так это замечательно, что прошли больше, чем планировали!


- Признаюсь, втайне надеялся, что поднимемся сегодня по каньону до границы леса. Там переночуем и будем выжидать хорошую погоду для перехода через плато.


- Саня, пройдём столько, сколько сможем. Мне надо передохнуть. Ты знаешь, что крутые подъёмы – моя слабость.


- На крутяках подстрахую и буду помогать, пойдём в твоём ритме.


Прощально оглядываемся на снега и содрогаемся: с них сорвалась мощная туча и уже полощет Шавлинское ущелье дождь. Бедные ребятишки! Спешим на подъём. Саня прямо со стоянки берёт мой рюкзак и, несмотря на протест, пытается нести сразу оба, мой и свой. Это его тормозит, и я успеваю подбежать и отнять свой рюкзак. Ему очень хочется убыстрить подъём. Я его задерживаю, начала чаще останавливаться передыхать, крутяк выматывает силы. Рюкзак не мешает. Дыхание срывается, лишь бы не бежать, Са-ня слишком разогнался. Поднимаемся довольно быстро. Дождь нас, всё-таки, догоняет. Каждый день в путешествии нас мочат дожди. Этот пытаемся переждать в дождевиках под лиственницей. Тщётно! Кусты на тропе всё равно мокрые и мокрыми тут же стали по колено ноги.


Вечереет. Сейчас опять жечь большой костёр, сушиться, что очень непросто под дождём. Поднялись к большой и единственной стоянке перед жиденьким мостом. Его пытались укрепить, на жердины наносили камней, но всё равно мостик захлёстывает во-да. Надо останавливаться здесь, а завтра подняться пораньше, чтобы выйти на плато до обеда. Не нравятся мне эти гонки по тропе. Опять пришлось упираться, и силы кончи-лись. Ох. Саня, Саня…. А он вдруг говорит:


- Ты молодец! Здорово шла. Я люблю с тобой ходить, ты никогда не ноешь. И вот за это тоже. Давай!


И он забирает у меня маленькую вязаночку сухих прутьев, их наломала на подъ-ёме про запас, на всякий случай. Всегда пригождались костёр разжечь, вот и сегодня пригодятся. В его глазах чудесный свет. И я расправляю плечи: похвалил всё-таки. Иду к реке за водой. Сушняк в округе весь давно выбран. Собираю всё, что попадается, более-менее способное сгореть: сухие прутики отламываю, мох с лиственниц сдираю, хвою из под корней выгребаю, собираю на земле валежник, надеясь, что дождь всё-таки не со-всем его промочил. Ставим палатку. Устроились удобно. Но идёт дождь. Ужин ещё ва-рится, и дров не хватает. Промокли, нужно обязательно просушить обувь. Живот у меня всё ещё болит, но, и это главное, стала уходить слабость, прибыли силы, и я сегодня нормально вижу. Спать укладываемся затемно, промучились долго с костром. При этом, Саня прогнал меня в палатку раньше, а сам остался у костра досушивать обувь. Несмот-ря на боль, мне после сна с Индией больше ничего в горах не снится.


2 августа. Лагерь на берегу Ештыкола - лагерь на скале над Ороем.


Вчера Саня зажарил всё-таки мои полукеды. Резина скукожилась, и обувь стала тесной. Обычная проблема в горах, когда торопливо сушишь. Для приготовления завтра-ка пришлось искать дрова, и Саня нервничал из-за задержки. Дождя нет.


Только переправились через речку, как навстречу попались туристы-водники. Их на тропе больше всего. Грузы у них непомерно большие, объёмные и тяжёлые. Как же всё-таки сплавляются по Шавле? Меня очень занимает этот вопрос. Перепад высот большой. Русло завалено камнями. Она бешеная, эта река. Что ведёт к ней людей? Есть более полноводные реки. Мне кажется, что опасно сплавляться по Шавле. На ней, ко-нечно, много разливов. Может быть, именно это важно? Быстро проскочил спуск и от-дохнул в разливе, потом следующий спуск и отдых в разливе, и так далее. Совершенно ничего не знаю о водном туризме, хотя мне довелось самой сплавляться по Гауе, речке в Прибалтике, на плоту. Знаю, что мне не хотелось бы выпасть за борт, в эти кругово-роты, на белую пену над камнями.


Ребята ночевали в начале каньона, на нашем месте. Говорят, что по тропе идёт семейная пара с годовалым ребёнком. Сегодня ночью они спустились под дождём с плато едва живые и попросились к ребятам в палатку на ночлег.


Очень крутой подъём начинается сразу от мостика. Саня торопится выйти раньше на плато и задёргал меня. Бегает по тропе взад-вперёд. Заносит свой рюкзак на крутяк и возвращается мне навстречу, чтобы помочь занести мой. Рюкзак не тяготит, у меня нет сил бегом подниматься в гору, можно и нормально подняться. Саниной физической подготовкой можно восхищаться, но мне за ним никогда не угнаться. Ну не могу я держать своё тело в вертикальном положении вниз головой на большом пальце одной руки! Догадываюсь, что и в мире мало кто может даже среди его сверстников мужчин.


По обочинам тропы растут изумительной красоты цветы. Когда шли к озёрам, я их не замечала. Дождь со снегом, сильный ветер, поздний вечер и усталость измотали, некогда было смотреть. Видела лишь тропу впереди себя на пять-шесть шагов. Теперь наслаждаюсь чудом Божьего творения. Сегодня очень жарко с утра, донимают пауты, которых оказалось, вдруг, много.


Встретились с москвичами, той самой парой с ребёнком. Девчушка сидит в ста-ночке у мамы на шее. Отец явно перегружен, несёт вещи и продукты на троих. На пару минут остановились передохнуть вместе, перекинулись приветствиями и впечатлениями о плато. Я мысленно им позавидовала. Маршрут, конечно, тяжёлейший, и выбран весьма опрометчиво. Тайга кругом, но мало стоянок и мало дров. Дожди идут каждый день, как по расписанию, а под вечер – обязательно. В это время нужно становиться на ноч-лег. Всё сырое, холодное, а ребёнка нужно согревать, он требует внимания и ухода. Для малышки маршрут тоже тяжёл, хотя она и не проходит его ножками. Все ветки задева-ют её, а отклонить их она не в состоянии, так как слишком мала. Говорят, что очень мечтали увидеть Шавлинские озёра. Хотели, чтобы поход сюда был их свадебным путе-шествием. Нелегко они принимали решение пройти маршрут с младенцем, но решили, что справятся. Сомневаюсь, что они правильно поступили, но всё равно им позавидова-ла.


Поднимаемся дальше. Вначале шли под сомкнутым пологом деревьев, потом пошёл кустарник, граница леса осталась позади. Верх каньона проходим по осыпным камням у самой воды. С любопытством разглядываю окрестности. Проходила здесь поздним вечером и в дождь, и сейчас всё неузнаваемо. Солнце жарит голову. К двена-дцати часам тропа, наконец, утыкается в реку. Прошли каньон и вышли к водораздель-ному плато.


На переправе лютуют слепни. Откуда их так много на высоте?! И как мы пере-правились через эту бешеную круговерть мощных струй воды, всю в белых пенных кру-жевах? Опять самые высокие валуны посередине. Чтобы подобраться к ним, нужно сна-чала попасть на низкие, а их захлёстывает вода. Саня примерился и понёсся по верхуш-кам камней скачками. Стою на этом берегу и паникую. Он свой рюкзак на том берегу сбросил и пришёл за моим.


- Держись уверенней! Ты можешь, а я тебя подстрахую.


Унёс и мой рюкзак, вернулся за мной.


- Давай! Не смотри на воду, только на точку на валуне. Сосредотачивайся, на счёт «три» прыгай. Успею выдернуть из воды, если сорвёшься. Готовься… пошли!


Переправились. Даже оглядываться страшно. А Саня уже забыл о реке, достаёт шоколад и финики на перекус:


- Съешь обязательно! Перед плато подкрепимся, на нём будет некогда. Сейчас поднимемся по откосу на тропу, а по ней, прошу тебя, беги изо всех сил. И молись, молись о погоде. До границы леса доберёмся, там, на Орое, отдышимся. Боюсь, не успеем проскочить, часов пять надо на ходки.


Выбрались наверх, встали на тропу.


- Оглянись! Вот чего я боялся! Не просто беги сейчас, а торопись изо всех сил. Чую, этот мрак несётся за нами.


Над гольцами позади и внизу, в каньоне, столбами лезут в небо тучи. Белые об-лака на высоте подпираются серыми, под серыми что-то с синевой, ниже – клубящийся мрак. Очень напугал Саню первый переход плато! А я не страшусь, на душе радость – идётся отлично! Над головой пронизанная солнцем голубизна, нет, синева – более под-ходящее слово. И какой простор! Тропа разрезает плато-перевал вдоль. Чуть заметный многочасовый подъём к скалам на горизонте. Надо преодолеть этот затяжной перевал, прятаться от непогоды на нём негде. И не приходится соблюдать ходки, присесть негде, мокрый мох вперемешку с камнями под ногами.


Какое величие и грандиозность! Душу что-то щемит, невыразимое словами. Вер-шины с пятнами снега кажутся на этой высоте голыми сопками, окаймляющими широ-кую равнину. С лёгким гулом тело пронизывают дуновения ветра, вызывая вибрации. Для описания ощущения этих касаний тоже нет слов. Ветер не даёт перегреваться разго-рячённому телу. Ослепительное солнце не печёт, а разливает по этому простору море света, полуденной жары не заметно.


Тропа усыпана обломками камней. Встречается часто змеевик. Попадаются полу-прозрачные натёки халцедона. Под ногами что-то голубовато-зелёное, удивительно похо-жее на бирюзу, но её здесь быть не должно. Пытаюсь выколупать образчик, а он не поддаётся ноге и рукам, оказался большим. Жаль, познаний моих в области минерало-гии не хватает. По обочине тропки цветочки растут. Иду, иду, иду…. На середине пути вдруг оказался ручей, я его на пути к озёрам не помню. Широко разлился, при пере-праве промочила ноги. Полукеды стали маловаты, боюсь сбить ноги. Виды во все сторо-ны замечательные. Идёшь, словно по блюду, хребты как края чаши. И какие дали! Все краски Вселенной на этих голубых, синих, фиолетовых, жёлтых и зелёных, разных оттен-ков, хребтах, белые пятна снегов, рыжие мхи. Величие горной страны захватывает и тес-нит дух.


Неповторимы краски неба над плато. Над всеми хребтами клубятся облака. Всех форм облака! Театр облаков… Ничто не тревожит, не отвлекают даже собственные мыс-ли. Драгоценное слияние с природой, волшебство погружения в благодатную стихию. Ощущаю и переживаю совершенную гармонию окружающего. Этот день на плато лучший из всех за путешествие.


Скалы справа приближаются медленно. Дорога ведёт всё время в гору. Хотя подъём почти не заметен, он всё же есть. Дно чаши-равнины наклонено в сторону кань-она. Очень устала без передышек. Всё чаще останавливаюсь, опираюсь на лыжную палку. Сани не видела несколько часов, он от переправы сразу ушёл вперёд. Увидела его, наконец, когда под ногами захлюпало. Он поджидал меня в полукилометре от горлови-ны выхода с плато. Протягивает в ладонях курагу и орехи. Кричит ещё издали:


- Торопись! Тучи нагоняют! Нам нужно ещё минут сорок, чтобы спуститься к лесу.


Позади с одного из хребтов сорвались и стремительно несутся по плато тучи с характерными снеговыми признаками. С жадностью ем, всё кажется очень вкусным.


- Я разуюсь и перейду верховое болото босиком. Не хочется сушить лишний раз обувь. Ты тоже разуйся.


- Брести по ледяному болоту босиком, бр-р-р… Я лучше в кедах пойду, и так всё мокрое.


Саня убегает, а я иду вслед минут через десять. Торможу его, но мне тоже ну-жен отдых после перехода. Земля, точнее, торфяник, сочится водой. Выбираюсь по коч-кам на сухое место, по которому ещё полтора километра топать до спуска в Оройское ущелье. Навстречу на плато идут явно перегруженные девушки-водницы из Москвы. Бу-дут сплавляться по Шавле. Одна идёт босиком, осторожно ставя ступни на камни, вид-ны сбитые в кровь пятки. Смотрю на руку – семнадцать часов. Поздно, очень поздно они вышли к плато. Мы тоже выходили в это же время в свой опасный путь. Оглядываюсь. Над плато - чёрное небо, лишь над нами голубое оконце, а впереди тоже тучи. Идти нельзя в ночь с таким грузом, говорю им об этом, предостерегаю. Они не слушаются и беспечно уходят под градовую тучу.


- Нас и так дожди задерживают, не укладываемся в сроки контрольные.


Какой напрасный риск! Начала спуск. У первых деревьев из той же группы вод-ников передыхают три тощих парня с рюкзаками. Предостерегаю их тоже, и парни бес-печны, как и девицы.


- Времени нет! Груза много. На каждого у нас двойной груз, переносим челноч-но. Мы его подняли уже к перевалу, увидите, там, на поляне, наши его пакуют, сразу на повороте тропы к Орою. Там руководитель, ему скажите.


- Жизнь дороже контрольных сроков! Здесь Сибирь, горы, большая высота, будет ветер и снег обязательно, укрытий нет.


Через несколько минут вижу двоих, таких же молоденьких и тощих, у костра, с грудой рюкзаков. Пойдут всё-таки. Дай им Бог удачи! За опрометчивость москвичам се-годня достанется.


Впереди открывается с перевала грандиозная панорама гор. А на небесах разъиграевается спектакль. Позади – чёрное небо над плато. Справа, в верховьях Ороя, над хребтом бушует гроза. Молнии бьют с небес по вершинам, и несутся, отражённые склонами, раскаты громов. Над нами – солнечное оконце, а над Чибитом, за хребтом слева, тоже полыхают зарницы. Грозы под ногами, удивительное зрелище. Саня меня на повороте поджидает и ругается, что за разговорами теряю время.


- Я ребят предостерегала от опрометчивых действий.


- И что?


- Не послушались!


- Это их проблемы, их судьба. Нахлебаются воды и снега, как мы. Торопись, то-ропись изо всех сил!


И вновь убегает вперёд, теперь уже вниз по ущелью. Правда, на первой поляне в верховьях он меня поджидает.


- Зверски хочу есть! Откроем банку рыбных консервов, ты не возражаешь? До-стань сухари из своего рюкзака. Из-за этого эталона красоты оголодал совсем.


Мы даже не успели доесть, как пошёл дождь. Он налетел внезапно с низовьев Ороя, откуда мы его не ждали, а не с плато и не с хребта с грозой. Прячемся под кедр на крутом склоне. Я примостилась на корне, рюкзаки прижали к стволу и укрыли плёнкой – их мочить никак нельзя, впереди ночь на высоте. Саня вынужден был стоять, место осталось только под его ступни. Это первые деревья, опушка, чуть пониже, может быть, можно лучше устроиться. Облачились в дождевики, пытаясь не промокнуть.


Дождь вроде бы затих, но всё мокрое. В верховьях Оройского ущелья тропа шла, прижимаясь к склону, по кедрачу, а после переправы через реку ныряет в верховое бо-лото. Опять ёрник, буйство зелени, каждый куст окатывает водой. Саня выпускает меня вперёд. Он только что на стоянке переобулся в горные ботинки и не хотел их мочить. Но куда там! Я мокрая по пояс, ноги по щиколотку в ледяной воде, идти становится трудно. В воздухе сырая мгла, ноги разъезжаются на раскисшей земле. Землёй называю то, что под ногами, а это мокрые камни, кочки, мох, корни, собственно земля. Идём уверенно. Уже знаем, что впереди две стоянки на гребне. Если они заняты, то одну па-латочку можно будет как-нибудь приткнуть. До них уже недалеко, с тропы просматри-вается понижение отрога к седловине, с которой начинается спуск к Чуе.


Первая стоянка действительно была занята ещё одной группой москвичей-водников. Их много, люди взрослые и крепкие, приветливые. Зовут к костру. Говорят, что стоянка на вершине под седловиной свободна. Мы пошли дальше. Шли всего минут десять, как попался навстречу человек без рюкзака.


- Здравствуйте! Вам не попадались москвичи водники?


- Только что, они минутах в десяти ходьбы стоят.


- Не собираются уходить?!


- Нет. Обед варят.


- Слава Богу, догнал! Весь день за ними с Чибита бегу. Чрезвычайное происше-ствие у нас. Наняли коней в посёлке, чтобы катамараны забросить, они в переноске не-удобные. При подъёме, почти у самого посёлка, лошадь взбрыкнула и понеслась вверх по склону, в тайгу. Её через несколько часов нашли, но без шести тюков груза, который она по тайге разбросала. Сейчас ребята прочёсывают склоны. А я своих догоняю, чтобы сообщить им об этом. Если не найдём, сплав сорвётся и бессмысленно забрасывать остальной тяжёлый груз за перевал.


Он отдышался после бега по тропе и подъёма на гребень. Мы с ним постояли, сочувствуя, и пошли с Саней дальше. Вот и открытая всем ветрам очень живописная стоянка на вершине утёса на гребне. Пятачок в сорок квадратных метров – наше место для лагеря. Есть кострище, вода – рядом ревёт водопад Ороя, площадка для палатки. Водопад прекрасно просматривается целиком прямо от кострища. С трёх сторон склоны утёса отвесно уходят вниз на сотни метров. Очень, очень живописно.


Начинаем обустраиваться. Быстро ставим палатку, натягиваем тент. Переобуваемся и переодеваемся в сухое в первую очередь. Мокрую одежду развешиваю по сучкам двух растущих на утёсе лиственниц. Ветер очень сильный, пусть подсушит, а на костре досушим. Костёр вспыхивает сразу, но ветром относит пламя чуть ли ни на метр в сто-рону. Долго, долго пытаемся варить ужин. Костёр ненасытен. Пламя бьётся в стороне, но не под котелками. Уже совсем стемнело. Измучились, перепачкались сажей, в итоге кое-как перекусили, оба сожгли носки и уменьшили ещё на один размер мои полукеды. В конце концов, затащили всё мокрым в палатку. Саня у костра признался, что мечтал спуститься сегодня на нижнюю оройскую стоянку, к Чуе. Дождь и я спутали все его планы Я начала злиться:


- Куда мы торопимся? Зачем нужно бежать и упираться из последних сил? Ребя-та по десять дней этот маршрут проходят!


- Сачки тащатся по неделе! Должен быть спортивный интерес в походе!


- Не на время идём, контрольных сроков нет. Ты обещал не гнать!


Он огрызается:


- Мы и так задерживаемся! У нас было две днёвки! Роскошно время тянули. Чего упрямишься? Хорошо идёшь! Можно чуть-чуть быстрее и…


Но чего «и» не договаривает. Со всех сторон сверкают зарницы. По гребню к нам с верховьев Ороя бешено несётся гроза. Молнии бьют в наш голец. От склонов по-шёл гул. Торопливо ни раз, а два, три читаю молитву, прося защиты от грозы. Воздух пахнет озоном и, кажется, звенит. Не сговариваясь, торопливо собираем все металличе-ские предметы и выносим из палатки от греха подальше, закидываем мхом в стороне. Молнии сверкают над местом, где должен быть за хребтом Чибит, над плато, над Оройским ущельем. И вверху, и внизу, под нами, со всех сторон сразу. При их вспышке через тонкий белый шёлк высвечивается каждый уголок палатки. Восторг и ужас - пере-жидать грозу в горах на вершине! А она гремит и гремит со всех сторон! Я молюсь.


Пожалели ребят на маршруте. Тех, кто бредёт сейчас в ночи по плато, и тех, что ушли в ночь искать пропавший груз в тайге, свои рюкзаки и катамараны, и семейную пару с младенцем. Не повезло сегодня ни первым, ни вторым, никому. Порадовались за себя, что так удачно проскочили перевал.


Какой длинный сегодня день! Так не хочется уходить с гор! Всё произошло так быстро для меня, что не успела отдохнуть и насладиться покоем гор. Край суровый, и нет нигде в этот раз тишины, кроме, разве, на плато. Везде рёв вздувшихся от большой воды горных рек, гул водопадов, шум крон таёжных дерев под ветром. Вспоминается мне в грозу не Шавло, эталон красоты, который мечтала увидеть и увидела, а плато. Оно меня поразило.


Как ни странно, заснули и спали крепко.


3 августа. Лагерь на скале над Ороем – Чибит.


Проснулась рано. Дождя уже нет. Но по левому борту ущелья Ороя прямо по гребню идёт плотный поток туч с плато на Чибит, и нет им конца и края. Над нашим гребнем светлая облачность, а разделяют гребни всего несколько десятков метров, это напротив нашей палатки через водопад. Над Курайским хребтом явно собиралось све-тить солнце. Удивительная вещь природа гор. Природа сложна в своей простоте, до этой простоты ещё надо докопаться. С вершины утёса весь окружающий мир виден как на ладони. Хребты тянутся за хребтами, даль за далью.


Готовим завтрак, сушим, что можно, всё наскоро. Костёр искрит. Позади шумят, то затихая на какой-то миг, то усиливаясь, звуки струй Оройского водопада, разбиваясь о каменные торосы. И здесь с прибрежных скал осыпаются камни. Сегодня всё получа-ется у нас быстро, всё спорится.


Спуск крутой. Идётся с утра легко, высоту теряем быстро. Саня по своей привыч-ке сразу же уходит бегом вперёд, а я на каждом зигзаге, идущей серпантином, тропы приостанавливаюсь на миг и впитываю в себя, запоминаю облик гор. Снизу слышны го-лоса, шумно перекликаются люди. Кто-то поднимается, и одновременно несколько чело-век жалуются, ругаются на крутяк. Окликаю их сверху:


- Здравствуйте! Откуда вас так много?!


- Рязанский радиотехнический институт!


- Привет, земляки! Далеко забрались! Вроде Кавказ ближе и Хибины?!


- Алтай тоже посмотреть надо! Вы из Рязани?


- Жила когда-то много лет и много лет уже сибирячка. По распределению поеха-ла в Новосибирск, да и осела. Полагаю, уж навсегда.


- Повезло! Такие горы рядом! А мы еле денег собрали, чтобы добраться. Карты у Вас нет? Идём по расспросам, не могли достать. Хоть бы разок посмотреть, что там впереди. Всё время такой крутяк? Опупеешь в этих альпах!


- Карта есть. Крутяки будут, но поменьше. Перевал-плато впереди, по нему беги-те, не жалея сил, как можно быстрее. В непогоду оно опасно, а непогода там к вечеру, как по заказу.


- Тормознитесь, дайте карту на минуточку, пожалуйста!


- Парень мимо вас прошёл, она у него. Но я вам быстро нарисую схемку. Давай-те ручку и на чём рисовать.


Наскоро рисую орографию хребтов, помечаю броды и стоянки, приблизительный километраж в ходках. На это ушло минут пятнадцать. Спускаюсь, а Саня стоит на пово-роте и чертыхается:


- Ну и любишь ты болтать! Полходки бы уже сделали!


- Не сердись, это мои земляки. Им на карту взглянуть надо было. Не сердись, Санечка! Нужно брать для жизни хорошее там, где найдёшь. Для меня это беседы с людьми. Их рассказы говорят мне о том, что жизнь побеждает всё.


- Радость моя, за это и ценю тебя, бурчит он. – Но посмотри на небо! Дождь, дождь за нами гонится. Надо пройти до него колодец. Не выберемся наверх, а стоянок на крутяках нет. На Орое в устье перекусим и будем торопиться, чтобы успеть в Чибит пораньше. Вдруг к автобусу успеем?!


Спустились неожиданно быстро. Наша первая стоянка в Северо-Чуйских Альпах изрядно попорчена. Кто-то сжёг все брёвнышки – скамьи и, даже, жерди и рогульки от кострища. Вспоминаю, что проходили тропу дети. Ах, как печально, что разгромили стоянку…. Так обычно не поступают, разве только сильно прижмёт. Пони-маю, что один руководитель не смог нарубить дров для своей оравы, а малыши-шестиклассники не решились порыскать по тайге и вынести к костру валежник. Сожале-ем, что кому-то пришлось так поступить.


Наша заначка оказалась на месте. Перекусили, посидели минут пять и пошли дальше. После переправы через Орой тропа идёт по ровному месту, выположенной сед-ловине альпийской горки, а потом ныряет вниз. Спускаться по грязи оказалось хуже, чем подниматься. В обуви, ставшей тесной, начали гореть ступни. Склон этот действительно очень крутой. Тропа вьётся серпантином, но во многих местах пробиты проходы-пролазы напрямик. Лезешь, почти на пузе или пятой точке, хватаясь за кусты. Одна отрада, высо-ту сбрасываешь быстро. Вот уже и дно колодца, глубокая впадина между скал. Присели передохнуть на валуны. На душе накапливается горечь от расставания с горами. Чуть злишься именно из-за этого, а не потому, что тропа грязная, ноги разъезжаются, и вы-матываешься сильно в бесконечных усилиях сохранить равновесие. В этом очень сумрач-ном месте нас обгоняют томичи, вышедшие с озера вслед за нами.


- Привет! Успели вчера плато проскочить до грозы?


- Успели, - отвечаю я, - ночевали на гребне у водопада.


- А нас потрепало! Ужас, что творилось! Град сыпанул размером с куриное яйцо. Мы палатку выдернули и с рюкзаками держали над собой. Хорошо ещё, что рядом с горловиной выхода нас застукал, смогли пробиться. В кучу сбились, с крышей над голо-вой шли. Все руки, смотрите, в жутких синяках. Градины очень больно бьют, с ног валят. Мрак! Барнаульцы за нами, те вообще на плато под рюкзаками лежали, двинуться не могли. Они сейчас спустятся.


Томичи, не останавливаясь, уходят сразу на подъём, а через три минуты спуска-ются в колодец и сами барнаульцы. Снова приветствие с обеих сторон и расспросы. Дружно и нехорошо ругают плато. А я его с нежностью вспоминаю, оно величественное, такое дикое в своей первозданности, и какой над ним театр облаков!


- Мы за вами с разрывом в час шли. Когда град пошёл, решили, что пересидим под тентом. Куда там! Градины с кулак полиэтилен посекли в секунду, а потом пореза-ли палатку, под которой хотели укрыться. Оставило нас чертово плато без снаряжения вообще. Даже рюкзаки, смотрите, тоже побило в лохмотья, но они нам жизнь спасли.


- Такого ужаса один раз на всю жизнь хватит! Такая мощь! Такая стихия! Град прошёл, пошёл за ним стеной дождь ледяной, всё развезло, тропы не видно, выхода с котловины не видно. Молнии засверкали, пошёл гул, грохот, в ущелье гроза, впечатле-ние, будто молнии под ноги бьют, совсем рядом, оглохли все. Мы до кедров первых доползли и под ними сидели, всё равно нечего было ставить, и мест для палаток нет. Отдышались, а как только поутихло и чуть развиднелось, пошли вниз по Орою, чтобы не замёрзнуть. Так вот и идём, у Чибита на берегу осмотримся, пообедаем. Жуть, а не поход. Но какая мощь!


Пошли на подъём вслед и мы с Саней. В узком месте разминулись с трудом с москвичом – водником из той группы, что потеряла груз из-за коня. Рассказал, что нашли два тюка, и он забрасывает неудобные гондолы к перевалу. Вид у него удручён-ный, устал от беготни. К тому же над Чибитом всю ночь бушевала гроза, поиск при-шлось свернуть. Местные жители не помогают, а хозяин коня нашёл седло и успокоился. Утром к нему пошли, а он на рассвете на покос уехал, хотя какой в дождь покос…. По-сочувствовали ему и полезли дальше.


У меня сердце щемить стало, должно быть, быстро спускаемся. В той стороне, где Чибит, опять собираются грозовые тучи, и чернеет небо. Саня гонит и гонит вперёд, торопится, боится дождя. И всё время впереди идёт, иногда меня поджидает и кричит издалека:


- Поторапливайся, Таня! Как ты? Мне кажется, что ещё одну – полторы ходки все-го осталось сделать. Поднажми! Ребята нас обогнали!


Я раздражаюсь. Запыхалась совсем, выматываюсь на подъёмах сильно, а теперь и спускаться стало неприятно, так как полукеды немилосердно жмут ноги. Сильно усохли они вместе с резиной после просушки у последнего костра. А ребята обогнали, так им по двадцать лет, и они спортивные парни, зачем с ними равняться?! Отвечаю угрюмо:


- Иду, как могу. Это последний подъём перед Чибитом. Чего гонишь?!


- Вдруг уедем сегодня, может автобус какой-нибудь в послеобеденное время проходит. И дождь опять собирается.


- Дался тебе этот дождь! Переночуем на берегу Чуи, с горами попрощаемся. Может, не придётся сюда попасть ещё раз.


- А я и не жажду ходить по плато, район вечного сезона дождей меня не зама-нит больше, я знаю. Торопись!


Опять поднимаюсь одна, он убежал вверх. Терраса на противоположном берегу Чуи, названная мною «аэродромом», на высоту которой надо подняться на этой сто-роне, всё никак не оказывается на одном уровне со мной. Еле ползу по склону, кото-рый всё круче и круче. Минут тридцать карабкаюсь. Опять Саня меня ждёт на тропе, без своего рюкзака, с меня мой снимает и жалеет:


- Бедная, притомилась совсем! Поднажми, перевальное место тропы совсем ря-дом, сейчас передохнёшь, - и опять убегает.


Выползаю к месту, где он пристроился на маленьком карнизике. Внизу бушует и ревёт Чуя, страшная, серо-чёрно-зелёная, вся в белой пене. Терраса – «аэродром» внизу справа, а слева видны за Чуей крыши Чибита. Тучи сгустились, набухли и обложили всё небо. Пейзаж посерел, краски совсем потухли. Наказав не засиживаться, Саня опять ухо-дит вперёд. Похвалит, подгонит, пожалеет, подгонит, никогда он так себя не вёл. Ко-мандует мной, как младенцем. Что это на него нашло? Иду совсем не так плохо, как ожидала и настраивалась. Лучше иду. С тоской думаю о том, что я всё-таки сдала, сил физических явно меньше стало. Не могу угнаться за спортсменом. За ним и молодые тренированные ребята вряд ли угонятся. В плане физической подготовки Саня – явление исключительное. Бегает, чуть ли не каждый день, по пятнадцать километров по лесам вокруг Академгородка, занимается восточными единоборствами. Ему с таким спутником, как я, одна морока, чудес ловкости и сил не проявляю. Иду, как мне идётся.


Поднимаюсь, легко прохожу полочку, а за ней опять подъём! Никакое не пере-вальное это было место! Огорчаюсь, почему-то, сильно и ловлю себя на этом. Терпение, терпение, взываю я к самой себе, и упираюсь, упираюсь на подъёме. Выбегает навстречу собака и тут же, с урчанием, отступает назад. Из кустов торчит морда коня, в седле молодой алтаец с простодушным наивным лицом.


- Добрый день, счастливый путь! – приветствую его первой.


- Здравствуй! И тебе счастливый путь!


- Не подскажете, можно ли сегодня из Чибита уехать, в какое время автобусы по тракту проходят?


- Может, уедешь, может - нет. Наши люди в Акташ ходят, там садятся. У Чибита шофера тормозят, если только народа мало. Три автобуса проходят: Акташский в восемь утра идёт, а потом с Усть-Улагана и Курая в девять и десять утра.


Радуюсь про себя, что сегодня не уедем, торопиться не нужно. И веселею.


- В горах гроза сильная была. Видели с горы, что над Чибитом тоже зарницы сверкали.


- Всю ночь дождь лил. Трава мокрая, покоса нет, народ шибко ругается.


- Что слышно, нашли туристы-москвичи свой груз в тайге? Конь их подвёл. У них отпуск маленький, очень нервничают.


- Их очень глупый, а конь умный. Груз был большой, вот конь его и сбросил. Неправильно сердятся.


- Нашли что-нибудь?


- Видно, где конь ходил, там искать. Тайга большая. Зачем зря ноги ломают? Может, найдут, может – нет.


Место узкое и неудобное, чтобы разойтись. Но пока я прикидывала, спуститься мне или подняться по склону, парень на коне спускается ниже, деликатно уступая мне дорогу.


- Счастливый путь, приезжай ещё отдыхать, ноги по тайге бить, если охота! – слышу его смех.


- Охота! Ещё как охота! До свидания!


Прохожу метров четыреста и натыкаюсь ещё на двоих встречных. Мужчины ле-жат прямо на тропе, привалившись к рюкзакам-колобкам. Ну и день сегодня, встреча за встречей на тропе. Очень смешно снаряжённая для похода пара: рюкзаки чудовищно набиты, сбоку висят солдатские котелки и ведро, сверху приторочена большая брезенто-вая палатка и топоры дровосеков. Сами они в фуфайках и кирзовых сапогах, физионо-мии какие-то зверские, покорёженные, в оспинах. Приветствую их первой. Убирают ноги, чтобы я прошла.


- С озера идёшь?


- Да.


- Почему одна? Не боишься? Как в рюкзаке всё унесла? Мы тоже на озеро, да что-то упарились. Тяжело с непривычки. Мы из Прокопьевска, шахтёры. Белый свет по-видать хотим. Все говорят: «Алтай» да «Алтай рядом, лучше гор нету!»


- Здесь действительно очень красивые, но тяжёлые горы. Снаряжение нужно хо-рошее, чтобы всё в рюкзаке поместилось. Палатку купить, чтобы не более полутора ки-лограммов весила, а лучше меньше. Спальники лёгкие. Рюкзаки поудобнее. С теми, что у вас, ходить трудно. Плохо лежат, плечи тянут, устанете быстро. Всё, что сверху болта-ется, будет за кусты цепляться, и трудно переправляться по камням через реки, там равновесие нужно сохранять, чтобы не оступиться. У меня снаряжение хорошее, всё в рюкзаке.


- Где его купишь, в магазинах нет, - замечает один.


- Мы готовимся в горы не один день, а весь год. Снаряжение подбираем поти-хоньку, что-то сами мастерим. Вы вот сейчас на мокрой земле сидите, штаны уже про-мочили. А я сажусь вот на это, - оттягиваю резинку и демонстрирую им хобу.


Оба с неподдельным интересом взвешивают, щупают, разглядывают хобу, рюкзак, каремат.


-Неужто всё это купить можно?! – удивляются. – Если нам понравится в горы хо-дить, сделаем себе такое.


Отхожу от них метров на сорок, а там Саня. Оказывается, испугался, что меня обидят алтаец или мужчины, его тоже их физиономии смутили, а с меня ещё рюкзак сняли, и вертелась я в разные стороны. Посмеялись над страхами. Оказывается, мы уже дошли до Чибита. Через триста метров тайга кончается, мы на вершине лысой горки, по которой идёт спуск к Чуе.


Присели. Обсудили, куда лучше спускаться. От подвесного моста идти к посёлку ближе всего. Я страшусь по нему идти, он закрыт. Представляю, как идти по гнилым доскам над бешеной Чуей.


- Глупости, Таня. Ты вообще ничего и никого не боишься, как я успел заметить. Раз местные ходят, то и мы пройдём, - утешает он меня. – Надо поторопиться, сейчас дождь пойдёт. Посидим минут пять и пойдём устраиваться.


Оглядываюсь по сторонам, стараюсь запомнить мелкие белые цветочки-звёздочки на эфемерно тонких стеблях, тянусь к ягодам земляники. Смотрю на Саню и замечаю вдруг, как он устал. Бегал взад-вперёд, ноги сбил, оброс щетиной, сильно по-худел. А он говорит:


- Спустились. Как я за тебя боялся! Я на озере, когда тебя стало заносить, понял, что тебе очень плохо. Стал прикидывать, что брошу один рюкзак, все вещи. Оставлю палатку, спальник, чтобы тебя укрыть. Раздумывал, как удобнее тебя нести, если вдруг не сможешь больше идти. Сейчас только от сердца отлегло. Спустились, теперь точно домой вернёмся.


У меня слёзы на глаза наворачиваются:


- Саня, зачем ты так плохо обо мне думал?! Я бы до последнего момента шла своими ногами. Страсти навыдумывал! Я сознаю, что мы были в опасном положении после плато в верховьях каньона.


- Критическое было положение, и вовремя попалась первая площадочка. Мы ведь не знали, что в получасе ходьбы есть хорошая стоянка, да и сил на эти полчаса могло уже не хватить.


- Не придётся мне больше ходить в высокогорье, - горюю я. – Молодые ребята меня в компанию не возьмут, а в моём возрасте мало кто ходит. Да и не люблю я больших компаний, а одной уже сложно. Ты меня с собой, наверное, никуда уже боль-ше не возьмёшь.


- С ума сошла! А я с кем ходить буду?! Ходил я в прошлом году с молодой компанией, пока ты дома сидела. Всю дорогу девиц обслуживал, ничего не видел и не слышал, только их жалобное щебетанье. Мы с тобой на будущий год пойдём на Муль-тинские озёра. Ты зря их игнорируешь. И мы их ещё не видели, а это довод в их поль-зу. Тебе куда хочется?


Я задумываюсь: Южно-Чуйские Альпы или Теректинский хребет?


- За зиму определимся, - утешает он меня, - надо только тренироваться. И здесь ещё можно походить. Или пройти по Ак-Кему ещё раз, но другим берегом. Подняться до Томских стоянок, переночевать ночку на леднике, оглядеться, как хочется, и спустить-ся обратно.


- Ах, Санечка! На Алтае можно ходить многими маршрутами, идя каждый раз в новое место. Невозможно рассмотреть каждый уголок этого чудесного края, на это не хватит всей жизни. Алтай слишком велик. В любую точку на карте ткни и скажи: «Идём сюда». И не ошибёшься. И ты со мной пойдёшь? - недоверчиво смотрю на него.


- Как ты не понимаешь! – сердится он, - лучше тебя в горы никто не ходит. Я не в физическом плане, здесь тебя многие оставят…. В духовном, что ли,… не знаю, как ска-зать. Ты безмолвно всё видишь и замечаешь, у тебя единение какое-то со всем вокруг, готовность понять и принять. Ты легка на подъём, вокруг тебя всё светлеет, ходишь шепчешь что-то травам, люди к тебе благожелательны… . Да не умею я говорить. Хочу и буду с тобой ходить, пока сможем. Давай быстрее спускаться. Поднажать надо!


- Это ты приукрашиваешь, чтобы меня не расстраивать, я понимаю.


Надеваем рюкзаки и проходим последние сотни метров по горке и лугу к берегу Чуи. Берег преобразился. Под редкими кустами облепихи, рядом с двумя, единственны-ми у моста, могучими лиственницами стоят две лёгоньких каркасных палатки разных конструкций. По соседству устраиваются на обед группы, только что спустившихся с гор, томичей и барнаульцев. Последние нас окликают и сообщают, что автобус будет только завтра. Ребята пообедают и уйдут в Акташ. Там за автобусной остановкой есть площад-ка, на которой можно ставить палатки и ночевать. Приглашают идти с ними


- Нет, ребята, попробуем сесть здесь. Вы в автобусе попросите водителя тормоз-нуть и нас забрать. Надо привести себя в порядок, помыться, переодеться, чтобы людей не пугать.


От шатровой палаточки поднимается и движется навстречу москвич-водник, бе-жавший вчера с Чибита на Орой, чтобы сообщить друзьям горестную весть о потерях.


- Как Ваши дела?


- Нашли почти всё. Но нет тюка, в котором все чехлы от гондол катамаранов. Без них сплав не возможен. Уже трое суток драгоценного отпускного времени потеряно. Ре-бята ищут по тайге, дай Бог, повезёт.


Начинается дождь. Достаём тент, укрываем рюкзаки. Саня собирается в посёлок разведать обстановку и поискать кого-нибудь, у кого можно помыться, переночевать и просушить снаряжение. Оценили ситуацию, и, хотя очень заманчиво переночевать ещё одну ночь в палатке, дождь достал. Тело потное. На голом берегу много народа, дров нет, хорошего костра для просушки не устроить. Помыться водой из Чуи очень пробле-матично и пить её невозможно. У москвичей стоят у палаток ряды пластиковых бутылок, в которых отстаивается вода. В чуйской водице осадков на полбутылки!


Чуя мутна. Все большие горные реки мутны, но она бьёт все рекорды. Мутность рек и распределение стока взвешенных наносов и ледникового ила подчиняются закону высотной поясности. В высокогорной части, то есть выше двух тысяч метров над уров-нем моря, мутность десять граммов на кубометр. С уменьшением высоты мутность воз-растает до пятидесяти граммов на кубометр. В Чую дождями дополнительно смыло много чего. Крутясь, проплывают мимо нас кусты и даже подмытые деревья. У Чибита Чуя возвращается в свою древнюю долину, по которой идёт знаменитый Чуйский тракт. Километров на пятнадцать выше по течению родную долину когда-то перегородил лёд, и реке оказалось легче пробить новое русло через камни, чем его одолеть. По левому берегу этого нового ущелья мы сегодня и спускались к тракту, который идёт по древ-нему руслу за рекой.


Саня уходит, а меня москвич любезно приглашает переждать дождь в палатке. Чудесная каркасная шатровая палаточка «ESPO» меня восхищает. У неё диаметр двести двадцать сантиметров, с тентом, очень лёгкая, весит всего восемьсот граммов! В ней свободно размещаются два человека и рюкзаки. Я о такой страстно мечтаю. Москвичу мой интерес приятен.


- Купил за десять долларов в Китае, ездил туда по делам.


- Такой расход даже я осилила бы со своей пенсией.


- В Москве я бы Вам это устроил. Но и у Вас в Новосибирске кто-нибудь в Китай ездит. Попросите привезти, это не обременительно.


Рассказывает о себе. Оказывается, он мой ровесник. Уже сплавлялся по Шавле пять лет назад, ему понравилось. Сейчас привёз с собой шестнадцатилетнего сына.


- Мечтал показать ему реку, но не повезло, потеряли снаряжение. Может и не удастся сплавиться.


- Скажите, почему столько народа едет на Шавлу сплавляться? Ведь это очень трудная река, камней много.


- Для водников это лёгкая и красивая река. Гораздо опаснее Чуя, Катунь, Аргут и Ак-Кем именно в силу своей полноводности.


Замечаю некоторые изменения пейзажа: на противоположном берегу огромная, совсем свежая, осыпь перегородила дорогу от посёлка у моста. На верху голые скалы, отвал. Не удивляюсь, от дождей склоны раскисли и плывут. Уходят в Акташ томичи и барнаульцы. Ещё раз прошу их проконтролировать водителя, чтобы притормозил и за-брал нас из Чибита. Хотела дать им денег на наши билеты, чтобы зарезервировать ме-ста в автобусе, но передумала. Вдруг проспим и опоздаем? Или водитель не притормо-зит, если будет много народа. Да мало ли что может случиться за ночь, поэтому про-сто попрощались с надеждой на встречу. К четырём часам возвращается Саня. Догово-рился о нашем ночлеге в летней кухне с одной алтайкой за десять тысяч рублей.


Саня принёс печенье и газировку, в магазине из продуктов ничего нет, одни си-гареты. Выпили эту полулитровую бутылку импортной газировки вместо обеда. Пара-докс: страна не может наладить выпуск своей газировки, возят её через моря и океаны из дальних стран. Пили с удовольствием. Несмотря на дождь и множество ручьёв, пить-евой воды на Шавлинской тропе не хватает. Крутяки альпийских горок здорово обезво-живают. Пока вскарабкаешься на них, семь потов сойдёт. В посёлке Чибит живут одни алтайцы. Отличные рубленые дома, усадьбы обнесены оградами извне, и оградами же разделены внутри на квадратные участки. Эти участки заняты одни – посадками картош-ки, другие – хилыми стожками сена, скорее даже копнами, чем стожками, на третьих просто растёт трава. Посадок в огородах почти нет, мало и картофеля. В русских сёлах посадками занят каждый клочок огорода.


Нашли наш дом по Чуйской улице, №5. Приветливая хозяйка по имени Валенти-на, она и представилась не «Валя», а «Валентина», ведёт нас на летнюю кухню. Это хо-роший сруб с дверью и потолком. Окно выбито, чердак открыт всем ветрам. В щели между брёвнами вверху видно небо. В углу стоит камелёк, сделанный из полубочки. Слева и справа у стен высокие лежанки, накрытые звериными шкурами. Мех выделан очень хорошо и аккуратно подшит с изнанки цветастым сатином. Та, на которой спать мне, накрыта медвежьей, Санина – чьей-то белой пушистой. Такая же шкура лежит на полу у лежанки. Спрашиваю6


- Что за зверь?


- Буна.


Не поняла, но расспросить постеснялась. В середине между лежанок стоит ма-ленький низкий диван, над ним – картина, факсимильная копия левитановского пейзажа. Справа к лежанке примыкает добротно сделанный стеллаж, плотно заставленный пусты-ми бутылками из под импортных напитков. У окна слева стол и два табурета. Очень чи-стенько и уютно.


- Разрешите нагреть воды и помыться, уж очень мы грязные с дороги.


- Пожалуйста. Кипятильник сейчас принесу. Только воды у меня всего ведро.


- Мы принесём, только скажите, откуда брать.


- Нет в посёлке своей воды. Ртутный комбинат свои отходы сбросил, и нам за-претили пить из реки. Воду привозят в цистернах с Чёрной речки. Завтра только приве-зут.


Вот как! На Алтае! Из горной реки нельзя пить воду! Удивительно, что предки нынешних алтайских жителей сохранили до нас со времён глубокой древности прекрас-ную природную среду. Удивительно экологическое мировоззрение коренных жителей Ал-тая. Тем более печально смотреть сегодня, как рушится эта веками складывающаяся си-стема.


Вплотную к летнему дому пристроена добротная русская баня. В предбаннике, который без двери, но с крышей, висят капканы и прочее охотничье снаряжение, уздеч-ки, сбруи. На верёвке висит великолепно исполненное то ли одеяло, то ли потник для коня: по выцветшей, красной когда-то ткани, орнамент из цветных кусочков кожи, с ак-куратнейшими ровными стежками ручной работы. Очень красивая вещь. Жаль, что такая работа, украсившая бы любой музей, не бережётся. Видно, в доме есть хорошие мастера и мастерицы.


Под ногами вертится белая лаечка. Она заметно прихрамывает.


- Как зовут пса?


- Это сука.


- Как псинку-то зовут?


- Это сука, – опять отвечает хозяйка. Видимо, для неё важно это уточнение.


- И как сучку зовут?


- Щенок не наш, не чибитский. Приблудился весной. Для охоты не годится, кале-ка. Хотели убить. Но у нас стоял тогда турист из Прибалтики. Он сказал: «Нарекаю тебя Лаймой». – И замечает, - Красивое имя дал. Из-за имени и держим. Раз имя есть, не убьёшь. Что оно означает, не знаем, но красиво.


- Переводится имя, как «волна».


- Ишь ты! – удивляется хозяйка и кричит, - Руслан! Имя нашей сучки по-ихнему Волна!


Сын, здоровенный рослый парень, что не типично для алтайца, тоже удивляется. Отслужил в армии. Женился и уже развёлся. Помогает отцу плотничать. Ставят срубы по всему Кош-Агачскому району. Платят за работу хорошо, но не сразу, а как появляются деньги. Работы в посёлке нет, на руднике зарплату не выдают, в колхозе тоже не пла-тят за работу. Второй сын служит в Чечне, в особой егерской бригаде, которую форми-ровали из алтайских охотников.


- Лучше его никто не стреляет из молодых, - хвалится хозяйка. – Он хорошо скра-дывает зверя, всегда с добычей домой приходил.


По очереди помылись в бане, поделив ведро тёплой воды. Сели за стол, завари-ли китайскую лапшу. Она до этого края ещё не дошла, хозяева ей удивляются, но раз-делить с нами трапезу отказываются. Подошедший знакомиться , хозяин поясняет:


- Ели мясо, козла взял.


- Пробовала здесь, на Алтае, в 1969 году, в Эликманаре, вяленное сухое козлиное мясо, - вспоминаю я.


Хозяин тут же приносит несколько жёстких полос в подарок. Саня ест мясо гор-ного козла первый раз, и в таком виде оно ему не нравится. Сухое мясо жестковато, имеет специфический вкус, но очень хорошо хранится, приготовленное таким образом, долгое время без всяких холодильников. Долго разговариваем с хозяевами о жизни, рас-спрашиваем, друг друга, кто, чем занимается. Хозяин – человек культурный, много чита-ет. Хороший плотник и хороший охотник, охотиться любит


- Это у наших людей в крови, а у меня и сердце охотника. Когда ваши богатые из городов на вертолётах сюда прилетают на охоту, меня приглашают как проводника и егеря. Я сначала думал, что они на самом деле охотники, а потом понял, что это заба-ва для них. На гору подниму, а они уже устали, где уж там за козлами гоняться. Потом начал их ставить, и подгонять к ним стадо горных козлов. Кричу им: «Стреляйте!». Они стреляют… в меня самого. Зверя не видят, а я в кустах шевельнулся, в меня и палят. Пришлось ещё раз выслеживать зверя. Только я спрятался на этот раз и крикнул: «Стре-ляйте!», а выстрелил сам. Подхожу к горе-охотнику и поздравляю его с добычей. Он удивляется, что зверь лежит совсем не там, куда он стрелял, но поздравление принима-ет. Радуется, что зверя убил и хорошо платит. Так теперь и делаю всегда. Им хорошо, и мне хорошо, Работы меньше.


Смеётся:


- Хитрый алтаец, да?! У нас хорошая охота. Много разных зверей. Всех пришлось добывать. Интересно охотиться. Снежный барс есть, ирбис по-алтайски. Вот с ним труд-но.


- Так ведь он в Красную книгу занесён! Нельзя его убивать. Их так мало на Зем-ле осталось. На Кавказе вон всех повыбили. Помните, у Лермонтова в поэме «Мцыри» сражение с барсом описывалось? Нет их уже там, всех убили.


- Мне барс не нужен, от него ни мяса, ни рогов, и скрадывать намучаешься. Очень высокий начальник из Москвы приказал нашему, и меня наняли. Я и старался, ведь я охотник. Мне и медведей заказывают. Медведя многие берут, но мне заказывают шкуру определённого цвета. Я и выслеживаю нужного медведя. Мне самому очень нра-вилась одна рыжая медведица, ждал, когда подрастёт, хотел её подстеречь. Но её убил начальник районной милиции. А ему очень нравилась медведица, которую я застрелил. Он стал просить у меня шкуру. Решили поменяться. У меня не было времени, как сле-дует, заняться шкурой. Я тогда убил трёх козлов, и мы с женой три дня топили баню, сушили мясо про запас. А шкура-то у меня на бане лежала, подальше от собак. Вспом-нил, глянул на шкуру, а она испортилась от жара. Начальнику милиции уж очень не терпелось поменяться. Приехал сюда, привёз мешок со своей шкурой и потребовал снять с бани и забросил в багажник машины мою. Я его из вежливости спросил, точно ли он хочет меняться именно на эту шкуру? При свидетелях дело было, соседи пришли. Он подтвердил. Сейчас, когда встречаемся, восхищается тем, что я его так провёл.


Рассказы о медведях следовали один за другим. Слушать было интересно. Потом опять перешли к разговорам «за жизнь». Рассказали им про дороговизну в городе, про задержки пенсий и зарплат.


- Хорошо, нам денег здесь не нужно. По весне бью трёх пантачей маралов, нам разрешают убить. С каждого после выварки получается два с половиной килограмма пантов. За них платят семь с половиной миллионов рублей. Этого на хозяйство хватает.


- Если мясо нужно, он садится на коня, едет в горы и скрадывает козла. Нужен лук, садится на коня и едет на альпийские луга за луком.


- Сегодня сказала мне: «Нужна рыба». Завтра поеду на рыбалку, может, привезу.


- У вас здесь туристов много, можно на нас зарабатывать. Сколько езжу на Ал-тай, столько и помню разговоры о том, что будет здесь туристский рай. А до сих пор ничего для туристов нет. Вот, в Чибите, открыли бы с Валентиной пансионат для нас. На озёра люди будут ходить всегда. Дайте им возможность в бане помыться и переноче-вать. Вам за это деньги будут платить.


- Замучают налогами, - дружно отмахиваются они, - у нас народ завистливый, не дадут соседи никак.


- На плато вчера вечером градом чуть не убило туристов. Град, говорят, был ве-личиной с кулак и с куриное яйцо.


- Гнилое место. Нехорошее. Там всякое бывает. Когда сталинская перепись насе-ления была, ваши люди старой веры, они не хотели, чтобы их записали, стали уходить в горы. На плато вышли, а там начал падать с неба лёд, величиной с человеческую голо-ву. Всех убил: и детей, и женщин, и мужчин. Наши люди их нашли, положили всех вме-сте и камнями завалили. Большую кучу наносили и крест поставили сверху, чтобы мирно лежали. Видели, наверное?


- Господи, какой ужас!


- Оно мне сразу не понравилось, плато это, - замечает Саня.


- Но какое оно красивое! Я его на всю жизнь запомнила, шла и молилась в экс-тазе от его мощи.


- Нехорошее место. У нас в горах есть сильно нехорошие места. Мёртвые озёра у Акташ-горы тоже место плохое. А туристы у нас часто бывают. Они все разные. И серь-ёзные, и так,.., смешные. Один, из Киева, целое лето жил. Приехал без всего, без про-дуктов. Пожил в горах у наших людей на одной летовке, ушёл на другую. Алтайцы, мы, всегда гостю рады. Накормим, напоим. Так всё лето гостевал. А зимой стали нам всем, у кого он был, приходить посылки от него. Я тоже получил. Всё село собиралось, когда посылки открывали. И ко мне пришли. Сосед тоже пришёл, сел на корточки вон там, у камелька, спиной к стене прислонился. Я посылку раскрыл, а там большие хорошие бо-тинки с гвоздями. Крепкие, кожаные, но с гвоздями. Всем было так смешно, что все смеялись до упада, а когда посмотрели на соседа, тот был уже мёртвый. От смеха умер. Не знаю, зачем гвозди в подошву забили, ботинки-то хорошие.


- Это трикони. Ценная вещь для туристов. Вы их у моста предложите, кто-нибудь обязательно купит. Они дорогие, сделаны специально, чтобы в них можно было по льду ходить. В них большая нужда, очень нужны, но редко продаются. Замечательный, от души, подарок.


- Я никогда не буду ходить по леднику, - заохал хозяин. – К чему губить жизнь зря? Я этой весной скрадывал зверя, да попал из-за него на ледник, хотел быстро пере-бежать по снегу. Снег сдвинулся и поехал, а под ним - лёд. Я и пролетел с ним до са-мых кустов. Там застрял. До сих пор страх во мне не улёгся. Всё вспоминаю, как падал, по ночам просыпаюсь, не сплю, боюсь, что опять буду падать. Этим летом погиб мой сосед. Мы шли втроём с охоты. Тот захотел сократить путь и подошёл слишком близко на край скалы. Сорвался вниз, убился.


- Сегодня у нас праздник, по русскому обычаю ему сорок дней празднуют. Всё село гулять будет. Вы свет не включайте ночью, чтобы никто не пришёл пьяный и не напугал. Мой-то праздновать не будет, на рассвете на рыбалку поедет. Он не любит гу-лять, - с гордостью говорит Валентина.


Мы смертельно устали, но хозяевам разговор в радость, и мы крепимся. Хозяин приносит «Домострой», отлично изданную книгу.


- Я читаю много. А вот русская книга, её не понимаю. Слишком старым языком написана. Купил потому, что оглавление интересное, думал о русских обычаях больше узнать. Русские нам о себе ничего не говорят. Прочитать не могу, а спросить некого. Учитель, наш, тоже не может читать.


Прокомментировала «Домострой». Саня выручил меня, спросил, есть ли в здеш-них горах пещеры.


- Пещеры есть. Над Аргутом есть одна, в ней женщина захоронена. Я там был из любопытства и видел. Лежит одетая, совсем как живая. Её давно туда положили, одеж-да старинная. Шаманка, должно быть. Я её не трогал. По нашим обычаям не положено тревожить мёртвых. По вашим ведь тоже так?


Соглашаемся. Показываю свои фотографии, сделанные в Иодро много лет назад. К сожалению, они не знают в лицо, кто эти люди. Они сами не из Иодро. Вот одна со-седка, она сейчас на покосе, та из Иодро.


- Она своих знает. Свои своих всегда знают. Они не из нашего рода. Мы свои обычаи сохраняем, с ними не перемешиваемся, их не знаем, они чужие. Оставьте, пока-жем ей, она своим отвезёт.


Хозяин спрашивает, можно ли в городе купить машину. Ему очень хочется иметь машину:


- Купить негде. У соседа, он свою автозаправку имеет, уже восемнадцать машин во дворе. Легковые машины, красивые. Он где-то покупает и ставит во дворе. Сам не ездит. Просил его продать одну. Он жадный не продаёт.


Теперь уже мы удивляемся такому своеобразному способу сбережения денег. За-ржавеет всё под открытым небом, пропадут машины. Это надо же было до такого до-думаться! У нас слипаются глаза. Хозяева заметили наши муки и спохватываются, что уже очень поздно. Пожелав спокойной ночи, уходят в избу, оставив нас одних. Хозяйка на прощание завесила разбитое окно одеялом – от пьяных.


Забрались в спальники, легли на шкуры и попытались заснуть. Не тут-то было! Душно после сна в палатке. Постель слишком мягкая. От шкур как-то тяжело, не запах, а чувство тревожности нагнетается. У меня щемит от усталости сердце. Нет того радост-ного возбуждения и душевного успокоения, которые обычно получаю в горах после вы-сокогорья. Как будто и не поднималась к снегам. Эталон красоты… Что перевешивает в моей душе: озеро или плато? Ночью слышу, как не выдерживает Саня, встаёт и срывает одеяло с окна. Стёкол нет, с улицы сразу же потянуло свежим воздухом. Перебираемся со шкур я на диванчик, Саня на пол. Последняя ночь в горах и без гор получилась. До-ведётся ли ещё попасть в этот край?


4 августа. Чибит- Горно-Алтайск - Бийск


Проснулась в шесть часов утра. Боялась проспать, но биологические внутренние часы сработали, как надо. Бужу Саню. Быстро укладываемся. Хочется выпить чаю, кипя-тильник есть, но нет воды. Нужно будить хозяйку, а это неудобно. Выхожу во двор. Она, оказывается, давно уже не спит, провожала мужа на рыбалку.


- Вы на первый автобус идёте? Тогда вам нужно поторопиться.


- Так он в восемь часов утра из Акташа выходит.


- Не знаю. Я с этим временем запуталась совсем. Не знаю, по которому времени автобусы ходят, по республиканскому или общероссийскому для Сибири.


Для нас республиканское время – новость. Абсурд российский, доведённый до предела. Спрашиваем, как определяется это самое республиканское.


- А шут его знает! Я встаю с Солнцем и ложусь с Солнцем.


Ей этого достаточно. Счастливая…


- Может, спросим соседей?


- Соседей никого нет. В посёлке никого нет, все на покосе. Покос нынче плохой. Дожди льют каждый день, траву не взять. А в мае и июне суховеи выжгли склоны, ни одной капли дождя не упало. Каждый солнечный час люди ловят. Сегодня дождя с утра нет, все и подались в горы.


Откладываем в отдельный пакет воду, сухари, орешки, финики и курагу на доро-гу. Впереди день езды, нужен будет перекус. Бежим на тракт по мосту через стреми-тельную Чибитку. Не знаем, который час идёт, то ли шесть, то ли семь, то ли восемь, то ли девять часов утра! То ли отнимать, то ли прибавлять час, и к какому времени?! Только поставили рюкзаки на дорогу, как показался автобус «ПАЗик». Это не рейсовый. Но автобус останавливается, в нём знакомая компания томичей и барнаульцев. Быстро говорят, что автобус «левый», водитель берёт по шестьдесят тысяч с носа, но везёт прямо до Бийска. Это здорово: и быстрей, и дешевле, и мучений с пересадками не бу-дет. Закидываем свои рюкзаки и палки. Удачное начало. Чуть позже спохватились, что оставили на дороге сумку с продуктами. Саня расстроился, он её нёс. Утешаю его, что главное то, что мы уже едем, а без продуктов можно обойтись.


Начинается обратный отсчёт дороги домой. Мелькают по сторонам ущелья баг-рово-красные осыпи, по высоким горам на том берегу по кручам карабкается вверх лес, а сама Чуя бьётся то в отвесных стенах каньона, то показывается во всей красе среди редких понижений берегов. Чуть позже появляются холмисто-увалистые среднегорья с субальпийскими разнотравными лугами, крутосклонные, глубоко расчленённые, скалистые, с берёзово-лиственично-кедровыми лесами, и щелеобразные скалистые долины с сухими степями. Много выходов на поверхность известняков, которые нависают над дорогой от-весными розовыми и белыми стенами. Местность эта называется Белый Бом.


Быстрый проезд по тракту возродил прошлые впечатления. Вон там, в устье ру-чья за белой скалой, ночевала в семидесятом году в кузове грузовика под открытым небом вместе со спутником и шофёром, когда застала нас в пути ночь по дороге в Кош-Агач. А в той долине стояла наша палатка, была устроена днёвка, и мы вдоволь налазились по скалам. Сейчас, этот раз, в памяти остался бы только калейдоскоп сме-няющих одна другую картин, если бы не остановки и не беседы с попутчиками.


Автобус останавливается у какой-то одинокой большой усадьбы и сигналит. С ин-тервалами в несколько минут из неё выходят и садятся на свободные места в салоне группа местных жителей. Сначала села миловидная изящная алтайка в ослепительно бе-лой шёлковой блузке с карапузом, одетым по последней детской моде в шортики, май-ку с мышонком Микки и кроссовочки. Затем, через десять минут, ещё одна алтайка, элегантно причёсанная, в строгом деловом костюме – хоть снимай её в рекламе интерь-ера офиса крупной фирмы, с двумя детьми. Ещё через пятнадцать минут, неспешно, до-рогу переходит очень толстый алтаец в джинсах, болотных сапогах под пах и дорогой адидасовской многоцветной курточке из синтетики, казалось, что она на его могучих те-лесах вот-вот лопнет. Голову его комично венчает американская бейсболка, кепка с большим козырьком. Терпеливо ждём ещё минут пять, пока по косогору с трудом под-нимается такая же толстая и величественная кривоногая старуха в турецком вечернем платье с люрексом, на голове замотана в несколько оборотов шаль с бахромой, на но-гах самосвязанные носки из овечьей шерсти и американские кроссовки. Моё сознание отмечает эти детали одежды и ныряет в прошлое, вспоминая чёрные фуфайки, плюше-вые жакетки, байковые халаты, кирзовые и резиновые сапоги – непременные атрибуты одежды совсем недавнего времени.


Компания располагается на местах, спокойно и непринуждённо беседует. Старуха, прищурившись так, что, казалось, у неё вместо глаз две чёрные полоски, глядя в окно, вдруг говорит по-русски:


- Куда это Акташкан собрался? На белок, однако.


Приложив ладонь к козырьку своей кепки, алтаец смотрит в окно на склон горы через реку из мчащегося автобуса и уверенно говорит:


- Нет, он с тозовкой. На охоту, однако. Не может старик угомониться. Он на сво-ей старой кобыле.


Я проследила их взгляды и с трудом разглядела чёрную точку на склоне. Ничего себе зрение! Алтаец явно мучается в тесной куртке, и, решившись, расстегивает её. Заме-тил мой интерес, и, разглаживая по бокам живота полы этого , престижного по его мне-нию, наряда, говорит, обращаясь ко мне:


- Фермер я. Вот по делам в банк собрался. Вы откуда в наши края прибыли?


- Из Новосибирска. Посмотрели Шавлинские озёра.


Женщина в деловом костюме радостно оживляется:


- Земляки! Я в Новосибирске училась в Архитектурном институте. Сейчас работаю в Онгудае. Какие новости в городе?


Я задумываюсь. Хороший вопрос!


- Сдали станцию метро «Площадь Карла Маркса». Уличная торговля всё заполо-нила. Продают все и всё. Большинство заводов стоят, воздух почище стал. Строят мало, только элитные жилые дома. Появились в реке раки.


- А правда, что обучение студентов в институтах сейчас платным стало? У нас сестра в будущем году школу закончит, будет поступать.


- За все вузы не скажу, не знаю. Слышала, что платят за обучение те, кто сдал экзамены, но не прошёл по конкурсу на бюджетные места. Но в Новосибирском госу-дарственном университете учёба пока бесплатная, это точно. Бесплатно обучаются в нём не только россияне, но и ребята из республик Средней Азии, Кавказа.


- Для поступления в университет нужна очень хорошая подготовка, а у нас нет хороших репетиторов, школы очень слабые. Это я на себе испытала. Скажите, в Новоси-бирске можно достать спутниковую антенну?


- Сейчас всё можно купить, были бы только деньги.


Новое время наступило, думаю я. Едем по чудесно разработанному шоссе, разго-вариваем с жителями гор о банках, курсе доллара и спутниковых антеннах, обсуждаем моды и архаичность языка старинной русской книги.


- Вам у нас понравилось? Приезжайте ещё! У нас много туристов. Наше респуб-ликанское правительство хочет, чтобы туризм развивался и приносил краю доход. На со-вещании в Горном говорили, что будет национальный парк у Белухи. Иностранцев мы приглашаем, чтобы был валютный доход. Швейцария зарабатывает на туристах, и мы хо-тим так сделать.


- Нигде в Сибири больше не найти такого сочетания красивых горных цепей со снегами и ледниками, альпийских лугов, скалистых ущелий, бурных рек с порогами и водопадами, больших и маленьких озёр, мрачной елово-пихтовой черни на востоке и светлых лиственничных лесов на западе. Особенности природы нас, туристов, к себе при-влекают. Конечно, мне нравится у вас, красивая земля. Я много лет подряд к вам при-езжаю, а для туристов так ничего и не сделано. Много лет слышу разговоры, что Алтай хочет зарабатывать деньги на производстве туристского продукта. Однако, в действи-тельности всё не так.


- Красивая земля, да, – спокойно соглашается архитектор. – И почему ничего не сделано? У власти нет денег. Вот ввели налог на туристов. Теперь каждый, кто приезжа-ет, будет платить. На эти деньги построим базы для иностранцев. Они приедут , и будут платить больше, ведь у наших людей денег нет. На собранные деньги будем строить.


- Извините меня, но мне кажется, что этот налог – очень плохое, непродуманное решение. Из-за этого налога для туристов, а, точнее сказать, для гостей региона, об Ал-тае сложилась уже дурная репутация. Это не налог, а откровенные поборы. Я сама стал-кивалась с этим: поборы за въезд на территорию, «суточные» за пребывание, плата за то, чтобы перейти мост, за проход к водопаду, каждому встречному, выдающего себя за егеря. Поборы егерей унижают. Лучше бы создали условия, чтобы мы потратились до последнего рубля, оплачивая снаряжение, экскурсии, сувениры, бани, обеды. Мне кажет-ся, что на Алтае не поняли простой вещи, что мы, приезжающие, добровольно вложим в экономику края свои деньги. Мы готовы платить, но только за настоящие услуги, а не за то, что стоим на вашей земле и дышим одним с вами воздухом. Это ведь и наша земля, наше небо, это всё от Бога, для всех дано. А платить можно и нужно – за рабо-ту. Швейцария богатеет за счёт туристов, потому что работает, зарабатывает деньги на обслуживании гостей.


- А как взять с вас деньги, если вы со всем своим к нам в горы приезжаете? – спрашивает она. – Вот Вы, приехали, истоптали землю и уезжаете сейчас. Что Вы остави-ли для нашего народа?!


- Плату вашим автохозяйствам за проезд, за обед в столовой, посчастливилось заплатить и за баню. Поймите, туризм составит крупную статью доходов в бюджете Горного Алтая и его населения, если люди перестанут опасаться ехать в ваши края. Ду-маете, что нам доставляет удовольствие тащить всё с собой в рюкзаках для жизнеобес-печения из городов? Хотите заработать на туризме, так потрудитесь чуть-чуть. Вашему правительству давно уже пора провести ряд мероприятий для этого, а то десятки лет голословия ничего не дали. Проведите хорошие дороги к наиболее интересным местам, Постройте гостиницы, вблизи ледников и на альпийских лугах – избы-убежища для ночле-га, организуйте кадры проводников на ледники и вершины гор, издайте путеводители и карты, откройте сувенирные мастерские, алтайские мастерицы с кожей и шерстью лучше всех работают, опыт многовековый. Носки вяжите, свитера, бани общественные на выхо-дах с популярных маршрутов откройте. Молоко, мёд, масло, мясо туристам продавайте, орехи, грибы.


- Люди наши не понимают ещё, как надо работать в этом направлении. У них ничего нет, кроме их земли, они никогда не выезжали за пределы края, не знают, как живут другие. Будут учиться.


- Старики не хотят, чтобы чужие топтали их землю. Молодые портятся, не хотят жить по-прежнему, охотиться, скот пасти. Из армии совсем дурные приходят, всё им не так в доме отцов, - добавляет фермер. – Работы для молодых нет.


Гляжу в окно. Давно остались позади границы Кош-Агачского района. Прощайте, Чуйские Альпы, говорю я про себя. Что же так обезлюдела твоя главная дорога, Алтай?! На тракте за несколько часов не появилось ни одной машины. Ни на обгон, ни навстре-чу, ни одной! Один наш автобус движется по горам.


Позади остались Альпы, и вот уже стрелка, место слияния Чуи с Катунью. Опять нахлынули воспоминания. Там, внизу, стояла моя палатка, а через час, после того как мы её поставили, задул с гор ураганный ветер. Он сорвал палатку и понёс её к каньону Чуи. Я изловчилась и, подмяв её под себя, упала в какую-то ложбинку. Лежала, прижи-мая телом к земле, а через меня ветер нёс горящие угли из костра, котелки и кружки. Больше всего боялась, что загорится серебристо-жёлтая трава вокруг, а отступать было некуда. Видела, как боролся с ветром, лёжа на земле и удерживая улетающий спальник, мой товарищ. Спальник наделся на острый камень, торчащий из земли как сук, и это спасло и его, а, главное, жизнь друга, потому что всё происходило на краю каньона. Ве-тер утих так же как и пронёсся, но мы не решились вновь ставить лагерь, так и проко-ротали ночь до рассвета в благословенной ямке. Как только развиднелось, пошли соби-рать своё имущество, разбросанное ветром на сотни метров. Рюкзаки вытащили из ка-ньона, где они благополучно застряли в расщелине, выудили из ямок посуду. Не нашли только кружку и крышки от котелков, их унесли воды Чуи вместе с моей штормовкой. Прекрасное и опасное место. Позже я услышала, что так же за минуту был снесён ла-герь студентов-геологов Новосибирского университета, проходивших практику на Алтае.


Переправляемся у посёлка Иня на левый берег Катуни. Здесь случилось неболь-шое происшествие, повлекшее за собой остановку автобуса. Замечала всегда, что мест-ные жители гораздо чаще европейцев укачиваются в транспорте на серпантинах горных дорог. Вот и сейчас маленькая алтайка укачалась. Почему-то меня, а не маму, избрала она объектом защиты. Обхватила вдруг меня за шею, уткнулась мне в спину, и её вы-рвало на мой свитер. Водитель заехал на верх циклоскопической двухсотметровой терра-сы Катуни, оставшейся после катастрофических событий конца ледниковой эпохи, и оста-новил машину. Девочку вывели и посадили на ветерок. Я прозаически застирала свой свитер водой из бутылки – его ещё придётся вечером надевать. Остальной народ раз-брёлся по окрестностям.


Томичи и барнаульцы бросились рвать чабрец – богородскую травку, заросли ко-торой покрывали здесь склоны сплошным ковром. Ею отлично заваривается ароматный целебный чай. Саня начал копаться в отвалах полотна дороги в поисках интересных ка-мешков. Я же, получив возможность оглядеться, ещё и ещё окидывала взором дали, пестроцветные горы, с пятнами удивительно ярких, от ржавых до салатного, цветов большие валуны. Над Северо-Чуйским хребтом висели тучи, над Теректинским хребтом синело чистое небо, над нашей террасой свистел чуть слышно высотный ветер и плыли лёгкие белые облачка. Под ногами сливались два мощных водных потока. Чудесная кар-тина огромной страны легла в мою память с красками цветов, запахом трав, звуками ветра и гула рек. Здесь, наконец, сошёл на мою душу покой


Почему мне грустно и хочется плакать? Да, в сложные маршруты мне уже не ходить, и осознавать это горько. Но я снова видела горы! Я смогла, шла с рюкзаком, шла своими ногами, и, в меру своих сил, старалась помогать спутнику. Будут в моей жизни ещё горы! Буду приезжать, останавливаться на тракте, вот как сейчас, и уходить в сторону. Поставлю палатку и буду ходить по окрестностям. Или на Семинском перевале, в верховьях речки, разобью свой лагерь. Так много мест, по которым хочется пройтись. Это ничего, что ещё на год у меня инвалидность, потом снова ВТЭК и поиск работы по силам. Главное, я живу, я смогла. Саня со мной умотался, рад, что возвращаемся, что не надо бояться за меня. Что же, буду снова ходить одна, как когда-то в юности. Мно-гому я уже научилась, и многому ещё в жизни мне придётся учиться, если выпадает шанс выжить. Надо терпеть, терпеть и стараться. Как учил меня профессор Рижский, ко-торому давно уже за восемьдесят лет? Крепись, крепись и крепись! Прочь сомнения! И я веселею.


И опять в окошке автобуса мелькает калейдоскоп меняющихся картин. Остаются позади чудовищные бомы-утёсы, нависающие над рекой, большой перевал через горы между Большим Улегомом и Малым Еломаном. Автобус ползёт по серпантину на пере-вал Чике-Таман. Выворачиваю шею, пытаясь воскресить в памяти прежние ощущения, когда он вызывал у меня, непривыкшей к горной дороге, сильное чувство высоты. Где резкие повороты на «тещиных языках», где беседка, венчающая высшую точку перевала? Полотно дороги идёт по срезу в крутом склоне горы, прорубленном в отвесных гранит-ных массивах. Справа вверх уходят высокие скалы, влево – глубокие вертикальные обры-вы, самые опасные участки которых огорожены бетонным барьером. Не узнаю перевала! Алтайцы смеются:


- Это новая дорога. Её проложили лет двадцать назад. По старой уже давно не ездят.


- Мне жаль, что не увидела беседки. Старая дорога красивее, ухоженнее была.


- Новая удобнее и безопаснее для шоферов. Хорошая дорога.


Верно, ехать лучше, хотя и сейчас серпантин. Но на этой новой дороге по краям груды развороченных взрывами камней, горы оголены. За двадцать лет трава не успела прикрыть эти язвы.


Позади уже Семинский перевал. Проезд по долине! Мелькает внизу длинное се-ло Камлак, его название переводится с алтайского «шаманы». Резкий поворот влево, на мост через Катунь, и автобус останавливается в Усть-Семе у столовой. Позади Алтай. Очень разный, как бы состоящий из разных горных стран, которые мы проехали за день, суровый и величественный.


Здесь тоже Алтай. Но – другой. Запах скученного человеческого жилья, асфальта и бензина. Здесь снуют машины. В столовой – очередь. Жара. Уборная, как водится, на го-ре. К ней не подобраться, склон загажен. Смрад от нечистот до тошноты. В отчаянии присаживаюсь на корточки на виду у всех. Остальные поступают также. Не хотят сделать нормальных туалетов, пусть терпят изгаженный склон, смрад и нас, пассажиров, на виду у себя. Всё же спускаюсь виновато.


В автобусе на наших местах расположилась компания юнцов в шлёпках, шортах, но с рюкзаками. Должно быть, возвращаются с пикника. Бесцеремонно заняли лучшие места. Я со своего прогоняю, томичи безропотно идут назад и теснятся на заднем не-удобном сидении. Новенькие попросились доехать до Маймы, но в Майме суют водите-лю пачку денег, и тот сворачивает на дорогу в Горно-Алтайск. Как некстати эти задерж-ки в пути и лишние километры… До отхода нашего поезда осталось всего три часа. Если не успеем, придётся искать в Бийске ночлег.


В Горно-Алтайске водитель тормозит позади автовокзала и торопливо уходит в подъезд жилого дома, объявив, что у нас десять минут для прогулки. Какая прогулка! Здесь ещё более удушающая жара под тридцать градусов, плавится асфальт, и совсем не чувствуется, что это тоже горы. Саня срывается с места и бежит на площадь за мо-роженым. Приносит его и яблочный сок. Ем с удовольствием и пью тоже, но с опаской, в животе тихая паника.


Снова выезжаем на Чуйский тракт. За рулём сидит другой водитель. Катим в Бийск. Уже и предгорье осталось позади, началась степь. Господи, да горы-то были? Та-кая жара! Автобус накалился, дышать нечем. Как хочется вернуться обратно!


В Бийск приезжаем к шести часам вечера. Поезд на Новосибирск отходит через полчаса. Караулю рюкзаки на перроне, а Саня бежит покупать билеты и покупает даже плацкартные места. Вместе с нами садятся в один вагон и томичи с барнаульцами. Саня ещё раз убегает за продуктами на ужин и приносит бананы и груши.


Я на него обижена. За всю дорогу он и словом не обмолвился. Кончились горы, и он почужел. В автобусе сидел далеко от меня и молчал, сейчас стоит и молчит, в стороне от вагона. Мне не понятна перемена в отношениях. Неужели так обижается на меня за плато? Крепко я его достала своим желанием увидеть Шавлинские озёра. Труд-но нам пришлось. Как я упиралась, как трудно шла! Но сама ведь шла! Он за меня бо-ялся, факт.


Как только поезд тронулся, пассажиры дружно стали просить чай. Проводник был любезен. Разрешил нам с Саней занять нижние, удобные места, а у нас с ним би-леты на нижнее и верхнее боковые. На следующей станции в купе садятся чеченцы и размещаются на наших местах и над нами. Они молчаливы, в купе у нас тихо. А у наших туристов с озера, томичей и барнаульцев, звучит гитара, поются песни. Ребята налили в котелки кипяток, заварили чай с чабрецом. Нас позвали в компанию, но Саня не идёт.


Я пью одну… пятую, шестую, седьмую кружки чая, не стаканы, кружки. Блажен-но отдуваюсь, здорово обезводилась в горах и за дорогу. Прихлёбываю чай из восьмой. Он вдруг спрашивает:


- Ты чем расстроена?


- Спасибо тебе за Алтай. Без тебя не дошла бы до Шавлинских озёр. Ты прости, если что не так получилось, как тебе хотелось. Ты молчишь, и это меня больше обижа-ет, чем, если бы ты ругался.


- Я думал, крепко думал всю дорогу. Мы проверили, ходить ты можешь. Ты уже решила, куда идём на следующий год?


От неожиданности я поперхнулась.


- Впрочем, не торопись, за зиму определишься с выбором. Только выбирай тропу полегче. Попробуем более лёгкий маршрут. Будешь всю зиму тренироваться! Я обдумал за дорогу, какое снаряжение нам нужно приобрести, чтобы не зависеть от погоды.


- Саня, и ты со мной опять пойдёшь?! Видел, какой я теперь ненадёжный попут-чик. А через год буду старше, значит, сил будет меньше.


Он начинает говорить о снаряжении, фантазирует, конечно, где ж его, такое, до-будешь: палатка весом шестьсот граммов, спальники по пятьсот граммов, невесомые рюкзаки. Я сникаю. Понимаю, что вряд ли всё это сбудется. Этого на мою пенсию не купить. И в тоже время тихая радость наполняет мою душу: можно целый год мечтать о горах!


Выпиваю ещё кружку. Придётся побегать ночью. Но, к удивлению, не пришлось, видимо, сильно было обезвожено тело. Проспала почти до станции «Сеятель».


5 августа Новосибирск


Вышли на перрон в шесть часов сорок минут. Саня проводил меня до остановки и посадил в автобус. На остановке столкнулась со знакомой. Белогрудова Татьяна тоже возвратилась с Алтая этим же поездом.


- В каких краях были? – спрашиваю её.


- Как обычно, под Белухой. Только путешествие этот раз невесёлое. Сорвался со стены «чемодан», и перебил одной нашей девушке позвоночник. Не спасли. А Вы где ходили?


- В Северо-Чуйских Альпах смотрели Шавлинские озёра.


- На какой они высоте? Ледники есть?


- Озеро нижнее на высоте 1983 метра, а вершины над ним 4177 метров, 3727 метров, 3784 метра. Сказка, Мечта и Красавица. Красивые.


- Подходы тяжелее ак-кемской тропы, - добавляет Саня.


- Надо бы посмотреть. От Белухи оторваться трудно, сердце к ней прикипело.


Захожу в квартиру. Этот раз возвращаюсь с Алтая без подарков, только несколь-ко полос сушёного мяса горного козла, что подарил охотник. Сожалею, что на дороге под Бийском не купила ведро огурцов. Водитель автобуса предлагал остановиться для покупок в придорожных сёлах. Но я знала, что Саня будет помогать нести, а обременять его не хотелось. Муж выглянул с кухни:


- О, вернулась! А мы тебя только через неделю ждали. Что ж так мало отдыха-ли?


- Дожди в горах. И Сане работать надо.


- Какая ты стройная стала! Горы тебе на пользу. Прямо девочка!


- Мама, стань на весы! – просит дочь. Интересно, сколько ты сбросила.


Становлюсь. Ого! За неделю в горах потеряла семь килограммов.


- Ты как, спать будешь, или поедешь со мной на дачу? Ягоду снять надо. Со свежими силами ударным трудом навалимся, да и покончим с нею.


Меня качает от усталости и слабости. Но я устыдилась, отдыхала же. Едем на автобусах с пересадками до наших «Ключей-2». Ещё два километра шли пешком на Ка-зачью гриву. Собираю ведро крыжовника, по ведру красной и чёрной смородины, ведро малины. Несём и везём всё это домой, плюс кабачки и прочую зелень. Муж помог прокрутить смородину через мясорубку и лёг спать, а я до утра перерабатывала осталь-ное для зимнего запаса. Доползла до дивана, не чуя под собой ног. Это потяжелей Шавлинской тропы, думаю я, пытаясь распрямить ноги.


Я в горах была или нет? Или мне они приснились? Интересно, сон тот, про Ин-дию, на берегу Ештыкола, я в нём, вроде, книгу должна написать про наше время. Фан-тастичный сон. Что ж там я писать-то хотела? Не дай Бог, опять приснится что-нибудь такое, я от усталости умру. Здравствуй и прощай, эталон красоты. Шавлинские озёра! Ещё не знаю, успела вас полюбить и захочу ли вернуться на ваши берега.


Часть 4.

Верховья реки Кучерлы

Путешествие по Катунскому хребту Горного Алтая летом 1999 года.

11 августа Новосибирск – Бийск – Усть-Кан


Алтай в переводе с тюркского означает – золотые горы. Это прекрасный горный край на юго-востоке Западной Сибири. Меня особенно привлекает Усть-Коксинский рай-он, находящийся на юго-западе Республики Алтай, бывшей в составе СССР Горно-Алтайской автономной областью. Здесь расположен Катунский хребет с высочайшей точ-кой Сибири – горой Белухой высотой в 4506 метров над уровнем моря. От неё берёт начало река Катунь, которая, сливаясь ниже в долине с рекой Бией, даёт начало одной из крупнейших рек мира – Оби.


На территории России не так уж много горных регионов с умеренным климатом. А такой, где воедино собраны прозрачные реки, тайга, разнотравье альпийских лугов и сверкающие ледники, - ещё поискать. К тому же так мало осталось мест, где можно пить воду без всякой очистки, из любого ручья. где до сих пор можно нос к носу встретить-ся с дикими животными.


Неоднократно бывала в этих местах прежде, но они вновь и вновь манят меня. Чтобы облазить здесь все уголки, не хватит и жизни. Район мало населён. Если верить справочникам, то плотность населения на сегодняшний день составляет всего 0,3 челове-ка на один квадратный километр. Проживают люди компактными группами в несколь-ких посёлках по долинам рек.


А ещё специалисты разных стран мира утверждают, что здесь природа сочетает в себе всё лучшее, чем гордятся по отдельности Тибет и Альпы.


Алтайские горы - любимое место. Первый раз увидела их в 1969 году. Сейчас на календаре год 1999, своего рода у меня тридцатилетний юбилей алтайских троп. Мои спутники в этом путешествии муж Гоша, довольно прохладно, если не сказать отрица-тельно, относящийся к туризму, но беззаветный автолюбитель, и наш друг Саня, полная его противоположность, путешественник по призванию и по зову сердца.


Было с Саней много разговоров зимой об очередной летней поездке на Алтай. Я всю зиму очень жестоко болела. Временами сомневалась даже, удастся ли просто вы-жить. т.е. элементарно сохранить жизнь. И, откровенно говоря, даже не мечтала, что увижу горы в реальности ещё раз. Поездка вырисовалась буквально в последние три дня. Гоша решился отвезти нас до Тюнгура и оттуда поехать к своим родным в степной Алтай. И вот мы втроём едем на »Москвиче» по федеральному шоссе, получающего по-сле города Бийска имя Чуйского тракта.


Припозднились мы в этом году с поездкой. У Гоши через пять дней уже конча-ется отпуск. А Саня раньше не мог, т.к. ему на плечи свалились неожиданно родные из Тынды. Мать, брат и сестра решили, что им лучше жить вместе. Пришлось ему их ждать, а затем заниматься поиском квартиры. Буквально позавчера он перевёз их и свои вещи в новую квартиру в Бердске, за сутки собрался. и вот мы уже в пути. Все трое устали: Саня от своих домашних хлопот, я всю неделю варила на зиму варенье, а Гоша пропадал в гараже. готовя машину в дорогу.


Все трое напряжены. Гоша едет в горы первый раз. Он не уверен ещё, что про-едет дальше Горно-Алтайска. Боюсь его спугнуть каким-нибудь замечанием. Мне так хо-чется, чтобы у него произошла психологическая разгрузка, какие-нибудь события встрях-нули его, чтобы получился полноценным отпуск. Поездка в горы – дело серьёзное, но он делает вид, что простой водила подвозит нас к соседнему дому. Меня это огорча-ет. Надеюсь, что горы его очаруют. Машина, конечно, мало приспособлена к горным дорогам, а Гоша подходит к делу несерьёзно. Машиной он занимался, но вряд ли пред-ставляет, что его ждёт. Что ж. опыт – дело наживное.


Мы с Саней хорошо приладились друг к другу ещё на Камчатке, поэтому после-дующие путешествия не омрачались несходством характеров или какими либо трениями. Слабые места машины начали проявляться на подъезде к Черепанову; застучало колесо. Гоша полез в машину и обнаружил, что сорвало резьбу с какой-то гайки, и теперь при-дётся через каждые сто километров останавливаться. Выехали мы из Новосибирска утром в 06.50, Барнаул проскочили в 09.40, в Бийске были в 11.30. а выехали из него в 11.55. В Бийске купили знаменитый алтайский сыр. Он здесь дёшев. Саня докупил для удочки снасть. Обедать решили позже, в какой-нибудь столовой по тракту.


Вроде всё складывается пока удачно, включая погоду. С раннего утра я с трево-гой поглядываю на небо. В голубом поднебесье гигантские экзотические перистые облака вытянуты в одну сторону и стремительно куда-то несутся. А с горизонта тихо подползает хмарь. Не кучевые облака, а сплошная серая хмарь. И это мне не нравится.


Дорога красивая и живописная. Тянется Чуйский тракт до самой границы с Мон-голией. В предгорьях лежат вдоль него русские сёла с ухоженными огородами. Жители выносят к дороге на продажу картошку в вёдрах, малину, яблочки-ранетки, кабачки, по-мидоры, огурцы. Очень хочется остановить машину и узнать цены, но Гоша считает такие вещи ерундой, и ни разу не остановился, как я не просила. А жаль. Столько раз проез-жала, но, ни разу не удалось насладиться моментом придорожного базара. Езжу всегда общественным транспортом. Справедливости ради замечу, что водители, когда едут с гор, всегда притормаживают и спрашивают, нужны ли огурцы для засолки. Увы, я почти всегда без денег, поэтому с другими счастливцами из автобуса не выхожу. В этом году вдоль тракта тянется сплошной базар на многие километры, народ научился зарабаты-вать.


Проехали Сростки. Гоша углядел дорожный указатель к музею Шукшина, но за-езжать не стал. И тут в местечке Рыбалка, за селом Дубровским, в машине ломается генератор. Это поломка серьёзная. Без электричества в «москвиче» даже тормоза не ра-ботают. В прошлом году после такой же поломки нас тащил на верёвке от Черепанова до дома после грибной охоты наш друг Эдик Скворцов, мало не показалось. Притормо-зили у станции техобслуживания, чтобы купить таблетку генератора взамен сгоревшей. Пока ждали электрика, предложила пообедать, благо закусочная рядом со станцией. Го-ша с упорством маньяка рычал, что он не ест в дороге. Есть у мужа такая скверная привычка - портить жизнь в быту, сопротивляясь всему, что не он предложил, Чудовищ-но трудно ладить с ним, но я научилась. Плевать ему было на то, что спутники хотят есть. Я прекрасно знаю, что ему в глотку нужно насильно засунуть еду, чтобы, обесси-лев, он не угробил себя и нас. Принесли еду и положили на капот машины. Он не устоял, но не отошёл от машины и на шаг. Рядом, в пятнадцати метрах, стояли столики, за которыми можно было расположиться, но давились едой в чаду дороги, ели с гряз-ного капота. Терпение – плата за то, что смилостивился увезти нас в горы с тяжёлыми рюкзаками.


Нужной детали не оказалось. Пришлось возвращаться в Майму, одно из первых и очень больших селений по Чуйскому тракту, райцентру. Увы, детали там тоже нет. Пришлось заезжать в Горно-Алтайск, а мы-то радовались, что проскочили город с ходу. Нашли нужную деталь, заменили и даже взяли про запас. Выезжаем снова на тракт. По-теряно время, и мы решили сократить дорогу, продолжив её не по Чуйскому тракту, а по новой трассе через Чергу на Усть-Кан.


В этом году машин на тракте существенно больше и больше машин легковых. Конечно, это совсем не тот грузовой поток, что был в советские времена, но всё же ка-кое-то оживление дороги. В восьмидесятых годах навстречу по тракту шли из Монголии тяжёлые ЗИЛы с тюками шерсти. Я помню, как бродили косогорами отары коз и овец, вились дымки пастушьих костров. Сейчас редко попадаются коровы, ещё реже неболь-шие табунки коней. Костров нет вовсе. Тракт идёт по берегу Катуни до Усть-Семы. Там пересекаем её по мосту. Вскоре, проехав Чергу, поехали в горы уже не по асфальту.


Перед Чергинским перевалом опять сгорела та самая деталь, которую меняли. Гоша взял её про запас. Ругается, что это «армянские шутки», т.к. деталь делают в Ар-мении. Остановились, заменили. У дороги вижу роскошные куртинки зизифоры. Хочу нарвать для чая, но мужчины меня останавливают, дескать, ещё успеешь, горы только начались. Я сержусь про себя: не везде растёт, от Октябрьского до неё не доберёшься и не известно, есть ли она по Кучерле. Если и увижу траву далее по дороге, то Гоша машину точно не остановит, не любит останавливаться.


В Новосибирске стояла этим летом в июле и первую декаду августа тяжёлая жа-ра. На солнце термометр зашкаливал за отметку 50С, не упало ни капли дождя, пла-вился асфальт. Алтай же, наоборот, залили дожди. Переполнились ручьи и реки, склоны сочатся водой. Вот и сейчас погода начинает портиться, хмарь уже затянула небо. Здеш-ние горы суровы и не приветливы. Часто хмурится небо, не обходят стороной и дождь. Сыро. Дуют с ледников холодные ветры. Мало солнца, мало тепла. Но в этой суровой хмари - своя прелесть и красота.


Наш «Москвич» взял перевал с ходу, а четыре идущих следом одной компанией машины отстали – перегрелись. За перевалом русских сёл уже нет. Проехали таможню, теперь бывшую. Поста таможенного сейчас нет. И. как везде в России, следы бессмыс-ленного вандализма: здание разбито, оконные переплёты выбиты, мародёрами вырвана с корнем электропроводка. Следы запустения угнетают мою душу. Она и без этого тя-жела. Я вовсе не уверена в том, что у меня есть физические силы для этого путеше-ствия в горы. И уж точно явный убыток сил моральных. Мой старый друг Саня, посто-янный спутник в путешествиях последних лет, сильно сдал в этот год. В нём столько беспокойства и тревоги сейчас, которые я ощущаю буквально физически, и столько моей энергии уходит на то, чтобы это гасить, что временами совершенно обессиливаю. К это-му добавляется моя далеко не безупречная физиология женщины в переломный момент жизни, когда тебе за пятьдесят лет, когда маячит старость. Учёные пишут в книжках о фокусах гормональной перестройки, о головокружениях, слабостях и прочем, что я должна испытывать в полной мере на себе. И добавляется особая космофизическая об-становка парада планет и сегодняшнего солнечного затмения, которое состоится в 18.10


От таможни вправо уходит дорога на Белокуриху и дальше, на Алейск, в степь. Для Гоши это интересный момент дороги. Если всё будет благополучно, через несколько дней он вернётся к этой развилке, чтобы выехать в Кулундинскую степь, навестить род-ных в Михайловском. Наша дорога уходит влево. С удивлением вижу у вздувшейся от дождей речушки рыбака с удочкой, который что-то ловит в мутной грязной воде, в пу-стынном месте, вдали от человеческого жилья. Вид этого человека действует на меня успокаивающе: не так дика дорога, на ночь глядя, как я её воспринимаю.


После второго перевала попадаем в места, населёнными алтайцами. Это сказыва-ется мгновенно. На выезде из Барагаша в 18.00 на большой скорости машина влетает в яму, которую алтайцы бесцеремонно вырыли на дороге и кое-как прикрыли жердями. Это делается для того, чтобы улусный скот не разбредался. Прочее пространство улицы перегораживается изгородью, в которой делаются ворота. Автомобили должны предуга-дать такую западню, съехать в грязь с обочины, подъехать к воротам, открыть их, про-ехать, закрыть и снова выбраться на обочину и дорогу. Почему не сделать наоборот, не понимаю. После удара в первый момент мелькает мысль: «Всё, приехали… Помощи здесь найти невозможно. Следующая машина здесь может пройти и через сутки».


Наскоро оглядываю окрестности. Всё вокруг сырое, склоны безлесные, обочины и канавы полны водой. Палатку будет ставить затруднительно и машину, кроме как на до-роге, ставить негде. Из радиатора валит пар, что-то капает снизу из автомобиля на до-рогу. У Гоши схожие мысли отражаются на лице. Осмотрев машину, он начинает неожи-данно радоваться: поправимо! Сорвало патрубок. К этому моменту тучи на небе чуть расступились и, буквально в окошко, выглянуло солнце. Вспоминаем, что сейчас идёт солнечное затмение. У Солнца снизу затемнён краешек, будто кто-то откусил кусочек. Поломка случилась именно в это время будто по заказу неведомых сил. Посмотреть бы хорошенько, ведь событие редкое. Но Гоша трогает машину с места, и мы катим дальше. Выворачиваем шеи, пытаясь на ходу наблюдать. Это продолжается недолго, просвет почти сразу затягивают тучи, и начинается дождь. Маленький подарок Алтая – остановить, чтобы посмотрели.


Гоша поставил целью непременно добраться в Усть-Кан до ночи. То и дело пы-тает нас, проезжавших ранее по этой дороге, сколько километров до него осталось. Са-ня, чтобы его подбодрить, уверяет - двадцать. Я молчу, т.к. уверена, что гораздо больше. Позже определили по спидометру, что оставалось 62 километра. Жаль, что мало ин-формации о дороге на самой дороге, перевалы не отмечены и даже километраж отсут-ствует, нет ещё асфальта. По указателю от Черги до Усть-Кана всего 132 километра, но дорога горная, через перевалы. Щебёнка, которой отсыпалась дорога, от дождя раскисла и машину заметно кидает. Доехали до места, где вправо отходит дорога на Солонеш-ный. Показываем её Гоше – отсюда тоже можно выехать в степной Алтай.


Въезжаем в широкую степь, окружённую горами. Вся эта большая горная долина, пересечённая несколькими речками, и есть Канская степь. Я её узнаю с трудом. Здесь редки осадки. В прежние поездки она выглядела жёлто-бурой, с выгоревшей травой, одинаковая зимой и летом. Сейчас она ядовито-зелёная от свежей зелени. Холмы – как подушки зелёного плюша. Вся равнина залита водой, скот, коровы и кони, ходит по ко-лени в грязи и сырости. Травы рослые, впечатление такое даже, что выросли излишне.


Наконец, выезжаем на асфальт старого тракта, на Онгудай – налево, дорога на Усть-Кан – направо. Въезжаем в райцентр под дождём. Опасались, что на Алтае не будет бензина, как прежде, но в последние год – два понастроили множество АЗС, бензин-80 стоимостью по 4 рубля 20 копеек за литр есть пока везде. Из Горно-Алтайска после ре-монта мы выехали в 15.30., в Усть-Кан прибыли в 19.40, пережив две поломки и ре-монт. Очень неплохо едем и, главное, Гоша поверил, что можно на старом «Москвиче» ездить по горам.


Хотели остановиться в поселковой гостинице, но юная алтайка у колонки с водой сообщила нам, что её отдали под постоянное жительство какой-то московской экспеди-ции. Она же предложила остановиться в гостинице на три места в соседнем Дорожно-ремонтно-строительно-эксплуатационном участке, в просторечии ДРСЭУ, где работает её мать. Гостиница сегодня свободна. Конечно, разговаривала с ней я, мужчины себя хлопо-тами по устройству не обременяют. Как женщине мне это обидно, но, хорошо зная ха-рактеры своих спутников, смиряюсь, выхожу из машины веду под дождём переговоры. И вот мы уже в деревянном доме, машина под окном на охраняемой территории. Нам приносят матрацы, шерстяные толстые одеяла и комплекты белья. Есть стол, розетка и электрочайник без вилки. С проблемой подключения мужчины справляются.


Напились горячего чаю, поужинали, Заметно устали. У меня гудит голова. Мыс-ленно анализирую причины: пришлось гасить напряжение спутников, долгая дорога, вы-сокогорье с его разреженным воздухом сказываться начинает, тяжёлый космофизический день, солнечное затмение, особая энергетика Алтая, дождь. Объективных причин доста-точно для моей головы, чтобы чувствовать себя некомфортно. Спать ложимся рано, по-тому что у нас отключили электричество, в горах темнеет быстро, устали и не выспались предыдущей ночью. Укладываемся спать при свете фонарика каждый на отдельной кро-вати, подложив матрацы под спальники и укрывшись ещё поверх одеялами. Вечером было холодно. Меня ощутимо потряхивало – замёрзла. Ехала в парусиновых тапочках на резине, в лёгких брюках и майке. В Новосибирске была жара за 30С, а здесь, говорят, с мая месяца каждый день идут дожди. Народ ходит в резиновых сапогах на пару шер-стяных чулок, в свитерах и куртках. Согрелись, и ночью даже стало жарко и душно.


12 августа Усть-Кан – Усть-Кокса - Октябрьское


С вечера нас предупредили, что рабочий день в ДРСЭУ начнётся в 08.00, и мы должны покинуть территорию к этому времени. Гоша встал раньше всех и, переговорив с шоферами, поставил машину на яму в гараже. За ночь спустило колесо, всё-таки в злополучном алтайском селе подхватили гвоздь на странном сооружении, портящем до-рогу. Удаётся купить и нужное масло, которое там же вытекло. Шофера отсоветовали Гоше выезжать в степь через Солонешный: дождями размыта дорога, снесены мостики, а перевал просто опасен. Все в один голос утверждают, что здесь ездить можно только на «Нивах», да и то с трудом. Отечественной «Ниве» отдают предпочтение даже перед джипами.


Из Усть-Кана выезжаем в 11.45. Спидометр показывает, что проехали из Новоси-бирска 665 километров, а указатель на выезде показал, что от Усть-Кана до Усть-Коксы 110 километров пути. Погода вроде бы налаживается. Отъезжаем от райцентра подаль-ше, оглядываемся и видим над посёлком клубящиеся тучи. Микроклимат местный, здесь так бывает. И здорово, что мы снова под солнышком. Легко взяли два перевала. Окрест горы лежат, простор. У нас настроение улучшилось.


На 61-м километре от Усть-Кана вдруг вырастает на дороге контрольно-пропускной пункт, возле развилки на Абайскую степь, в Казахстан. Подчёркнуто вежли-вый и элегантный сержант останавливает, представляется и после осмотра багажника за-даёт вопрос: «Оружие, наркотики везёте?» - на который, по-моему, утвердительно ни один нормальный человек не ответит. И я отреагировала соответственно: «Помилуйте, зачем они нам? Нет, конечно!». Он завёл Гошу в здание и взял с него сбор на автодо-роги в 10 рублей (это с легковой, с грузовой машины – 20 рублей), выдал квитанцию и посоветовал её хранить, чтобы не пришлось платить ещё раз. К слову сказать, на Алтае весьма заметна бурная деятельность дорожников. Дороги ремонтируются, асфальтиру-ются, расширяются. Этого, к сожалению, нельзя сказать о Новосибирской области.


Повертевшись на серпантине перевала Громотуха, под солнцем прибыли в Усть-Коксу в 14.00. Полчаса передыхали и гуляли в центре, зашли в пару магазинчиков. Есть положительные перемены – расширился ассортимент товаров. Я купила конфет для ребя-тишек в Октябрьском. Внимательно рассмотрела наивные и плохо прописанные, но ис-полненные с чувством, писанные маслом картины местного художника Рахманова. Стои-ли очень недорого, можно было бы купить пейзажи за 80-150 рублей, но я финансово зависима этот раз от мужчин, просить не осмелилась


.В 14.30 выехали из Коксы в Октябрьское. До деревни отсыпали от трассы дорогу щебёнкой, так что теперь в кювете не застрянешь. Глядела по сторонам, узнавая знако-мый пейзаж и приметы: ферму, машинный двор, чёрных свиней, гуляющих по степи, ко-торая почему-то осталась не распаханной. На дороге в Тюнгур довольно много легковых машин, чего не было раньше, но существенно меньше скота. Совсем нет овец, редки та-буны, и разве лишь коровы в прежнем количестве встречаются. И ещё очень странно выглядят полынь и пырей по обочинам: торчат одни сухие столбики, похожие на ма-ленькие пальмы. Делаю вывод, что здесь была такая же засуха, как в Новосибирской области.


Подъезжаем к дому моих давних знакомых Молотковых. Из-за высокой тесовой ограды смотрит на нас Сергей Михайлович. Выходим из машины. Отмечаю про себя в очередной раз деталь: как обычно, старик к калитке не подходит, а ждёт, когда войдём сами. Дескать, если я вам нужен, вы меня сами окликайте, а я не вмешиваюсь в ваши дела. Я заметила это ещё в прошлые приезды. Здороваемся, обнимаемся. Меня он узнаёт сразу, Сашу припоминает, а в Гошу вглядывается: кто ж таков будет? Шутливо говорю, что привезла показать ему своего мужа. Гоша реагирует на это обычным своим мгновенным сопротивлением: «Неизвестно, кто кого привёз, по-моему, я вас!» По сути - правильное замечание, он нас привёз, но чего сопротивляться-то?!


Восхищённо ахаю, осматривая двор: море цветов. Брожу вдоль грядок, узнавая то, что проросло из семян, полученных мной от подруги Барбары из Варшавы. Будучи декоратором-озеленителем, она сделала для меня чудесный выбор, а я поделилась с хозяйкой. Её в минуту нашего приезда не было дома, гостила у внуков. Сработало дере-венское сарафанное радио, наш приезд не остался незамеченным, и Капитолина Иванов-на вскоре подошла. Беседуем с неё на скамейке во дворе:


- Я-то хоть цветами любуюсь! А ты зачем сажаешь на даче своей? Никто ими там не любуется, впустую пропадают у тебя. Я сейчас их даже не даю срезать. Никому. Да-же внукам в школу на первое сентября не дам! В прошлом годе пошла с ними и виде-ла, как учительница швырнула цветы на стол. Без всякого понятия учёная, что их нужно сразу в воду поставить. И детишкам пример уважения был бы. У тебя хорошие семена, все у меня взошли. А те, что я заказываю, не все всходят. Только деньги дерут за пло-хие семена. Ты. Алексеевна, уж посылай мне свои, на москвичей плохая надежда.


Отметила я, что цветов в грунте у неё столько же, сколько в различных посуди-нах: старых тазах, кастрюлях, колпаках от колёс автомашин, вёдрах. Как только начина-ются заморозки, цветы вносятся в дом и долго ещё радуют хозяев. Говорю старушке, что восхищаюсь её цветником. Она очень довольна похвале и отвечает, что посмотреть на её цветочки приезжают даже из Коксы:


- Если не по учёной части, так я всё равно прославлюсь. Была доярка передовая, а сейчас у меня цветы. Я по ним всё равно первая в районе!


Как важно человеку найти дело, которое приносит удовлетворение и позволяет проявить интерес к творчеству, самовыразиться. Я знакома с Капитолиной Ивановной де-вять лет. В первые годы знакомства меня поражала настойчивость, с каковой она отвер-гала любую попытку детей обучиться какой-либо профессии. Она считала, что это неза-чем, дети должны жить подле неё на земле, знать крестьянское дело. Сейчас её настой-чивость уменьшилась, внукам она желает другой судьбы. Увы, за годы перестройки кол-хоз распался, хозяйство общественное порушилось. Они с дедом и детьми могли бы держать собственную ферму, но воровство скота, принявшее в районе огромные разме-ры, и непринятие каких-либо мер по его устранению со стороны милиции и районного начальства, поколебали их желание хорошо работать, когда заработок уходит на сторону. За последний год у старшего сына украли четыре коня, у деда – шесть овечек. Семья продала скот и оставила себе минимум голов, с которым можно не голодать и не сильно упираться в хозяйстве.


Вот и сегодня, в день нашего приезда, прибежала внучка и сказала, что у сына опять увели ночью двух коней. Сыновья ринулись в погоню. Но надежды, что найдут воров, а, тем более, живыми коней, почти нет. Угоняют через границу в Казахстан, отку-да их невозможно вернуть, даже если известен будет вор, и алтайцы - на еду. Живут семьи стариков и детей натуральным хозяйством. Работы в районе, а тем более в де-ревне, нет. Мужчины уходят на временные заработки в другие края. Средний сын Борис, например, плотничал этой весной два месяца в Курае, строя базу для богатых туристов, а старший нанялся за 200 рублей в месяц пасти чужих коней. Этих коней и украли сего-дня.


Из шестерых детей Капитолины Ивановны (у Сергея Михайловича в первом браке ещё шестеро детей) пятеро с семьями живут в Октябрьском. У всех дочерей и сына Бо-риса есть дети младенцы и женщины опять в интересном положении. Ребятишкам в се-мье по три года, одному году и новорожденных месячных у всех по одному.


- А что ещё делать, если работы нет, - философски замечает дед.


Делать, конечно, есть что. Старшие дети совсем не ухожены и плохо образованы. У меня слёзы подступили к горлу, когда пришла внучка Машенька. У неё запустили отит, и девочка вот уже год не слышит одним ухом, ходит с открытым ртом – нос не дышит.


- Что же, - спрашиваю, - к врачу ребёнка не ведёте?


- Да там, поди, деньги нужны, где же их взять! Алексеевна, я тебе дам пятьсот рублей, ты мне семян купи, хочу ещё новых цветочков посадить, уж постарайся до осе-ни послать.


Вечером я выпиваю полкружки парного вкуснейшего молока. То ли оно, то ли жирная баранина домашней консервации, то ли свежий, вчера откаченный, мёд расстро-или мой кишечник. Ночью я несколько раз выхожу из летника, в котором нам с Гошей постелили постели, отправив Саню спать в дом, во двор. Изумительной красоты звёзд-ное небо с ярким Млечным Путём накрыло Уймонскую долину. Хотелось смотреть и смотреть на него. Такую картину звёздного неба видишь только в горах. На равнине звёзды другие, видятся далёкими. А здесь до них, кажется, рукой подать. Гоша тоже выходил ночью и был поражён:


- Звёзды здесь как тазы, да ещё сверкают бриллиантами!


13 августа. Октябрьское – Усть-Кокса - Октябрьское


Для меня тянется бесконечный длинный день в Октябрьском. Здесь красиво и тебе рады. Меня раздражают многие моменты «идиотизма деревенской жизни» и беше-ная энергия Капитолины Ивановны, на сопротивление которой уходят мои силы. Она ис-пользует ситуацию с нашим приездом для решения своих проблем и распланировала день с поездками по всей долине в магазины, в гости к родственникам и подругам. С вечера дочери собирались ехать по делам в райцентр, предупреждали, что запрягут бричку, купят для всех сахар. Самостоятельная Галина, самая собранная из дочерей, рано утром уехала одна. Хозяйка просит Гошу привезти ей мешок сахара, сноху Лидию не брать т.к. у неё нет денег и ей нечего делать в Коксе. Гоша сахар привёз. Провёл элек-тричество в хозяйственную пристройку, после чего потребовались лампочки, а за ними снова поехали в райцентр, теперь втроём с нею.


Хозяйку я заинтересовала картинами художника Рахманова, заметив, что они стоят баснословно дёшево. После покупок идём их смотреть. Капитолине Ивановне они очень нравятся, но расставаться с деньгами жаль, и она откладывает покупку на «по-том». Будь картины бесплатными, она, без сомнения, взяла бы все, тем более, что эти пейзажи – виды окрестных гор. Интерес к живописи разгорелся после отъезда гостей – ту-ристов нынешнего лета. Некий Виктор из Коченёвского района, которого я не знаю, но который ссылался на меня, когда просился на постой – случай использования моего име-ни на Алтае далеко не первый – оставил в подарок свой эскиз Уймонской долины, сде-ланный с Теректинского хребта. Писал пейзаж в присутствии Сергея Михайловича, кото-рый сопровождал туриста в горы. Этюд любительский, но хорошо передана дымка, укрывающая Катунский хребет. Висит сейчас этот вид в летней кухне, и ему там явно не место, слишком много мух осенних набивается к вечеру в тёплое помещение, как ни стараются от них уберечься.


Интерес её к картинам не случаен, но оценить искусство она не может. Видела картины у меня в доме, когда гостила у нас в Новосибирске. Я водила её в музей, где она впервые увидела их в одном месте в большом количестве, посмотрела она со мной и картины Рерихов, к которым интерес в долине сейчас очень высок, а у Капитолины – в особенности. Её дед Атаманов принимал экспедицию Рерихов в 1926 году, из-за чего семья была репрессирована. Отца Ивана посадили в лагеря, когда ей было всего два года. Мать с дочкой укрылись в горах, сменили фамилию. Властей боялись, из-за этого Капитолину не отдали в школу, она так и осталась неграмотной. Я первая рассказала ей и её семье об их роде. О деде Вахромее Семёновиче Атаманове писал знаменитый ху-дожник и философ Николай Константинович Рерих, как о рачительном хозяине, знатоке природы, травнике. Убедила, что они могут гордиться своим родом. Сообщила в музей Рерихов об их существовании и Капитолина Ивановна встречалась с музейными работни-ками у меня в Новосибирске. Семена интереса были посеяны и взошли весьма своеоб-разно: они перестали бояться властей и уже не скрывают, кем был их репрессированный отец Иван Атаманов, восстановили фамилию. Просьба прислать увеличенное фото семьи Рерихов не стала для меня неожиданной.


У неё живой ум и огромный не реализованный творческий потенциал. Признава-лась мне, что ей хочется украсить свой дом, «как в городе». За два года, что мы не виделись, дом и усадьба Молотковых совершенно преобразились. Новшества должны стоить очень дорого. Дом обили вагонкой и покрыли в несколько слоёв лаком. Все дво-ровые постройки выкрашены отличной голубой краской. Над входом в дом и на стене летней кухни прибиты отлакированные рога винторогого и сибирского горного козлов – охотничьи трофеи. Скосы завалинок обиты жестью и покрашены суриком.


Внутри дом тоже не узнаваем. На пол постелили оргалит, покрасили и покрыли лаком до сияния. Простенки закрыты деревянными панелями, на которых местный ху-дожник наивно выжег розы и виноградные листья, покрыл лаком. Такие же доски за-менили железные спинки кроватей, окна украсили широкие карнизы-панели с той же росписью, на кухне стоит самодельный стол с резными ножками и той же наивной росписью из роз и листьев на столешнице. В доме много лишних вещей на показ, де-монстрация зажиточности в том понимании, какое есть у хозяев. Прекрасный мебельный гарнитур стоит в сенях, которые специально для него отделали под комнату:


- Он в горницу не влезает, да и портится там от печки. Я, ведь, Алексеевна, дом теперь, по-вашему, по-городскому держу. – И признаётся – Побывала вот у вас в городе…. Думала, что учёные богато живут, а посмотрела на Вас, на Алину, на Серёжу – голь вы перекатная. Но хорошо живёте, интересно. Наши все богато живут, но тоскливее.


Мечтаю купить на Алтае хорошего горного мёда и отправить с Гошей домой на машине. Молотковы, наши хозяева, говорят, что пчёлок своих извели. Дед предлагал съездить на пасеку, но Гоша испугался дороги по бездорожью в четыре километра гор-ных склонов. В соседнюю деревню Горбуново к пасечнику тоже не поехал. Здесь, в Усть-Коксе, знакомая Капитолины, учительница Блинова Людмила держит пасеку, и мы направляемся к ней. Блиновы мёд продают, но по цене 65 рублей за килограмм, это дороже стоимости мёда в этом году в городе. Цене удивляюсь не только я, но и Капи-толина.


У Блиновых я уже бывала в гостях в 1992 или 1993 году, когда приезжала на празднование 8 марта вместе с дочкой Юлей и студентом Серёжей, здесь в этот день проводятся конезаводом скачки, катание на тройках, выступает казачий хор. Нас угощали в этом доме вкуснейшей старинной едой: засахаренными кусочками ревня тангутского, маралятиной, пирогами с грибами, брусникой, хариусами. Настроение было испорчено, когда много выпивший медовухи хозяин дома привязался ко мне, пытался насильничать на глазах у жены и матери. Ему удалось повалить меня на землю уже на улице, когда мы поспешно ретировались из дома. На плечах обычно кроткого и работящего мужика, которого алкоголь превратил в зверя, висели всё семейство и гости, а он ревел: «Хочу сиськи у городской пощупать и п… попробовать! Хоть узнаю, чем от деревенских отли-чается!». Неприятно слышать ор пьяного, но ещё более неприятно было, что окружаю-щие воспринимали это как данность, и хором торопили меня: «Беги быстрей! Не дого-нит, он плохо бегает!»


Увы, мы с Капитолиной, Гошей и Саней опять попали в неподходящий момент. Накануне родился у дочки первый внук, это событие обмывали всю ночь. Хозяин был пьян настолько, что не стоял на ногах и падал, ушибая лицо. Стол был накрыт, нас уго-стили медовухой, которую пробовал Саня один, так как Гоша за рулём, а я алкоголь в любом виде не переношу, мне от него плохо. Посидеть в гостях не удалось. Как ни ры-дала жена, как ни висела тёща на плечах пьяного, двухметровой высоты и хорошо от-кормленный бугай рвался в драку, пытаясь зацепить «городских» и что-то доказать своё. Мы поспешно удалились.


Заметила, что хозяева сделали две пристройки к дому из прекрасных брёвен лист-венницы и кедра. На стене дома появилось новое украшение – искусно сделанная из де-рева голова и рога марала. Хозяйка успела ответить, что эта резьба по дереву - местного художника, которому заплачено за работу мёдом. Кстати, Капитолина за свои резные карнизы, простенки, спинки кровати, стол с табуретками расплатилась… одним ведром нутряного бараньего жира.


- Хватит с него! Баловством человек занимается.


Горькая участь художников – самоучек в деревне. Но, слава Богу, появился спрос на их труд, несмотря на совершенно бесчеловечные условия жизни в провинциальной Рос-сии конца второго тысячелетия.


Люблю Алтай, эту долину высокогорную, людей, её населяющих. Негативные мо-менты, которые меня тревожат, связаны с Капитолиной Ивановной и её детьми. Она от-личная хозяйка, очень много делает по дому и это вызывает восхищение, у неё сильный характер. Отношение к детям совершенно варварское. На словах, вроде бы, жалость, но подлинное отношение и влияние на жизнь детей гнусное. К ней приехала дочь Марина из Чендек. Работает техничкой за 200 рублей в месяц, это очень мало, но и этих денег школа год не выплачивает. Муж её, Владимир, нанялся работать в мараловодческое хо-зяйство, не продержался там и двух лет. Не дисциплинирован, пьёт, работу потерял. Чтобы вытянуть дом, Марина всё лето собирала и продавала ягоду клубнику, малину. Собирая малину в заброшенной усадьбе, оступилась и провалилась в незамеченный по-греб. Ушиблась сильно, сломала три ребра. Нужно было сделать платный рентгеновский снимок, на который нет денег. Пришла сегодня к матери пересидеть боль, а та запрягла её в работу: то принеси, это выкопай. Всё лечение – перевязали рёбра старым платком. Срастается как-то не так, ключица выпирает и ей трудно дышать.


Пришла сегодня и дочь Галина. Капитолина на неё набросилась: та, видите ли, си-дела и кормила грудью двухмесячного ребёнка, по ногам у неё ползала двухлетняя Ре-гина, а она попросила мужа подать с верёвки чистую сухую пелёнку.


Он сделал это. Мать пристукнула дочь:


- Как ты можешь заставлять мужа делать такую работу?! Мужик не должен зани-маться бабскими делами!


Вроде бы принимает Капитолина современность, но патриархальный архаичный уклад ветхозаветной старины прочно пустил корни в её сознании. Вот и внучка Татьяна пожаловалась мне, что её заставили копать картошку в холодную погоду на девятом месяце беременности. Непременно нужно было копать в тот день, какой наметила Капи-толина. Про глухую внучку Машу я уже писала. Есть в хозяйке явная двуличность, и это особенно заметно в разговорах со мной. Рассказывает что-нибудь о соседях, а я её точ-ку зрения не разделяю. Она тут же своё мнение меняет, чтобы я о ней плохо не дума-ла. Сосед избил жену так, что искалечил, пришлось везти её в больницу и делать сроч-ную операцию.


-Нужно, нужно было Вальку поучить уму-разуму, уж больно самостоятельная.


-Это же изуверство, так искалечить жену! Она такая работящая и приветливая, мне она понравилась!


-Да, работяща, работяща, шустро всё делает. Муж у неё хваткий, всё подбирает, что плохо лежит. Деньги к нему так и липнут… Пожгёт его народ, пустит им петуха, уж больно предприимчивый. А Валька работящая баба, работящая… Гордая она больно, сильно ему сопротивляется. Не хочет покориться!


С дедом Сергеем Михайловичем мне разговаривать всегда интересно. Он умный и рачительный хозяин. При развале колхоза не взял свой пай, оскорбился - ему достался участок оросительного канала.


- На что мне этот кусок трубы без начала и конца?! Дали бы землю. Будет у меня, Татьяна Алексеевна, пастбище, будут и животные, которых могу держать. А при животных я всегда прокормлюсь, всегда сыт буду, с молоком и мясом за стол каждый день садиться буду.


Это действительно так. Животных он любит, понимает, лечит, ухаживает за ними легко. Легко и расстаётся, не особенно привязываясь, если они по какой-то причине не подходят хозяйству: корова не молочная или жеребец слабоват. Предпочитает держать кобыл.


- Они более выносливы, работящи, приплод дают. И покладистее норовом. А же-ребцы фокусничают, такие номера откалывают иногда, но я им поблажки не даю.


В хозяйстве нет хороших собак, в селах это вообще проблема. Дедовых овчарок втихую перестреляли соседи из зависти, прошлогоднюю шавку Куклу, оправдавшую своё имя, переехала сенокосилка. Сейчас живёт лохматый щенок неизвестной породы, угады-вается кровь эрдель-терьера и кавказской овчарки, назвали Каштанкой. Дед самолично остриг щенку морду, чтобы были видны глаза:


- По ним видно, умное животное или нет, обучу его или не стоит и пытаться.


Вечером Капитолина Ивановна собрала всех родственников, «чтобы Алексеевна на карточку сняла», фотографирование семейства как бы вменяется мне в обязанность. В селе нет фотографа, нет и в райцентре, даже для документов нужно ехать фотографиро-ваться за полтысячи километров в Горно-Алтайск. Я делаю это в каждый приезд, снимая всё семейство вместе и каждого по отдельности, с младенцами на руках и каждого ре-бёнка, каждую семью, позже высылаю из Новосибирска снимки почтой и выполняю до-полнительные просьбы сделать ещё, «чтобы всем хватило, да и дальней родне послать». Для моего семейного бюджета это очень накладно, пенсионеру, да ещё в наше время, особенно не разгуляться. Предупреждаю, что не смогу напечатать всё, не потяну финан-сово. Хозяйку это мало, смущает, она отлично знает, что я сделаю и пришлю, потому что понимаю: фото – это память, а я – историк, и кто, кроме меня?


Пишу в дневнике обо всех этих мелочах и думаю: зачем пишу? Чем меня за-влекло это хозяйство в горах, за которым наблюдаю вот уже десятый год? Я уже раз-глядела качества душевные, хваткость, хозяйственность, порой обыкновенную стяжатель-ную жадность, идеальную приспособленность к среде обитания. Семейство выживет при любом общественном строе, при любых природных и социальных катаклизмах. Я их по-любила. Они – суть и соль, основание социума. И всё-таки появилась какая-то слабинка в последний год. Старики признали, наконец, что детей-внуков надо учить:


- Пущай будут свой аблокат(адвокат, разумеется) и врач. Надо кого-нибудь пу-стить по медицинской части, а то в больницу денег не наносишься. И чтобы шил - об-шивал кто. Вот Аня, ветеринар, куда как с добром для нас. Так что придётся учить…. Вот Ерусланка, может, будет учиться. И Настя, она у нас умная, на четвёрки и пятёрки учится.


14 августа Октябрьское – Тюнгур - Кучерла


Утром рано встаём: сегодня Гоша подбросит нас на машине к Тюнгуру. Я про себя лелею надежду, что до речки Кучерлы, но надежда слабенькая. Здесь шли дожди, доро-ги раскисли, «Москвич» может просто не пройти. К тому же, с 7-го по 10 –е августа лёг в горах ранний в этом году снег. Прибило морозом и картофельную ботву на огороде у хозяев, почернели помидоры. С завалинки видны эти снега на дальних белках Катунского хребта. В прошлые летние приезды гольцы просматривались, но снегом покрыты не бы-ли. Довольно холодно. Хозяева боялись, что ночью вызвездит и к утру ляжет иней, но пала мощная холодная роса.


На джипе с гостем подъезжает сын хозяина Виктор. Я его поначалу не узнала, так он сдал, почернел лицом, исхудал, глаза какие-то загнанные. Украденных коней не нашли, хотя объехали верхом на конях всю долину. Устали с Борисом до смерти, а Витя угнетён ещё тем, что потерял коней.


Знакомимся с гостем. Владимир Андреевич Овсиенко – генеральный директор ас-социации «Алтап», хозяин местной турбазы, специализирующейся на обслуживании ино-странцев. Просит у деда сдать ему в аренду кобылу, она у Сергея Михайловича подко-вана, сильна. Туристам нужны спокойные кони для заброски на Кучерлинское озеро. Дед отдаёт кобылу за 150 рублей в сутки. Она ему самому нужна: покос закончили, но осталось ещё немного работы, да и сено вывозить надо. Чтобы нанять трактор, нужны деньги, так что заработок лишним не будет.


Дед Овсиенко хвалит: дал работу местным мужчинам. Заняты были строители, а теперь обслуга при конях. Овсиенко спрашивает у меня, куда направляемся. Я неуверен-но отвечаю, что хотим пройти на Дарашколь, а оттуда на Мультинские озёра. И тут ме-ня в первый раз пробирает дрожь


- Снег в этом году ранний,- замечает Овсиенко, - Если погода продержится, растает, поди, воды много будет.


После завтрака укладываем рюкзаки, пристраиваем их в машине и, наконец, едем на Тюнгур. На дороге относительно оживлённо. Попадаются навстречу грузовик, автобус, мотоциклисты. С дороги хорошо видны снега в горах.


- Посмотрите, да и поедем назад, - просит Гоша. – На какую гору пойдёте?


- К тем снегам, - отвечаю. – Если повезёт, то выйдем к тому посёлку, что сейчас проехали. Мульта стоит на том берегу и с дороги просматривается плохо. Это вон те домики, под той горой.


- Ферапонтова гора, - отмечает Саня.


А я про себя поправляю – Филаретова, но вслух ничего не говорю, чтобы не уро-нить Санин авторитет. Меня почему-то опять охватывает мандраж. Проехали аккуратно все серпантинные петли, Тюнгур. Гоша аккуратно провёл машину по висячему мосту на другую сторону Катуни, и мы покатили по рытвинам и ухабам к Кучерле. У деревни останавливаемся, Гоша не рискует ехать дальше: грязно и много камней на дорожном полотне. Выгружаемся. Обнимаемся на прощание. Прошу мужа, чтобы был осторожнее по дороге с гор, не забывал о еде и обязательно взял попутного пассажира, чтобы не уснуть, и не выбросил по ошибке мешочек с богородской травкой и тысячелистником, принесёнными вчера в подарок женой Виктора. Фотографируемся. Машина уезжает, а мы, взвалив рюкзаки на плечи, начинаем свой поход в горы.


На обходной дороге вокруг деревни видим двух туристов с ребёнком и такими же огромными рюкзаками, как у нас. Они идут в деревню, должно быть, направляются в Ак-Кемское ущелье. Нам направо, в ущелье реки Кучерлы. От деревни с одноимённым названием ведут к высочайшей точке Сибири – горе Белухе – две тропы по берегам рек Ак-Кем и Кучерла. Маршрут выбирал Саня. Он спланировал десятки километров по гор-ной тайге, леднику, через несколько горных перевалов. Мы уже ходили к Белухе по этим тропам, но сейчас хотим подняться выше Кучерлинского озера, в верховья реки, к Капчальскому леднику, уйти вправо к высокогорному озеру Дарашколь и пройти через перевалы в верховья реки Мульта. Догадываюсь, что это маршрут для меня сложноват, от этого меня заметно потряхивает. Но кто-то из великих учителей говорил, что когда перед тобой открываются два пути, нужно всегда выбирать самый трудный, и я этому следовала. Сейчас во мне холодок сомнений, знаю, что он проходит, когда втягиваешься в маршрут, дорогу осиливает идущий.


Раз уж заговорила о беспокойстве и сомнениях, то лучше сразу с этим разо-браться. Они не беспочвенны. Я волнуюсь сейчас от того, что меня смущают физиологи-ческие и психологические проявления возраста, моих пятидесяти с лишним лет, уста-лость, раздражительность, потеря веры в себя, заметный спад энергии, ослабление мышц, боль в суставах, снижение интеллектуальных возможностей. Проверяя себя, попы-талась вспомнить имя и отчество Овсеенко, с которым познакомилась сегодня, и… не смогла. Расстроилась. Беспокойство в последний год и оттого, что начала подводить жизненные итоги, каковые оказались не слишком-то значительными. И это тоже причина внутренней неудовлетворённости. Я всегда пыталась анализировать ситуацию, искать объ-ективные причины и пути разрешения кризисов. Конечно, опять залезла в литературу. Прочитала о том, что женщины после пятидесяти раздражительны сверх всякой меры и часто просто не отвечают за свои слова и действия. Стараюсь этого не допускать и быть терпимой к ближним. Понимаю, как мало шансов на духовное сближение и взаимопо-нимание в старости с мужем, если вся жизнь прошла в конфронтации. К моему удивле-нию, он сам пошёл навстречу, вот даже до гор довёз. Есть модный термин – депрессия, вот она меня и посетила. Её усугубляют многие факторы нашей повседневной жизни; не могу помочь детям приобрести жильё и даже одежду, пенсия мала, всё безумно доро-го. Потрясение от того, что один за другим уходят из жизни друзья молодости и близ-кие люди. Больше встреч в этом году было на поминках, нежели за праздничным сто-лом. Об этом написал друг поэт так: «Ещё один товарищ старый ушёл из жизни навсе-гда».


Бывает, что с годами работа, которой занимаешься, надоедает до смерти. Со мной этого не произошло. Я любила свою работу в Новосибирском университете. Меня вырвали из неё моё нестандартное поведение – заинтересовалась учением Рерихов, – и болезнь, из-за последствий давней травмы получила инвалидность. Нелегко, а иногда уже просто невозможно бывает переключиться на другой род занятий, да ещё на тот, который окажется истинным увлечением человека. Я пыталась приспособиться. В этом деле, обычно, помощников не оказывается, но меня поддержал Саша: дежурил в боль-нице, возил к целителям, сопровождал в маршрутах. В подарок ему я написала о нашем совместном путешествии на Камчатку книжку, объединив тексты своего личного, полево-го и экспедиционного дневников. Всё лето набирала его на компьютере с девочками из Экоклуба, чтобы можно было читать без затруднений.


Процесс написания меня увлёк. Мой «Камчатский дневник», как я его назвала, пошёл по рукам, зажил своей жизнью. Вот только домашние мои читать его не стали и Саня не прочёл, мотивируя тем, что он и так всё знает. Но прочитали многие и хорошо отозвались. Я к написанному совершенно охладела, но почему-то захотелось собрать свои алтайские дневники, в которых впечатления об Алтае, по которому путешествую с 1969 года. Полезли в голову воспоминания, захотелось в горы, снова ощутить физиче-скую усталость и благодать природы. И вот я в начале нового путешествия со всеми своими мыслями, слабостями, болячками. И рядом старый испытанный друг, которому тоже ныне живётся не сладко, море проблем висит на шее, да я свои ему подкидываю дополнительно.


Когда человек собирается в дальнюю дорогу, он живёт завтрашним днём. Пото-му, что любая дорога не умеет пятиться назад. Вот и у меня нет пути назад, раз уж решилась подняться в горы. Делаю очередной шаг. Рюкзак пока не тяготит, плечи не ноют. Саня максимально облегчил мой груз. Это у него сейчас трещит спина, и я бук-вально физически ощущаю, как ему тяжело. Идём, обходя деревню, стараясь не вля-паться в лошадиный помёт. Километра полтора заняла эта дорога до чуть прогнившего мостика через Кучерлу. Кипящие струи стремительной реки бирюзово-белые по цвету, от воды веет свежестью.


Останавливаемся передохнуть, устраиваемся на стволе огромного подмытого и повалившегося кедра на берегу. К мосту идёт с гор толпа иностранцев без рюкзаков. У них есть деньги, нанятые кони везут груз за ними, но видно, что и без рюкзаков тури-сты очень устали. Приветственно машут нам руками, а мы им. Это первое приветствие, на тропе оно будет обычным. В горах так принято, и это приятно. Фотографируемся на валунах Кучерлы, закидываем рюкзаки на плечи, шагаем дальше. Пока движение почти не требует внимания, знай, переставляй ноги по торной нахоженной и наезженной доро-ге. Дорога медленно тянется вверх, подъём мало заметен, но выматывает, приходится передыхать. Вот уже позади изрядно повырубленный лесок пихтовой и лиственничной елани.


Дорога выводит на широкую луговину, которой, кажется, нет конца и края. Толь-ко горизонт замыкают громоздящиеся одна за другой сине-голубые горные цепи. А со-всем далеко, на границе с небом, смутно видны белые громады, и невозможно понять, горы это или облака. Солнце палит. Вышли на тропу в полдень, разгар дня, к луговине подошли в самое пекло. Тропа буквально усыпана конским помётом, на котором кишат насекомые. По обочинам растут крепенькие шампиньоны. Они любят унавоженную зем-лю. Здесь их не собирают, считают поганым грибом. Нас в начале тропы обогнали двое мальчиков, сидящих верхом на одном коне. С луга замечаем их в кустах на берегу. Со-рванцы удрали из дома, чтобы тайком покурить, а им лет восемь–десять на вид. Под ногами полно раздавленных насекомых устрашающих размеров. Их перемололи лошади-ные копыта и человеческие ноги.


Этот участок горной степи или луга меня поражает, я почти забываю о палящем солнце. Разновидностей кузнечиков и кобылок на этом лугу так много, что глаза разбе-гаются. Все они, в общем, похожи друг на друга, различаются лишь размером и окрас-кой. У них длинные ноги «коленками назад», прямые подкрылья, у самок сзади висят сабли яйцеклады, при помощи которых они откладывают яички в землю или стебли растений. Все они замечательно прыгают, отталкиваясь ногами, взлетают молниеносно, будто катапультируются. Спускаются же медленно, с помощью крыльев, напоминая па-рашютистов. Ползают по каждой травинке вдоль тропы, можно сказать, кишмя кишат. Мешают идти, так как стараешься их не давить, а они то и дело сваливаются тебе под ноги на тропу, цепляются за брюки, садятся на лыжную палку, которую несу вместо альпенштока пока наперевес, и, особенно, почему-то, нравится им темляк, петля из тесьмы.


Цвета и размеры у них самые разные. Здесь есть большие и маленькие бурые. Они были бы почти незаметными в траве, если не стрекотали и не взлетали бы прямо из под ног. На утоптанной тропе хорошо видны изумительно зелёные, чистых тонов и тех же размеров, что и бурые, тельца других. Ничуть не меньше крупных, эти даже бо-лее разнообразны. Я откровенно пугаюсь, когда на тесёмочную петлю лыжной палки вдруг садится огромный, сантиметров в десять длиной, экземпляр степной дыбки. Куз-нечик застыл в угрожающей позе, выставив вперёд передние ноги. Осторожно развора-чиваю палку и подношу петлю ближе к глазам, чтобы рассмотреть это чудовище. Кры-льев у него нет. Хорошо видны острые и сильные челюсти. Несколько раз сильно встря-хиваю палку, чтобы согнать насекомое. Оно отцепляется не сразу. Больше всего среди крупных степных толстунов, тоже кузнечиков великанов, длиной сантиметров в семь. Среди этого скопища насекомых, которые, в общем, стараются стать незаметными, когда над ними нависает моя нога, есть другие, которые себя показывают, причём очень настойчиво. Коричневые или тёмно-бурые трескучие огнёвки были бы совсем не заметны, сиди они в траве спокойно. Так нет, они обязательно выскочат из под ног с треском и покажут свои ярко красные крылья. Будто огоньки вспыхивают.


Луг звенит. До тропы доносится шум горного потока, это не даёт о себе забыть Кучерла. Тишины нет. Под Новосибирском поющие насекомые очень осторожны. Они замолкают, как только приблизишься. К ним невозможно подобраться незаметно, они улавливают ничтожнейшее сотрясение почвы даже, кажется, от биения сердца человека. Вокруг тебя там зона молчания. Здесь этого нет, воздух звенит от многоголосого хора насекомых и даже оглушает. Может быть, это происходит потому, что сейчас разгар солнечного дня, и насекомые менее осторожны в таком большом скоплении. Звуки несутся самые разные: стрекотание, треск, резкое циканье, нежный скрип на три-четыре секунды, чирканье, громкое басовитое гудение. К этому добавляется шелест травинок под лёгким ветром.


Тишины нет. Весь этот жужжащий и стрекочущий сброд составляет мощный мно-гоголосый оркестр, исполняющий гимн жизни. Энтомологи утверждают, что язык насеко-мых сложен, состоит из множества звуков - сигналов извещения о себе, о том, что тер-ритория занята, призывы встретиться, объединиться, составить общий хор, зов самки для вступления в брак, сигналы беспокойства, тревоги и так далее. Насекомые малы, многие виды редки, для продолжения вида им надо найти друг друга в огромном мире. Вот они и собираются в такие скопления в свою брачную пору. Если это так, то без преуве-личения можно сказать, что на лугу сейчас идёт оргия.


И, может быть, нынешний год особенно благоприятен для этих насекомых. Почти во всех степных районах отмечалось нашествие саранчи, а это ведь тоже кобылки. Ази-атская саранча опустошила Поволжье и даже Новосибирскую область, вторгнувшись с территории близ лежащего Казахстана. Смотрела по телевидению документальные кад-ры двигающейся по степи саранчи, ещё не ставшей на крыло. Ужасающее зрелище!


Незаметно за разглядыванием насекомых прошли десяток километров луга, в конце его закончилась и дорога, по которой, видимо, вывозят сено. Тропа упирается в гору, лезет на скат каменного обрыва, врубается в него узеньким карнизом. Скат зарос травой. Узнаю лиловые цветы зизифоры и ромашки, каковые вовсе не ромашки, а дикие хризантемы. Узнаю и место, где нас встретил несколько лет назад Николай Романович Шарапов на своём «Запорожце», избавив от четырнадцатикилометрового похода по лу-гам, когда мы возвращались от Белухи.


Накрывает волна тяжёлого запаха. Вижу вдруг юную девицу, сидящую в кустах, точнее, в зарослях того, что я считала по эту минуту разновидностью полыни. Перед нею мешок, в который она собирает что-то, перебирая меж ладоней кустики. У девицы блестящие пустые глаза. Это конопля, догадываюсь я. Смотрю вниз и вижу под отко-сом лагерь, а по всему откосу молодых людей с мешками. Хотела передохнуть и даже помахала Сане, что пора остановиться, но, увидев лагерь анашистов, раздумала. Мало ли что взбредёт в голову наркоманам? В этот момент меня догоняет алтаец на коне. Я уступаю им тропу и ворчу:


- Анашисты чортовы! Всё настроение испортили…


Алтаец внимательно оглядывает сидящую в зарослях компанию и кивает мне:


- Нехорошие люди!


За бугром на тропе, в менее удобном месте, Саня сбросил рюкзак и ругает ме-ня: разве не вижу, что это наркоманы и что мне взбрело в голову среди них остано-виться? Оправдываюсь, что не поняла вначале, что передо мной конопля. Да, это та самая конопля, из которой менее ста лет назад делали конопляное масло и посконные рубахи, какие носили большинство мужчин России.


Мы перекусываем в зарослях конопли, а мимо нас вдруг пошли одна за другой группы туристов, возвращающихся с гор. Нас приветствуют, и мы в свою очередь при-ветствуем. Спрашиваю у женщины:


- Как ходилось?


- Замечательно! Только очень холодно, на Ак-Кеме снег шёл, - похлопывает себя по штормовке, под которой что-то бугрится, - Сняла, надеюсь, получилось. А по Кара-Тюреку еле пробились, пришлось брести по колено в снегу.


Теперь я понимаю, почему идущие навстречу почти все в глухих ветровках – намёрзлись! Куда же я иду этот раз?! Господи, помоги! Но сейчас мне жарко в майке.


Идём, передохнув, дальше. Тропа с невысокого перевальчика уходит вниз, на второй луг, у которого уже определяемы размеры – его ограничивает боковой распадок небольшого отрога. Перебредаем ручей с трудом, а помнится, в нём едва набрали воду для обеда. В каком же состоянии ручьи впереди?! Над нами наверху снега нет, а впе-реди, от нас с тропы видно, снежники под солнцем сверкают. Сколько воды сейчас с них стекает! Тропа тянется вверх, опять карнизом врубаясь в откос. В распадке – второй ручей, вполне переходимый. Поднимаюсь медленно, шаг за шагом. Заметно устала: не-сколько часов на солнце, первый день в горах, кишечник расстроен. Почему-то в горах это непременно случается, чистка такая. И когда тропа резко сваливается вниз, на сырую прибрежную террасу, узкой полосой тянущейся на километр, я понимаю, что пора ду-мать о ночлеге. Саня со мной согласен, хотя повторяет, что мало прошли, долго будем идти.


- Отпуск у нас или гонка на результат?! Я лично намереваюсь обжить все стоянки по реке, - успокаиваю его своеобразно.


- Отпуск, - соглашается он. – Я тебе говорил, тренироваться надо.


А сам тоже устал, я же вижу. Тренируется он серьёзно: каждый день по семьде-сят километров проезжает на велосипеде, через день пробегает пять километров и ка-ратэ в зале, мне этого не сделать.


Так под вечер остановились на ночлег, найдя небольшую сухую площадочку. До-стали палатку, поставили. Я занялась ужином. С гор спустилась группа с детьми. Их ру-ководитель слёзно попросил уступить нашу поляну детям. Говорит, что в получасе ходь-бы есть хорошая стоянка на одну палатку с дровами. Им там тесно, их много, а нам будет хорошо. Саня радуется, что ещё пройдём чуть-чуть вперёд и убегает смотреть. Я заново укладываю рюкзаки и думаю о том, как трудно будет сейчас идти после рас-слабления. И что будем делать, если какая-нибудь группа нас опередит и займёт место раньше нас. Придётся идти ещё дальше, а сил нет. Солнце вот-вот за хребет уйдёт, а в горах темнеет быстро. «Хорошее место» оказалось сырым пяточком земли между двух валунов размерами в человеческий рост. Лагерь разбили уже в сумерках, Солнце упало в 18.00. В 20.00. мы уже мирно сопели в палатке, хотя Саня собирался в одиночку си-деть у костра в ожидании звёздного неба. Ничего не снилось, хотя временами будил шум Кучерлы.


15 августа. Лагерь на берегу Кучерлы


Утром встаём в восемь часов. Двенадцать часов подряд спали! Солнце ещё не вышло из-за хребта, поэтому, холодно и сыро. Палатка тоже отсырела, тент нужно про-сушить. Приготовили завтрак. Не успели его доесть, как на поляну вышел, поднимаясь в горы, высокий мужчина. Пока он единственный, кто нас обгоняет. Просится к костру на чай и мы, конечно, разрешаем. Представляется: Гена из Владивостока. У него группа из тридцати человек, есть народ из Хабаровска, Благовещенска, все туристы-водники. Соби-раются сплавляться по Кучерле от устья Текелюшки. Одна часть группы ушла на Белуху, на западную вершину, другие готовят сплав, третьи поднялись к Кучерлинскому озеру. Сам он занимается сплавом тридцать лет. Вчера помогал спустить в Тюнгур туриста, сломавшего ногу, и подкупил в посёлке продуктов. В магазине там почти ничего нет, но появился местного производства экзотический продукт под названием «Пиво самосбра-живающееся».


- Это, - говорит, - вещь! Туристы покупаются на экзотику и берут. Смесь само-гонки с квасом! Выпить и капли невозможно, зато пены хватит для тушения небольшого пожара.


Турист оказался разговорчив. Распаковал рюкзак, поел, выпил чаю. При нём не-удобно оправляться по нужде за кустом. Он видел, что я маюсь.


- Есть проблемы?


- Да вот траванулась чем-то в дороге…


- Здесь это у всех. Вода плохая!


Вода в Кучерле сегодня действительно мутная и нет её знаменитого голубого цвета. Слишком много воды сейчас стекает в неё ручьями со склонов после дождей и снега. Берега подтоплены. Беспокойная речка мчится по ущелью. Петляет возле неё и тропа. То ныряет в заросли, то выскакивает на лужок, то падает под кручу обрывистого берега и шуршит галькой под ногами. Не соскучишься!


Сразу со стоянки у валунов тропа идёт вверх на небольшой перевальчик, с него выходит на розовый лужок, поросший разнотравьем. Здесь цветут одновременно тысяче-листники, кровохлёбка, голубая герань. Розовый цвет лугу придаёт злак, названия его не знаю. Меня ещё в начале пути у алтайской деревни Кучерлы удивило отсутствие поко-сов. Этот луг в сохранности, потому что в горах, сено отсюда не вывезти. Но не скошена трава и на десятикилометровом лугу у деревни, по какому прошли. У русских сёл в до-лине подобрано всё подчистую, даже обочины обкошены, и в каждой усадьбе стоят сто-га. Вспомнился рассказ деда Молоткова, как учили русские поселенцы алтайцев запасать сено для скота на зиму. Кочевники этого не делали


- Наклонится с коня, обломит пучок – другой, веночком свернёт и повесит на де-рево у тропы. Скота у них от бескормицы много гибнет. К русским приезжали: «Сена дай!» «Чего сами не косили?» - спросишь, а они: «Будущим летом сделаем, как вы!», - но всё повторялось из года в год. Сейчас-то лучше у них стало, научились.


С луга тропа выводит на прижим, с которого прекрасно видны в просвете уще-лья белки. Гадаем, что за снежные пики перед нами, пока не угадываем одновременно – Кара-Тюрек! Он в это лето покрылся ранним снегом в начале августа, он к нам сейчас ближе всего, будем под ним проходить. После прижима идёт спуск к полноводному ручью. Я его даже не помню по прошлым походам, а сейчас бежит шумный быстрый поток, какой не перейти по камням.


Я видела, как рождаются горные реки. Сначала малые ручьи, как вот этот, но каждый с яростным упорством пробивает свой путь. Из какого-нибудь тёмного урочища такая речушка, извиваясь и петляя, атакует с разбега встречные камни и лесные завалы. В них нет застоя, ряски, омертвляющей живую струю, как на равнине. С каждым метром пути в них вливается сила и энергия гор. Путь их обычно недолог, до большой реки. Тысячи и тысячи их сливаются в одну – Катунь. У этого ручья тот же путь. Впадёт в Ку-черлу, а та унесёт его воды до Катуни.


Саня уже перебрался с моим рюкзаком на ту сторону. Советует мне разуться и перебрести ручей. Я примериваюсь долго. Он начинает сердиться, сейчас опять услышу: «Надо тренироваться зимой, говорил же тебе!» Но он миролюбиво замечает, что это будет полезное с приятным: ножки помоются. Делаю вид, что смеюсь. Разуваюсь и сту-паю в воду там, где мне кажется безопасней, где не собьёт с ног сразу. Вода ледяная, а я разгорячённая, только и смогла пройти метра полтора. Дикой болью прихватило но-ги, сердце в комочек сжалось, так отреагировали сосуды, что вот-вот хл