Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Исследователи природыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | География

Марина Москвина

Дорога на Аннапурну


Annotation


Писатель Марина Москвина и художник Леонид Тишков прошагали старинными дорогами Японии, путешествовали в предгорьях Гималаев в Индии, о чем рассказали в своих повестях-странствиях «Изголовье из травы» и «Небесные тихоходы». На этот раз путь их лежал в королевство Непал, взглянуть на которое до середины прошедшего века удалось всего-навсего пятидесяти иностранцам. Вместе с ними мы растворимся в толпе живописных обитателей Катманду — в непальской харчевне попробуем пельменей «момо» с пивом чанг, заглянем в курильню опиума, увидим дворцы и храмы, воздушные пагоды, фонтаны, бьющие из золотых кранов, живую богиню Кумари…А главное, вслед за «небесными тихоходами» Москвиной и Тишковым, совершим восхождение на гору Аннапурну — в самое сердце Высоких Гималаев. Что они пережили в своем беспримерном походе и как вернулись обратно — об этом рассказывает книга «Дорога на Аннапурну», несмотря на весь драматизм, полная юмора, веселых рисунков и увлекательных историй из жизни этого загадочного района Земли.


Марина Москвина

Дорога на Аннапурну

Повесть-странствие


Путешествие в Непал писателя Марины Москвиной и художника Леонида Тишкова


The surface of the Earth is the shore of the Cosmic ocean.


Karl Sagan


— В путь так в путь, — сказал Уэллер, проваливаясь в пропасть.


Чарльз Диккенс



1 глава


Как мы не полетели в Катманду



— О-мм, — пела я во сне, скрестив ноги на серой скале.


— О-ом, — пели рядом четыре буддийских монаха, такие же бритоголовые, как я.


Мы сидим с ними кругом, под нами летает орел и плывет грозовая тяжелая черная туча. Но мы устремляем взоры к сияющей ледяной вершине, раздвоенной, как рыбий хвост, и пребываем в единстве с природой Будды. Никто из нас пятерых сейчас не боится смерти. Если в течение этой песни тебя потревожит смерть, ты достигнешь бездонной чистоты, глубокого покоя, запредельной ясности, словом, просветления.


Внезапно пять ярких радуг прорезали небо. И лишь пустая одежда, которую мы когда-то носили, упала на камни.


Несколько раз я видела этот сон. Точка в точку повторенный, без малейших изменений. Встанешь и поёшь потом целый день:


— Ом! — Запекая на кухне бутербродики с сыром.


— Ом! — Когда варю семье каши и борщи, гуляю во дворе с собакой, шагаю с сумками в прачечную или бегу с авоськой за хлебом.


И мне подпевают во всеуслышанье заоблачные мои бритоголовые товарищи.


Всякий раз я рассказывала об этом сне мужу Лёне. Всякий раз говорила ему:


— Лёня, радость моя, вот где мне бы хотелось когда-нибудь побывать. Боже мой! Хоть когда-нибудь!!! Горы Гималаи, страна Непал…


— Я тебе обещаю, — он отвечал. — Ты там побываешь.


И вот однажды приходит он домой и говорит:


— Случилась удивительная вещь. Сижу я в мастерской, пишу картину — два метра на четыре — «Инопланетянин и ангел», вдруг телефонный звонок. Звонит мой земляк, уральский художник Володя Наседкин. Они там у себя на Урале задумали художественный проект «Урал — Гималаи — Тибет». Им эту экспедицию спонсируют альпинисты. Так что в конце апреля мы — группа продвинутых художников с Урала — отправимся в Непал.


— …а я? — говорю я упавшим голосом.


— Что — ты? — удивился Лёня. — Ты что, уральский художник? Пойми, туда едут серьезные люди, мои друзья, крепкие уральские парни: один Наседкин Володя чего стоит! Шабуров Саша — Иисус Христос. Брюханов и два Пономарева. Пономарев-первый — капитан, он был матросом, бороздил моря и океаны, сейчас раскрашивает подводные лодки. Второй Пономарев — музыкант, у него ансамбль тибетской древней музыки!.. Вот я уже и карту купил, — говорит Лёня. — Ведь я сын учителя географии, мне без карты никак нельзя.


И он разворачивает перед моим носом бело-голубую карту, где белое — это вечные высокогорные снега, а голубое — зеленые долины и влажные субтропики.


— Вот оно, Королевство Непал, — торжественно объявляет Лёня. — Вот Главный Гималайский Хребет или Большие Гималаи. Гора Эверест. Монастырь Тхьямбоче. Там, кстати, хранится скальп снежного человека. Вокруг Эвереста громадный Национальный парк. Смотри, нарисован снежный барс, винторогие козлы и эдельвейсы. Это долина Катманду — музей под открытым небом. А в четырех километрах от столицы — буддийский монастырь и древнейшая ступа Будднатх: девятьсот метров в окружности, наиглавнейшая реликвия тибетского буддизма в Непале, ей две тысячи лет! Священная река Бхагмати. Как все подробно изображено. Храм Па-шу-па-ти-натх! Тут очень почетной считается кремация, — доверительно сообщает Лёня. — Тебя сжигают и твой пепел сбрасывают в воды Бхагмати, чтобы он доплыл до еще более священного Ганга! А вот область Лумбини, граничащая с Индией! Там джунгли, дикая жара, слоны, бенгальские тигры, черные носороги, крокодилы, и здесь родился Будда! Короче, как я погляжу, Непал, — подвел итог Лёня, сворачивая карту, — это жемчужина Индийского полуострова.


— Так, — я сказала. — Кому снился сон? Мне? Или уральским художникам? Кто должен ехать в Непал, взбираться на древнюю буддийскую ступу, крутить колесо вечности и возжигать благовония, распевая мантры? Кто днями напролет в нашем забытом богом Орехово-Борисове изучает священные тексты прямо на тибетском языке о развитии Великого Совершенства, о смерти и освобождении? В общем так: я прощу тебе все, но никогда не прощу, что ты не взял меня в Катманду!


Лёня мрачно стал ходить из угла в угол. Наконец он сказал:


— С Наседкиным я насчет тебя договорюсь. Но платить за твой билет нам придется самим. И учти, на дорогу уйдет весь семейный бюджет. Ты готова к тому, что мы съездим на несколько дней в Непал —…и все?


— Да, готова, — сказала я.


А наш сын Серёня сказал:


— Ну вы полные психи.


И мы начали подготовку к путешествию.


Во-первых, мы провели серьезную двухнедельную противомалярийную блокаду.


Второе — по двум потрепанным брошюрам времен застоя мы с Лёней тщательно изучили достопримечательности Непала, монастыри, пагоды и ступы, местные обычаи и обряды, фауну, флору и некоторые народные приметы: например, мы оба приняли к сведению, что не стоит лакомиться ушами ворованного слона — голова заболит. И не надо есть подгорелый рис, а то поглупеешь.


Все это время Володя Наседкин являл собой чудо организаторского таланта, звонил, беспокоился, как идет подготовка, а чтобы наше посольство в Непале оказало уральцам всемерную поддержку, пообещал, что я, московский детский писатель, привезу в подарок их детям свои книги плюс книги столичных классиков детской литературы с дружескими автографами! И устрою им яркое запоминающееся выступление.


— А ты готов к встрече с местными богами? — спросила я у Наседкина по телефону.


— Это и будет содержанием нашего художественного проекта, — ответил он.


Но на всякий случай раздобыл для каждого участника экспедиции какую-то неправдоподобную суперстраховку.


— Даже если твое тело надо будет на вертолете снять с вершины Эвереста, а потом его снова туда водрузить, это можно будет осуществить по Володиной страховке, — с гордостью говорил Лёня.


Он вообще так гордился Володей, что даже не забрал у него авиабилеты, которые Наседкин приобрел при помощи туристической фирмы «Кайлас», названной так в честь священной горы, где отдыхает от забот и треволнений мира великий бог Шива — покровитель Непала. Мы только знали, что рейс «Москва-Катманду» бывает редко — раз в две недели. И самолет летит вечером двадцать третьего апреля.


Поэтому двадцать второго апреля в субботу без лишней спешки я раскладывала на диване и стульях наши новые кроссовки, куртки, майки… Эмоции сдержаны, нервы как струна, сосредоточенность полная. Отправила отца за «байгоном» от злых непальских комаров. Он вернулся и говорит:


— Там есть «байгон» только от непальских муравьев. В муравейник кладешь, поджигаешь, дымовая завеса, и все муравьи разбегаются — кто в сторону Индии, кто в сторону Китая. Продавщица мне так сказала. Я не стал покупать. Сто рублей назад принес.


Я его накормила обедом. Он поел, попрощался, дал мне отцовское благословение и ушел.


Тут приходит Лёня с мешком лекарств. Он был единогласно назначен уральцами главным врачом экспедиции. Так что на всех накупил жемчужную россыпь желудочных средств, антибиотиков, пластырей от мозолей в случае далеких переходов, средства от укусов ядовитых змей и насекомых, мази от ожогов, от обморожений, одноразовые шприцы, аппарат для измерения давления, сердечные капли, активированный уголь, обезболивающее, обеззараживающее, транквилизаторы для легковозбудимых участников экспедиции, таких, как Саша Шабуров, антидепрессанты для всех остальных, средства от цинги, витамины, минеральная подкормка — все это он разыскал, притащил, мой заботливый Лёня, и положил в безразмерный рюкзак экстремального красного цвета.


Лёня специально его приобрел для непальского путешествия. Я слышала, как один продавец спросил другого: «Зачем этот тип купил такой красный рюкзак?» А второй ему ответил: «Зато он нигде не потеряется. Его будет видно с вертолета».



Затем: сухие супы, сухое пюре, чай, кофе, целебные травы, видеокамера, два фотоаппарата — один специальный, чтобы передать натуральный цвет неба, не засвеченного солнцем, второй — тяжеленный, с панорамным объективом — его всучил Лёне фотохудожник Валерий Силаев.


— Не с мыльницей же, — сказал он, — лететь в такие места на Земле!


Сидим — раздумываем, что берем, что не берем, ведь впереди сутки, и нам еще сто раз позвонит Наседкин и скажет, во сколько завтра встречаемся в Шереметьево. Поздний вечер, двенадцать — начало первого, мы собираемся ложиться спать.


Вдруг зазвонил телефон.


— Кто это — так поздно? — Лёня поднимает трубку.


Дальше я слышу, он говорит:


— Володя, ты шутишь?.. Так ведь сегодня двадцать второе, а ты говорил двадцать третьего ночью… Что «сутки с ночи начинаются не с дня»? Как — регистрация закончилась?!! Во сколько наш рейс? В час ноль пять?!!


Он кладет трубку, и мы с ним стоим окаменелые.


— Пять минут на сборы, — тихо говорит Лёня.


Как мы с ним кинемся! Как забегаем! Побросали все, что могли в рюкзаки без разбору! Напялили первое попавшееся, я влезла, босая, в кроссовки и почему-то бросилась чистить зубы, закрывшись в ванной. Лёня рвется, кричит:


— ЧТО ТЫ ТАМ ДЕЛАЕШЬ???


А сам выкладывает из рюкзака штатив от камеры.


— Я штатив не возьму, — кричит. — Лишняя тяжесть!


— Ты с ума сошел! — кричу я. — Чем мы будем обороняться от обезьян?


— Где моя соломенная шапка, — кричит Лёня, — как у Редьярда Киплинга, когда он жил в Кумаоне???


Через семь минут наш сын Серёня втолкнул нас в лифт, а еще через полминуты мы бежали ночным двором под звездным небом Орехово-Борисова в дичайших клетчатых штанах и ярчайших куртках. Из кармана у Лёни выглядывал маленький человек Никодим, которого я сшила из мягких тряпочек, а Лёня мне позировал. Мои новые кроссовки сияли в темноте серебряными катафотами, а Лёнины соломенная шапка и красный рюкзак экстремального туриста будоражили воображение подростков, пивших пиво у подъезда.


Вдруг Лёня остановился и закричал:


— Стоп! Я должен вернуться!!!


— Что??? Что такое?


— Я забыл… КАРТУ НЕПАЛА!!!


— Ни шагу назад! — я кричу. — Там как-нибудь сориентируемся!


Выбегаем на шоссе. Берем машину. Лёня водителю:


— В Шереметьево! Скорей! У нас самолет в час ноль пять.


Водитель:


— Твой самолет, парень, уже улетел.


А Лёня:


— Гони, друг! Успеешь — договоримся.


Двадцать минут первого мы мчали из одного конца города в другой со скоростью сто тридцать километров в час. Дороги, к счастью, были свободны. За Кольцевой мы понеслись так, что нам казалось, мы не касаемся колесами асфальта. В час ноль три, почти не дыша, мы взбегали на второй этаж аэропорта Шереметьево. Навстречу нам выскакивает взъерошенный молодой человек в зелененьком клетчатом пиджаке из турагентства «Кайлас» и на ходу, протягивая наши билеты, бормочет:


— Бегите к таможне. Последний рейс. Все работники Аэрофлота уже ушли. Я попробую поискать кого-нибудь, кто вам выпишет посадочный талон.


Не понимая, какая нас ждет судьба, запыхавшиеся, возбужденные, мы проходим безлюдными полутемными лабиринтами и за стеклом видим сонную таможенницу.


— Скорее, скорее!.. — зовет ее Лёня. — Самолет еще не взлетел!


— Где ваш посадочный талон? — говорит она равнодушно.


— Вам его принесут, — обещает ей Лёня. — Пропустите нас. А то Володя Наседкин, мой лучший уральский друг, не позволит поднять в небо самолет.


Вдалеке мы видим, как отчаянно мечется по залу и рвется в закрытые двери клетчатый зелененький пиджак турагента из «Кайласа». Час пятнадцать. Время идет. И ясно, что наш самолет нас ждать не будет.


Лёня встал, навалился локтями на бортик и закрыл глаза.


Я говорю:


— Лёня! Радость моя! Не переживай, полное спокойствие.


А Лёня:


— Ну, ты же сама потом будешь говорить…


А я:


— Клянусь мамой, я ничего тебе не скажу. Ни слова упрека! Это божественное провидение.


— Выходит, что Бог меня не любит?.. — спросил Лёня, чуть не плача.


— Что ты такое говоришь??? — я отвечаю. — Как можно тебя не любить?!!


В пустынные лабиринты с наглухо замурованным от нас летным полем входит наш турагент. Он медленно идет к нам и уже на почтительном расстоянии начинает разводить руки в стороны.


В полутьме я вижу только разведенные кисти рук и еще раз понимаю, какой это гениальный красноречивый жест.


— Самолет взлетел, — произносит он совершенно излишнюю фразу.


В тот миг у Лёни родились эти поэтические строки, посвященные нашему спутнику и товарищу — тряпичному Никодиму:


какой бы ни был маленький человечек

все равно не пройдет таможню

паспорта нет у него и никогда не было

напрасно он ищет его в своем рюкзачке

кроме сухих травинок и тряпочных крыльев

нет там ничего — но

офицер отпустит его когда

человечек напишет для него Дао дэ цзин


Мы выходим на улицу, снова берем такси. Турагент едет с нами; конечно, он огорчен, но учтите, он говорит: все всегда происходит так, как и должно быть.


— Где вы это прочитали? — я угрюмо спрашиваю.


— У Саи Бабы, — он смеется. — Ведь мы на Индийский полуостров отправляем не только «челноков», туристов, но и паломников. Иной раз на одном рейсе летят буддисты, индуисты, кришнаиты, бабаджисты, последователи Саи Бабы… Так что мы тоже в курсе восточной философии.



Дальше он говорит:


— Билеты ваши пропали. Групповые билеты не обмениваются и не принимают обратно. У вас есть шанс догнать свою группу, если вы купите новые билеты — сначала до Индии, прилетите в Дели, а там как-нибудь достанете билет до Катманду. Так будет добираться второй Пономарев.


— Ну, передайте ему тогда, — говорит Лёня, — вот эти лекарства.


(Шабуров Саша в своих путевых заметках потом написал:


«Такая масштабная цель, как поездка в Гималаи, не каждому по плечу. Присоединившийся было к уральцам Лёня Тишков заявил:


— Экспедиции нужен врач!!! Я буду вашим доктором! Дайте мне сто долларов на медикаменты!.. — После чего ни Лёни, ни лекарств никто не видел, ибо самолет в Непал он проспал».)


— Не огорчайтесь, — сказал наш мудрый турагент, вышел из машины и растаял в ночи. А мы поехали дальше.


— Как съездили? Откуда возвращаетесь? — с любопытством стал спрашивать водитель.


Все окна темные. Только у нас горело окно.


— Я думал, вы все-таки успели, — сказал Серёня. — Самолет держали до часа двадцати пяти. Я следил по Интернету. Маленький такой нарисованный самолетик. «Москва-Катманду». Он стоял-стоял, потом раз! и улетел.


— Давай завтра пойдем гулять в Коломенское? — пробормотал Лёня, засыпая.


— Конечно, пойдем! — сказала я.


2 глава


О том, как мы все-таки полетели



Всю следующую неделю мы вяло позванивали в «Кайлас», они в свою очередь вяло размахивали нашими билетами перед носом у Аэрофлота, пытаясь хоть сколько-нибудь нам вернуть, хотя бы малюсенькую страховку. Все это было напрасно. И я попросила Лёню забрать у них авиабилеты. Мне захотелось вывесить их на стенке у нашего изголовья. Чтоб эти билеты напоминали нам о тех сказочных, неведомых далях, в которые мы могли бы попасть, но они отодвинулись, как горизонт, и остались недосягаемыми.


Естественно, Лёня отправился в турагентство в субботу, в предпраздничный нерабочий день — назавтра была Пасха, послезавтра Первое Мая. Ну, ему за его страдания оставили билеты у вахтера. Он сунул их в карман и пошел гулять по Москве. Тепло, все цветет — сирень, вишни, яблони, желтые одуванчики… Он и не заметил, как очутился на Коровьем валу. Смотрит — кассы Аэрофлота. Ряд стеклянных витрин, зазывающих в разные страны.


Кассы закрыты.


Все кассы были закрыты, кроме одной. Он толкнул дверь и вошел. У компьютера сидела женщина.


— Садитесь, — сказала она.


Лёня сел… и начал свой рассказ. Он рассказывал ей о своем детстве, о тихом уральском городке Нижние Серги, в котором он родился и вырос, о том, что сам он — сын географа, врач по образованию, а по призванию художник. Подробно обрисовал сюжет картины «Ангел с инопланетянином». И плавно перешел к тому, что никогда не мечтал ни об Индии, ни о Непале. Жена — та, действительно, как ненормальная, спит и видит во сне Королевство Непал. Но как бы там ни было — вот они билеты, а мы с женой — тоже вот они, хотя это явный парадокс.


Женщина взяла у него билеты и сказала:


— Первое, что мы сделаем с ними — это переведем из групповых в индивидуальные. Теперь посмотрим, есть ли в самолете свободные места. Рейс в Катманду будет ровно через неделю.


— Ой, надо же! — воскликнула она. — Как раз два места у окошка. И два обратно — через две недели. Не больше и не меньше — ровно два!


И пока она выписывала ему новые авиабилеты на седьмое мая, Лёня, ошарашенный, сидел перед нею, не смея поверить в реальность происходящего.


— Только не перепутайте, — просто сказала она, провожая его до двери. — Ночь седьмого — значит шестого вечером. Час ноль пять. За два часа до отлета начинается регистрация. Счастливого пути!


— И тут я обнял ее, — рассказывал мне Лёня. — И хотя она была крупная женщина в зрелом возрасте, ну, знаешь, начальник смены агентства по продаже билетов Аэрофлота — мне показалось, я обнял воздух.


Это был ангел.



А мы опять предстали перед таможенным контролем.


— Зачем вы едете в Непал? — строго спросил нас с Лёней таможенник, пронзительно глядя нам прямо в глаза.


— Я уже и не знаю, — ответил Лёня.


Хотя он как раз имел четкий и ясный план действий. Незадолго до нашего фальстарта он отправился с фотоаппаратом в зоопарк и часа четыре снимал там животных из гималайского региона. Он снял трех бурых гималайских медведей плюс одного черного с белой грудью, потом крупным планом лицо гималайского орла и гималайского журавля, тоскливый взгляд из-за решетки мохнатого винторогого козла и нежнейшую белоснежную птицу колпицу-лопатеня с длинными ногами и крупным, плоским, расширенным на конце в виде лопаты клювом.


— Как много зверей в зоопарке, которых вывезли насильно из Гималаев злые люди! — сокрушался Лёня. — А я проведу акцию противостояния. Я напечатаю большие фотографии этих животных, отвезу в Непал, помещу их портреты в естественную среду обитания и сфотографирую. Это будут фотографии фотографий — грустный и поэтический акт беспомощности, жест отчаяния, показывающий миру, что нельзя быть такими безжалостными.


— Но это не все, — сказал Лёня, понизив голос. — Тут присутствует еще один аспект — магический, поскольку фотография всегда в какой-то мере забирает тени и души, тело света и тело сна…


И вот мы летим над целым миром, Леня выпил вина — свою долю и мою, расслабился, закайфовал и сразу сочинил экспромт про непальца, который мирно спал слева от него, по-детски подперев щеку рукой, украшенной золотым кольцом с огромнейшим сапфиром.


— Непалец, — громко продекламировал Лёня, — Надел перстень на палец!


Тут нас заинтересовала надпись на майке у одного парня. Текст был на английском, а сверху нарисовано густое зеленое дерево.


«Сначала я думал, что боролся за жизнь дерева, потом — что боролся за сохранение Амазонской сельвы. Теперь я понял, что борюсь за человека».


Чико Мендес, убитый в борьбе за сохранение Амазонской сельвы.


Вообще этот самолет был наполнен удивительнейшими типами, из тех, кого увидишь случайно на улице и долго-долго будешь смотреть ему вслед.


Какой-то взъерошенный рыжий ирландец в круглых очках летел в Индостан искать истоки происхождения человечества, а также пути миграции древнего человека оттуда по всему миру. Не больше и не меньше.


Российские офтальмологи, сидевшие неподалеку от нас с Лёней, надеялись на сей раз еще ближе подойти к заветным горным пещерам, в которых — они это выведали у верховных тибетских лам — до наших дней сохранился так называемый генофонд человечества из людей разных эпох и цивилизаций, в том числе атлантов и лемурианцев. Погруженные в состояние глубокой сосредоточенности и медитации, тысячелетиями сидят эти носители божественного знания в тайных гималайских пещерах, предназначенные подстраховать жизнь на поверхности Земли. В случае глобальных катастроф, которые время от времени случаются у нас на планете, именно они помогают людям не одичать или дают ростки новой человеческой жизни.


Кто-то летел в Непал курить гашиш.


Двое харьковчан — муж с женой — направлялись в Лумбини на родину Будды.


Конечно, я сразу захотела отправиться с ними в места, озаренные славою, где Прекраснейший среди всех существ, Великолепнейший из всех творений, как благодатное пламя, как созвездие Тельца, как пылкое осеннее солнце в безоблачном небе, родился на благо и счастие людей…


Однако быстро выяснилось, что эта парочка в тренировочных костюмах целенаправленно едет в джунгли — ловить и продавать тропических бабочек. Такой уж у них семейный бизнес. Нам с Лёней они очень не понравились.


Кто-то намеревался сплавляться на лодках по бурным непальским рекам. Кто-то планировал покорить Эверест.


Хотя в мае уже начинают дуть муссонные ветры, несущие влагу с Индийского океана, лить муссонные дожди. И облака заволакивают вершины.



Один там Валера в солидном возрасте из Владикавказа с двумя аспирантами вообще собирался и сплавиться по бурной реке, и покорить Джомолунгму, но только боялся, что не успеет обернуться к отлету самолета.


Причем эти экстраординарные люди были столь радушны, что уже на рассвете, когда погасли звезды, а первые лучи солнца осветили под крылом «Ил-86» выжженные пустыни, пересохшие русла рек и желто-коричневые кратеры — то ли ландшафты Марса, то ли Луны, нам с Лёней вовсю предлагали:


— А что, ребята, давайте и вы с нами?


Мы прямо не знали, что выбрать. И даже подспудно стали подумывать, а не пуститься ли на утлой лодчонке по какой-нибудь стремительной гималайской реке — только в спасательном жилете и в каске, поскольку мой муж Лёня умеет плавать исключительно на спине при тихой погоде, в спокойной обстановке.


Все это многообразие намерений было вызвано диковинным рельефом страны Непал, которая хотя и сосредоточена в самой сердцевине Гималайских гор — на юге у нее расстилается Индо-Гангская равнина с тропическими джунглями, в центральной части раскинулись высокие горные хребты Махабхарата и более низкорослая горная цепь Чурия.


…А уж на севере возвышаются вот эти самые, суровые Гималаи — величайшее на Земле скопление занесенных снегом гор. На древнеиндийском языке санскрите «хима» означает «снег», «алайя» — «обитель», одним словом, «Хималайя» — Обитель Снегов.


Восемь ее вершин из четырнадцати на целом Земном шаре (как их только измерили? — думала я в детстве, да и сейчас для меня это большая загадка!) достигают более восьми тысяч метров. Особое удовольствие огласить их священные имена.


Джомолунгма (Эверест) или Сагарматха — по-непальски «Властелин Неба» — 8848 метров! На границе трех стран — индийского королевства Сикким, Китая и Непала — пятиглавая Канченджанга — 8585 метров. Пока не уточнили высоту Эвереста, Канченджангу считали самой высокой в мире. Жители Гималаев поговаривают, что на этой горе обитает бог богатства и на пяти ее вершинах он разложил пять главных своих сокровищ: соль — «ца», золото и бирюзу — «сер дхангйе», священные книги — «дхам-чойдханг нор», оружие — «мтсон» и «лотхогдханг мен» — зерно и лекарства. Поэтому название горы Канг-чхэн-джа-лнга по-тибетски означает «Пять Сокровищ Великого Снега». Где-то среди ее вершин — вход в священную страну Шамбалу.


…Лхоцзе, Макалу, Чо-Ойю, Дхаулагири, Манаслу, Аннапурна — просто произнести это для меня всегда была большая радость. А уж увидеть своими глазами!.. Как говорит мой друг Седов: «Может, у тебя, Маринка, и хорошая карма, но с Гималаями ты явно перебарщиваешь!»


Долгое время северные Гималаи скрывали ото всей Земли древнюю долину Катманду. Разве туда доберешься через сплошные пики небесные и отроги?


Зато в районе королевства Мустанг, до наших дней почти недоступного белому человеку, граница Непала охватывает часть Тибетского нагорья — самую что ни на есть высокогорную пустыню Бхот, истинную Крышу Мира! Сюда не докатываются муссоны, несущие влагу с Индийского океана, а сквозь гималайские коридоры дуют чудовищной силы ветры.


Вот как у меня все, как в настоящей географической книге, будто бы пишет какой-нибудь ученый, а не такой лопух, у которого всю жизнь была тройка по географии.


Да, пришла пора признаться, что я — несбывшийся географ. Я очарованный странник, пьянеющий от одного только слова «плато», «пролив» или «перешеек»!.. И если бы Гималаи не позволили мне приблизиться к ним, пасть ниц у подножия, посыпать главу гималайскою пылью веков и омочить ладони в своих ледяных клокочущих реках, то им самим пришлось бы надвинуться на Южный округ Москвы в районе Зябликово и вознестись в небеса перед моим окном на девятом этаже, так я их страшно хотела повидать — со всеми их чудесами!


Именно там, в Гималаях, бродит снежный человек — йети (или точнее о йех-ти), чей протяжный крик, говорят, можно услышать с наступлением сумерек, да и увидеть его самого иногда удается в зимние месяцы, когда это мохнатое существо спускается из холодной альпийской зоны ближе к человеческому жилью. Сияющие же НЛО, наоборот, поднимаются в небо чуть ли не из близлежащей долины. В подземном королевстве Агартха (на санскрите — «недоступный», «неуязвимый») восседает Король Мира. И насчет высокогорного царства Шамбала (оно же Шангрила и Тарсиг), страны Махатм или Великих Мастеров, которые вершат судьбы человечества, — еще со времен знаменитой тибетско-гималайской экспедиции Николая Рериха никто не сомневается! (Правда, Рерих так и не ступил на землю Шамбалы, зато вестники этой мифической страны являлись ему сами, писали письма и Николаю Константиновичу, и некоторым другим продвинутым адресатам…)


«Письма Махатм», оригиналы которых сейчас хранятся в Британском музее в Лондоне, переведенные на русский язык, прокомментированные Еленой Ивановной Рерих, подарил мне на день рождения Толя Топчиев, моя первая любовь, профессор географии и, между прочим, родной внук доктора Рябинина, сопровождавшего когда-то экспедицию Рериха.


Толик нам настоятельно советовал купить карту рельефа Непала.


— Без карты рельефа в Непале вообще делать нечего! — наставлял нас Толя перед нашим отъездом. — К тому же, — он говорил, — вам надо обязательно купить и взять с собой в Непал велосипеды!


Мы с Лёней послушно отправились в спортивный магазин, долго выбирали, какие подешевле и полегче, так ни на чем и не остановились, и хороши бы мы с ним были с велосипедами, когда в ту безумную ночь опоздали на самолет…


Потом я увидела знакомую красную землю Индии, равнина, равнина, и вдруг — совершенно внезапно — на нас накатили горы. Зеленые, лесистые, заоблачные, казалось, необитаемые — редкий случай, когда вспыхивало солнце, отраженное плоской крышей человеческого жилья. Наш самолет почти касался брюхом древесных крон, и всякий раз, чтобы перелететь через вершину этих высоченных гор, нам надо было хоть немного забирать повыше.


Никодим, не отрываясь, глядел в иллюминатор самолета, весь в солнечных лучах. А Лёня летящим почерком записывал на листочке:


горы вдали как рисунок тушью

человечек на журавле верхом

летит над синими горами

кто-то внизу поднимает голову

кто — не вижу не успеваю увидеть


3 глава


Джай Непал!



Мы приземлились в Катманду, и, что интересно, волею случая вновь не встретились с нашими уральскими друзьями! Хотя именно в момент, когда мы с Лёней взволнованные входили в здание аэропорта Трибхуван, они ступили на летное поле, решительно направляясь к тому самому самолету, на котором мы прибыли в Непал!


Одиссей возвращался, пространством и временем полный.


Семеро из них во главе с Володей Наседкиным, преодолев четыре перевала выше пяти тысяч метров над уровнем моря, совершили путешествие на джипах через Гималаи по Тибетскому плато до священного города Лхаса (тибетцы произносят это слово, будто подзывают маленькую птичку «Ласа, Ласа!»), что означает «обитель богов». Сюда, гордо говорили потом уральцы, не смогли доехать ни Рерих, ни Блаватская, ни даже Пржевальский.


Слава Пономарев, музыкант, поселился в монастыре в Катманду, внимал музыке сфер. Шабуров-Иисус Христос посетил родину Будды в Лумбини, вживался в образ пустынника Сиддхартхи Гаутамы, одаренного знанием и благими подвигами. Кто-то вдоволь покатался на слонах в Королевском национальном парке, кто-то на вертолете облетел вокруг Эвереста, наблюдая восход солнца над Гималаями.


А может, мы с Лёней их просто не узнали после того, что они тут пережили? Недаром народная непальская пословица гласит: «Если три дня не видел друга — смотри на него новыми глазами».


Теперь я представляю себе, как эти ребята, обветренные, бронзовые от загара, не глядя по сторонам, проходят сквозь нас, а мы — сквозь них, будто в разных измерениях — несоприкасающихся. Как они шагают к самолету, только-только закончив прощальный пикник в тени кустарника на берегу великой реки Брахмапутры, блистательно освоившие непальский тост: «Джай Непал!» — «Да здравствует Непал!», китайское выражение «все будет в порядке!» — «все будет „хуй хаодэ!“» и тибетское слово «ца» — «соль». Пономарев Саша даже стал автором небольшого тибетского стихотворения:


Хорошо посыпать ца с утреца на два яйца!


Это бы нонсенс был, если бы такие люди вдруг обратили на нас свое внимание.


Поэтому, никем не замеченные, мы с Лёней вышли на другом конце Земли и моментально растеряли всех приобретенных по дороге попутчиков.


Оглушенные, растерянные, мы замерли на обочине дороги, даже не представляя, что нам предпринять. Пыль, жара! К нам подскочила шумная толпа непальцев. Они стали радостно выхватывать из рук наши вещи, что очень нервировало Лёню. Он боялся, они схватят его фотоаппараты, видеокамеру и убегут, — такие непальцы легкие, быстрые, зыбкие, как дельтапланеристы.


Около стоянки «такси», качая головой, помахивая хоботом, стоял, переминался с ноги на ногу слон — с вожатым в нарядной набедренной повязке. И тот и другой были пышно убраны цветами.


Я кричу:


— Лёня! Лёня! Поедем в Катманду на слоне?


— Ну вот еще! — сказал Лёня. — Во-первых, мы можем с непривычки соскользнуть со слона… И сколько будет стоить такая поездка? Вдруг прокатиться на слоне — это целое состояние? Пока мы в Непале не пустим корни, не обустроимся, нам лучше не забираться на такую высоту.


Поэтому на облезлом разболтанном автомобиле по колдобинам в клубах пыли нас повезли в отель «Центр мира». Кажется, мы там с Лёней были единственные постояльцы. Очень уж нам оказывались великие почести: распахивали перед носом парадную дверь туда и обратно, а во дворе швейцар с золотыми галунами — сколько раз пройдешь мимо него, столько раз вытягивался во фрунт и отдавал честь.


Наступила пора менять деньги. Лёни отдал в окошечко совсем новую пятидесятидолларовую бумажку, а ему аккуратно на ладони протянули ветхие непальские рупии с подозрительными картинками. Если б мы первый раз получили такие потрепанные жизнью банкноты, грозящие рассыпаться во прах при первом прикосновении, то пришли бы в неописуемый ужас, как два года назад в Индии, но мы-то опытные путешественники по Индостану.


На бумажке в пятьсот рупий были нарисованы тигры, сотенная — с носорогами, десять рупий — винторогий козел, знаменитый гималайский, пятьдесят рупий — другой козел, с мохнатой шеей, пятерочка — яки, рупия — скачущие газели, а на обратной стороне везде король.



Непальского короля в очках и в средневековом шлеме со страшенным пером на макушке, по-видимому, страусиным, звали Бирендра Бир Бикрам Шах Дев (он тут считался воплощением бога Вишну), а также Махараджа-Хираджа (Великий государь государей) или даже Шри-Пани-Махараджа-Хираджа (тот же титул, усиленный пятикратно).


Его Величество был десятым по счету королем династии Шахов, в конце восемнадцатого века объединивших Непал. Королеву звали Айшварья Раджья Лакшми Деви Шах. В центре столицы — дендропарк с их дворцом, названный Нарайанхити в честь очень древнего водного ключа, бьющего где-то в южном углу на дворцовой территории.


Вскоре до нас дошли слухи, что король имеет обыкновение, переодевшись простым крестьянином, обходить окрестные лавки — даже кошке не возбраняется на него посмотреть. И один раз в году ворота в королевский дворец Нарайанхити распахнуты любому, кто пожелает, чтобы монарх благословил его и поставил на лоб красные пятнышко — тилак.


Такой в Непале был сказочный восточный король. Хотя он когда-то учился в престижной английской школе в Итоне. А во время школьных каникул через высокие горные перевалы шерпы на спинах приносили будущего Махараджа-Хираджу домой.


Кстати, купленный им первый автомобиль точно так же пришлось транспортировать через перевалы, предварительно разобрав на части, и беззаботный, юный Бирендра катался на нем вокруг дворца.


Я Лёне предлагала пойти со мной поприветствовать королевскую семью, прогуляться у них в дендропарке, омыть лицо из древнего источника.


— Как ты себе это представляешь? — возмущенно говорил Лёня.


— Просто постучим в ворота! — я отвечала, уверенная, что постучать-то можно куда угодно: если двери суждено открыться — она откроется, а нет — и не надо.


Но Лёня артачился и говорил вот эту фразу, которую я очень не люблю:


— Чего я там забыл?


Как-то воспринял мое предложение «без огонька».


Он и в Киото на прием к японскому императору отказался со мной пойти, мотивируя свой отказ тем, что тот нас не приглашал.


Ну и что, что не приглашал! Он же не знает, что мы приехали!..


В Индии я со слезами просилась на маленьком самолетике слетать к Далай-ламе в Дхарамсалу. Посидеть с ним, поговорить, а то и просто помолчать. Он в определенные дни и часы официально принимает население.


И туда — тоже нет.


— Что Далай-ламе с тобой встречаться? — удивлялся Лёня. — Ты же не Гребенщиков и не Ричард Гир!..


А когда мы вернулись из Индии домой, то сделал вырезку из газеты — портрет малыша, такого серьезного, внимательного, и подпись.


«1939 год. Далай-ламе 4 года, мальчик еще не знает, что он — Гьялва Римпоче, драгоценное божество».


Плюс — уже взрослое, зрелое высказывание этого ребенка спустя сорок лет:


Будда учил, что для человека существуют три главные драгоценности и три главных яда.


Три драгоценности:


Не делать зла.


Творить добро.


Очищать разум.


Три яда:


Страстное желание.


Ненависть.


Невежество.


— Вот и все дела, — с легкостью вздохнул Лёня.


Так мы и не заглянули к королю Бирендре, хотя в Катманду, как всегда, царила благостная и вполне располагающая к задушевной встрече с королевской четой патриархальная атмосфера, столь свойственная великой и безмятежной истории Непала.


Эту благословенную страну не сотрясали войны и жестокие революции, варвары всех времен и народов обходили ее стороной. Видимо, сам тысячеглазый Индра не сводил с нее очарованного взора, веками проявляя религиозную и прочую терпимость. Поэтому тут сохранились в неприкосновенности древние буддийские и индуистские храмы, памятники богам всех видов и мастей, статуи святых и королей, святилища, буддийские ступы, мусульманские реликвии, средневековое искусство, и буквально в каждом дворе можно повстречать жемчужины архитектуры — сокровища, которые теперь считает своим долгом защищать Организация Объединенных Наций. Лишь землетрясения угрожали этой красоте, да и то не такие сокрушительные, как в Японии. Здесь вообще не чувствовалось опасности, в самом воздухе не было и тени вражды, а только одно сплошное дружелюбие.


Ей-богу, мы просто не поверили своим ушам, когда год спустя мир содрогнулся от ужасной вести: непальский крон-принц уничтожил всю свою королевскую семью.


Версия событий напоминает шекспировскую драму: кронпринц Дипендра, нежная душа, любитель поэзии и музыки, преданно шагал по стопам отца: учился в Итонском колледже, много путешествовал, по примеру старика Бирендры научился пилотировать вертолет, летал над Гималаями…


Потом пришла пора, и он влюбился. Его избранницей стала дочь бывшего министра правительства. Но королева-мать возникла на пути у высоких чувств: Ашварья Раджья Лакшми Дэви Шах сватала сыну девушку из семьи сестры короля Бирендры. (Кстати, ходят слухи, что королевские астрологи предрекали Бирендре смерть, если его сын женится до тридцати пяти лет. Кронпринцу исполнилось двадцать девять.)


Летним вечером в пятницу, когда королевская семья собралась в гостиной поужинать, принц объявил родителям о своем намерении жениться по любви. Те, наверное, строго ему ответили: «Нет, нет и нет!» И на протяжении всего ужина растолковывали Дипендре, что короли женятся не по любви, а по расчету.


Кронпринц вспылил, выскочил из-за стола, где-то мгновенно раздобыл две автоматические винтовки, вернулся в гостиную и открыл шквальный огонь.


Так погибли король Бирендра и королева Ашварья, их дети принц Нираджан и принцесса Шрути Рана, две сестры короля и еще несколько родственников.


А несчастный влюбленный, помутившись рассудком, пустил себе пулю в висок. Некоторое время он находился в коме. И следуя непальским законам, растерянный госсовет был вынужден провозгласить этого парня — королем.


Представляю, как лихорадило Непал с его конституционной монархией и дюжиной компартий — от умеренной Объединенной марксистско-ленинской до нелегальной троцкистско-маоистской, которая функционирует в джунглях; с его никакой экономикой; зажатого с двух сторон пристрастными Индией и Китаем…


Короче, регентом был назначен младший брат Бирендры — пятидесятичетырехлетний принц Гьянендра, на свое счастье отсутствовавший на том историческом ужине. Непальские журналисты охарактеризовали его как «жесткого управленца», «имеющего склонность к огромным тратам», что «крайне раздражало покойного монарха».


Сын Гьянендры тоже не произвел на перепутанный народ благоприятного впечатления: несмотря на свой юный возраст, он в мелких стычках уже успел застрелить нескольких человек.


…В общем, правильно мы сделали, что не пошли гулять в этот их дендропарк.


И точка.


4 глава


Урал — Старший брат Гималаев!



Нам стоило отдохнуть с дороги, немного успокоиться, прежде чем выйти в город из нашего «Центра Мира» и уже затеряться в толпе. За окном очень близко располагалось кирпичное строение, по форме напоминавшее фрегат в разрезе. Там была палуба, нос, корма, несколько кают, грузовой отсек, а вместо парусов надувались и трепетали на бельевой веревке воздушные сари. Причем по всей «палубе» были разложены самые невероятные, немыслимых фасонов и расцветок, безумные карнавальные шляпы, штук их лежало сто! Пес лаял, щебетали птицы, смех, пенье, разговоры, такая царила праздничная атмосфера! А уж из-за «фрегата» с улицы надвигалось неслыханное по глубине звучание — может быть, поющих раковин, может быть, гималайских горнов.


Мы выскочили из отеля и поспешили мощеной булыжником мостовой на этот звук. Я шла потрясенная, вытаращив глаза с разинутой варежкой, потому что Непал, о котором я только и грезила, обрушился на меня в своем великолепии.


Средневековый город гудел, как шмелиное гнездо. Толпы людей плыли по его узким улицам — поистине вавилонское столпотворение! Ибо тут были густо перемешаны народы всего мира. Во-первых, сами непальцы смело своими силами могут возродить Вавилонскую башню — тут и индуисты, буддисты, приверженцы ислама и стойкие последователи 5 серьезных и древних шаманских культов, непали, майтхили, бходжпури, таманги, тхару, невары, авадхи, гурунги, рай, манары…


Плюс — толпы приезжих с плывущим взором разгуливали туда-сюда!


Даже не верилось, что до середины прошедшего века взглянуть на Непал удалось всего-навсего пятидесяти иностранцам. И это за многотысячелетнюю историю страны! Еще каких-нибудь сорок лет назад Белые ворота Катманду были закрыты для чужеземцев.


А тут — пожалуйста, со всей душою, вдоль уходящих за горизонт рыночных рядов, магазинчиков, лавочек идет фантасмагорическая торговля древностями, бесценными кладами и сокровищами: на витринах и на прилавках лежат украшения гималайских племен и народов — киратов, бхотов, лимбу, лепча и кхампа. Ковры — невиданные! Вышивка по черному бархату золотыми нитями, кашмирскими жемчугами. Простые домотканые одежды с орнаментом из мифических животных, позолоченные райские птицы, бронзовые индуистские божества.


И Будды, Будды, Будды — всех видов и мастей, сидящие на лотосе «в лотосе», одной рукой касающиеся Неба, другой Земли, — бронзовые, серебряные, золотые, яшмовые, сандаловые, можжевеловые; причем каждый с той неповторимой, на всю вселенную прогремевшей блаженной улыбкой, которую мне — со своей — придурковатой, — боюсь, никогда не постичь, как я ни разгуливай по Непалу и как ни увлекайся буддийской и дзэн-буддийской литературой.


Тибетцы по-солидному торгуют оккультными вещами: резные печатные доски, монастырские свитки, молитвенные флажки, колокольчики, ритуальные ножи и раковины… Доспехи и холодное оружие бхотов, шерпские валенные сапоги, раздвижные трубы, гонги…


Прохаживаясь вдоль торговых рядов Катманду, можно пожать руку и перекинуться словцом чуть ли не со всеми гималайскими племенами и народами.


Бхоты крепкие, сильные, они здорово отличаются от непальцев или хрупкого с виду народа лепча — древнейшего из обитателей Гималаев (а то и вообще на Земле!). Даже существует предание, что бог-творец создал первых людей, предков лепча, из ледников Канченджанги. Сам себя этот добродушный народец раньше называл ронгпа — «жители долин», однако непальцы, не понимавшие языка ронгпа, окрестили их «лепча» — «говорящие чепуху».


Лепча — невысокие, как шестиклассники, улыбчивые. И обладают до того мягким нравом, что это отражается на их внешнем виде: редкий случай, когда у кого-то из мужчин-лепча растет борода.


Мне они очень понравились, я потом разузнала, что язык лепча, действительно, совершенно особенный, но все-таки многое почерпнувший у тибетцев. Лепча имеет собственную письменность, очень оригинальную, старинную! И, что интересно, они создали ее на основе тибетской скорописи. Тибетский язык и сам переполнен непроизносимыми префиксами, суффиксами, подписными и надписными буквами — правила произношения этого всего непостижимы!


Так лепчи еще добавили туда несколько букв для передачи каких-то особенных звуков, отсутствующих в тибетском, зато характерных для языка лепча.


— Лепча… лепча… что-то знакомое, — говорит Лёня. — А-а-а! Моя родная улица на Урале в Нижних Сергах называется улица Лепсе. Кто он был, откуда, не знаю, наверно, герой Гражданской войны. Эта улица под горой раньше называлась Нудовская, потому что по ней было нудно уголь возить на завод. Потом ее и дальше звали Нудовская, а «Лепсе» никто не хотел называть. Я там родился и прожил до третьего класса!..


— Улица Лепсе! — радовался Лёня. — В сущности, это тот же лепча! Ну-ка сфотографируй меня с ними, — он подошел к двум симпатичным лепчам и обнял их за плечи. Те моментально обняли его в ответ, засияли, разулыбались.


— Уральцы, — сказал им Лёня, показывая на себя, — каким-то образом связаны с лепчами! — он указал по очереди на одного лепчу, потом на другого.


Те закивали с готовностью, радостно, полные доверия к Лёниным научным изысканиям.


— У меня есть такая теория, — стал Лёня рассказывать этим замечательным ребятам на смеси английского, хинди и непали, — что Урал и Гималаи — это единый хребет. Понимаете, если протянуть линию вниз от Урала, то она как раз перейдет в Гималаи. Урал, конечно, постарше Гималаев, но линия общая. А судя по тому, что у нас улица под горой называлась «Лепсе», вы, лепчи, тоже имеете отношение к уральцам!.. Только вы монголоиды, — он им говорит, — а мы —…уралоиды.


Вокруг Лёни стала собираться толпа зевак, понаехавших сюда со всего мира, разные хиппи и растаманы. Я благоразумно отошла в сторонку, а он им давай растолковывать на пальцах:


— Уралоиды — промежуточное утерянное звено между монголоидами и европеоидами. Наука это оспаривает, а жизнь подтверждает! Рядом поставь их — ничего общего. Значит, должно существовать что-то среднее. Что? Уралоид. Художника Валеру Корчагина знаете из Нижнего Тагила? Он первый вывел уралоида в своей работе «Расы людей Земли». Сначала он выкрасил себя черной ваксой, сфотографировал и написал: «Негроид». Потом прищурился, сфотографировал и написал: «Монголоид». «Европеоид» — он просто себя сфотографировал. А потом высветлил на фотографии свои глаза до такой степени, что они стали прозрачно-небесные, — и написал: «Уралоид».


— В общем, мы, уралоиды, — такие же лепчи среди русских, как вы — среди тибетцев! — подвел итог Лёня.


За всей этой сценой с большим интересом стоял-наблюдал классический, в нашем понимании, тибетец. А я — со стороны — наблюдала за тибетцем. На нем был бордовый шерстяной халат с длинными рукавами, такая же свободная рубашка, штаны и мягкие тибетские сапоги без каблуков. Карманы в этом костюме заменяла вместительная пазуха, где у него хранилось вот какое добро: деревянная чашка для чая, трубка, табак, спички, ножичек, кошелек, четки, молитвенное колесо, иголки, нитки и большой кусок сыра.


Время от времени он выуживал то одно, то другое из-за пазухи — чай пил, курил, перебирал четки. На глаза у него была нахлобучена шляпа, а к поясу прикреплен кинжал. Он как раз торговал кинжалами и мечами. Правда, нам потом объяснили, что именно эти мечи и кинжалы служат исключительно орудием труда.


Мы часто думаем о Тибете как о более примитивном и безграмотном — с его кочевниками, полуразрушенными башнями монастырей и яками. Да, яки — особая песня Тибета. Когда нынешний Далай-лама — Гьялва Ринпоче — впервые приехал в Нью-Йорк, один репортер спросил его:


— О чем, удалившись в изгнание, вы больше всего скучаете из своей тибетской жизни?


Его Святейшество ответил, ни секунды не раздумывая:


— О яке.


Рерих пишет, к этому мохнатому теплому зверю в Гималаях настолько трепетное отношение, что «с песней входят к дикому яку, чтобы он, оставив свирепость, поделился молоком своим».


А между тем, каждая тибетская семья мечтала иметь среди близких родственников хотя бы одного ученого или йога. Причем все понимали, что «и на вора надо десять лет учиться», как гласит непальская пословица, а уж мало-мальское обучение по такой специальности потребует лет двадцать-тридцать света божьего не видать — это для начала!..



Там было повальным национальным увлечением сочинительство. Я даже не знаю, кто смог бы соперничать по плодовитости с тибетским писателем. Для Тибета привычен писатель, перу которого принадлежат тысячи сочинений различной величины. Причиной тому, возможно, долгая, суровая гималайская зима или кристальная чистота атмосферы на Крыше Мира.


Пристрастившись к высокогорному гималайскому чаю и ячьему сыру, на собственном опыте обнаружила я, что огромное количество тибетского чая, которое приходится на душу населения страны, очень стимулирует литературное творчество!


Факт остается фактом: тибетский народ — самый пишущий народ, известный на этой планете.


Вторгшись в Тибет, китайцы уничтожили уйму монастырских библиотек, но они физически не смогли стереть с лица Земли миллионы литературных трудов тибетцев — практически полностью духовного содержания! Это удивительные жизнеописания просветленных мастеров, руководства по медитации, магии, алхимии, целительству, толкования духовных практик, книги по философии, искусству, медицине, религии, истории, множество оккультных материалов, прозрения, размышления о смерти и непостоянстве, поэмы, молитвы, песни о просветлении и целое море ритуальных наставлений, связанных с жизнью после смерти.


В одной из торговых лавочек в Катманду я присмотрела тибетскую книгу, судя по рисункам, магического содержания. Тибетские книги не переплетаются: страницы складывают в стопку, а обложкой служат две деревянные доски. Потом все это заворачивают в кусок шелковой ткани, к ней прикрепляется этикетка с названием произведения, и книга ставится на полку.


Мне показалась книжка по-настоящему древней, написанной на том старотибетском языке, который служил языком духовности и учености во многих районах севера Индии, включая Ладакх, Северный Непал, Сикким, Бутан и Ассам…


Но художник Олег Лысцов, добравшийся с уральцами до Лхасы в своих путевых записках отмечает, что в самом Тибете на базаре Бхакор все тибетские товары куда более древние и настоящие, чем антиквариат на прилавках в Катманду.


Нок тому же в Тибете можно потрогать старинные расписные шаманские чаши из человеческих черепов. Подудеть в канлин — специальную трубу из человеческой бедренной кости, стукнуть в кожаный барабан из ячьего черепа.


Зато первоначальные цены и в Лхасе, и в Катманду все объявляют одинаково астрономические, заранее имея в виду, что покупатель начнет торговаться, а потом сойдутся на половине — к обоюдной радости. Зачем упускать отличную возможность пообщаться? Если ты сразу выхватываешь кошелек и платишь столько, сколько заломил продавец — в надежде поболтать с тобой о том о сем, — местное население может воспринять это как обиду. Ясно, что ты бестрепетный, нерадивый, равнодушный, полностью не заинтересованный ни в чем человек.


А если ведешь торг искусно и артистично, как капитан подлодки Саша Пономарев на базаре Бхакор, пересыпая свою непонятную речь китайскими да тибетскими словечками, балагуришь, улыбаешься, похлопываешь собеседника по плечу, ты будешь в центре всеобщего внимания и обожания.


Правда, не ясно, чем это могло закончиться для Пономарева, когда толпа возбужденных его красотой и манерами тибетских женщин взяла его в трепетное кольцо, признаваясь во внезапно вспыхнувшем чувстве. В тот день Лысцов записал в своем дневнике:


«Только длинная складная труба рагдонг, купленная в соседней лавке, помогла Саше выбраться из окружения».


А Пономарев Саша, вдохновленный этим происшествием, сочинил еще одно тибетское стихотворение:


Я из Лхасы в Катманду — потащу свою дуду…


Что ж касается Тишкова Лёни, он в тот день не купил ничего, кроме нескольких палочек благовоний с незамысловатым запахом костра.


— Наша экспедиция только начинается, — сказал Лёня. — Чем она обернется — неизвестно. Лучше нам оставаться легкими, как дым.


5 глава


Шестирукое время



Мы настолько ошалели от всего, что забрели в харчевню, где нам дали сильно перченых пельменей с пивом чанг.


Непальские пельмени «момо» наполняются самыми разными начинками: единственное, чего в них не может оказаться, — это говядины, потому что корову нельзя употреблять в пищу ни буддистам, ни индуистам. Все остальное — пожалуйста: с курятиной, козлятиной, ячьим мясом…


Мы попросили момо с овощами, поскольку считаем себя с Лёней спонтанными вегетарианцами — то есть по возможности стараемся увильнуть от съедения кого бы-то ни было, но не афишируем это, не ставим себе в заслугу, а если уже ничего нельзя поделать, то тихо сидим в уголке и едим что дают. Лёня только спрашивает в таких случаях:


— …Это не мясо дикого вепря?


Как правило, ему отвечают:


— Нет.


— A-а, ну тогда можно, — говорит он, давая понять, что у него существуют свои незыблемые религиозные запреты.


Когда-то мы с ним и Серёней даже сочинили по этому поводу песню и весело распевали ее. Правда, Серёня был с ней не согласен. Первые строчки такие:


Баранью ногу запечем

И поперхнемся ею!..



Недавно к нам в гости заглянула моя подруга Роза Султанова — красавица, ученый-музыковед, с некоторых пор она с семьей живет в Лондоне. В наши зрелые годы она вдруг освоила старинный восточный инструмент дутар, разучила фольклорные песни, танцы и бытовые сценки, пошила себе узбекский национальный костюм и… блистательно выступила перед английскими лордами в Вестминстерском Дворце. Потом проехала с гастролями по Франции, ей рукоплескали Америка, Япония и Китай.


Короче, из родного Ташкента в Лондон Роза на этот раз для своей семьи везла конскую колбасу. И ей, конечно, хотелось, чтобы мы ее отведали.


— Чем я вас сейчас угощу! — радостно воскликнула она за ужином.


Тут вся наша троица погрузилась в сумрачную меланхолию.


А Серёня сказал с печальным вздохом:


— Коней мы едим только в тяжелую годину…


Мы и нашего английского сеттера Лакки почти восемнадцать лет приучали прохладно относиться к мясной пище. На его шестнадцатом году нам вдруг позвонили из элитного клуба «Цезарь» и сказали, что для Лакки бесплатно будет доставлен домой новогодний подарок в виде изысканных фирменных консервов. Какие он больше любит? Из козленочка или из теленочка? Или из ягненочка с поросеночком?


Хорошо Лакки не слышал, что предлагают на том конце провода, а то бы он выхватил у меня телефонную трубку и честно признался: тащите, мол, и то, и другое, и третье, и четвертое. Только поскорее!!!


Но я строго ответила:


— Куриные с кашей и овощами!


В праздничной упаковке вместе с замечательными консервами, которыми никто бы не погнушался из моей семьи, нам передали визитную карточку. По высеченному на позолоте номеру телефона мы с легкостью могли отныне получать консультации о мероприятиях в элитном клубе «Цезарь»: всяких собачьих вечеринках, фуршетах, театральных представлениях с клоунами, дансингах и других веселых развлечениях, а также прилагался пропуск в клубный ресторан, куда можно — со скидкой — сходить пообедать всей семьей, включая и людей!


Мы:


— Лакки! — закричали. — Что ж ты нас не пригласил в ресторан праздновать свое шестнадцатилетие, когда у тебя такие возможности?!.


Нет, я, конечно, понимаю: вегетарианство не слишком убедительно свидетельствует о праведности и благочестии. Жители Тибета, например, — мясоеды. До того там суровые условия, что без мяса никак нельзя. Но сама потихоньку стараюсь отойти от этой тибетской традиции.


Хотя Серёня все же сомневается в моей искренности. Как-то раз обиделся, что я съела его пельмени с лососем. Надулся и говорит:


— Я теперь буду только с мясом пельмени покупать! Да и то — со слоновым или с кенгуру. А и тут я подозреваю, — указал он на меня пальцем, — что ты съешь все и скажешь: «Надо же! Эти кенгуру не только симпатичные, но и вкусные!»


Я же отвечала ему:


— Сынок! Знаешь ли ты, что сказано об оскверняющем в «Корзине речей» несравненного Будды? «Разрушение жизни живых существ — вот что оскверняет человека, а не скоромная пища. Грубость и жестокость, оставление других без помощи, предательство и надменность — вот что оскверняет человека, а не скоромная пища. Ненависть и печаль, жадность и самолюбие, тревога и сомнения — оскверняют нас. Все исчезает здесь, как угасают, мерцая, лесные огни, — так говорил Учитель Великого Понимания. — Кто разгадал этот путь погибели и восстановления, чьи поступки никому не приносят страдания ни вверху, ни внизу, ни вдали, ни в середине, кто, охраняя жизнь всех существ: и тех, которые робки, и тех, которые смелы и сильны, видит в них себя, не убивает и не поощряет убийства, — того назову я истинно сострадательным. Озаренного мудростью, свободного от обладания, не опьяненного страстью, — назову я очищенным и неоскверненным…»


А Серёня:


— Есть такие люди, которые думают, что все — братья. Как правило, это люди, у которых нет ни машины, ни мобильного телефона — ничего.


Вот такие «братья» — то ли голландцы, то ли бельгийцы, в разношенных кроссовках на босу ногу, ели за соседним столиком «момо» с овощами. Решив, что мы тоже по этому делу в Катманду, — они заманили нас с Лёней в курильню опиума, где нам приветливо предложили на выбор марихуану, настой мухоморов и ЛСД. Но мы как-то не решились.


— И так ты, Марин, — Лёня говорит, — всегда и везде себя чувствуешь «под мухомором». А у меня жизненное кредо на сегодня на шесть часов вечера по непальскому времени таково: «Ничто не пьянит так, как трезвость!»


Кстати, о непальском времени: в центре города посреди площади на базальтовой глыбе высечен рельеф ужасающего шестирукого божества, увенчанного короной и перевязью из черепов. Так вот, потрясая мечом и трезубцем, он пляшет на слоноголовом существе, да еще прихлебывает из черепа дымящуюся кровь.


В связи с кровавым пиршеством губы его с подбородком разукрашены кармином, сам он иссиня-черный, белки глаз сияют фосфорическим блеском, белый цветок лотоса он держит в одной из шести рук, а над ним два огненных солнца пламенеют в звездном небе! Ну, это такая, скажу я вам, жизнерадостная картина — с космическим размахом! Хотя там явно происходило что-то кошмарное.


Уральский путешественник Шабуров в своих путевых заметках сообщает, что этот монумент уже четыреста лет стоит напротив главного полицейского участка и считается, поместным поверьям, старейшим детектором лжи. Теперь к услугам его прибегают редко, а раньше перед статуей обвиняемый либо падал замертво, либо сознавался в содеянном зле.


В общем, я решила с ним сфотографироваться. Только я к нему приблизилась, у меня тут же остановились часы. Сначала я не придала этому особого значения, подумала — села батарейка. А потом выясняется, что этот громадный вселенский плясун — одно из воплощений бога Шивы. Индуисты называют его Кала Бхайрава, что означает Ужасное Всепожирающее Время.


Более мягкие и нежные, чем индуисты, буддисты зовут его Махакала — Божество Великого Времени. Но и те, и другие отлично знают, что время в Непале, охраняемое Махакалой, течет не так разрушительно, как везде, — пока ОН пляшет, время замедляет свой бег…


А в самом центре Катманду на Дарбар-Сквер время и вовсе замерло. То, что нас там окружило, можно лишь увидеть во сне или в каком-нибудь фильме про древние восточные дела: средневековые дворцы и храмы, воздушные многоярусные пагоды, каменные божества, выраставшие прямо из земли… Фонтаны, бьющие из золотых кранов. Большой колокол, Большой барабан и, наконец, огромное позолоченное лицо Света Бхайравы, в обычные дни его заслоняет решетчатый деревянный экран. Открывается золотой лик только во время праздника Индра-Джатра — Бога дождя Индры.


И тут же за десять рупий нам с Лёней предложили посмотреть живую богиню. Лёня на всякий случай сразу отказался. А я поинтересовалась — чье-де это воплощение и из какого пантеона?


Оказывается, живой богиней может стать любая трехлетняя девочка из касты ювелиров по золоту, прошедшая довольно суровый конкурс. Прежде всего, у нее должны быть тридцать две божественных особенности — какой-то определенный цвет глаз, тембр голоса и так далее, о чем судить лишь астрологам и священнослужителям.


Сначала выбирают самых прекрасных, самых женственных: живая богиня Кумари — это человеческое воплощение многоликой, но очень юной женской энергии, царящей в мироздании.


Дальше начинаются разные ужасы: истинная богиня должна пройти через испытание, которое не всякий взрослый выдержит, а ребенок — вообще один из тысячи. Девчонок оставляют одних на ночь в комнате, уставленной изваяниями чудовищ. И вот мифические звери начинают «оживать», освещенные пламенем свечей. В этот миг с истошными воплями в комнату врываются люди в масках. Ну, тут тебе и шествие скелетов, прекрасно организованное, и расчленение трупов… Полный набор, чтобы нормальному человеку завопить во все горло и броситься бежать.


Так, собственно, все и делают — кроме одной-единственной девочки. Причем всякий раз одной, вот в чем загадка! Девчонка спокойно смотрит на этот тарарам, пока всем становится ясно, что это не обычное человеческое существо.


Потом она безошибочно узнает свои вещи и предметы, принадлежавшие ей в прошлой жизни. (Новое воплощение Далай-ламы тоже так ищут — это надежный, проверенный способ!)


Тогда ее ведут к королевскому брахману, тот благословляет ее и до двенадцати лет объявляет богиней Кумари — покровительницей Непала.


Кумари все любят и уважают, именно к ней отправляется на ежегодное поклонение король, чтобы спросить разрешения, можно ли ему дальше править страной.


Живет она отшельницей, окруженная жрецами. Лишь один раз в году, как у Лакшми, Сарасвати — более зрелых богинь, у крошки Кумари тоже есть свой праздник. Ее вывезут на шумные, бушующие улицы, где будут плясать огромные маски. Три дня и три ночи танцует весь Непал, пока богиня Кумари объезжает с дозором опекаемый ею город. Сам король выйдет на площадь, чтоб на глазах у своего народа склониться перед ее таинственной властью. А возле храма Нараяна, расположенного как раз напротив ее жилища, пронесутся образы Бога Времени Махакалы и его жены Махалакшми.


Целый год вспоминает Кумари о сладостных минутах своего торжества, сидя в заточении как раз на центральной площади Дарбар, где мы волею случая оказались. Вход в ее дом охраняют огромные каменные львы. Но если ты немного заплатишь, то входи во дворик, богиня выглянет в окошко, и ты увидишь ее бесстрастное лицо с подведенными черной тушью глазами и разверстым «божественным оком», нарисованным у нее на лбу.


— Я не пойду смотреть, — ворчливо сказал Лёня. — Я буду все время думать, как она станет жить, когда все кончится. Как вернется домой, чем займется? Удастся ли, я не знаю, вот этой девушке найти себе дело по душе?


Я говорю:


— Тебе это трудно понять, поскольку ты, Лёня, придерживаешься иных космогонических концепций.


— Я вот каких придерживаюсь концепций: детям нашей планеты — счастливое детство, — сказал Лёня и до того строго взглянул на двух типчиков, которые за небольшую сумму хотели явить нам живую богиню, что те стушевались и растворились в закатных сумерках.


6 глава


Очи Будды



— Наверное, в этом Непале большое количество прохиндеев, — гуляя, доброжелательно говорил Лёня, придерживая на животе кошелек.


Он шел и налево-направо категорически отказывался от всевозможных непальских услуг — например, сфотографироваться с факиром, который собирался повесить ему на шею кобру.


Потом он отверг призывы уличного брадобрея. Тот мимикой и жестом дал нам понять, что негоже такому парню, как Леня Тишков, расхаживать по Непалу с клокастой рыжей бородой.


О том, чтобы кто-нибудь из желающих предсказал нам судьбу, как всегда, не было и речи, хотя предлагали различные способы: тибетские ламы — по трещинам на бараньей лопатке, какие-то совсем уж черные колдуны — по птичьим перьям, шкуре леопарда, помету буйвола, белым бобам и огню.


Зато непальские народные целители заманивали Лёню, учуяв в нем врача нашей с ним экспедиции, оставшейся вообще без всяких лекарств, на серьезные медицинские препараты, вроде скелетов лягушек и летучих мышей, баночек с тигровым жиром, мускусом и желчью медведя, черных магических камней, толченого жемчуга…


Ох, маме бы они моей понравились, Люсе, противнице традиционной медицины. Она как-то простудилась, пошла в поликлинику и четыре с половиной часа просидела в очереди к районному терапевту.


Мы — ей:


— Как? Люся??? Ты — ветеран Отечественной войны, тебе — девятый десяток! Почему ты не рванула без очереди?


Она отвечает:


— Ну, там такие женщины сидели больные, хмурые, они были бы недовольны, что я — самая веселая и хорошенькая из них — прошла вперед!


Доктор ее прослушал, обнаружил у нее воспаление легких и выписал антибиотики. Но Люся отказалась их принимать — из-за возможности побочных явлений: в аннотации было написано, что ей будут сниться кошмары.


— А если ты не будешь лечиться, — воскликнула я в отчаянии, — они будут сниться мне!


Каждый день я, Лёня, Серега звонили ей и умоляли:


— Люся! Пей, пей лекарства, на кого ж ты нас хочешь покинуть?


На что она отвечала с досадой:


— О, боже, какой ужас, я даже не могу сказать, что я одинокая, никому не нужная старушка!!!


Лёня Тишков — тот, наоборот, неистовый аллопат, пропащий человек для народных целителей, особенно непальских.


Ну, а на чем знахари Катманду окончательно потеряли его как покупателя, еще не обретя, так это на оздоровительных бумажных полосках с молитвами, обращенными к таинственной богине Гухешвари.


Какой-то кругляшок печеный женщина ему совала в рот — Лёня стиснул зубы и не взял из гигиенических соображений. Мне не дал выпить сока, тут же выжатого из сахарного тростника — собственноручно — стариком в пестрой феске с кисточкой.


— Они вообще моют руки под проточною водою? — спрашивал себя Лёня и не находил ответа.


Это был день, когда мы собрались взойти на Обезьянью гору. Там, на горе, за рекой Вишнумати две тысячи лет высится над городом древняя буддийская ступа Своямбхунатх, что означает самовозникшая. История связывает ее с бурной деятельностью индийского императора Ашоки, правившего на полуострове за пару веков до нашей эры.


С этим царем Ашокой приключилось то же, что с героем притчи, когда правитель сказал отшельнику:


— Ты мой слуга. Почему ты не оказываешь мне почтение?


Мудрец ответил:


— Нет, это ты — слуга моих слуг. Я одержал верх над мирскими страстями и стал их повелителем, а тебя они победили и властвуют над тобой.


Так и Ашока был необузданный в своих желаниях, свирепый, алчный эгоцентрист, который только и делал, что затевал кровопролитные войны, все разрушал и уничтожал на своем пути —…пока не встретился с учением Будды.


И стал другим человеком.


Вернее, просто стал человеком.


А в его царстве наступили золотые времена.


Перво-наперво он провозгласил буддизм в Индостане государственной религией. Исполняя завет Благословенного, Царь велел посадить вдоль дорог тенистые фиговые и манговые деревья и повсеместно раскинуть нечто вроде шатров для отдыха — «на пользу людям и животным», а поблизости устроить колодцы с прохладною водой.


Великий Рулевой мира настолько повлиял на царя Ашоку в положительную сторону, что тот на глазах у своего изумленного народа превратился в такого же ярого созидателя, каким прежде слыл разрушителем.


О торжестве буддизма Ашока возвестил грандиозными монументами в честь Совершенного Озаренного. Чуть не на каждом шагу были возведены высокие колонны из красного песчаника с четырехугольною плитой наверху, на ней сидел лев — символ Будды (…голос Его был подобен голосу льва в лесу), а стержень колонны сплошь покрывали изречения Обладателя Безграничного знания. Подобные колонны Ашока величал «столбами добродетели» — или «львиными столбами», а то и «столбами закона»: некоторые из колонн служили для обнародования царских повелений.


Благоговение царя Ашоки к Узревшему Истину вылилось в обоготворение Будды, а Его образ был воспроизведен и воспет в живописных картинах и статуях, порою необозримых размеров.


Но еще больше, чем изображение Совершенного, чествовались его останки. Из-за святых мощей Будды разгорелся такой непримиримый спор, что они были разделены на восемь частей и каждая погребена в особой каменной гробнице — ступе.


Так вот, по велению Ашоки, семь из этих гробниц были открыты, останки извлечены и раздроблены на восемьдесят четыре тысячи частиц, и каждая заключена в коробочку из золота, хрусталя, серебра и лазурита. (Когда-то Будда насчитал восемьдесят четыре тысячи причин, по которым нарушается душевное спокойствие человека. И в своем учении — Дхарме — предложил восемьдесят четыре тысячи способов спасения от них.)



Ашока с гонцами разослал бесценные реликвии во все города, на все острова Индостана, и всюду над ними возводили храмы-ступы — разной вышины, а по форме как две капли воды похожие одна на другую. Основание — мандала («круг» на санскрите) — символ пробужденного сознания и Чистой Земли. Над ней полусфера, подобная водяному пузырю. «Что такое этот мир? — говорил Он. — Капля росы на заре, пузырек на воде…» Купол венчает куб — огонь. А на кубе конус из колец — это ступени восхождения к свободе и покою, Нирване, Царствию Небесному.


Причем все буддийские ступы нашей планеты глядят на тебя живым и странным взглядом огромных, необычных по очертанию глаз. Их называют «глаза лотоса», «очи Будды».


Офтальмологи, летевшие с нами в Непал, рассказали, что им удалось по глазам «всевидящей» ступы восстановить лицо этого существа. Есть такое предположение, что на храмовых башнях Непала, Тибета и Бутана изображены глаза человека из другой, очень древней и загадочной земной цивилизации. По форме глаз, они заявили, можно угадать целый облик их обладателя. И показали рисунок: прекрасное существо могучего телосложения, огромного роста (буддисты тоже верят, что Его славное тело достигало шестиметровой высоты!) А посередине лба у него находился «третий глаз», который отчетливо изображен над «очами Будды». «Глаз» мог творить чудеса: передавать мысли на расстоянии, воздействовать на гравитацию, с легкостью передвигая неподъемные тяжести, лечить и воскрешать…


И вот мы с Лёней, загипнотизированные этим взглядом, восходим к нему, позабыв обо всем на свете; тут перед нами, как чертик из табакерки, возникает сухопарый непалец и предлагает купить за большие деньги специальную иглу, которую он самолично изобрел и сконструировал из каких то проволочек, для вышивания гладью. Причем настойчиво пытается всучить свое изобретение века Лёне, поскольку в Непале рукоделием издревле занимается мужчина: у женщины, так там считают, нету полета фантазии.


Он очень терпеливо показывал, как надо пользоваться иглой, два раза демонстрировал виртуозное высасывание нитки из тонкой металлической трубочки, требовал, чтобы Лёня тоже высосал нитку из этой трубочки…


Мы еле вырвались от него и убежали!


7 глава


Крути барабаны, живи веселей!



…И долго-долго поднимались к ступе по нескончаемой лестнице в окружении пары лохматых собак и тройки меланхоличных обезьян, чтобы крутануть молитвенные барабаны, наделенные священной силой.


Там, наверху, ступу окружают десятки молитвенных барабанов на вертикальной оси. Такое колесо называют Алмазным или Жемчужным, в общем, Драгоценным, на санскрите — колесо Мани. В каждом из них заключены молитвы, написанные на полосах ткани, пергамента или бумаги, свернутые в цилиндр.


Стоит легонько повернуть барабан, как мантры и дхарани — молитвы, притаившиеся внутри, оживают и начинают действовать.


В священных буддийских сутрах так сказано о пользе вращения колеса:


«Вы одолеваете инфекционные и обычные болезни, уничтожаете силы тьмы, осквернения, нечистоту и раздоры, сметаете войска демонов. Четыре Махараджи и десять Хранителей сторон защищают вас от всех препятствий.


Вращением колеса очищаются пять беспросветных грехов, десять неблагих деяний и карма, приводящая в плохие формы жизни. Вращая колесо Мани, вы обретаете чудесное рождение в сердцевине лотоса на львином троне в Чистой Земле Радости».


Бывают молитвы, смысл которых хоть как-то можно понять. А бывают совсем непереводимые, рассчитанные на воздействие некоей мелодии на твое сознание.


Например: «Ом! Гате, гате, парагате, парасамгате, бодхи. Сваха!» — «Иди, иди за пределы, совсем за пределы, проснись, радуйся!» Слово «сваха» с ударением на втором слоге не имеет точного перевода, оно выражает ликование в чистом виде — аллилуйя!


Бесконечное могущество звука проистекает из «ОМ», творческого гула Космического Мотора. Слог «ОМ», или «АУМ», тысячелетия три не берется никто переводить — он обладал священной непереводимостью задолго до возникновения буддизма. Знающие люди говорят, что это единственная причинная и действующая сила, которая поддерживает все творения своими вибрациями.


Ведическое «АУМ» стало священным словом хум тибетцев, амин мусульман, аминь египтян, греков, римлян, иудеев, христиан.


И восклицания «ах», «хри», «свабхава», «бхрум», «А», «э-ма-хо»… остаются без определенного перевода. Малейшая попытка отыскать ясный эквивалент, синоним, объяснить, что, собственно, имеется в виду, — и волшебство разрушится, исчезнет сила звука и ритма. Да тут и нет конкретного смысла, верней, его такая пропасть — словами не передать. Мантра — это песня, энергетический камертон, с ее помощью ты настраиваешься на глубинное звучание космоса. Не зря индийские мистики утверждают, что Вселенная возникла из пятидесяти таких мантр и представляет собой одну большую развернутую мантру.


Подобную природу имеют древнейшие Веды — единственный текст, который не приписывается хотя бы какому-нибудь, пусть даже мифическому автору. Все знают, что гимны Вед — это Слово Святого Духа. Звуки небесных откровений были услышаны праведниками в незапамятные времена, после чего сто тысяч стихов устно передавались из поколения в поколения, причем не декламацией, а пением. Веды — это сплошное пение. Но не произвольное, а строго темперированное.


Соблюдая особый порядок слов, правильно сочетая звуки и буквы, даже применяя математические доказательства, что сохранившийся в памяти текст неизменен и точен, брахманы тысячелетиями умудряются хранить чистоту Вед. Поэтому и поныне каждый слог любого слова в Ведах обладает бездонным смыслом и воздействием на мир.


Ученые монахи знают тысячи гимнов и молитв, но простым людям, как мы с Лёней, достаточно произнести мантру великого сострадательного Авалокитешвары «Ом мани падмехум!» — и ты исцелен, и очищен, и просвещен, и помилован, и прощен.


«Ом мани падмехум» обладает чудодейственной силой. В вольном переводе с санскрита молитва звучит так: «Эй, Держащий драгоценность и лотос, даруй благословения Тела, Речи и Сознания Будды».


А если покороче: «Ом! Драгоценно-лотосовый! Хум!»


Самое очевидное, что происходит с теми, кто повторяет ЭТУ магическую формулу, — улучшается зрение. А сколько еще всего — не перечесть!..



Чем ты чаще вспоминаешь «Ом мани падмехум!» — тем лучше, поэтому буддисты повсюду рисуют божественный знак «ОМ». На скалах, на знаменах, на молитвенных флажках, которыми щедро увешена ступа Своямбхунатх.


Ты просто встал и стоишь беззаботно под развевающимися на ветру разноцветными флажками, а твоя молитва сама собой полетела по назначению.


И все-таки самое сильное действие имеет Драгоценное колесо Мани. Особенно обход по часовой стрелке буддийской ступы и вращение молитвенных барабанов. Проходя первый раз, ты молишься за людей, второй — за животных, третий — за себя.


Вот так я шла среди монахов в багровых рясах и крутила, крутила барабаны, вознося молитвы за всех людей на Земле, знакомых и незнакомых, далеких и близких, за тех, кто еще пока не родился, и за тех, кто здесь был и покинул этот мир, за тех, кого я никогда не увижу и не узнаю, и, конечно, за тех, без кого я вообще не мыслю моей жизни. О, какая огромная ступа Своямбхунатх, самая гигантская в мире. Пока ее обойдешь, всех-всех вспомнишь, всех-всех-всех! Причем с такой благодарностью, мать честная!..


Потом я молилась за животных, лесных, степных, высокогорных, за обитателей снегов и песчаных пустынь, за теплокровных и холоднокровных, за диких и прирученных — домашних, молилась за бродячих и бездомных, за всех обиженных и обездоленных на этой планете. Всю нашу Землю окинула мысленным взором и возблагодарила ее. А также воду, воздух, огонь и зеленые насаждения.


Когда я дошла до третьего крута, то есть до самой себя, то растерялась — о чем попросить? Послать мне хоть чуточку понимания, что ж такое жизнь? Кто я? Откуда? И куда?.. Среди громыхающих молитвенных колес мои вопросы казались мелкими и суетными. Тогда я полностью доверилась звуку «Ом», вместившему и эти три круга, и множество иных кругов, о которых мы не имеем понятия.


Вся в слезах, с поехавшей крышей, целый час я вертела колеса Мани, а Лёня шел за мной с диктофоном и записывал их божественный грохот.


О, сколько я накрутила молитв! Но все это оказалась ерунда по сравнению с гениальным молитвенным колесом на речке, где его крутит течение воды без усилий со стороны человека.


Расчет очень прост: каждый оборот колеса равен прочтению всех заложенных в нем формул. Учитывая, что в барабане средних размеров может содержаться двенадцать листов формата 25x60 сантиметров, на каждом из которых начертано две тысячи четыреста шестьдесят молитв, один оборот колеса равен произнесению молитвы двадцать девять тысяч пятьсот двадцать раз.


При ста двадцати оборотах в минуту магическая формула «произносится» более пяти миллиардов раз в сутки! Естественно, человек, установивший молитвенное колесо на реке, имеет реальную возможность достичь нирваны по крайней мере в следующем рождении.


…Последнее, от чего отказался Лёня в этот день, — от услуг чистильщика ботинок под огромной смоковницей на улице Нью-Роуд. Поскольку Леня был не в ботинках, а в сандалиях. Он эти сандалии свои благоразумно берег и не соглашался заходить в храмы — там обувь надо оставлять на улице.


Но Лёня был бы не Лёней, если бы не нашел тому возвышенной причины.


— Нельзя «неверным» в храм входить, — сказал он.


Я говорю:


— А тут нету «неверных»! Буддизм — самая терпимая религия в мире.


Тогда он мне честно признался, что не хочет в первый же вечер лишиться дорогих немецких сандалий… а приобрести непальские вьетнамки.


— Из-за того, что ты боишься, что обувь у тебя украдут, — я говорю, — мы даже не можем никому поклониться из местных богов.


— Каждый должен быть сам светом для себя, — сказал Лёня.


Это были последние слова Будды.


Стемнело. По стертым огромным ступеням мы поднялись под самую крышу трехъярусной пагоды, сели там наверху и стали смотреть на город. Дул ветер, позванивали колокольчики, над нами горели какие-то незнакомые созвездия, только нашу Большую Медведицу я узнала, но ковш был абсолютно перевернутым. Под нами в неярких огнях шевелился ночной Катманду — снизу слышался разноязыкий говор, тарахтение драндулетов, звонки велосипедов, «уйди-уйди» велорикш и хриплые крики каких-то крупных белых птиц, похожих на журавлей или бакланов. Целое дерево — было в этих птицах. А под прямым углом от нас на другой стенке пагоды сидели и целовались влюбленные.


Мне тоже хотелось, чтоб Лёня меня поцеловал. Но он был весь в работе — вытащил диктофон, включил микрофон и стал записывать многоголосие ночи в долине Катманду.


8 глава


«На Аннапурну!!!»



Не от всего отказывался Леонид. На холме Своямбхунатх около ступы с «очами Будды» мы с ним купили вообще удивительную вещь — поющую буддийскую чашу. Там было много чаш — от крошечных до огромных, и прилагалась деревянная палочка. Берешь эту палочку, начинаешь медленно водить вокруг, легонько касаясь внешней стороны чаши.


А она:


— О-оммм, — гудит, — о-о-о-оммммм!.. — И это гудение пронизывает всего тебя и уносит в какие-то иные времена и выси.


Мы два часа выбирали, советовались с буддийскими монахами, я там подружилась с монахом — горбуном, все чаши с ним переслушали, пока не поставили на Лёнину ладонь одну — тяжелую, неровную, не какую-нибудь штампованную, но выкованную вручную — из сплава тринадцати металлов! — цвета сусального золота с зеленоватым налетом древности. Как она загудела у него на ладони, как запела, так Лёня сразу стал спрашивать, сколько она стоит и нельзя ли подешевле?


Теперь она так приятно погромыхивает в рюкзаке, когда наш автобус подпрыгивает на буераках. Мы долго решали — брать чашу с собой или лучше оставить в надежном месте в Катманду? Это был серьезный вопрос, поскольку мы с Лёней решили направиться прямо в Высокие Гималаи на гору Аннапурну — а это, вроде бы, третий или четвертый по вышине восьмитысячник после Эвереста. В таком беспримерном походе ноша должна быть не слишком тяжела, и мы тщательно отбирали вещи, которые нам пригодятся.


Я говорила:


— Возьмем ее! Будем сидеть на голой скале, под нами орлы, над нами ледяные вершины, а мы крутим палочкой, и чаша: о-оммм!..


Лёня — строго:


— Только если в ней суп варить. Или заваривать чай!


Кроме поющей чаши в дорогу был куплен йод, обеззараживающий питьевую воду; шляпа с полями от палящего солнца — из конопли, светозащитные очки, плащи от тропических ливней, свитер грубой непальской вязки из шерсти яка приобрели у хорошего человека, заслуживающего доверия; и мною собственноручно был сшит мешочек с солью на случай нападения пиявок.


Маршрут предстоял такой: сначала нам на автобусе целый день добираться до города Покхары. Потом на попутке — До некоего местечка Феди. А дальше своими ногами шагать по каменной тропе в Большие Гималаи — неделю восходить на базовый лагерь Аннапурны — это четыре тысячи метров над уровнем моря.


Отсюда серьезные люди — альпинисты в анораках из гагачьего пуха, с морозоустойчивыми и ураганонепроницаемыми палатками, ледорубами, железными шипами на ботинках, чтобы не скользить по обледенелым скалам, кислородными баллонами, крюками для отвесных стен и страховочными веревками, наняв горных жителей для заброски снаряжения в высотные лагеря, — штурмуют вершину пика.



Мы же с Лёней, полюбовавшись там гималайским пейзажем и запечатлев друг друга на фоне вершины Аннапурны, в своих новеньких кроссовках можем поворачивать обратно. Так было написано в справочнике «Приключенческий туризм в Непале», который нам выдали в туристическом агентстве Катманду.


А турагент Гаятри — она когда-то училась в России, поэтому знала, какой сильный духом наш народ, — добавила:


— Это американцы за семь дней проходят до Базового Лагеря. А вы, русские, пройдете за пять! И три дня обратно.


Лёня приосанился горделиво и спросил:


— А на Эверест не успеем?


— На Эверест у вас уйдет уйма времени, — серьезно сказала Гаятри. — Вы не вернетесь к своему самолету. Если хотите, у нас есть экскурсия «На вертолете вокруг пика Эвереста». Сюда входит обзор и других восьмитысячников — Макалу, Чо-Ойю, Лхоцзе… Все в один день. И никуда ходить не надо. Правда, вершины могут быть затянуты облаками.


Лёня молчал. Он взвешивал «за» и «против». Я тихо стояла и смотрела в окно. На ветках бамбука тоже тихо сидели черно-белые птички.


— Это птичка Робин! — сказала Гаятри. — Ну что?


— …На Аннапурну!!! — ответил Лёня.


Дорога в Покхару часа, примерно, три тянулась вдоль левого берега Трисули-Гандак, одной из самых полноводных Рек в Непале. Нам сверху видно было, как по ней стремительно сплавляются надувные лодки. Вдруг на крутом вираже одна лодка перевернулась, и весь экипаж оттуда вывалился. Ус проехал мимо, мы так и не узнали, что с ними стало.


На Лёню это произвело очень неприятное впечатление. Мы тоже ехали опасной горной дорогой, которую вообще недавно построили. С того самого места, где река резко поворачивает на юг и, прорезая гребень Махабхарата, течет в сторону Индии к Ганге, десятикилометровый участок пути прорубали, взрывая скалы, в отвесных стенах. До этого здесь не могли проложить даже узенькую тропу.


Мы ехали по ущельям, заросшим бамбуком и марихуаной, гигантскими баньянами, акациями, банановыми пальмами и деревьями манго. Над нами такое нависало, что даже видавшему виды уральцу Лёне Тишкову время от времени становилось не по себе. Когда начинают лить дожди, дорогу здесь часто перекрывают оползни, случаются и обвалы.


Вдоль дороги замелькали простые жилища — глиняная печь с навесом. А рядом обязательно привязан за веревочку барашек или обезьянка. Люди, звери сидят в пыли на камнях, сухие, как кузнечики.


Потом пошли рисовые поля. Маленькие, вроде нашего Никодима, человечки, одетые в яркие материи и широкополые шляпы, работали на плантациях или пасли своих буйволов. Лёня нарисовал на листке Никодима, бредущего по изумрудному рисовому полю, и написал:


как ярко зеленеет рис на исходе пути

пересекает поле маленький человечек

уже не различишь что там вдали

похоже на рисовый стебелек

его светлое голое тело


На буйволиных спинах стояли птицы, перебирали им шерсть и склевывали насекомых.


Наперегонки с автобусом на грузовике тоже ехали буйволы — целое стадо. Я сначала подумала, что это слоны — такие у них крупные носы и большие уши. Чьей-то твердой рукою каждый буйвол был привязан к кузову за кольцо в носу и за хвост.


Мы вышли в Покхаре и увидели озеро до того прозрачное что я заметила, как в нем плавает горная форель. На дальнем берегу по колено в воде плавно и грациозно расхаживали те самые белоснежные колпицы — такую колпицу-лопатеня сфотографировал Лёня у нас в зоопарке.


В воде отражались окрашенные закатом вершины уже не далеких от озера гор — длинная зубчатая стена Аннапурны и островерхая раздвоенная Мачапучхаре, что значит по-непальски «рыбий хвост».


В листьях камыша Лёня поставил фотографию своей колпицы и снял ее на фоне всего этого великолепия. Когда мы уходили, оставив фотографию в камышах, то показалось, что нам вслед донесся простой каркающий звук, который, как пишет Брем о голосе колпицы, трудно передать буквами.


Мы с Лёней устроились на ночевку в отель «Лунный свет» и сто раз пожалели об этом: в окне этого отеля, действительно, ночь напролет сияла настолько громадная луна, что на ней без всякого телескопа отчетливо проступали долины и горные хребты с высочайшими вершинами, в сущности, похожими на окружавшие нас гималайские гиганты.


Лёня ворочался, долго не спал и страшно волновался.


— Марин, ты спишь? — он спрашивал. — Слушай, куда мы с тобой собрались??? Ты посмотри на карте наш маршрут! Этот Базовый Лагерь — почти на верхушке Аннапурны. Я про такие путешествия только по телевизору смотрел у Юрия Сенкевича. А если ты заболеешь? Я ведь не за себя беспокоюсь, а за тебя! Ты знаешь, что написано в справочнике? Во-первых, обязательно выскочат пиявки. «В теплых низинах они таятся повсюду: в грязи под ногами, в траве, на которую ты присядешь отдохнуть, на листьях деревьев…», откуда они будут валиться нам на головы. Причем непальская пиявка, тут сказано с гордостью, превосходит по кровожадности все Виды пиявок на нашей планете! Второе: разбойники. Третье: дикие звери. Вот что пишут об этом горном массиве: «Обезьяны здесь живут стаями и являются основной пищей леопардов» А мы совсем одни! А если мы заблудимся? Там в справочнике написано, непалец вам никогда не скажет «нет». Это особенность национального характера. Только «да!» Ты спрашиваешь: «Эта дорога ведет в Чомронг?» Он скажет «Да!» Чтобы тебя не огорчать. А она туда не ведет! Но он плохо знает английский и постесняется в этом признаться, так что он лучше согласится, чем переспросит.


— Ну, можно же, — я говорю, задвигая на окнах шторы от нестерпимого света луны, — задать вопрос по-другому. Спросить у него, глядя пристально в глаза: Куда ведет эта дорога, приятель?


— Действительно, — бормочет Лёня, слегка успокоенный, и засыпает.


А я лежу и думаю:


— Господи! Спаси нас и помилуй! Не дай нам с Лёней пропасть в этом регионе!


— Аминь! — громко и отчетливо сказал Лёня во сне.


9 глава


«Уйми свой чих, пока не обезглавлен…»



Утром мы пошли в офис получать специальное разрешение для восхождения. Два веселых непальских чиновника потребовали у нас наши фотографии, а также по тысяче рупий с каждого за вход на территорию Святой Аннапурны.


Так называется этот маршрут: «Святая Аннапурна» — Annapurna Sanctuarity.


Вообще, я замечала, у многих мужчин самых разных народов, в том числе у непальцев, в бумажнике хранятся две фотографии — жены и сына. У Лёни тоже было две, но обе — его! И у меня моей не было. В книжке Лао-цзы «Путь без пути», которую я повсюду ношу с собой, лежали фотографии Папы, мамы, друга Седова, Ошо Раджнеша — индийского просветленного Учителя, и сына Серёни.


И вот я достаю фотографию мамы — послевоенную, она там с толстой косой вокруг головы — «короной», в цветастом крепдешиновом платье, с такой улыбкой — моя любимая фотография! И говорю им:


— Эта подойдет?


Мы ведь не разбираемся в китайских лицах, так и непальцы, я подумала, наверное, не разберутся в наших — европейских.


Они смотрели на нее, смотрели, она им явно понравилась, но попросили немного обрезать — формат очень большой. Потом ее наклеили на официальную бумагу, поставили печать и сказали, что если я пропаду в горах, меня будут разыскивать по этому документу.


Мы сели в машину и поехали в Федю. Словоохотливый шофер спросил у Лёни, сколько стоит в России литр бензина?


— Сорок рупий, — отвечал Лёня наугад.


— А у нас тридцать! — радовался водитель, как дитя. — Только он воздух портит!


Лёня заявляет ему:


— Мне очень важно, чтобы в Непале был чистый воздух, чистая вода и здоровые люди!


Непалец вскинул вверх большой палец, он был счастлив, что встретил такого продвинутого иностранца.


— А какой у вас рис выращивается? — спрашивал Лёня. — Длинный, коричневый?


— Нет, короткий и белый! — гордо отвечал водитель. — Мы, непальцы, все время рис едим — утром, днем и вечером. А индийцы — постоянно хлеб жуют. Непальцы худые, подвижные!..


— А индийцы толстые и неповоротливые!.. — пошутил Лёня.


Тут они оба захохотали.


— Что за работа! — сказал водитель. — Только найдешь себе друга — пора навечно прощаться.


Лёня дал ему три бумажки с носорогом. И тот уехал.


Мы остались совсем одни.


— Присядем на дорожку? — предложил Лёня.


Мы сели с ним на придорожный камень, взволнованные, как птицы перед взлетом. Хотелось бы вспомнить что-то бодрящее, воодушевляющее, вроде возвышенных слов из Хаббады, мол, «человеку — и только человеку! — дано слышать Зов Бесконечного и дана свобода внять этому Зову или оставить его без ответа».


Но в голове лишь вертелась песенка, давно когда-то сочиненная Лёней и Серёней у бабушки на Урале:


Уйми свой чих, пока не обезглавлен,

Найди себе другую ты жену,

Оставь свой дом, детей и маму с папой,

Скажи: «Я скоро в речке утону!»


А сам не утопай, греби руками,

Да и ногами тоже ты греби!

А вылезешь на берег — за грибами

С корзиною и палочкой иди.


А дальше что? Весь мир перед тобою!

Вода: «Буль-буль» в карманах пиджака,

Невзрачною весною голубою

Найдешь на веточке уснувшего жука.


Я встала, потуже затянула шнурки на кроссовках, надела Рюкзак и спрашиваю деловито:


— Ну? Где дорога?


— Да вот она, дорога! — ответил Лёня и показал на выросшую перед нами гору, под прямым углом уносящуюся к облакам.



Пройдя по этой «дороге» метров двадцать, я почувствовала, что пора делать привал. Дыхание срывается, ноги как вата, сердце выскакивает из груди… Вдруг передо мною появляется маленькая женщина в сари и протягивает бамбуковую палку.


— Ваша трость, мадам! — говорит она.


Вот ведь как продумано! Если бы мне предложили ее внизу, я бы вряд ли купила эту палку. А тут мы поняли друг друга без лишних слов.


Я спрашиваю:


— Почем?


— Сто рупий, — ответила эта находчивая женщина.


— Двадцать пять! — говорю я, немного отдышавшись.


— О ’кей! — она согласилась.


Лёня все потом удивлялся:


— Как ты ловко скостила сто рупий на двадцать пять, будучи в таком отчаянном положении!


Забегая вперед, скажу — эта палка была мне в Больших Гималаях самым близким другом. Я привезла ее в Москву, она долго стояла у меня на почетном месте, как сувенир. А когда наш куст китайской чайной розы вымахал с дерево и начал падать, свою драгоценную бамбуковую трость я использовала в качестве опоры — теперь розовое дерево, усыпанное цветами, достигло потолка, заполнило всю комнату, и мы вообще не знаем, что с ним делать.


…Сначала дорога шла лесом, солнечной рощей, там мы впервые увидели золотистого фазана. Вот это было зрелище: густой хохол из ярко-желтых перьев, оранжевый с красным воротник в черную полоску, золотая спина, алое брюхо, каштановые, бурые, красные перья крыльев и золотой длинный хвост.


Мы поднимались долго, медленно, с камня на камень, Лёня опирался на штатив от камеры, он шел за мной и говорил:


— Ох ты, Марина, ноги у тебя плоскостопые, косолапые, именно на таких ногах нужно идти и покорять Аннапурну!


Я сразу вспомнила свою подругу Таньку:


— Ноги совсем уже больные, — она мне заявила, — а сердце юное, как не знаю что!..


И девяностолетнюю бабу Катю — та часто впадала в глубокую задумчивость, молчит-молчит, а потом скажет как отрежет:


— И в землю не хочу, и в печку не хочу!


— Знаешь, — она признавалась, — какой у меня в жизни был самый счастливый момент? Когда мой муж Миша сделал мне предложение:


«Катя, — сказал он мне, — выходи за меня замуж!»


Вот и у меня это самый счастливый момент, когда Лёня сказал:


— Я буду любить тебя до твоего последнего вздоха!


Он надел клетчатый кримпленовый пиджак в безумную голубую клетку, полосатые брюки, повязал галстук: один-единственный раз нарядился, как фазан, — и пришел просить у Люси моей руки.


Пьем чай, беседуем на разные темы, а он не просит и не просит. Я уже сижу как на иголках. Ему пора уходить. Мы вышли в коридор к лифту. Я говорю:


— Ну, что ж ты?


— Чего? — спрашивает Леня.


— Руки-то не попросил?


— Ах да! — говорит он. Вернулся и говорит:


— Я забыл попросить руки вашей дочери!


— …А ноги? — спрашивает моя мама.


Внезапно лес окончился — и нам открылись горные гималайские гряды. Некоторые хребты уже почти казались вровень с нами. Мы так этому обрадовались, что вынули фотоаппарат и только хотели сфотографировать Никодима с местными деревенскими детьми, которые у нас выпрашивали конфеты и шариковые ручки, как тут в объективе возник страшный черный старик. Он стал размахивать острым кривым ножом перед нашими носами, в левой руке он держал ухо вола! И при всем при этом хрипло кричал:


— Сфотографируй меня! Сфотографируй!..



10 глава


Следы снежного человека



К ночи мы добрались до первой стоянки. Это было счастье, поскольку внезапно из-за поворота выплыла грозовая туча и накрыла нас с головой. Хлынул такой ливень, что перед ужином мы руки с мылом помыли под дождем.


Нашим первым пристанищем оказалось бунгало из досок, покрытое тростником, поделенное на крошечные клетушки. Еще была кухня, где готовился так называемый рис на огне — в том смысле, что плитки не было, а кроме риса — в доме хоть шаром покати!


«На веранде» при свете керосиновой лампы уже сидели, ожидали рис двое шотландцев — звали их Скотт и Ричард. Рослые, крепкие, с большими ладонями, такие молодцеватые парни! Им хорошо бы шотландский виски рекламировать. А они пустились в Гималаи на поиски йети!


Ричард и Скотт склонились над картой, и оба по переменке водили указательным пальцем по красной линии пунктира: видимо, ею у них был отмечен путь миграции снежного человека в районе Аннапурны.


Лёня с ними разговорился, и те ему рассказали, что все надежды возлагают на Скотта, поскольку он в детстве ездил с отцом на рыбалку на озеро Лох-Несс и видел своими глазами Лохнесское чудовище. По шотландскому поверью, это приносит удачу в научных изысканиях. А во-вторых, профессор Роберт Хилл, прозектор Лондонского зоологического общества, который еще в пятьдесят втором году участвовал в Гималайской экспедиции, — он лично записал голос йети на пленку, научил Скотта имитировать крик самки, призывающей самца.


— Не верите? — спросил Ричард. — Ну-ка, Скотт!..


— Стоп-стоп-стоп! — сказал Лёня. — Никаких криков самки! У нашей экспедиции совсем другие цели, и мы бы не хотели…


Он стал тревожно озираться, вглядываясь в густой мрак, окутавший крошечную хижину размером со спичечный коробок, худо-бедно прилепившуюся к скале; с небес буквально низвергались потоки воды, грозящие смыть наш хрупкий шалаш в пропасть. Мы живо представили себе, что где-то там, на горном склоне, покрытом лесом, который возвышался над нами, в ужасной глухомани бродит вот этот самый, волосатый, неуловимый снежный человек. И вдруг из сумрака, снизу, до его чуткого слуха донесется призывный крик, он, конечно, примчится — они очень отзывчивые! — в окне появится его страшная косматая башка с горящим взором! А тут шутки шутит этот шотландский шалопай.


Поэтому Лёня и слушать не стал их рассказы, как кто-то когда-то увидел, что мохнатый великан спустился с высоких хребтов и мягко зашагал по снегу около стен монастыря Тхьямбоче близ Эвереста. А слишком напуганные, чтобы рискнуть рассмотреть его поближе, монахи столпились в кучу, били в барабаны и цимбалы, трубили в раковины, пока он не скрылся в ближайших зарослях. На южных склонах Канченджанги маячил таинственный темный силуэт с человеческими очертаниями, на нем не было никакой одежды — фигура отчетливо вырисовывалась на снегу, держалась совершенно прямо, изредка нагибаясь, чтобы выкопать корни карликовых рододендронов. В районе Аннапурны часто встречают следы на снегу, похожие на босые человеческие ступни, причем отпечатки пяти пальцев и подъема четкие, а пятки — расплывчатые и неясные.



— Кое-кто считает, и это авторитетные специалисты по животному миру в Гималаях! — возмущался Ричард, — что за снежного человека принимают рыжего гималайского медведя или крупную человекоподобную обезьяну из горного леса, которая от нечего делать забралась в зону альпийских лугов! А наш знакомый английский антрополог вообще заявил: «Что бы вы ни увидели в Высоких Гималаях, ничто не может быть принято всерьез, так как любой из нас, перешагни он за три с половиной тысячи метров, становится немного помешанным, и его начинают одолевать видения!»


Как вам это нравится???


— Присоединяюсь к мнению ученого светила! — сказал Лёня, увидев притороченные к рюкзаку Скотта скрученные веревки. Он мне потом признался, что подумал, мол, это у них арканы для поимки снежного человека.


Мы-то знаем, какие бывают «исследователи» с арканами и капканами.


Кстати, я им всерьез увлекалась, снежным человеком. Реликтовый гоминоид его называют или по-латински хомо троглодитус — старинное человекообразное существо, которому якобы не удалось превратиться в человека.


А может, он мог, но не захотел? Может, он тогда еще предвидел, что из этого превращения не выйдет ничего такого, к чему уж так, очертя голову, надо всем без разбору стремиться?


А только путником стал, вечным странником и наблюдателем.


Мало кто видел его, больше рассказывают о тихом ночном хрусте веток и утром — следах на снегу. Но сотни вполне авторитетных источников свидетельствуют о том, что снежный человек — бессловесный, незлобивый, какого-то на редкость несовременного вида, живет и живет с нами под одним небом. О диком лесном человеке упоминается в Библии и Коране. В старозаветном китайском медицинском атласе есть рисунок шерстистого существа, но сказано, что это «особый вид медведя, имеющего облик человека».


Китайцы зовут его ми-гё, в Гималаях — йети и мих-ти, англоязычный люд прозвал его бигфут — большая стопа, в Монголии — алмас и хун-гурэсу, наши северные народы поймут, о ком идет речь, если скажешь: вэнтут или комполен.


И когда я работала поваром в Заполярье на Кольском полуострове, слышала, рабочие рассказывали, что видели в тайге комполена.


— Пес как залает, как зарычит, потом лег на землю и жалобно завыл. Глядим, из общей палатки на задних лапах выходит зверь — плечистый, спина волосатая!.. Ну, думаем, медведь на кухне «сгущенку» ел. Вскинули ружья, хотели стрелять. Он оборачивается —… а это не медведь! То ли это была обезьяна то ли дикий человек. Без штанов, сплошь покрытый шерстью. С минуту смотрел на нас, не мигая. Такой взгляд у него — мурашки по спине! Никто не спустил курок, и он ушел.


Тут кто-то закричал:


— Да это ж наш Костя Вишин из Кандалакши!


И все захохотали.


Но человек, который рассказывал, даже не улыбнулся.


У меня такое впечатление, что люди, повстречавший снежного человека, не склонны шутить по этому поводу.


Я брала интервью на радио у Марины Попович, летчика-испытателя первого класса. В восьмидесятых годах она ездила с экспедицией Киевского Университета на Памир — так же, как шотландцы Скотт и Ричард, искать снежного человека. Поднялись на высоту три тысячи метров, разбили лагерь и начали круглосуточное дежурство.


В первые дни, она рассказывала, возникли признаки его таинственного присутствия. Причем опять-таки связанные со «сгущенкой», он прокусывал банки, переставлял вещи, подбрасывал камешки в костер.


— Нас было тридцать человек, мы дежурили по очереди. Те, кто дежурил в темноте, видели его почти все. ОН выходил из зарослей, а в руках нес большой огненный шар, — магнетическим, завораживающим голосом говорила Марина Попович, и послушать ее сбежалась вся редакция. Народ стоял за спиной у режиссера, там было яблоку некуда упасть. А мы с Мариной Лаврентьевной — в студии за стеклом. От ее историй замкнутое пространство наполнилось такими завихрениями и электрическими полями, что, все потом говорили, над нашими с ней головами чуть ли не полыхало северное сияние.


— Каждый раз, когда возникало это видение, — рассказывала Марина Попович, — некоторые участники экспедиции, попросту говоря, теряли сознание. Хотя нам было известно, что ОН может входить в волновое состояние — появляться и исчезать, читать мысли на расстоянии и общаться телепатически. Я дежурила только днем, в это время он никогда не приходил. И мне посоветовали: «А ты задай ему какой-нибудь вопрос!»


— Я решила разложить на земле разноцветные бумажные квадратики — красный, зеленый, желтый, голубой — и, как только стемнело, собравшись с духом, произнесла: «Если ты, снежный человек, находишься здесь, то выбери свой любимый цвет». Прошло несколько часов. Внезапно среди ночи кто-то коснулся моей щеки. А я сплю. Бдительно так сплю, полусплю. Вдруг, словно во мне самой, прозвучал голос:


«Я люблю зеленый цвет. Я един с природой».


— У меня психика, честное слово, нормальная, — заверила меня Марина Попович, летчик-испытатель, инженер-полковник ВВС…


В общем, было о чем потолковать с этими шотландскими парнями. Но поскольку Лёня заподозрил, что у них браконьерские намерения, он демонстративно уселся на ступеньку под навесом, подпер кулаком щеку и молча смотрел на Дождь и на чернейшие тучи, проплывавшие перед его взором.


А мне одной сложно осилить такие серьезные переговоры по-английски. Тем более, шотландцы говорят с шотландским акцентом. У меня — это еще в школе «англичанка» заметила — какой-то грубый йоркширский говорок. Возник языковой барьер.


Между тем я накопила столь обширный материал о разных таинственных явлениях на нашей планете, что написала об этом книгу под названием «ПОКА ГОРИТ СВЯЩЕННЫЙ ОГУРИЛ». Так предложил назвать ее мой сын. Я долго допытывалась, что такое ОГУРИЛ, но он молчал и загадочно улыбался.


Книгу решили выпустить и попросили передать ее на рецензию писателю и журналисту Ярославу Голованову. Я отвезла ему рукопись на дачу в Переделкино, а сама поселилась напротив — в Доме Творчества писателей. Через пару дней раздается стук в дверь.


— Кто там?


— Ярослав Голованов.


Открываю, и точно — стоит Голованов.


Я очень обрадовалась, ведь это мой кумир, блистательный журналист, непревзойденный, он все знал обо всем, про Землю и про Космос; сейчас его нет, к сожалению, на Земле, но это был уникальный писатель. Всю юность я отслеживала его статьи, вырезала из журналов и газет, они до сих пор у меня хранятся! И вдруг он сам, собственной персоной, пришел ко мне. Я прямо не знала, куда его усадить и чем угостить.


Он отдал мне рукопись и сказал:


— Книжка получилась хорошая. Одно мне не нравится — что вы стоите под флагом того, что ОНИ есть. Я побывал во всех местах, о которых здесь идет речь — пустыня Наска, Баальбек, Стоунхендж, Памир, египетские и мексиканские пирамиды. Но нигде не встречал ни инопланетян, ни снежного человека. Пока авторитетные ученые не заполучат хоть кого-нибудь из героев вашей книги для анатомического исследования…


— Помилуйте, Ярослав Кириллыч! — я говорю упавшим голосом. — Да у вас не развито экологическое сознание! Значит Ваш подход заключается в том, что снежного человека надо поймать, убить и анатомировать, только тогда Ярослав Голованов убедится и подтвердит — да, снежный человек существует???


— Вот-вот! — он ответил убежденно. — Любыми путями!


— Ах, Голован Голованыч, слабо вам добраться до снежного человека, все вы видали, везде побывали, а ничего не поняли, — хотела я сказать, да промолчала, и правильно сделала, а то бы страшно жалела — ведь он так внимательно прочитал мою рукопись, сделал пометки, исправления. И потом — повторяю, он был удивительный человек, настоящий корифей, приверженец науки. А я — просто сказочник, любитель философских притч.


Я знаю хорошую историю про одного странника, который к вечеру добрался до незнакомого города. Взошла луна.


— Луна это или солнце? — спросил у него прохожий.


Тот внимательно посмотрел на луну, подумал и произнес:


— Простите, я в этом городе впервые.


Снежный человек стар, как мир, но мы в этом городе впервые. Правильно сказал китайский поэт:


Советуем всем: никогда не губите

Диковинных странных тварей —

Их гибель вам принесет несчастья,

Но всегда зачтется услуга.


Да, разные чудища живут среди нас — правда, они таятся. К примеру, высунут свою маленькую голову на длинной шее из озера Лох-Несс. А потом снова спрячут — ищи-свищи его.


Но я найду, я думала тогда, лет десять тому назад, в точности как Скотт и Ричард. Я буду бежать рысью на север. Исхожу самые зловещие, дьявольские места на Земле буду мед заваривать в диких чащобах, научусь подражать его крику, стану звать, звать — вслух и про себя, во сне и наяву.


Потом выйду однажды из леса, наклонюсь воды попить из ручья и увижу снежного человека.


Скажу ему:


— Здравствуй, это я.


И он эхом ответит:


— А это я… Я… я…я…


И тогда я ему дам сахара и хлеба.


— Подожди, — сказал Лёня, случайно заметив, что я уезжаю с большим чемоданом. — Ты, конечно, найдешь его, я тебя знаю. Но от сахара у него заболят зубы, от хлеба будет пучить живот. Его могут взять в армию в принудительном порядке, использовать в тяжелой промышленности, бросить восстанавливать сельское хозяйство…


— Это все равно, — говорит он, — что к нам бы пришел таракан: «О, наконец-то я вас нашел! Сколько лет я лазал по трубам!..» А нам-то что?


— Пусть все ищут и не находят друг друга! — воскликнул Леонид. — Только так можно сохранить жизнь на Земле!



Мы легли на дощатые гималайские кровати, покрытые жесткими матрацами, укрылись самыми суровыми одеялами, под которыми мы когда-либо спали, ощутили под головами каменные подушки, и я задула свечу.


Из-за фанерной перегородки сквозь щели просачивался свет от карманного фонаря Скотта и Ричарда и доносились их приглушенные голоса. Они что-то бормотали.


— Наверное, карту читают. Или молитву, — предположил Лёня.


Мы закрыли глаза и долго слушали сквозь стук дождя и порывы ветра осторожные шаги крупных редких реликтовых животных, тихо бредущих по Земле под покровом ночи.


11 глава


Здравствуй, камень, вот моя нога!



В пять утра Лёня вскочил и побежал снимать картину «Восход над Гималаями». Включил камеру, усадил Никодима на пенек и — из-за его спины полчаса наблюдал, как появляется над горами солнце, заливая пики и долины лимонным светом. Одновременно он запечатлевал гималайский рассвет на фотоаппарат «Зенит».


Лёня вообще набрал столько аппаратуры, не подумал, что будет тяжело идти, — «Зенит», «Никон», цифровой магнитофон, плюс еще видеокамера. Вот это все практически составляло у него пол багажа. Не считая простого карандаша и блокнотика, куда он записывал свои немногословные стихотворения.


В снегах Аннапурны

Утренний свет из-за Мачапучхаре

ударил в глаза


Никодим глядел вдаль, на снега Аннапурны, и трепетал. Как он пойдет туда — такой маленький, слабый, да и как пройти — непонятно, хотя у него в рюкзачке лежала свернутая в рулон карта Непала, предусмотрительно нарисованная Лёней перышком под увеличительным стеклом. Тысяча и одна опасность подстерегала его на этом пути. Пиявки для него как питоны одно неловкое движение — и можно сорваться в пропасть, орлы его могут унести, он может погибнуть! Но Никодим твердо решил дойти до самого снега и посвятить это путешествие своему товарищу — такому же тряпичному человеку Аркадию, которого я смастерила первым, шила его четыре месяца, но потеряла в Москве, в Центральном доме литераторов.


Лёня снимал и снимал, как поднимается солнце, записывал пенье птиц, поющих гимн утру, пока у него не сел аккумулятор.


А надо сказать, хозяин лачуги, в которой мы ночевали, не сознавался, что здесь нет электрического света. Он объяснил туманно, что мы вчера ужинали при керосиновой лампе из-за грозы.


Лёня тоже надеялся на лучшее, на то, что «электрификация всей страны» не обошла высокие Гималаи и тут горит лампочка Ильича! Иначе без подзарядки аккумулятора нам пришлось бы тащить в гору тяжелую, но бесполезную видеоаппаратуру.


— Просто у нас во всем Аннапурново временно вырубили электричество, — успокаивал себя Лёня.


Мы потом в справочнике прочитали: был тут один из Японии, его прозвали «электрический японец». Он им во всем Аннапурново провел электричество! Но горные непальцы эту электростанцию как-то незаметно для себя разломали. Зачем им? Рис они готовят на огне, а вечером зажигают свечи.


Мы позавтракали опять белым рисом без всего и тронулись в путь. Сразу пошел крутой подъем, а потом очень долгий спуск по еще не высохшим от дождя камням. Камни мокрые, скользкие, я поскользнулась, упала и ударилась об острый каменный край. Даже не сразу нам стало понятно — могу ли я двигаться, как ни в чем не бывало?


Встаю, иду дальше, прихрамывая, а Леня:


— Если ты подвернешь или сломаешь ногу, сама будешь виновата, знаешь почему?


— Почему?


— Потому что ты думаешь не о том. И глазеешь по сторонам. Тут надо сосредоточенно идти и говорить каждому камню: «Здравствуй, камень. Вот моя нога»!


В самом деле, у нас на пути каждый камень достоин был и приветствия, и особой благодарности. Эту дорогу лет тридцать назад горные жители под верховодством англичан строили вручную, осторожно и уважительно, подчиняясь рельефу гор.


Она повторяет все изгибы и выступы склона, все его неровности. Иногда по прямой было бы в шесть раз короче, но никогда дорога не идет там, где короче, а только там, где легче.



И до того она гениально проложена, так заботливо: вот тебе большие высокие ступени, если ты исполин и шагаешь семимильными шагами. А если ты маленькая тетечка в красных клетчатых штанах и тебя занесла сюда нелегкая — пожалуйста, сбоку под правую ногу врыт в землю средний камешек, чтобы оттолкнуться. Каждый твой шаг предусмотрен дорогой, каждая непредвиденная опасность. Пороги ревущих водопадов, низвергающиеся с заоблачной вышины? Смело ступай на уложенные по длине шага круглые тяжелые валуны. Горная река, несущая свои снежные воды с высот Аннапурны? От одного берега до другого протянут пускай с виду неказистый, но крепкий и проверенный веками подвесной бамбуковый мост.


Еще кроме каменных спусков и подъемов была упоительная прямая тропа в каньоне, когда справа от тебя высится гора, а слева — фью-у! — обрыв, уносящийся в бесконечность. Невероятное ощущение, когда ты стопой сквозь подошвы чувствуешь, какая живая тут земля.


Дорога это верное дело, то, на что можно положиться. А стоит тебе засомневаться — туда идти или куда? Если две дорожки расходятся? Пожалуйста, указатель: «ЛАНДРУНГ». И стрелочка.


Мы с Лёней шагаем по этой стрелочке, видим — бунгало, а из него нам навстречу выходит гурунг. Это такая горная народность, живущая на южных склонах Аннапурны. Он пожимает Лёне руку, важно затевает беседу:


— Вы русские? А русские разговаривают по-итальянски?


Месяц назад мимо проходил итальянец, он дал гурунгу урок итальянского языка.


— Чему же он вас научил? — я спрашиваю.


— О ривидерчи, Рома!.. — пропел этот полиглот.


— Все?


— Да! — сказал он, добавив: — Синьора!..


— Неплохо, — говорю я. И научила его единственной фразе, которую знала по-итальянски. Один мой приятель привез мне ее из Италии. У него под окнами каждое утро шествовал нищий с целой армией кошек. Тот катил перед собой тачку и вопил на весь Милан: «В Италии! В Америке! В Аргентине! В Испании! Кошки всего мира страдают от недоедания!»


Гурунг был в неописуемом восторге. А мы, отойдя от его дома, обнаружили, что сделали приличный крюк: он нарочно повернул стрелку к себе и провел специальную тропу мимо своего жилища, чтобы со всеми проходящими восходителями разговаривать по-итальянски.


На подходе к Ландрунгу нас ожидала еще одна встреча, о которой заботливо предупреждали авторы справочника. К тебе выходят люди с амбарной книгой и вежливо, но твердо предлагают сделать взнос на развитие школ в Ландрунге. Они раскрывают перед тобой свою книгу, и, боже мой! с кого они только не взимали взносы! Все люди мира были там записаны, их имена, сколько они дали и личная подпись.


— Ты погляди вокруг! — всплеснул руками Лёня. — На эти пики, гребни и отроги! Ну, деревенька на скалах, да, школьники шагают с портфелями, но чтобы с таким размахом стоял вопрос о финансировании народного образования!!! Посмотрим, что нам рекомендует справочник?


Авторы отвечали уклончиво: хотите — давайте, хотите — нет. Мы точно не знаем, куда идут эти деньги.


Я тоже оглядела пики и отроги и сказала:


— Вряд ли тут что-то можно спустить на вино и женщин. А если эти парни действительно собирают на развитие школ, то хороша же я буду как детская писательница, если не дам им ни рупии!..


Теперь наши с Лёней имена тоже вписаны в амбарную книгу Ландрунга. И я верю, что недалеко то время, когда из бамбуковых стен местной школы выйдут сногсшибательно образованные гурунги, истинные светила науки, которые изменят-таки в лучшую сторону этот невежественный мир.


Мы потеряли уйму времени в Ландрунге. Нам предстоял гигантский переход, надо было засветло попасть в Чомронг и там устраиваться на ночевку. Авторы справочника настойчиво рекомендовали не останавливаться в промежуточном лагере на дне ущелья, около бушующей реки. Там человека, загадочно сообщали они, поджидают какие-то ужасы и лишения. Как бы вы ни устали, скорей переправляйтесь через реку и двигайте в гору, не оглядываясь.


Мы походя взглянули на указатель, на нем, кажется, дважды было написано «Чомронг» и стрелки в разные стороны. Не долго думая, мы выбрали одну из них — наудачу — и стали спускаться вниз.


Нам повстречался копченый крестьянин с мотыгой. Лёня спросил:


— Это дорога на Чомронг?


А тот приветливый, радушный:


— Да! Да! — кивает. — Да.


Спускались мы примерно два часа. Не знаю, что труднее, ползти по круче вверх или вот так под рюкзаком по каменным большим ступеням размеренно часами — ТОП — ТОП — ТОП… Я совершенно выбилась из сил. Вся красная, коленки подгибаются. Жара. Кругом ни души.


— Туда ли мы идем? — вдруг произносит Лёня и останавливается. — Я, кажется, — он говорит, — неправильно задал непальцу вопрос.


А снизу поднимается проводник с путешественницей.


— Куда ведет эта дорога, приятель? — правильно спрашивает Лёня.


— Куда бы ни вела эта дорога, — ответил ему на прекрасном английском языке интеллигентный индус из явно дорогого турагентства, — но вам двоим туда не надо!


— Не понял, — сказал Лёня с некоторым вызовом. — Мы держим путь в Чомронг.


— Чомронг — туда! — махнул индус наверх, откуда мы пришли.


— О, только не это!.. — мы простонали оба.


— А тут совсем нельзя? — спросил на всякий случай Лёня.


— Нет, — строго сказал проводник. — Вы старые люди, вы там погибнете.


— Они молодые люди, а не старые. Что ты такое говоришь? — поправила его путешественница-венгерка, возмущенная такой невежливостью.


— Для этой дороги все старые, — ответил индус.[1] — Сейчас там начнется болото, пиявки, крутой подъем. Вы не пройдете. Я в прошлый раз оттуда вытаскивал шведов — всех сплошь в пиявках. Они заблудились и чуть не умерли.


Я подняла голову. Весь этот спуск, где я фактически пала от усталости, лежал передо мной на страшном солнцепеке, но только теперь надо было идти не вниз, а вверх.


Лёня, проводник и венгерка стали подниматься. Я от них резко начала отставать. Каждая ступень требовала от меня каких-то нечеловеческих усилий. Я вся обуглилась от солнца. Время остановилось, бог Махакала знал свое дело туго. Мне показалось, что надо присесть и не двигаться. Тогда станет хорошо, спокойно и больше ничего не нужно. Тем более что питьевая вода осталась у Лёни.


Я села и вынула из неподъемного рюкзака буддийскую чашу.


— О-оммм!.. — запела она у меня на ладони. — О-оммм! И неземное уже окружающее пространство ответило ей, резонируя:


— О-оммм!..


Фиолетовые круги поплыли у меня перед глазами. В ушах зазвенели колокольчики. Кто это завис надо мною — Кала Бхайрава? Архангел Михаил? Мой муж Лёня? Кто бы он ни был, он забирает рюкзак, буддийскую чашу, а мне сует в руки бутылку с водой.



— Тебе осталось ровно пять ступеней! — он говорит. — Вставай, не валяй дурака, ты что, нас не видишь? Вон мы сидим под тентом, пьем чай.


Над нами двойной указатель. На стрелке в одну сторону написано «Чомронг». В другую, куда мы спускались, — «Гандрунг»!


— Тебе, Лёня, что Чомронг, что Гандрунг… — Я бормочу, улегшись на скамейке, закрыв глаза, протянув ноги, скрестив руки на груди. — А это две большие разницы!


— Надо бы отдать этим отчаянным русским нашу подробную карту, — с тревогой говорит венгерке индус. — Мне прямо страшно отходить от них далеко. Вот что значит настоящая группа риска.


— Ваша жена немедленно должна выпить витамин С! — волнуется венгерка.


— У нас с женой нету витаминов! — печально говорит Лёня. — Зато есть крем от ожогов «Спасатель». Тесть Лев Борисыч купил в Лавке Жизни перед отъездом. Возьмите помажьтесь, а то у вас руки в волдырях.


Растроганная венгерка отсыпала нам немного аскорбинки.


— Добрые, добрые мадьяры!.. И многомудрые индусы!.. — Лёня долго махал им вслед шейным платком. Те возвращались из своего похода. Мы Же, едва придя в себя от постигшей нас катастрофы, двинулись вперед.


12 глава


«Земля Санникова»



Теперь мы шли низом по дну глубочайшего ущелья вдоль бурной и полноводной реки. Она так оглушающе бурлила, что если я немного отставала, то Лёня уже не слышал моего крика.


Горы громоздились над нами, поросшие лиственницей, бамбуком, доисторически огромными листьями папоротника. Иногда этот папоротник начинал зловеще колыхаться, и мы испуганно смотрели, окаменев, потому что оттуда мог выйти вообще кто угодно — без исключения[] Пасмурно, сыро, воздух наполнен водной пылью кипящей реки и водопадов.


— Просто Земля Санникова, — Лёня скинул рюкзак, снял рубашку и стал плескаться у водопада. Он брызгал себе подмышки и вскрикивал:


— Ой, как хорошо! Я уральский шерпа!


А я зашла в куст пописать.


Но в эту минуту я не была безмятежна. Нет, озабоченно я озиралась вокруг, нутром чуя: в притихшем лесу таится какая-то ужасная опасность.


Вдруг вся трава вокруг меня зашевелилась, из ярко-зеленой медленно превращаясь в черную. И тут я увидела, что со всех сторон ко мне ползут пиявки. Я как-то сразу их узнала, хотя до этого никогда не встречала. Стремительные, легкие, тонкие, они двигались организованно и молниеносно взяли меня в круг.


Я закричала и громадными прыжками выскочила из кустов на дорогу. Рюкзак у меня упал, что-то зазвенело, ключи от квартиры, кольца, какие-то драгоценные для меня вещи я потеряла там безвозвратно. Лёня спас только поющую чашу, и то на бегу. Потом долго палкой сбрасывал пиявку с кроссовки.


Мы уже знали: нельзя хватать пиявку рукой. Даже если она в тебя вцепилась. Во-первых, у них очень сильные присоски. Ты отодрал ее от ноги, она тут же вопьется в руку. Снимаешь с одной руки — она приклеится на другую. И так до тех пор, пока не сообразишь подцепить ее камешком или щепочкой. А ноги-то у тебя оставались без присмотра! Все, будь уверен, враг не дремлет.


Сначала она столь тонка, что запросто проникает через малейшие отверстия на одежде: дырочка для шнурков башмака служит ей распахнутой дверью. Говорят, они пробираются даже через новехонькие, без единой дырки, прочнейшие капроновые носки.


Пиявки не ядовиты, укус их безболезнен. Но именно поэтому, — предупреждал нас в Покхаре один бывалый поляк, — ты их совершенно не чувствуешь, даже не подозреваешь об их присутствии, пока не разденешься. Глядь, на тебе повсюду ОНИ — могучие уже, расправившие плечи. Причем эти ребята за тебя так крепко держатся, что действовать остается огнем и мечом в прямом смысле слова: их надо или прижигать, или соскребать ножом.


Вовремя приструнить пиявку можно только солью — пиявка не переносит, когда на нее попадает хотя бы кристалл соли.


— Сейчас мы им покажем, где раки зимуют! — отчаянно бормотал Лёня, безуспешно пытаясь отрыть в рюкзаке наш заветный мешочек.


Но я была не в силах вступить в решительный бой: я так устала, так пала духом, я вся опухла от солнца, все потеряла, что только могла. Как говорил Марк Твен, я не так легко теряю самообладание, но если потеряю, его не найдешь даже с ищейкой. Поэтому я предложила просто и прямо уносить отсюда ноги.


Мы кинулись бежать, внимательно глядя на дорогу, потому что пиявки, почуяв приближение теплокровного существа, каким-то особенным броском выстреливаются из травы на тропу и катятся к тебе кубарем с точным расчетом — успеть прицепиться к ботинку.


Так мы бежали, бежали — с тяжелыми рюкзаками, уже вдалеке показался спасительный подвесной мост, а на том берегу реки — словно мираж — возникли очертания человеческого жилища… пока не обнаружили, что с нами нет Никодима!


Голый, беззащитный, Никодим лежал на камнях и смотрел, как со всех сторон к нему подползают пиявки. В последнюю минуту Лёня — на бегу — схватил Никодима и сунул себе в карман.


Мы облюбовали большой чистый камень у реки, где плавали какие-то подозрительные головастики, из которых еще не-известно что вырастет, уселись на этот камень, опустив ноги в воду, стали есть орешки и с благодарностью вспоминать Серегу Седова, который нам их так заботливо вручил в дорогу вместе с шоколадом «Вдохновение» и пакетиками сухой ромашки.


Когда мы пошли дальше, нас вдруг нагнал здоровенный англичанин, этакий Робин Гуд в камуфляже. Услышав за спиной незнакомый чеканный шаг, Лёня обернулся и любезно протянул ему штатив от камеры, чтобы помочь перебраться через пустяковый каменный барьер.


Тот коротко поприветствовал нас, сказал, что держит путь из местечка Феди, откуда мы стартовали чуть не двое суток тому назад, а вышел он оттуда — сегодня, в полдень[]


— Так вы отмахали по кошмарной жаре огромное расстояние!!! — воскликнул Лёня.


— Это что! Я за три дня на Эверест поднимаюсь. So long! (До встречи!) — и он зашагал вперед, рассекая воздух, могучей поступью.


Спустя полтора часа мы увидели, как маленькая фигурка этого колосса уверенно поднимается по отвесному склону на той стороне реки. Она уменьшалась и таяла прямо на глазах.


— У них, у англичан, наверное, отпуск очень короткий, — сказал Лёня, глядя, как наш попутчик превратился в точку и исчез в облаках.



Мы же только в сумерках взошли на подвесной бамбуковый мост — он до того был добротно сооружен и даже утрамбован плоскими каменными плитами, поскольку путь его пролегал над ревущим горным потоком, который и рекой-то не назовешь, а только порядочным водопадом. С таким там грохотом перекатывались валуны, мост захлестывает бурунами. Лёня встал посреди моста и, поджидая меня, записывал на диктофон рев этих талых снегов, один только Бог знает, откуда низвергающихся.


А я бреду — со своей тростью — еле тащусь! Меня саму-то шатает из стороны в сторону — да еще мост раскачивается, весь мир подо мной ходит ходуном…


Лёня сфотографировал этот драматический эпизод, потом в Москве фотографию вставил в рамку и подарил моей маме на день рождения. А та на нее смотреть не может.


— На этой фотографии, — говорит Люся, заливаясь слезами, — ты теперь всегда будешь идти по мосту — и никогда не дойдешь до берега!


По мокрым крутым ступеням мы поднялись на скалистую площадку — пустынную, без всякой растительности. Нас встретил хозяин просторной лачуги, рассчитанной на десять человек. Вместо окон там были сквозные отверстия: ни стекол, ни фанерки или картонки — ничего! Пока мы с Лёней огляделись, мне ветер все уши просвистел.


— Какой-то тут дискомфорт, — сказал Лёня. — Ты не находишь?


И мы перебрались к радушной тетушке по соседству. Комнатка небольшая, но уютная, как раз на две персоны.


Мы все разложили, рассупонились, стали показывать друг другу свои ранения, искать сочувствия: после того, как я загремела с лестницы, у меня был такой синяк — ого-го-го! У Лёни к ногтю большого пальца на руке присосалась пиявка, от выступившей на теле соли вся стала белой синяя рубашка!


И возникли проблемы в паху. (Мы специально солили воду, потому что в горах организм катастрофически обессоливается. И капали туда люголь и йодин! Вода получается противная, желтая, с привкусом йода, а что поделать?)


Быстро стемнело. Сын хозяйки принес нам простого белого риса, но очень-очень много. Мы попросили кипяченой воды («boiled water») — заварить ромашку. В довершении всех наших бед у нас расстроились животы.


— Но только boiled-boiled!!! — предупредил Лёня.


Кипятильник-то в районе Святой Аннапурны — полностью бесполезная вещь!


И в темноте давай жевать эту сухомотину, которую я приспособилась наваливать в растворимый суп, чтобы, во-первых, как-нибудь проглотить, и второе — ощутить хотя бы какой-нибудь вкус.


Вдруг из-под моей тарелки выползло огромное, стремительное насекомое и кругами забегало по столу — рогатое, крылатое, жутко грозное на вид. С трудом мы догадались, что это цикада.


Мы с Лёней успокоились, поели, зажгли свечу и принялись записывать события, которые с нами сегодня приключились.


Окон в комнате нет, стены и потолок сплетены из соломки, запах терпкий — осенней сырости, прелой листвы и, естественно, близкой реки, которая грохочет так, что, сидя на соседних кроватях, мы не слышим друг друга, приходится кричать.


И тут — вот апофеоз сегодняшнего дня! — изо всех углов и щелей повылезли жуки и пауки, мокрицы, сороконожки, веселые блохи заскакали: о, мама миа! — сказал бы гурунг из Ландрунга!!! Причем это не были мирные и безобидные мошки да букашки, они как накинулись на меня и как начали жалить нещадно!


Лёня попытался разогнать эту шатию-братию, но их все прибывало.



(«Ловлю себя на мысли, — писал в своем дневнике художник Олег Лысцов, — что ни разу в Тибете не был укушен насекомым, кроме того, я даже не видел ни бабочки, ни мухи, ни мирно ползущего жука!» Счастливец! М. М.)


— Эти все насекомые, — кричит Лёня, — выскакивают из твоей головы! Ты боишься их, и сон разума порождает чудовищ!!!


А я:


— Бежим отсюда!


Он:


— Я пообещал хозяйке сто рупий!


— Дай ей сто рупий! — Я ору — И бежим!


Он стал собирать вещи, побросал все в рюкзак.


Мы спустились вниз и на улице в свете дымящих керосинок среди стайки старух обнаружили того самого владельца бунгало, где безудержно гуляет ветер.


Я говорю ему:


— Друг! Нас заели насекомые. У тебя нету насекомых?


Он решительно отвечает:


— У меня? Нет!


Тогда мы другими глазами взглянули на его комнату, уже куда более доброжелательно обведя ее тусклым лучом фонарика. Смотрим, хотя бы кровати стоят не так близко к стенкам, чуть выше потолок, — явно стали вырисовываться какие-то блага, которые сразу не обнаружились. Правда, стены и потолок в точности такие же, соломенные с дырками. Ну, бедняк и в слоновьем следу приютится, как гласит непальская пословица.


Не зажигая свечи, не раздеваясь, мы легли на почти уж ничем не прикрытые доски — два чужеземца, далеко удалившиеся от своей родины.


Честно говоря, мы и дома спим черт-те знает на чем. У нас уже вся кровать развалилась, но внизу есть ящик — за него-то и ценит Лёня нашу кровать, он в этом ящике на протяжении десятков лет хранит свои старые ботинки. Этакий бывший сексодром, на котором лучше вообще не дышать и не шевелиться, а то он скрипит и разъезжается в разные стороны.


У нас гостила писательница Дина Рубина, увидела этот музейный экспонат и говорит:


— Я вам куплю новую кровать. Мы с Борей купили кровать в рассрочку. Наша с ним старая была на разных уровнях. Он — немного пониже, я — повыше. В конце концов, я выкинула ее, и мы купили новую. Теперь я буду выплачивать за нее двенадцать месяцев!..


Впрочем, я понимаю, такая покупка — слишком решительный шаг в жизни человека. Можно ведь найти компромиссное решение. Например, основание оставить прежним, а сверху — раздобыть и бросить новый матрац!


Мы как-то в Польше ходили на экскурсию в магазин матрацев. Там были матрацы, наполненные водами разных морей: Карского моря, Белого, Красного, Черного, Эгейского, Средиземного… У нас глаза разбежались. Мы с Лёней стали скакать на этих матрацах, а они: бву-у! Бву-ву-у-у..


Нам говорят:


— Оболочка отдельно. А воду повезете домой в канистре. Лучше берите, — они говорят, — матрац с песком пустыни Сахары. Хотите с песками Гоби или Каракумы…


Мы, конечно, ничего там не стали покупать. А тут Лёнин брат Женя, врач-реаниматолог, обзавелся ортопедическим матрацем, а нам предложил продать старый, причем довольно дорого.


Лёня говорит:


— Только человек с железными нервами может спать на матраце, на котором десять лет проспал реаниматолог. Шок травматический можно заработать. Пускай скидывает треть цены!


И купил себе вместо кровати и матраца специализированную подушку «Здоровье» — без снов, без слез, без кошмаров, без мыслей. Но вскоре отдал ее мне.


— На этой подушке, — сказал он недовольно, — я чувствую себя человеком, лишенным подсознания.



Высились вокруг горы. И хотя мы уже не могли их видеть, но чувствовали, что они здесь — безмолвные, громадные, вне времени. В сравнении с этими вздымающимися пиками великие эпохи и миры казались эфемерными, как вспышки молний.


Мы лежали на дне глубокого ущелья, в том самом месте, где справочник ни при каких обстоятельствах не разрешал останавливаться усталым путникам. Это было начало мира. Где-то высоко, на уровне звезд, мерцали и теплились редкие деревеньки. А по деревенским небесным дорогам медленно катилась ну прямо до неузнаваемости рельефная луна.


На потолке и соломенных стенках, залитые лунным светом, сидели в оцепенении прозрачные многоногие жужелицы.


— Кто это?! — я спросила.


— Да какая-то гималайская шушера, — ответил Лёня.


Мы, не сговариваясь, решили не обращать на них внимания. Ночь напролет под окном шумела река, и в разбитое окно летели на наши лица холодные брызги.


13 глава


Над пропастью на стуле



Наутро мы не то что проснулись — спать было невозможно из-за холода, сырости, ветра и шума, — скорее, очнулись от неглубокого обморока. Я сразу вспомнила анекдот — мол, около Ниагарского водопада этнографы обнаружили племя, все представители которого отличались оттопыренным ухом и здоровой шишкой на лбу. Оказывается, пробуждаясь, тут каждый спрашивал изумленно, приложив ладонь к уху:


— …Что это там шумит?


И, хлопнув себя кулаком по лбу:


— A-а! Так это ж Ниагарский водопад!!!


Лёня сел, свесил ноги с кровати — сам туча тучей, на подбородке трехдневная щетина, нос, уши обгорелые, одежда насквозь отсырела, мрачно взглянул на меня и говорит:


— У тебя, Марин, бывает такой вид, как будто ты утопленница. Серьезно, утопленница из воды вышла и пошла.


И стал подшучивать над моим желанием беспрестанно скитаться по Гималаям.


Ну, мы опять набили себе желудок комками холодного риса плюс непонятными желтыми жареными стручками. Казалось, мы уже с Лёней целиком состоим из одного риса. Как говорят у нас на Руси, славящейся острым словцом: дальняя дорога до тех пор не считает путника за своего, пока он «домашними (мамиными) пирожками ср…т».


Выпили чая с молоком, имбирем и масалой. Масалу непальцы добавляют в любые блюда. Причем это не отдельная специя, а смесь кориандра, корицы, кардамона, гвоздики, муската и перца.


Расплатились за ночлег.


Лёня поглядел вверх на гору, куда нам предстояло подняться, потом на свой рюкзак с тяжелой аппаратурой и сказал:


— Пора нанять носильщика.


— Портер вам обойдется в пятьсот рупий, — с готовностью отозвался хозяин нашего ночного пристанища. — Дорога на Чомронг — трудная, а рюкзак увесистый.


— Ерунда! — ответил Лёня. — Сейчас мы, как авиаторы на воздушном шаре, будем выбрасывать балласт.


Он вытащил мои белые теннисные туфли, которые я привезла себе из Швеции, мои же еще вполне приличные джинсы, все это сложил на траву и, приподняв рюкзак, говорит:


— Вот теперь совсем другое дело. Триста пятьдесят — и ни рупии больше!


— О’кеу! — согласился хозяин мокриц, речного шума и ветра в лачуге.


Мы стали ждать, когда к нам придет носильщик. Я думала, он похож на циркового силача Валентина Дикуля. Когда-то мы были дружны с Валентином Ивановичем, ходили с Серегой на все его представления, он нам в партер приносил конфеты — к неописуемой зависти обычных зрителей, а за кулисами его маленькая дочка Аня играла с Сережкой. И тот потом говорил:


— Везет Аньке, у нее отец — силач, а у меня какой-то художник.


Короче, носильщик вышел не сразу, сказали, что он курит. А я стою уже в полной готовности — и не могу унять дрожь, как наш сеттер Лакки, когда чует землю, зелень и чует ежа.


Наконец явился носильщик. Это был неторопливый человек, основательный, достойный, рядом с ним мы мгновенно почувствовали себя неврастениками. Хотя с него падали штаны, он шмыгал носом, а за щекой держал бетель и поминутно сплевывал. Ни слова не говоря, не одарив нас ни взглядом, ни улыбкой, он встал под наш с Лёней солидный рюкзак.


Теперь нам предстояло такое трудное восхождение, такая крутая высилась перед нами гора, что лучше уж было не пытаться окинуть ее взором, но шаг за шагом идти, и идти, и идти, и забыть, что ты можешь не идти.


Однако прежде чем сделать первый шаг, я громко произнесла, чтобы слышали горы и Лёня:


— Посвящаю свое путешествие на Аннапурну моим родителям Люсе и Лёве, Учителю Ошо Раджнешу, а также миру и пониманию на этой планете!..


— Аминь! — сказал Лёня.


И мы пошли вверх.


Слава не зрящему на лица и открывающему тайны Своей любви, всемогущества, премудрости — младенцам.


— Не забывай любоваться! — время от времени напоминали мы с Лёней друг другу, особенно когда валились с ног от усталости.


Ведь нас окружали высочайшие горы в мире.



И эти горы были живые. Они казались неправдоподобными ранним утром, когда солнечные лучи еще не коснулись спящей земли. Их вздымающиеся пики в своем сиянии четко вырисовывались на бледно-голубом небе. Солнце поднималось, и длинные тени легли на равнины. Ближе к полудню снежные пики исчезнут в облаках, но прежде чем скрыться, они пошлют свое благословение ущельям, долинам, рекам и городам.


Бедные мои мама с папой, когда узнали, что я еду в Непал, стали уговаривать меня не отправляться на поиски Шамбалы.


— Там жутко сложные природные условия, прямо невозможно идти! — со столь свойственной ей прозорливостью говорила моя мама. — Даже мужчины не все выдерживают!


— Мне очень приятно, — я путала и заметала следы, — что вы в таком возрасте преклонном… верите в сказки.


— А нам очень приятно, — парировала Люся, — что ты в своем возрасте — тоже, надо сказать, уже немалом — так веришь в свою… креатуру.


Лёня шел впереди, я за ним, а за мной шагал наш спаситель с вещами. Я была ему так благодарна, все хотела подбодрить его, сказать какие-то хорошие слова. Но он за весь поход ни разу на меня не взглянул и не проронил ни слова. Как Хемингуэй, который заявил журналисту Генриху Боровику:


— Если хотите со мной поговорить, то молчите.


С каждым шагом все меньше мыслей и меньше страха. «После прочтения десяти тысяч книг человеку следует пройти десять тысяч миль», это хорошо понимали древние. И хотя мы по-прежнему испытывали множество трудностей, все мое существо было наполнено ликованием.


Менялись не только пейзажи, от подножия до вершины горы сто раз поменялись запахи, они меня сводили с ума! Каждое растение, дерево, листья, плод — пахли по-своему. Это были не только ароматы горных трав и цветов, но и насекомых, камней, мха, тумана и влажной почвы.


Я села отдохнуть над пропастью на стул. Вот что поразительно: бездонная пропасть, и на краю этой пропасти — стул. И я на нем сижу.


Лёня сфотографировал меня на стуле, но предупредил, что вся глубина этой бездны ускользнет.


Однако ничто не ускользает от моего взгляда — подо мной, совсем рядом, парит орел. Буквально в паре метров от стула. Мне прямо не по себе, до того он близко. Я вижу мощное вытянутое тело, черную спину, крупную длинную голову с белым оперением на макушке, могучий костяной клюв, бурый с отливом хвост и очень длинные заостренные черно-бурые крылья. Воздух надежен для него, как земная твердь, он почти не двигает крыльями, что придает всей его увесистой фигуре вид существа не из нашего измерения.


Лёня достает фотопортрет своего орла, узника московского зоопарка. Он прислоняет его к ножке стула, фотографирует в этом великолепном пейзаже и продолжает восхождение. Я спешу за ним, но все-таки не выдерживаю и оборачиваюсь.


Резким порывом ветра брошенную Лёней фотографию сметает со скалы. И вот уж два белоголовых орла, расправив крылья, описывают в небе широкие круги, плывут по ветру без малейших взмахов крыльями.


Весь мир теперь расстилался внизу, а вокруг нас, куда ни посмотри, высились неприступные горные пики. Мы подходили к «ла» — перевалу, отмеченному простейшим чхортеном в виде груды камней, символизирующим связь богов и людей.


— Ки-ки со-со! Ла гиало! (Боги всемогущие!) — услышала я у себя за спиной ритуальный возглас, известный мне по книге «Тигр снегов» прославленного шерпы Тенцинга Норгея — покорителя Эвереста. Это было первое и, пожалуй, последнее, что произнес наш незабываемый помощник.


Потом он жестом указал на тропу, ведущую в Чомронг, — тот осязаемо уже возник на горизонте, — отдал нам нашу поклажу, сунул деньги себе в карман и, посвистывая, побежал обратно.


Мы же с Лёней зашагали к человечьему становью, держа курс на дым земных очагов. Лёня — целеустремленно, а я совсем спустя рукава.


— Чудны дела твои, Господи! — думала я. — И бесконечно твое всемогущество! К чему прикоснется сила твоя и благодать твоя, то само делается животворящим! — я шла и говорила Ему, испытующему наши сердца и утробы, лицом черная, охромевшая, подпираясь клюкой, в спасительном куколе на голове — от дождя и от солнечного удара; на штанах — где дыры, где заплаты; перепачканная в коровьем навозе А навстречу мне из Чомронга спускаются — так, навскидку — американец и японка. Внезапно, поравнявшись со мной, мужчина воскликнул по-английски:


— Ой! Это женщина?!! А я подумал, что это местный старик (old local man)…



А теперь позвольте мне передохнуть. И позвонить моим родителям. С тех пор, как я вернулась из Непала, я звоню им каждый вечер — просто услышать их дорогие голоса и пожелать спокойной ночи.


14 глава


Чомронг — жемчужина Земли



И вот на закате мы обнаружили себя в столь сложно досягаемом Чомронге — блаженствующими на веранде крошечного отеля «Lucky Guest House», который буквально утопал в розах и амариллисах. Где-то поблизости звучала фисгармония…


О, я знаю эти чарующие звуки, у нас дома есть фисгармония, Люся в молодости привезла ее из Германии. Там такая система: музыкант должен постоянно нажимать ногами на педали, как будто он едет на велосипеде. Тем более с годами мехи состарились и требуют все больших энергетических вложений. Однако мало кто из желающих поиграть на нашей фисгармонии в состоянии столь неудержимо наяривать на педали и в то же время с чувством исполнять, ну, скажем, Бетховена «В альбом к Элизе». Поэтому мы давно уже делаем так — я сажусь на стул, а вдохновенный музыкант, независимо от возраста, веса и пола, усаживается мне на колени. И, закатив глаза, играет, ощущая себя, по меньшей мере, Иоганном Себастьяном Бахом в капелле Святого Фомы, а я безостановочно жму на педали.


Прямо перед нами простирается панорама Южной и Северной Аннапурны, двуглавой Мачапучхаре и колоссального ущелья; как раз о подобном ущелье сказал китайский поэт:


Горный Дух поднял руку,

И вот без малейших усилий

Тысячи гор расступились.


Кстати, о Горном Духе. На фотографии, сделанной в Чомронге, я там что-то пишу в дневнике на фоне заснеженной Аннапурны — явственно запечатлелось вдали огромное, очень серьезное лицо. Надеюсь, в книге нам ее удастся поместить, чтоб не дай бог никто не подумал: я тут что-то выдумываю или пытаюсь ввести в заблуждение. Возможно — лик того гигантского горного духа, с которым бесстрашно беседовал Падмасамбхава, буддийский проповедник и чудотворец из страны Уддияна.


Где была такая страна, никто не знает, зато доподлинно известно, что Учитель появился из цветка лотоса, поэтому его назвали Лотосорожденный, и через тысячу двести лет после ухода Будды он приблизил к земным путям учение Благословенного.


Падмасамбхаву призвал тибетский царь на подмогу выдающемуся мыслителю Шантаракшите (705–765), который изо всех сил, не жалея живота своего, проповедовал буддизм в Тибете. Однако местные языческие боги и демоны никак не сдавались на милость умозрительной философии, строили философу козни и всячески представляли народу Блаженного Будду, Света Светов — обычным соней и меланхоликом.



Тогда Падмасамбхава — чудесами и волшебными чарами — заставил взглянуть на Будду иными глазами. Кто-то подумает, мол, я уж слишком восторженно отношусь ко всему, что связано с просветлением сознания, а каждый просветленный любых времен и народов — это для меня прямо свет в окошке.


Но как иначе относиться к таким беспредельщикам, как Падмасамбхава?!


С именем Будды на устах он обезвреживал змей и драконов, заклинал бурные потоки и посылал дожди, взлетал выше самых высоких гор и парил в небесах, а в магическом искусстве превзошел нечеловечески могучих жрецов и колдунов религии бон-по. Он обращал в буддизм даже самих демонов и злых духов Тибета, пока те вынуждены были в конце концов дать обет использовать всю свою волшебную силу для защиты буддизма.


До нас дошли слова Падмасамбхавы, в которых раскрывается секрет его могущества:


— Исследуйте собственный ум, — он говорил, — и все поймете сами!


— Ум в своем истинном состоянии прозрачный, — подсказывал он, — не загрязненный, имеющий природу Пустоты, ясный, не заполненный ничем, не имеющий времени, цвета, познаваемый не как отдельная вещь, а как синтез всех вещей, однако из этих вещей не состоящий.


— Хотя умом обладают все существа, он ими не узнан, — удивлялся Падмасамбхава. — И это изумляет.


— Хотя ясный свет Реальности сияет в уме каждого, многие ищут его в другом месте, — не уставал он поражаться. — И это изумляет.


— Ничто нельзя постичь, кроме ума! — сказал он наконец. И с этими словами покинул мир, взойдя верхом на коне по радуге на небо.


Ну, мы сидим, как люди, за столом, едим чесночный суп с печеным тибетским хлебом. За время нашего восхождения я съела такое количество чеснока, сколько, наверное, не ела за всю свою жизнь. Я так люблю чеснок! Лёня когда уезжает куда-нибудь, я в Москве беззастенчиво каждый вечер наедаюсь чеснока. Потом и Лёню уговариваю есть со мной чеснок на ночь:


— Ты тоже ешь! — говорю. — А то пока я спала одна, я стала потакать своей слабости — есть чеснок.


— Наоборот, — отвечает Лёня. — …В этом твоя сила!


Тогда мы еще не знали, что чеснок очень хорош против горной болезни.


Вообще, там, в Чомронге, оказались вполне человеческие условия: туалет, хотя и на улице, общий, устроен гигиенично и с комфортом — в окошечко открывается вид на горы, и существует крючок на двери. Рядом — тоже на улице — водопровод, где непальский работник питания ногами мыл листья салата. Я это случайно увидела. А мы как раз заказали салат, так салатика захотелось! Я даже не удержалась, попробовала, он был весь в песке. Одним словом, всякий побывавший здесь подтвердит: Чомронг — это жемчужина Земли.


Мы разложили на столе карты гималайских троп, дневник путешественника, фотоаппараты. Лёня требовал, чтобы я записывала мельчайшие подробности восхождения.


— Пиши все, как было! — говорил он, глядя на других путешественников, которые расположились за столиками вокруг нас и что-то записывали в своих тетрадях, книгах и блокнотах.


Я говорю:


— Ты на них не смотри! У нас с тобой дома все шкафы и углы завалены моими дневниками. Полны ящики стола! Антресоли! Я даже подумываю — не сжечь ли хотя бы скупые записи ежедневников, которых накопилось выше крыши?


— Не надо, — говорит Лёня. — Писатель Паустовский, небось, никак не ожидал, что будет целое общество и журнал «Мир Константина Паустовского». А если возникнет общество «Мир Москвиной»? Ты представляешь, какая это будет ценность? Потом внучка, может быть… Серёжкина, заинтересуется. Знаешь, какие внуки бывают? Например, внук художника Купреянова, который всех достал со своим дедушкой: то у него девяностолетие, то столетие, то еще что-нибудь, — характер невыносимый!..


А вокруг до того серьезные ребята — индийцы и непальцы, жители разных стран Азии, люди с Запада — англичане, французы, швейцарцы, немцы, австрийцы, итальянцы, канадцы, американцы, новозеландцы… С некоторыми Лёня мог объясняться лишь с помощью немногих английских слов и многочисленных жестов, однако мы с ними стали такие друзья, как будто выросли в одной деревне. Правду говорят: чужестранец чужестранцу брат! К тому ж теперь и у нас вполне бывалый вид, обветренный, прокопченный.


Лёня вообще на редкость миролюбиво относится ко всем национальностям и вероисповеданиям. За эту терпимость к другим народам его то бесплатно пошлют с еврейской группой художников в Дом творчества «Челюскинская» — и он так шумно там празднует Шаббат, что организаторы поездки спрашивают на отчетной выставке:


— Тишков, вы сделали обрезание?


«…А если, — заранее радуется Лёня, — поедет группа башкир, я с ними поеду как башкирский художник!!!»


Пусть человек славится не тем, что любит свою страну, а тем, что любит весь род людской, сказал кто-то из апостолов Иисуса, вроде бы Матфей. Похожие слова были начертаны в древности на санскрите — это молитва о непреходящем мире: да будет мир среди богов, в небесах и среди звезд; да будет мир на земле, мир среди людей и четвероногих животных, да не причиним мы вреда друг другу, да будем великодушными друг с другом, да обретем мы разум, который станет направлять нас в наших действиях, да будет мир в нашей молитве, на наших устах и в наших сердцах!


С нами по соседству расположились трое крепких американских парней. За ними ухаживали пять маленьких горных непальцев. На Эвересте таких горных жителей, обслуживающих экспедиции, зовут шерпы. На Аннапурне восходителям помогает мирный местный народец — гурунги.


Мы познакомились с американцами, они нам рассказали, что по утрам им чай приносят «в постель» и подают умываться тазики с горячей водой. На наших глазах крошечные гурунги для них специально зарезали курицу (к нашему с Лёней ужасу), сварили куриную лапшу и стали их потчевать. А перед сном каждый вечер гурунги варили для этих оболтусов кисель.


— Кстати, вы не знаете, — обратился к нам американец Майкл, — из чего делается кисель?


— Как из чего? — говорю я. — Из крахмала и неизвестных науке гималайских ягод.


Патрик с Нильсом разнервничались, а Майкл рассмеялся.


Лёня говорит:


— Мы, русские, все время шутим.


Тут Майкл признался, что он тоже русский. Десять лет прожил в Сан-Франциско, неплохо зарабатывал, вдруг продал квартиру, машину, рванул с Нильсом и Патриком в Гималаи, отсюда отправится в Таиланд, потом во Вьетнам, и так будет, наверное, весь свой остаток дней странствовать по свету, потому что, сказал он печально, никто его нигде не ждет…


Мы с Лёней стали над ним подшучивать, что он замучается странствовать весь свой остаток дней, поскольку Мише совсем недавно исполнилось двадцать пять лет.


Дальше стали шутить надо всей их компанией, называли их колонизаторами, говорили, что им пробковые шлемы будут хороши. Лёня даже нарисовал на эту троицу политическую карикатуру.


А потом задумался и сказал:


— Надо нам с тобой тоже нанять такого гурунга. Ты только посмотри, какие впереди восхождения! А у нас видеоаппаратура, фотоаппараты, буддийская чаша!..


И подозвал хозяина гостиницы. Его звали Хим. Хим всеми командовал, он тут самый важный, у него у одного в районе Аннапурны есть свет.


Свой разговор Лёня завел издалека. Он стал беседовать с хозяином о красоте гор, о таинственной стране гималайских Учителей — Шамбале, об инопланетных кораблях и снежном человеке…


Кроме красоты гор, хозяин отеля ничего из перечисленного не видел и не встречал.


Тогда Лёня сказал:


— Вы знаете, у моей жены болят колени. Я хочу за небольшую плату нанять носильщика.


— Я и сам пошел бы с вами, — проговорил мечтательно хозяин. — Жалко, мне нельзя носить тяжестей по состоянию здоровья. Зато я играю на фисгармонии — ручной, пою и хорошо танцую. Завтра на рассвете у вас будет очень выносливый носильщик. И когда вы вернетесь с Аннапурны, мы с вами снова будем говорить о горах. А то всем надо только одного — лезть, лезть и лезть, а кто будет смотреть, какая нас окружает красота???


Он удалился, наигрывая на фисгармонии, а я говорю возмущенно:


— Зачем ты сказал, что у меня болят колени?


— Ну не мог же я признаться, что мне тяжело! Подумает еще, что я слабак!



Наверное, мы целый вечер просидели, не отрывая глаз от вечно меняющихся картин, раскинутых по небесам этой Вселенной.


Проводники, носильщики — и без того веселые гурунги — приняли душ, переоделись в белые рубашки, выпили пива чанг. Развеселились окончательно, запели, затанцевали!.. Откуда ни возьмись зазвучали девичьи голоса…


— Всюду жизнь! — глубокомысленно заметил Лёня.


И вдруг его осенило:


— Слушай, — говорит. — Эти завтра все уйдут — выпускники Кембриджа. А давай здесь останемся и будем отдыхать, как в санатории?!


— Как это — останемся? — я чуть не упала с парапета в бездну. — И что? Ни туда и ни сюда?..


— Ты права, — он вздохнул. — Движение — все, конечная Цель — ничто!


На столе горели свечи. И стаи бабочек летели на огонь из космической мглы. Свою свечку мы с Лёней задули, чтоб никто не обжег крылья. Поэтому бабочки просто летали вокруг нас и садились нам на руки и на лица.


Лёня им говорил:


— Слушайте сами и передайте ночным и дневным товарищам: надо опасаться двоих харьковчан. Их отличительные приметы — белолицые, голубоглазые, громкоголосые, в синих тренировочных костюмах. В руках они держат сачки!


Мы пошли к себе в комнату, легли, но долго не спали — смотрели на горы, белеющие совсем рядом своими снежными шапками. Особенно Аннапурна ярко вырисовывалась в черном небе, словно висела в воздухе. Над ледяными вершинами «рыбьего хвоста» Мачапучхаре зажглась звезда и поднялась глубоководная рыба-фонарь — половинка луны.


Вдруг мы увидели, как между звездой и луной возникла огромная огненная капля — и, не долетев до раздвоенного хвостового плавника, сгорела без следа.


— Мне померещилось — или ты тоже видела? — спросил Лёня, протирая глаза.


…Вот где мне всегда хотелось оказаться, я теперь поняла. Причем не спать, а бодрствовать. Я наблюдала, как со мною вровень плывут абсолютно незнакомые созвездия. Только с перевернутым ковшом Большой Медведицы встретились мы словно старые друзья. Всем своим видом он говорил:


— Узнаешь? Это я, но кверху дном!


И наша каморка — фанерная, угловая с окнами во все стены — величественно проплывала среди звезд.


В ту ночь несколько раз я просыпалась с ощущением колоссальной энергии. Возможно, это была сила, которая есть в реке, в горе, в дереве. Меня переполняло ощущение какой-то потрясающей красоты и любви и завершенной полноты, которая покрывала землю.


Я села на кровати и произнесла очень тихо, чтобы не будить Лёню:


— О, Святая Аннапурна!

Умой нас и очисти,

И дай нам силы Дойти до снегов твоих,

И убели белее снега!..


— Аминь! — исправно пробормотал Лёня.


15 глава


Зеленое сердце природы



Тут занялся восход, редкие облака благодушно окрасились розовым светом. Лёня хотел начать фотосъемку. План такой: Никодим сидит на крыше сарайчика и глядит на удивительно приблизившуюся к нам Аннапурну. (Слово «Аннапурна» означает на санскрите «Гора Еды».)


Для фотографии был сочинен стих:


вдалеке Аннапурна белая как гора риса

свежесваренного для тебя человечек

только как добраться до нее?

Дорога такая крутая и все вверх и вверх!


Но пока он собирался да чистил зубы, из-за вершины появилась большая туча в виде клубящейся черной птицы. И все заволокло.


Наши вчерашние знакомые заходили, громко топая, засобирались, застегнули ветровки, нахлобучили шляпы, утрамбовали рюкзаки, тюки увязали, вытащили коробки. Их носильщики тоже посерьезнели, не шутят, не смеются, не балагурят. Погрузили все вещи в соломенные корзины, забросили их за спины, прочной лентой каждый носильщик привязал корзину ко лбу, и мерным шагом, покачивая в такт спинами, двинули по каменистой дороге.


А уж навстречу, тяжело дыша, красные, взмокшие, топали горовосходители, видимо, возвращались с Аннапурны. Один шел — ну прямо вылитый боксер Виталий Кличко: так этот атлет и тяжеловес еле ноги тащил, опираясь на две лыжные палки. Идет налегке, без поклажи, пару его рюкзаков несет за ним гурунг, такие люди выносливые, а оба на последнем издыхании.



Мы с Лёней в панике смотрели на них и думали: мать честная! Если в таком состоянии плачевном находятся явные физкультурники, что ж с нами-то будет? Куда мы собрались?


Дойдем ли до снегов Аннапурны? Вернемся ли обратно?


Полное безрассудство, конечно. Ведь некоторые горы из тех, что нас окружали, вообще не были покорены человеком!


Взять хотя бы Мачапучхаре. Издали заметно — там с середины склона развеваются снежные флаги, а уж на пиках без остановки метет метель. Все экспедиции, которые отважились ее штурмовать, не вернулись обратно. Но снова и снова альпинисты пытались взойти то на одну, то на другую ее вершину.


В конце концов, правительство Непала запретило восхождения и объявило ее holy mountain — священной горой. Был издан строгий указ, в нем говорилось: мол, на обеих вершинах Мачапучхаре обитают небожители, они не желают, чтобы их беспокоили люди.


Ей-богу, эти горы не похожи ни на какие другие, встреченные мной на Земле. Все, что я читала, о чем думала или мечтала, что мне снилось когда-то или я могла лишь вообразить — не было подобно им. Это нечто иное, одновременно прекрасное и пугающее.


Но отныне уж мы не так одиноки и беззащитны. С нами в поход выступил на вид совсем не могучий, но очень заботливый парень по имени Кази Гурунг. Он забрал у нас тяжелый рюкзак и уверенно зашагал впереди, а его родная деревня, живущая здесь со времен, когда еще не было королей — так говорят в Непале о незапамятной древности, — высыпала на дорогу: дети, женщины, старики окликали его, махали руками, выкрикивали напутствия. Причем у всех жителей этой деревни одна фамилия — Гурунг!


Дома этой деревушки окружают кошмарную впадину на склоне горы, а над ними вздымаются уходящие вдаль вершины.


Стены своих жилищ гурунги складывают из грубо обтесанных камней, скрепленных раствором извести и глины, крыши держатся на стропилах и покрыты дранкой или плоскими каменными плитами.


Некоторые семьи живут совсем бедно — в деревянных сараях с жестяными крышами. В таких лачугах дверью служат доски, связанные друг с другом полосками мягкой коры.


Обычно в одной комнате ютится целая семья. Здесь все домочадцы едят, спят, судачат, и печка у них топится «по-черному», без отводной трубы. Деревня прямо окутана пеленой едкого дыма. Стены и стропила, поддерживающие крыши, покрыты многовековой копотью. Видимо, из всех задач для гурунга наиважнейшей является сохранить тепло. Поэтому окошек в домах практически нет. Порой лишь слабое мерцание тлеющего огонька на маленьком очаге остается единственным источником света.


Лёня говорит, с одной стороны, это хорошо, так как достигается стойкий бактерицидный эффект. А с другой — очень плохо действует на легкие и бронхи.


Такие они, гурунги, сверху прокопченные, внутри проперченные. Женщины носят юбку до земли, короткую кофту с длинными рукавами, а сверху надевают безрукавку из сукна, прикрывающую попы. Из всего костюма ярок только передник, украшенный разноцветными горизонтальными полосками. Иногда передников три — один спереди и парочка по бокам.


А лица радостные, приветливые!


Меня всегда удивляла торжественная скорбь на лицах взрослых женщин в московском метрополитене — эта глубокая складка серьезности между бровями, накрепко сомкнутые губы, глаза обычно прикрыты, а если нет, в застывшем взоре — суровая печаль.


И вдруг с годами я стала замечать, как неумолимо лицо мое принимает это же выражение высокой печали, видимо, неизбежное в наших краях.


Может, поэтому мне так полюбились восточные народы и народцы, те, что полегче нашего брата относятся к жизни, помягче, доверительней, чувствуя себя под всевышним при-смотром, в гармонии с вселенским ритмом.


У нас приятель француз, его зовут Франсуа, он путешествовал по Филиппинам, приехал — рассказывает:


— Как-то пришел я в одну глухую деревню — там праздник, все пляшут вокруг хижины. А в хижине — видно оттуда, где я стою, — сидит мертвая женщина, вся в цветах. Что случилось? Оказывается, она умерла два дня тому назад от малярии. А я таблетки не пил!!! Ну, я отмахивался от каждого комара. И решил спасаться оттуда бегством, хотя наступала ночь. Вот мы отправились в другую деревню в полнейшей темноте по рисовым террасам — впереди филиппинец с карманным фонариком, за ним американский миссионер, а третий — я, двигаюсь на ощупь. Вдруг раз! Нет американца. Мы туда, мы сюда!.. С трудом обнаружили, что он упал со стены, по которой мы шли (каменные стены охраняют террасы от разрушения, когда льют муссонные дожди). И стоит по грудь в воде среди ростков риса!


— Пришли в соседнюю деревню, — рассказывает Франсуа, — а там опять праздник. Старухи приплясывают вокруг высокого бунгало на сваях, потом более широкий круг — молодые, а в середине шаман надел крылья, изображает орла, и дети тоже изображают орлов, все смеются, радуются. Шаман произносит заклинания — лечит какого-то мужчину. Я спрашиваю: чем он болен? Думаю, не дай бог опять малярия или что-нибудь похлеще! Выяснилось, что тот убил человека. В их обществе это рассматривается, как болезнь. Больного не видно, он сидит в хижине. А жители деревни дни и ночи танцуют, поют и выкрикивают мантры. Так они исцеляют его. Мне это показалось глубоко…



Вот и в Гималаях все связаны между собой — человек и природа, живые и мертвые. Гурунги говорят, что травы и деревья — особенно камни! — безмолвно поют нам песню и просят об одном, чтобы мы пели им в ответ. Как в стихотворении Константы Ильдефонса Галчинского:


Новых птиц и зверей откроем,

земли новые, новые воды

и услышим, как бьется большое

зеленое сердце природы.


Подъем — спуск, подъем — спуск, через хребты и долины, из которых и состоит почти весь Непал. По дороге нас обогнали серьезные альпинисты в сопровождении проводников и носильщиков. Кази поприветствовал их жестом намаскар, сложив перед собой сомкнутые ладони рук.


Потом рассказал нам: дескать, он слышал, на старом тибетском маршруте чуть не до подножия Эвереста шерпы доставляют альпинистам грузы, используя вьючных животных. Здесь же такой возможности нет — по дну каждой долины протекает река, и ни одна лошадь, ни один мул не способны одолеть шаткие висячие мосты, по которым только и можно перейти реку. Поэтому испокон веков непальцам приходится носить грузы на собственных спинах.


Справа склон покрыт бутонами алых и белых рододендронов. Левый — изрезан террасами, сооруженными вручную многими поколениями гурунгов. Рисовые террасы высотой с человеческий рост укреплены каменными стенами, именно с такой стены в темноте свалился приятель Франсуа.


Землю для горных террас обычно доставляют пешим ходом в корзинах из долин и обрабатывают мотыгами, лопатами, граблями, только раз мы встретили крестьянина с плугом. Более или менее современных оросительных каналов и водохранилищ вроде бы нигде не было — лишь древние каменные или деревянные акведуки протяженностью чуть не до десяти километров.


— Намастэ! — говорили мы редкому встречному. — Здравствуйте!


— Намастэ! — отзывались нам все и улыбались.


«Кой черт их сюда занес?» — наверное, думали случайные путники и крестьяне, с любопытством погладывая на нас с Лёней.


Но виду не подавали.


16 глава


Пусть он грядет одиноко, подобно носорогу!



Кази был очень молчаливый. Когда мы отдыхали, он садился в отдалении на камешек и полностью сливался с окружающей средой. Про снежного человека он слышал от своих сородичей, но никогда не видел. Однако мальчиком находил иногда на каменных склонах и ледниках помет незнакомого животного с останками крыс и червей — Кази считает, что это помет йети.


Конечно, он побаивался снежного человека. То же самое чувство испытывал он в отношении молчаливых каменных громад, окружавших нас. В его деревне ходили слухи об ужасах, подстерегающих путника в зоне снегов, о богах и демонах и чудовищах куда страшнее снежного человека — они охраняют вершины и карают всякого, кто осмелится проникнуть туда.


Зато медведей Кази Гурунгу встречать приходилось — и не раз. Особенно здесь, в гуще великого леса, на сырых дорогах тропических гималайских джунглей, которыми шагали мы от рассвета до темноты среди таких высоких деревьев, что если поглядеть на крону — свалится с головы шапка.


Деревья были старые и замшелые. Признаться, я уж никак не ожидала в нашем суровом походе повстречать непролазные банановые заросли, древовидные папоротники, магнолии, кипарисы, лавровые деревья, белые акации и громадные дерева мимозы, увитые лианами, перцем, диким виноградом, причем на стволах и на ветвях этих реликтовых гигантов распускались яркие крупные орхидеи!..


Звон цикад, птичье пение!.. Сквозь густую листву почти не пробивался солнечный свет, и внизу царил вечный полумрак, написала бы я с удовольствием, так обычно пишут о южных тропических лесах заядлые путешественники. Но про солнце не было и речи. Стоило нам войти в лес, как на предгорья и южные склоны Гималаев — гром и молнии! — хлынул натуральный тропический ливень.


Лёня сразу вспомнил случай, когда одной молнией во время международного футбольного матча убило семерых футболистов.


— Мы, уральцы, испытываем панический страх перед грозой. Не знаю, как у вас в Гималаях, — говорил Лёня мне и Кази, — а у нас в Нижних Сергах только недавно стали применять громоотводы.


Молнии сверкали со всех сторон, и одна молния ударила где-то рядом. Сверху пахнуло опаленными электричеством листьями. На головы посыпалась труха, и с криком запрыгали с дерева на дерево обезьяны.


Я бы не удивилась, если б, напуганные грохотом, выскочили дикие быки гауры, из мангровых зарослей вылез крокодил или пересек тропу тигр.



Не дай бог, конечно, а то я недавно узнала, что в Непале бенгальский тигр съел пятерых туристов, устроивших пикник немного южнее Катманду. Тигр напал до того неожиданно, что спастись ухитрился только один человек — он едва успел залезть на дерево. Тигр терпеливо ждал его под деревом два часа и, не дождавшись, ушел. Теперь этого хищника разыскивает полиция.


Да, на заре двадцать первого века никто вам не скажет определенно — кто таится в джунглях Гималаев. А между тем, в лесах Бутана обнаружили новую породу обезьян и целые стада оленей шу, хотя считалось, что эти олени давно вымерли.


…Но из всей многообразной фауны непроходимых джунглей нам с Лёней навстречу выпрыгнула из травы только пучеглазая пупырчатая бенгальская жаба.


Дождь лил и лил, и тропа превратилась в коричневый бурный поток, по которому катились камни, плыли ветки. Высунув из воды маленькую черную голову, мимо нас грациозно проплыла змея.


— Надеюсь, она не ядовитая? — благожелательно спросил Лёня.


— Эта вроде нет, — ответил Кази, приглядевшись. — Хотя здесь встречаются кобры и водятся скорпионы.


— Ну, мы влипли! — сказал Лёня, кутаясь в синий китайский дождевик.


Я же у себя под плащом прятала от дождя зачитанного до дыр Будду. «Три корзины» Его изречений гудели у меня в руках и обжигали ладони.


Я свободен от гнева, свободен от гордости, мое жилище не покрыто крышей, и огонь мой потух, — ты можешь дождиться, о небо! Как бык, порвал я все узы, как слон, я прорвался сквозь чащу ползучих растений, — так говорил Совершенный, — я не войду вновь в утробу рождений!


Избегая холода и жары, жажды и голода, ветра и палящего солнца, ядовитых мух и змей, избегая всего этого, ты, подобно носорогу, в одиночестве держи путь свой!..


О, великий пустынник! С опущенным взором, с утихшими чувствами, не затемненный целым миром, ты гряди одиноко, подобно носорогу.


Между деревьями заклубился туман. То ли облака так потяжелели, что опустились на землю, то ли мы увидели, как эти облака возникают.


Когда полил дождь, Кази ничуть не расстроился, будто не разверзлись хляби небесные, не начался всемирный потоп, а просто забарабанил по листьям мелкий дежурный дождичек, какой нередко случается в здешних местах.


И действительно, спустя час или полтора дождь кончился. Кази объяснил нам, промокшим до нитки, шлепающим по воде в покрытых плесенью кроссовках, что это еще не муссон, это просто обычное дело, а когда придет муссон, мы сразу поймем. Его заявление придало нам бодрости, хотя тропинка еще бурлила под нашими ногами.


Через пару часов бесконечного скользкого подъема мы очутились на возвышении, откуда великий лес простирался под нами — округлые ярко-зеленые холмы древесных крон. От них поднималась легкая синеватая дымка, пахнущая орхидеями, прелой листвой. И эта дымка смешивалась с облаками, придавая им новый цвет, серо-голубой.


Как летучие рыбы из океана, выныривали из листвы скворцы, тучи южных индийских скворцов майну. Я сразу вспомнила Лёню Бахнова. (Есть, есть у меня еще дорогие моему сердцу Лёни — Лёня Бахнов, Лёня Яхнин и Лёня Юзефович. «Все они красавцы, — как пел Окуджава, — все они таланты, все они поэты…».)


Так вот, Лёня Бахнов, когда мы с ним только познакомились, в Малеевке, на лыжне, прочитал мне прекрасное стихотворение, сочиненное им — про скворца:


Если был бы я художник,

Я б купил себе скворца,

Жизнь казалась бы прекрасной

От начала до конца!..


Быстро обсушив крылья, стаи скворцов погружались обратно в листву, где им было чем поживиться. Гигантские деревья буквально кишели жизнью: красноголовые дятлы, мухоловки, золотистые иволги… Похоже, что некоторые птицы и белки рождались, вырастали и умирали, не покидая эти вместительные кроны.


Из-за облаков выглянуло солнце. Над нашими кроссовками закурился пар, вода с тропинки ушла, оставив под ногами листья, иголки, розовато-лиловые лепестки незнакомых цветов и утонувших муравьев.


Мы присели отдохнуть на поваленное дерево. В капюшоне моего плаща скромно пряталось большое коричневое насекомое, которое заползло туда, когда начался дождь. Кази аккуратно взял его двумя пальцами и бросил в траву.


— Скорпион, наверное, — говорит Лёня и давай сетовать на промокшую обувь, будто не он заявлял в своей книге о Космических Водолазах, что водолазу сырость только полезна.


А я сижу и прямо чувствую, как наполняюсь чем-то очень простым и очень радостным, потому что перед нами расстилался не просто верхний край леса, а, может быть, вершина моего бытия, и я прикасалась к ней ошарашенным взглядом.


Я ощутила себя древовидными папоротниками, и золотистыми иволгами, и бенгальской жабой. Подобное чувство было у меня в детстве на крыше старого московского дома Рихарда Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке — это знаменитая крыша самого первого небоскреба в Москве. Одно время до революции дом принадлежал Григорию Распутину. Потом на крыше открыли ресторан, куда приходили Маяковский с Давидом Бурлюком, Михаил Зощенко… В нашем доме Булгаков познакомился со второй и с третьей своими женами, причем каждая из них считала себя прообразом Маргариты, и обе, как им казалось, были правы.


Весь дом прогуливался по крыше, словно по набережной Ялты, на крыше был мой детский сад, клуб, каток, мы там катались на велосипедах и все смотрели, смотрели с высоты птичьего полета на Тверской бульвар, на памятник Пушкину, на людей, гуляющих с колясками по бульвару…


Москва казалась мне безграничной, и в то же время она была крупицей меня, такую переживала я полноту бытия, когда ты растворен, потерян в свете, тебе так легко с собой.


Я остолбенела, прочитав у Сатпрема (на санскрите имя этого бесподобного француза, выходца из Бретани, означает «Истинно Любящий») о переживании, которое меняет плотность или тяжесть вещей. Ведь я летала тогда над Москвой, я и сейчас летаю над ней.


Короче говоря, одной ногой я была на крыше в Большом Гнездниковском переулке, а другой — в Гималайских горах.


Едва заметная тропинка то карабкалась вверх по крутым гребням, то пробиралась сквозь густые леса в долинах, то пересекала бурные реки.


Вдруг Кази побледнел, ослабел, сел на камешек и сказал печально:


— Я хочу есть.


К счастью, у нас еще оставались миндальные орехи. Когда Лёня или я внезапно теряли силы в промежутках между стоянками, то съедали по семь орехов. Ну, мы, конечно, вы-тащили все, что осталось, плюс еще сохраненный на самый крайний случай кусок шоколада «Вдохновение».


Пока наш Кази подкреплялся, Лёня его разгрузил немного, и мы продолжили путь, восхищаясь крутыми утесами и бесчисленными горными хребтами.


Пейзажи менялись, но ум наш был чист, как огненная капля метеорита, сгоревшего ночью над ледяной вершиной Мачапучхаре.


По-прежнему шли мы вверх-вниз, вверх-вниз, но теперь уже больше вверх, чем вниз. У подножия почти отвесного обнаженного склона Кази остановился.


— Вот мертвый медведь, — сказал он. — Сорвался со скалы.


Слева от нашей тропы за валуном лежала огромная туша бурого медведя.



Ни слова не говоря, Лёня вынул из своего рюкзака фотографию гималайского медведя, томящегося в московском зоопарке, вскинул фотоаппарат, щелкнул затвором, и мы пошли дальше. За нами в бамбуковых зарослях послышался шум и глухое ворчанье.


Кази пустил меня вперед, а сам шел замыкающим, опасливо озираясь.


17 глава


Что я забыла в Гималаях?



И вот мне снится сон: приходят несколько музыкантов, протягивают мне флейту, и я понимаю, что сейчас будет концерт — я играю соло на флейте.


Переодеваясь, доставая из футляров инструменты, они обмениваются репликами, по которым видно, что это слаженный ансамбль виртуозов. А я флейту никогда и в руках не Держала. Однако за меня никто не волнуется, наоборот, весь оркестр до того уверен и спокоен, будто сомневаться во мне особых нет причин.


Я разными путями начинаю выяснять, хотя бы что мы сегодня играем?


— Дак… Моцарта!.. — слышится неожиданный уральский говорок.


В общей суматохе я тайком подношу к губам флейту — надеясь, что свершится чудо и все как-то само произойдет в безмолвии и очевидности.


Ничего подобного.


Тем временем конферансье объявляет наш выход.


…И я просыпаюсь в холодном поту.


Вижу — утро, Лёня сидит на деревянной кровати в очередной нашей сумрачной лачуге, опустив свой взор долу, как поступают нормальные люди, когда медитируют. Хотя он обычно не практикует сидячую медитацию. А когда возвращается вечером из мастерской и обнаруживает, что я, следуя заветам патриархов, тихо по-турецки сижу в уголке и никому не мешаю, произносит, качая головой:


— Опять сегодня целый день искала сокровенную природу Будды? Снова не нашла и отложила на завтра?


Однажды в разгар рабочих будней я мирно занималась самосозерцанием часа примерно три, а Лёнина мама Раиса Александровна, учительница младших классов из городка Нижние Серги Свердловской области, человек огромного терпения и любви к ближнему своему, обеспокоено спрашивает у Лёни:


— Что она там делает?


Лёня отвечает:


— Медитирует.


— А что это такое?


— Ну, это, — Лёня объясняет, — …когда рыбаки сидят часами и смотрят на поплавок. У нас в Нижних Сергах нельзя просто сидеть, скажут — сумасшедший. А на поплавок смотреть можно.


В общем, некоторое время Лёня находился в довольно-таки оцепенелом состоянии. Решив, что я проснулась, он мне торжественно сообщает:


— Со мной в Непале произошли большие изменения. Раньше у меня ногти на ногах совсем не росли. А теперь растут с удвоенной энергией.


Оказывается, он пристально рассматривал свои ноги.



— Да, я считаю это чудом! — сказал он с обидой, что я не разделила с ним его изумления. — Ибо что такое чудо? — неожиданно Лёня возвысил слог. — В глубоком смысле — все. Возьмем, к примеру, то обстоятельство, что каждый из нас заключен в тело, обладающее тончайшей организацией. Мы ходим по Земле, а она кружится в мировом пространстве. Что может быть более обыденно и более чудесно?!!


Я сразу вспомнила, как наш сеттер Лакки среди ночи попросился погулять. А я его научила (ночь, зима, неохота ведь выходить на улицу!) справлять малую нужду на балконе в горшок.


Не зажигая света, Лёня вывел его на балкон.


— … Внезапно я увидел, — он мне потом рассказывал, потрясенный, — что лунный свет залил пол балкона! Что такое, подумал я? Почему тут отражается луна? И вдруг понял, что Лакки промазал мимо горшка.


Громадная широкая котловина уходила в туманную даль к ущелью горной реки, а на горизонте вздымалась цепь снежных вершин. Козьими тропами, петлявшими по крутым откосам, мы все глубже проникали в горы.


И вновь беспокойная, бушующая река ледовых вод преградила нам дорогу. А через нее перекинут высокий мост — два бревна.


— По этому мосту не надо ходить, — предупредил Кази. — Дальше будет подвесной мост с перилами. По нему и пройдем.


Вдруг откуда ни возьмись на берегу появилась рослая крепкая девица, совершенно одинокая, белая девушка-лошадь с громадным рюкзаком — шведка или датчанка. Мы ахнуть не успели, как она, не заметив нас, взошла на мост и уверенно зашагала по нему.


Шаг за шагом ее поступь начала утрачивать решимость.


Посередине она встала.


Застыла и стоит, глядя вниз, на клубящиеся буруны.


Вот ее ошибка. Не надо опускать головы, когда переходишь такую громокипящую реку: пошел — гляди вперед и представляй, что вот-вот дойдешь до берега! Вот-вот… Вот-вот-вот…


Она замерла, окаменела на мосту. И Кази не двигался, ждал — что будет дальше. Глядим, она зашаталась, взмахнула руками, словно крылами, — канатоходец над базарной площадью.


Ну, Кази бросился к ней и перевел ее на другую сторону.


Она потом смотрела на него как на господа бога — до того своевременно пришло это спасение.


Тут Лёня вскинул рюкзак на плечо и самым решительным образом тоже взошел на этот мост. И отважно перебрался по нему. Я даже закрыла глаза, до того страшно было смотреть.


А я стою — одна-одинешенька и думаю: а как же я? Что со мной будет?


Тогда Кази вернулся и, видимо, из воспитательных соображений взял меня за руку и осторожно провел по этой опасной шалой переправе.


Природа заметно посуровела. Теперь нас окружали хвойные леса: во-первых, мои любимые — со времен странствия по Индии — гималайские сосны под тридцать, под сорок метров. Стволы у сосен при солнечном освещении цвета золотистой охры. А в тени красные. Они, поскрипывая, отклонялись от вертикальной своей корабельной оси — то в одну, то в другую сторону, повинуясь воздушным потокам.


— Сосна скрипит, как будто скрипит небесная дверь, — говорит Лёня.


Прохлада усиливает зелень, резче очерчивает изгибы стволов, иглы, ветки, листья, заоблачные серебристые ели, гигантские лиственницы и кедры, можжевельник — словно обведено все тушью!


— У нас тут считают, — сказал Кази, — что охота будет удачной, если окурить всего себя дымом от можжевеловых веток. Такой дым очищает и тело, и душу.


Еще он рассказал, что высокогорья Гималаев когда-то сплошь были покрыты зарослями можжевельника. Даже сейчас в совершенно безлесных и безводных уголках можно встретить столетние можжевеловые стволы, каким-то чудом уцелевшие на каменистой земле.


Мы шагали, шагали, и в этом смысле я даже побаиваюсь, как бы моя повесть до боли не напомнила читателю историю про Василия Иваныча, сочинившего роман о Гражданской войне. Открывает Петька первую страницу и читает: «Он вскочил на коня». Потом заглянул в конец: «…И он соскочил с коня».


А в середине: «Цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок…».


Ну, что делать? Водолазу нельзя прекращать свое движение, потому что, если он остановится, сразу же из его башмаков отрастут корешки и выдернуть их из земли будет совсем непросто. Вот почему водолазам нужно все время идти и идти. От длительных переходов свинцовые подошвы истончаются, снашиваются, — говорит Лёня (а я уж знаю это не понаслышке — обе стопы стерты в стельку по всей подошве!). — И тогда…



Мы взбирались на гору, не страшась жары, дождей и ветров, наш путь пролегал через семь отрогов, семь царств, семь дощатых мостов, перекинутых через пропасти: шагнуть на такой — все равно что шагнуть в небо.


Это было дорогой к началу времен, к миру до человека, к пустому пространству между галактиками, где звук и тишина в равной мере забыты. Мы слышали гул первобытной воды, видели, как рождаются камни, три наших сердца бились точно в таком же ритме, как Сердце необитаемой Земли, мы были свидетелями незапамятного и чувствовали, как вместе с нами растут и поднимаются в небо горы.


В этих горах ощущалась такая вибрация, что твое тело должно настроиться, стать созвучным, найти в себе отголосок. Иначе тебя закрутит, заморочит. К тому ж говорят, что некоторые места в Высоких Гималаях предназначены прошлыми цивилизациями для перехода в параллельные миры.


Ты можешь попасть в стремнину столь могучих энергий, еще и отраженных «каменными зеркалами», где меняются ход времени и протяженность пространства. Люди чувствуют головокружение, страх, видят летающие тарелки, встречают самого себя — в старости, в детстве… Тебя охватывает жар, озноб, с тобой могут случиться удивительные вещи вплоть до полного исчезновения!..


И у такого горовосходителя, вроде меня, один шанс продолжить свой путь — поверить в чудо и плыть вместе с горами, раствориться в их тишине, полностью довериться этой тропе, позаботившись только о любви, о взаимном существовании с горами. Ничего не остается другого, так ты слаб и мал, а этот путь притягателен, чертовски притягателен!..


— Что тебя тянет в Гималаи? Ты там что-нибудь забыла? — спрашивает Седов и читает мне Сатпрема: «…В поисках небес мы взбираемся на высокие пики. Но небеса среди нас. Они растут под нашим взглядом, они укрепляются через каждое препятствие, каждый жест истины, каждую действительно прожитую секунду, они вырисовывают свои грациозные холмы под нашими изумленными шагами и незаметно вибрируют».


Да, я что-то забыла. Но что именно — не знаю. Только чувствую: каждый мой шаг здесь имеет свой вечный смысл, который проскальзывает меж пальцев.


По дороге нам встретилась кумирня: каменный столбик и алтарь со свечой.


Мы зажгли огонь, и под своды храма гулкими шагами вступил Никодим.


маленький храм на горной тропе

внезапный ливень теперь не страшен

приютился на алтаре человечек

словно дар усталого путника


Когда мы уходили, Кази насыпал туда хлебных крошек.


— Пусть птицы поклюют, — сказал он.


Прямо как Франциск Ассизский. Или как Лёня, который на зимнюю выставку «АРТ Клязьма» придумал белоснежные кормушки для птиц в виде храма Христа Спасителя.


— Развесим, — решил он, — по всему лесу, а птица малая прилетит — поклюет зерен…


Я где-то читала, поначалу мы думаем, что некоторые вещи, места и личности священны. Затем понимаем, что это предрассудок. В конце концов, становится ясно, что все вещи священны, а некоторые из них особенно.


Ни разу не показалось мне, что эти горы, камни, вода, эта земля безразличны к нашей судьбе и позволят нам тут пропасть. Или тот горный лик издалека присматривал за нами? Как будто надо мной текла спокойная река, и все как-то сглаживалось, растворялось, плавилось, смягчалось.


Хвойные леса сменили редкие березы на скалах, еще безлистные. Вокруг с диким грохотом низвергались водопады.


Кази нам показал, где погиб его отец. Он работал носильщиком, переходил водопад с тяжелой ношей вброд. С камня на камень. В какой-то момент ему показалось, что камень близко, а тот был в милях от этого водопада. Такие тут грандиозные масштабы, что глаз человека не может правильно оценить расстояние. Возникают пространственные миражи.


Ночью, в студеной обители, сложенной из выветренных насквозь камней, — эдаком орлином гнезде над безлюдным ландшафтом, — Кази узнал от Лёни, что Земля — это шар. Случайно получилось. Кази спросил, помешивая угли в очаге:


— Откуда вы приехали?


Лёня ответил:


— Из Москвы.


— А это где?


— В России.


— А где такая — Россия?


Тогда Лёня нарисовал Земной шар:


— Вот Россия, вот это Евразия. Вот Индия, вот Гималаи… Мы на самолете сюда летели. Очень далеко. Два года надо водить путешественников из Чомронга на Аннапурну — туда-сюда, — чтобы долететь до России. Я уж не говорю про Америку!.. У-у, она где!..


Кази был просто оглоушен этим сообщением. Он взял у Лёни рисунок Земного шара, свернул и положил к себе в кошелечек, где бережно хранил фотографию своей жены. Так мы, в свою очередь, узнали, что наш Кази — женатый человек.


— И ВСЕ ЭТО, — затрепетав, сказал Кази, — у меня в кармане!


18 глава


Снежные мосты



Медленно, но неуклонно мы приближались к отметке три с половиной тысячи метров. И так же потихонечку и неотвратимо у нас начала «ехать крыша», пропал аппетит, заболела голова.


В холодном и бесприютном уголке — так называемом отеле «Гималайском», пытаясь противостоять горной болезни, мы с Лёней отчаянно налегали на чесночный суп. Еще Лёня заказал тарелку простого риса, испытанную пищу пилигримов. Рис был безвкусный, я хотела посолить и высыпала туда нечаянно всю солонку.


«Съесть мы его не смогли, — записал Лёня в моем походном дневнике, — а заплатить пришлось за еду 180 рупий».


На дневниковых записях Лёни явно стала сказываться горная болезнь. Он ворчал и подсчитывал рупии: «После подъема из долины у Марины началось расстройство желудка. Пришлось потратиться на минеральную воду. (Мы давно пили воду из-под крана, но капали туда йод. Минералка — чем выше, тем была дороже!) Я заплатил за литр воды 75 рупий, а выпили ее за 25 минут. Как Марина не понимает, что в таком походе лучше, чтобы восходителя крепило, а не слабило?!»


Хотя здоровье мое становилось прочнее, а поступь убыстрялась, и я уже не испытывала прежних трудностей в пути, наоборот, осознавала всю пагубность своего прежнего, пропитанного эгоизмом существования, Лёня писал в дневнике:


«Марина упала на подвесном мосту, потом на дороге — на камни, лицом упала в овраг, так что вечером в „Himalayan Hotel“ пришла калека с ушибленными ногами. Возможно, она повредила надкостницу на правой голени. И растянула голеностопные суставы. Я лечил ее йодом и анальгином. Если завтра она не встанет, я оставлю ее, а сам пойду дальше. На обратном пути заберу. На Аннапурну Марина, — писал в дневнике Лёня, — поднимется в следующий раз».


Наутро я встала, к счастью! поскольку этот самый «Himalayan Hotel» представлял собой просто промерзшие стены, голые скалы, громоздившиеся над нашими головами — ледяная вода, ледяные ветры. Весьма неприветливое местечко, где мне решительно не светило несколько дней дрожать от речного промозглого хлада.


Хорошо, я успела ночами связать Лёне шапку. Да и пора было надевать свитер из шерсти яка. А он такой грубый, шерстючий, пахучий, горные непальцы вяжут свитера как первобытные люди.


Лёня в Москве жаловался своему другу, художнику Сергею Тюнину:


— Она мне все такое страшное покупает — чтоб от меня женщины шарахались.


— Да, — честно отвечала я. — Чтоб от тебя женщины шарахались и чтобы никакой мороз не брал. А то неровен час, кто-нибудь скажет: Маринка только книжки сидит пишет, а что у мужика яйца отморожены, ей и дела нет.


— У них, уральцев, яйца с рождения отморожены, — философски заметил Тюнин.


Мы сидели на кухоньке, завернувшись в овечьи шерстяные одеяла, — пили чай, набирались сил, чтобы двинуться дальше в путь. В тот день нам предстоял тяжелый переход по снежным мостам, дымчатым, рыхлым снегам, лежащим над бурными потоками воды — под мглистыми дождями и метелями.


Оттуда спустились двое финнов, вымокших до такой степени, что я впервые в жизни видела настолько мокрых, продрогших людей. Они вышли затемно и много часов шагали под ливнем по этим кошмарным, напитанным темной водою снегам, с каждым шагом проваливаясь сначала по пояс в снег, а потом по колено в реку.


— Готовы? — как всегда спокойно спросил Кази.


И мы пошли.



Я шествовала монументальной походкой человека с ушибленными ногами, но кому это место на Земле каким-то странным образом дает силу проходить через горы. Мы долго тянулись по заиндевелому, заледенелому песку, по сизым наледям, трескучему инею, пока, в конце концов, не ступили на те печально знаменитые снежные мосты, которые наводят уныние даже на таких выносливых, молодых, горячих, натренированных, экипированных путников, как наши американские друзья Миша, Нильс и Патрик. Мы вновь на краткий миг соединились с ними.


— Вы стали живой легендой, — сказал мне Миша. — Я слышал, спортсмены, выпускники Кембриджа, встречаясь на треке, спрашивают друг у друга: «А что, эта женщина еще идет?..»


— И все-таки я не понимаю, — говорил он, — как это можно ТУТ находиться без подготовки?


Имея в виду меня.


А Лёня ему отвечал:


— Почему? Она готовилась.


— Как?.. — упорно пытался разобраться Миша.


— Она разучивала песни.


— Какие песни???


— Песни бардов! — гордо отвечал Лёня и пел, делая вид, что он играет на гитаре:


Лыжи у печки стоят!..

Гаснет закат за горо-ой!..


Перед нами пролегали снежные мосты, сумрачные, вязкие, осевшие над порогами рек и водопадов. О! До чего осторожно здесь ставишь стопу на снег, проверяешь неверный наст: выдержит — не выдержит? Причем непонятно, что лучше — шагать след в след Кази или, наоборот, продвигаться по нетронутому снегу. В любом случае важно не угодить в щель, скважину, течь, брешь, не знаю, как назвать эти дырки в снегу, из которых валит пар, — поры? Ноздри? Только слышно: вода хрипло дышит через них и шевелится у тебя под ногами.


А уж навстречу, словно челны Стеньки Разина, по снегам выплывают громадные кучевые облака.


Лёня угрюмо заметил, ступая на первый мост, весь в облаках:


— Ой, такими дорогами могут идти только отъявленные оптимисты.


И, видимо, желая повременить, отдалить этот беспрецедентный переход, чреватый один только бог знает чем, он вложил посох в руки Никодиму, пустил его первым — самого легкого из нас, невесомого, едва заметного, — сфотографировал и сделал запись в блокноте:


маленький человечек

как точка и черточка

на белом листе бумаги формата А1

бредет по шею в снегу

это будет твоей дорогой


Пожалуй, именно снежные мосты оказались практически непосильным для меня испытанием. Все двигались, как во сне, когда хочешь идти, а не можешь, будто земное тяготение увеличилось во сто крат или ты тащишься сквозь густое варево или вату.


Нас обгоняют, тяжело дыша, профессиональные путешественники. Некоторых мы уже знаем. В брезентовом комбинезоне шагает по снегу взрослый матерый Хаим. Он вышел из Иерусалима двадцать два года тому назад, с тех пор странствует, всегда пешком, за исключением тех случаев, когда приходится пересекать моря.


В Чомронге Лёня у него спросил:


— Где твой дом, Хаим?


И тот ответил простуженным голосом флибустьера:


— My home is a road.[2]


Посреди третьего снежного моста я совершенно обессилела. Давление упало, сердцебиение замедлилось, я наблюдала за собой, как угасающий Иван Петрович Павлов. К тому ж теперь у нас не было ни орехов, ни шоколадки.


Тогда Миша вытащил свой неприкосновенный запас — очень калорийную сладкую плитку американскую для культуристов. И, чтобы моя безымянная неприкованная душа все же оставалась в теле, и согревала, и оживотворяла его, мы с Мишей напополам разъели его заветную плитку.


Этот Миша, которого почему-то в целом мире никто не ждал, являл собой настоящее сокровище. Каким-то чудом он все время оказывался рядом, лишь только я претерпевала очередную катастрофу. (Два дня назад, когда я рухнула на подвесном мосту, навстречу мне тоже появился Миша и протянул руку помощи.)


Спрессованные снега над реками казались абсолютно безжизненным простором. Недаром в воздухе застыла мертвая тишина — ни ветерка, ни чахлого деревца, шелестящего ветвями, ни горных голубей, ни красноногих ворон, ни даже вездесущей безухой гималайской крысы…


Вдруг видим — человечек Никодим склонился, изумленно поднял брови и что-то изучает на снегу. Мы подошли поближе и замерли. Верней, это я замерла. А Лёня деловито записал в блокноте:


на леднике Аннапурны

Никодим встретил божью коровку:

откуда она прилетела?


19 глава


«…И мой сурок со мною»



Так мы брели вверх по долине, спотыкаясь на каждом шагу, проваливаясь в снежные сугробы, карабкаясь и скользя среди скал, минуя призрачные, наполненные тучами лощины. А когда с горем пополам выбрались из полосы туманов, перед нами не спеша, как на фотоснимке, проявилась Аннапурна. Клянусь, я не поверила глазам — такая она возникла сияющая посреди золотого закатного неба.


Воздух здесь, на высоте четырех тысяч метров, идеально чистый и прозрачный. Я видела бесчисленные уступы гор, покрытые льдом, на расстоянии многих километров, как будто смотрела в подзорную трубу. В этом пейзаже не было полутонов, граница между светом и тенью проходила резко, так же, как грань между темной и освещенной половинками луны.


Под нами лежала огромная долина, покрытая цветами и кустарником, изборожденная ручьями, — и ни одного даже самого крошечного поселка. Вокруг лишь заснеженные горные пики и немного зелени.


Жаль, мы в полной мере не смогли ощутить всю грандиозность открывшейся картины — голова раскалывалась от боли, сердце билось так, что вот-вот выскочит из груди, вот-вот-вот…


Кази говорит, что нам с Лёней для полной акклиматизации понадобилось бы месяца два или три.


Для идеального же самочувствия на таких высотах требуется не только привычка, но и некоторое приспособление в организме. Как, например, необычайно большой объем легких у перуанских индейцев. Жители Тибета и Гималаев ничем таким особенным не отличаются от родственных народов и народцев, живущих на окрестных равнинах. Я только слышала: широкий и плоский монголоидный нос когда вдыхает холодный воздух, то хорошенько его согревает. Однако, являясь носителем носа полностью иной конфигурации, не возьмусь утверждать наверняка.


Голода никто не чувствовал, но Лёня с упорством маньяка снова заказал нам чесночный суп. Это происходило в кают-компании того последнего приюта, где мы собрались переночевать, а наутро двинуться к пику нашего путешествия, казалось, недостижимому — Базовому Лагерю Аннапурны.


Интересно, что на таких высотах нам, собственно, никто и не предлагал никакой «тяжелой» пищи, вроде пельменей с ячьим мясом. Зато на тибетской дороге в Лхасу, вспоминал потом художник Олег Лысцов, это было дежурным блюдом, как в Непале чесночный суп. На одном из высокогорных перевалов наши уральские предшественники сделали остановку в прокуренном деревенском ресторанчике, ну, и заказали момо с мясом.


— Получаем пельмени, — рассказывает Олег, — и в недоумении тычем палочками в сырое тесто и мясо. Отдаем обратно, доварить. Два раза приносят — все сырое. Наконец приходит повар, глубоко сожалеет, извиняется: на высокогорье, он нам объясняет, при температуре семьдесят градусов ничего не варится.


Кроме нас с Лёней за столом, покрытым вместо скатерти большим теплым одеялом (чтобы за едой не мерзли коленки!), сидела влюбленная парочка. Он — мужественный красавец с бородой, австралиец, брюнет, с синими глазами, его звали Роб. Она — статная, высокая немка (именно такой тип фигуры мне всегда хотелось иметь, а не то, что у меня, — устойчивая пирамидка[], он называл ее Барбара. Они загадочно улыбались друг другу, пили чай и с любопытством поглядывали на нас с Лёней.


Я тоже стала загадочно улыбаться Лёне, но он целиком и полностью был озабочен поисками аспирина.


— Вы что, простужены? — спросил по-английски Роб. — Вроде у вас теплый свитер…


— Это свитер из шерсти яка, — гордо сообщил Лёня.


Наш небольшой застольный круг мягко озаряли мерцающие масляные светильники. Но Лёнин собеседник, приглядевшись внимательней, вдруг произнес:


— Не хочется вас огорчать, сэр, ваш свитер связан из овцы. Причем не той редкой, голубой, которую недавно вывели в Непале, — они так хорошо смотрятся на зеленой траве, — а просто из обыкновенной серой деревенской овечьей шерсти.


— Да что вы такое городите? — воскликнул Лёня. — Когда жена покупала его на базаре, я сам спросил у продавца: «Этот свитер — из шерсти яка?» Тот ответил: «Да».


— Непальца надо спрашивать: «What kind of wool is it?»[3], — посоветовал Роб. — Поскольку там, где есть хоть малейшая вероятность ответить односложно, непалец вам твердо скажет «Да!»


— Чтобы разрешить этот спор, — говорю я, — надо спросить у яка: «Это твоя шерсть, приятель?»


— Непальский як ответит: «Да!» — Роб нежно посмотрел на свою девушку. — Тут и у яка лучше спрашивать: «What kind of wool…»


Потом мы познакомились поближе, и он попросил Лёню пригласить его в Россию. Роб давно мечтал объехать на «лендровере» Урал, Сибирь и Дальний Восток. Круглый год он работает гидом по всей Австралии — от мангровых болот, кишащих крокодилами, по плато Кимберли — «галерее» искусства аборигенов; демонстрирует парад пингвинов на острове Филлип, метеоритный кратер Вулф-Крик, термитники в человеческий рост, утконосов, коал, кенгуру, динго. И, конечно, святыню австралийских аборигенов — самый большой в мире монолит Айерс-Рок, который меняет окраску в течение дня, начиная с огненно-красного до лилового и голубого.


За год сколачивается небольшой капитал, и Роб Крен отправляется в дальние дали — покорять Фудзи, Килиманджаро, Мак-Кинли, Джомолунгму или Аннапурну.


Он записал нам свой адрес:


Rob Krenn


Р. о. Box 824


Neutral Bay 20 89


Australia


Phone: 61-40908 4279…


И они с Барбарой, взявшись за руки, засмеялись и побежали куда-то в неизвестном направлении.


Лёня поглядел им вслед и говорит с энтузиазмом:


— Давай пойдем гулять? А то все гуляют!..


Мы вышли — а сумерки уже, голубеющий воздух. Естественно, ни души. С одной стороны отвесный подъем, с другой — обрыв. Как тут «гулять», в такой обстановке? Мы карабкались вверх по выжженной сухой траве — сплошь колючки! — то одной ногой, то другой, проваливаясь в глубокие черные норы.


Я исцарапала руки, исколола колени с локтями, мне вспомнился стих нашего Серёни, японское трехстишие:


Схватился за стебель я,

Чтоб в пропасть мне не упасть!

…А это была крапива.


Время от времени из-под камней вылезали толстые зверьки величиной с сибирского кота. Завидев нас, они вытягивались в струнку перед своими норами и свистом предупреждали сородичей об опасности.


Мы вообще не поняли, кто это такие. И вот недавно читаю Мишеля Песселя, французского этнографа — он отправился в Гималаи на поиски легендарной, сказочно богатой страны, где, еще Геродот сообщал, из-под земли добывают золотоносный песок муравьи, «ростом больше лисицы, но меньше собаки».


Так вот французский путешественник в своей книге «Золото муравьев» пишет, что муравьи-золотоискатели Геродота были в действительности азиатской разновидностью сурков — их зовут байбаками. На высоте четырех тысяч метров сурки роют себе норы и складывают туда огромные запасы травы. Естественно, около каждой норы высится земляной холм.


Как раз на том склоне, куда мы пытались вскарабкаться, около нор навалены холмики с полметра высотой! И если бы грунт старательным сурком был выкопан из золотоносного слоя (есть, есть в Гималайских горах золотые жилы и прожилки!), тогда каждый холм превратился в целое состояние.



О, знать бы тогда, что я встретила живого сурка! Ведь все детство, всю юность отчасти проведя за фортепиано, мне Удалось реально разучить лишь «Сурка» Бетховена, щемящую старинную песенку бродячего шарманщика, по непонятной причине феерически популярную в нашей советской стране. Мы ж выросли на «Сурке»! «Сурок» — это единственная мелодия, которую мне удалось воспроизвести на Люсиной немецкой фисгармонии, не заглядывая в ноты, песня, которую я распевала под собственный аккомпанемент, умиляя бабушку Фаину, дедушку Борю…


— А сейчас Мариночка сыграет нам Бетховена!..


Почему, почему столь унылая нищенская песнь оказалась до боли близка моему от рождения жизнерадостному бодрому духу? Все забуду, а умирать стану — вспомню:


из края в край вперед иду,

и мой сурок со мною,

под вечер кров себе найду,

и мой сурок со мною…


Этот самый «Сурок» въелся в мою душу, кровь и плоть; когда у меня под рукой не было клавиатуры, я играла на книгах, на обеденном столе, во время уроков на школьной парте:


подайте хлеба нам, друзья,

и мой сурок со мною,

и вот я сыт, и вот я пьян,

и мой сурок со мною!..


— Москвина!!! — яростно кричала учительница по истории (у нее фамилия, у бедолаги, была Швайнштейн, и как назло я знала, что означает «швайн» в переводе с немецкого). — Немедленно прекрати играть «Сурка»! — она зажимала уши ладонями. — Я его слышать уже не могу!!!


Я убирала руки с парты, сжимала губы, а песня все равно исходила от меня, я ею вибрировала, ее излучала:


и мой всегда, и мой везде,

и мой сурок со мною!!!


Пришло время признаться, что все эти годы я понятия не имела, кто такой сурок, вообще, как он выглядит, чем питается, какой у него характер. Меня это не интересовало. В моем представлении сурок был кем-то космически бесформенным, но дружественным и верным, с таким не пропадешь, куда бы ни забросила тебя судьба.


Поэтому неудивительно, что я и сурок, столкнувшись нос к носу в Гималаях, остались неузнанными друг другом. Он встал столбом, засвистел боевую тревогу. Сурки так себя ведут, исключительно завидев человека. Ни тигр их особо не волнует, ни леопард. С этим связана старинная тибетская легенда.


У одного крестьянина в начале зимы потерялась лошадь на плато Дансар. Он очень горевал, ведь лошадь неминуемо погибнет зимой на голой равнине. Каково же было его изумление, когда весной кобыла нашлась, живая и невредимая, даже не отощала! Оказывается, она кормилась запасами, собранными в норе добросердечного сурка. Хозяин лошади вероломно разорил нору, чтобы узнать сурочьи секреты. С тех пор сурки не доверяют человеку. И правильно делают.


А темнеет. Такая синева разлилась, как на картинах Ива Клейна. Он говорил: «Синева — это ставшая видимой тьма…» Считал синеву признаком огня: «Если все, что меняется медленно, — говорил он, — можно объяснить жизнью, то все, что меняется быстро, объясняется огнем».


Их было два таких живописца синевы — француз Ив Клейн и наш русский Женя Струлев по прозвищу Струль. Только Женя, в отличие от Клейна, считал синеву не признаком огня, а признаком моря.


Однажды Лёня поехал со Струлем в Дом Творчества Дзинтари на Рижское Взморье. И тот на протяжении месяца постоянно маслом на картоне писал, не выходя из номера, сплошную беспросветную синь. Напишет и несет Лёне продавать за пять рублей.


Струль крепко выпивал, поэтому нуждался в невысоком регулярном доходе. Лёня артачился. Струль выжидал. Таился в засаде.


— Лёня Тишков хороший парень, но нервный, — говорил Струль, твердо зная, что Лёня не выдержит и купит его очередную синеву.


Он был гений, Струль. Последний раз я видела его в метро, на встречном эскалаторе, в шарфике и вечной кепочке набекрень.


— Женя! — крикнула я. — Струлев!


Он обернулся, не узнал, но улыбнулся и помахал рукой.


А его синие просторы, прокуренные до такой степени, что запах табака не выветрился, хотя прошло двадцать лет! — всегда перед моими глазами — странствующие за пределами любви.


Вид на горы все время менялся — то собирались тучи, то вдруг рассеивались. Накрапывал дождь.


Лёня сказал:


— Ну-ка встань, я сфотографирую тебя со спины с посохом на фоне Мачапучхаре.


Он забрался повыше на гору, я отвернулась от него:


— Про фокус не забывай! — говорю. — А то ты такой фотограф — что ни снимешь, все не в фокусе!


— Позировать надо четче! — строго ответил Лёня. — Иметь более определенные очертания.


И он сделал снимок, где кто-то — я даже не знаю, кто — после долгих и трудных скитаний по миру среди людей, по городам и лесам, холмам и горам, преодолев тысячу препятствий и претерпев десять тысяч превращений, пришел, наконец-то, куда так отчаянно стремился. Где нет места сомнению и каким-либо определенностям, где он обрел долгожданный взгляд, кочующий из жизни в жизнь. Он так молился об этом, так надеялся, и вот он сам стал своим ответом на зов, на свою надежду и молитву.


Такие моменты светятся.


— Ой, — сказал Лёня, сделав этот великий и беспримерный кадр, — какая же ты трогательная доходяга.


Стемнело, мы давай спускаться, пожалуй, к самому бесприютному из своих дорожных приютов. Там был такой холод, что в свитерах и куртках и в нахлобученных до подбородка шапках мы забрались под одеяло и долго дрожали, прежде чем уснуть.


— Мне показалось, за окном кто-то ходит, — сказал Лёня. — Видишь, тень на шторе в лунном свете шевелится? А это палка от террасы. Значит, так быстро движется Земля.


20 глава


Непальцы заносят уральцев на Аннапурну



Итак, нам оставались альпийские луга и вечные снега.


На завтрак, несмотря на полное отсутствие аппетита, я заказала себе двойную порцию вермишели и две тарелки «простого риса».


— Зачем ты так много заказываешь? — удивился Лёня. — Ты в жизни столько не ела!


— Я много есть должна, — говорю. — Мне силы нужны! Смотри, — я показала на панораму за окошком, — куда меня забросила судьба!


Мы глянули — а там такое творилось! Все эти пики, снега, облака!.. Давайте все-таки прямо скажем, человеку моего возраста, как правило, подобные пейзажи только во сне могут присниться.


Хотя обычно великие посвященные стремились в конце жизни раствориться в первозданной чистоте этих гор.


Учитель Сюй-юнь — Порожнее Облако (чье имя задолго до его смерти в почтенном возрасте ста двадцати лет в середине прошлого века на горе Юнь-цзю с благоговейным трепетом произносилось в каждом буддистском храме и в каждом доме Поднебесной) до скончания дней странствовал по этим горам. Даже когда он обрел просветление, то продолжал свой Путь — восстанавливал разрушенные буддистские храмы, выступал с миротворческой миссией: то ходил в Китай — смягчая жестокие нравы, то в Тибет — предотвращая кровопролития. И воины, и монахи — все чувствовали к нему такую симпатию, что в один прекрасный момент обе стороны подписали некий документ о перемирии, и это соглашение принесло мир на ближайшие тридцать лет!..


Он совершал паломничество в Горную Индию, в Непал, как-то раз чуть не замерз в снегопад, и тогда к нему явился сам бодхисатва Манджушри, чтобы спасти от холода и голода!


Учителю Сюй-юню принадлежит приведенное мною выше высказывание: «После прочтения десяти тысяч книг надо пройти десять тысяч миль».


И вот я здесь, Порожнее Облако, я перед Тобой! Нет у Тебя сотоварища! Вот я перед Тобой! Воистину, хвала Тебе, милость и могущество! Вот я перед Тобой! Я точно знаю, Ты легко ступаешь впереди: еще при жизни на Земле Ты обладал способностью появляться всюду, поскольку Твое духовное тело неизмеримо, как космос.


Я только шагаю по твоим следам, и эта тропа среди облаков — моя Мекка, моя Кааба. А возраст? Что возраст? Любая пора этой жизни может стать часом великих свершений. Лёня, когда ругает нашу семью за мелкие устремления, кричит:


— Сергей! В твоем возрасте Лермонтов написал «Печорина»! А в твоем, Лакки, Гомер написал «Илиаду»!


И если мои планы не простираются так далеко, чтобы раствориться бесследно среди голых скал, нагроможденных морен и сухих плоскогорий, скрытых соленых озер, вековых лесов и орошенных водопадами долин, то хотя бы просто привести свою жизнь в гармонию с Беспредельностью — и то было бы неплохо. Ну и, конечно, попробовать спеть свою песенку ради Пробуждения этого мира.


ОМ НАМО БХАГАВАТЭ!


Я приветствую Высшую Радость! То, что наполняет мои легкие. То, что наполняет всего меня, то, что наполняет Землю. Радуйся Радости! Она в каждой вещи! Сама сущность мира!..


Впрочем, в Гималаях легко поются мантры и возносятся к небесам молитвы, это вибрация самих Гималаев. А ты произнеси мантру Высшей Радости в своем родном московском метрополитене, тверди ее, бубни, дуди, жужжи, склоняй на все лады — среди этих скорбных, усталых лиц. Чтобы ее громадная энергия, двигающая самой Вселенной, озарила все наше бытие, в том числе во-он того прикорнувшего мужчину, на руке у которого большими печатными буквами написано: ВАНЯ.


От страха перед решающим штурмом я так наелась риса с вермишелью, что не могла пошевелиться. Пришлось нам часик подождать. В смиренном восторге созерцали мы вздымавшиеся снега на горизонте. С первыми лучами солнца голубизна их вспыхивала буйным алым пламенем, как писал Киплинг, и весь день они лежали на солнцепеке, словно расплавленное серебро, а потом снова пламенели в лучах заката!..


Иными словами, солнце поднялось и начало палить немилосердно, а воздух разреженный, мы моментально обгорели дотла. Зато прямо перед нами — над глубочайшим ущельем — за тем угрюмым перевалом, где рыли свои норы сурки, раскинулись альпийские ковровые луга, усеянные валунами и поросшие низкими рододендронами, карликовыми ивами, мхом и лишайником — гигантские зеленые просторы, усыпанные лютиками, примулами и голубыми цветами горечавки.


Время от времени по дороге возникали следы стоянок и угасших костров — в теплое время здесь располагались биваком пастухи яков. А над пастбищем, возвышенно говоря, царило холодное запустение скал.


В зарослях можжевельника я заметила пару красноватых зябликов. И тройку дубоносов с буро-желтым и черным оперением. Еще был сюрприз: мы увидели краснокрылого стенолаза. Эта странная птица, не обретшая пристанища ни в одной стране Земли, совершенно внезапно появляется всюду от Швейцарских Альп до Китая. Можно путешествовать в горах неделями и месяцами и не встретить стенолаза, пока он вдруг, оторвавшись от утеса, не пересечет тебе путь. И ты его сразу узнаешь: краснокрылый стенолаз похож на крупнотелую бабочку, мерцающую бледно-серым и малиновым.


Чета гималайских зимородков величиной с галку, резко взмахивая крылами, носилась вверх-вниз по течению реки. Нет смысла повторять: река была настолько бурной, что в одних яростных и хлестких брызгах мы вымокли до нитки, пока тропа вилась вдоль ее петляющего русла.


На берегу нам повстречались местные альпинисты — обветренные, краснолицые, но только более темнокожие, рослые и широкоплечие, чем наш Кази, видимо, из другой касты. Эти ребята очень обрадовались Кази Гурунгу, начали дружески хлопать его по плечу и с большим интересом поглядывать на нас с Лёней.


А надо сказать, у Лёни еще в Москве родилась такая идея, он ее давно уже вынашивал — взять с собой портреты земляков, уральцев, и поднять их в Высокие Гималаи.


Когда он ездил к маме в городок Нижние Серги на Урал, то всегда помногу часов проводил в мастерской у своего друга художника Вити Кривошеева — при металлургическом заводе. И вот однажды Лёня обнаружил у Вити большую стопку фотографий, приготовленных для заводской Доски Почета. Но случилась перестройка, Доску Почета сломали, вообще все переломали предметы культа — со стелы украли профиль Ленина и сдали в утиль, а надпись «Никто не забыт и ничто не забыто» тоже оторвали и сдали, буквы были сделаны из ценных цветных металлов. Только тени остались. А посреди Доски Почета, где сверху начертано «ЛУЧШИЕ ЛЮДИ», выломали дыру, так что каждый мог туда незаслуженно вставить свою буйную несознательную голову.



Лёня взял эту пачку фотографий — там кто слесарь, кто на «канаве» работал, кто из горячего цеха, Витя всех лично знал: Бодров, Папилин, Блиновских, Сардак, Еловских, братья Тягуновы, Зырянов… Алёне просто понравились их лица, вечность в глазах, уральская метафизика в суровых чертах.


— Никогда они в Гималаи не попадут, — он подумал, — а так как они уральцы, то почему бы им не поехать со мной?


И всю дорогу тащил пачку фотографий — немалого размера, 50x35, наклеенных на пенопласт. С животными гималайскими из московского зоопарка он смекнул, что делать. А с нижнесергинцами — никак не мог сообразить.


И тут на подходе к Аннапурне Лёня увидал веселых непальских альпинистов и решил:


— Дай, — думает, — сфотографирую их с портретами моих земляков. Соединю несоединимое!


Короче, он вытащил из рюкзака металлургов — ударников труда — и стал раздавать их друзьям Кази.


А те не торопятся брать, присматриваются.


— Берите, берите! — совал им портреты Лёня прямо в руки.


— Такие они черные, эти ребята, — прикидывал он, — а уральцы очень белые. Хороший выйдет контраст. Пожалуй, я назову эту эпохальную фотографию: «Непальские альпинисты поднимают уральцев на Аннапурну».


Но тут произошло ужасное замешательство в непальских рядах. Этого не мог не заметить даже захваченный своей объединительной идеей Лёня. Хотя до раздачи портретов ребята были радостные, приветливые, готовые все стерпеть.


— В чем дело? — спросил Лёня. — Я только сфотографирую вас, и все.


— Мы хотим знать, — серьезно сказал один непалец, — эти люди — живые или нет?


— Да… — неуверенно ответил Лёня.


Хотя он бы мог заявить это с полной убежденностью. Для него все живые — и те, кто уже растворился во времени, и те, кто еще не пришел на эту Землю. Что с него взять, если у человека настольная книга, зачитанная до дыр, — «Философия общего дела» Николая Федорова?


Когда в Москву приехал известный немецкий фотограф Пауль Циммер по прозвищу Паша Комната снимать Кубок Кремля по теннису, он стал жаловаться Лёне, что в Германии купил своей жене розу — она стояла неделю, а купил ей розу в Москве — она завяла в тот же день…


Лёня слушал, слушал и говорит:


— Поэтому я Марине дарю хризантемы.


— У нас это только на кладбище носят, — ответил Пауль.


— Я знаю, — сказал Лёня. — Зато я таким образом даю ей понять, что она для меня — вечная!!!


В конце концов, непальцы, крайне все-таки недоверчиво поглядывая на монументальные лица Лёниных односельчан, дружно излучавших вечность, разобрали портреты и выстроились в ряд.


И вдруг наш Кази, который раньше с интересом воспринимал любые художественные проекты, наотрез отказался сниматься с портретом пожилого слесаря Блиновских. Он долго выбирал и выбрал молодого цветущего сварщика Васю Зырянова.


— И я потом понял, почему! — говорил уже в Москве Лёня. — Кази не захотел смешивать свою судьбу с судьбой этого человека. Поскольку все, что изображено на фотографии, сплетается в единую реальность!


К счастью, Лёня вынул из рюкзака большие белые крылья ангела, надел их на плечи, поставил видеокамеру на штатив и велел мне снимать его, уходящего к снегам Аннапурны.


Мы снимали финал фильма «Снежный ангел» — с Лёней в роли ангела, который начал свой путь, шагая по пояс в снегу на Урале. В Нижних Сергах в пургу он поднимается на гору Кукан, падает, встает, взбирается на вершину, готовится полететь, прыгает — и дальше идет под горой, в черном теплом пальто, валенках, в кроличьей шапке, с крыльями, пока не превращается в точку и не исчезает из виду.


…И вновь появляется — уже в Индии, в предгорьях Западных Гималаев — с этими же крыльями за плечами, в круглой белой шапочке льняной, купленной мною в ашраме Бабаджи в Чилинауле, в сандалиях на босу ногу, зеленой майке, подаренной ему словаком-славистом Купкой. Он снова топчется над бездной, примеривается, раскачивается, наконец отрывается от утеса.


…И приземляется на середине четвертой в мире по вышине горе — в Непале! Теперь, спустя ровно два года, мы снимаем последние кадры фильма: Лёня с этими же самыми крыльями, в сандалиях, в индийской соломенной шапке, отороченной синим бархатом, в черных рваных штанах и неузнаваемо выцветшей майке имени Купки вступает на снега Аннапурны.


На глазах у изумленных непальских альпинистов, у нашего Кази Гурунга, у зимородков, летавших над рекой, Лёня трижды поднялся из альпийской зоны к вековечным снегам — мы сделали три дубля. Ведь они понимали, как тяжело ему тут шагать, белотелому уральцу в расцвете лет, дыша разреженным воздухом заоблачных гималайских высот, во всем легком, летнем, как будто в теплой Индии.


И когда он вернулся к нам в третий раз, то гурунги, которые вообще, оказывается, к фотосъемке испытывают священный ужас — считают, что у них могут украсть душу, окружили его и попросили меня сфотографировать их с этим странным белым крылатым человеком.


21 глава


Песня для Аннапурны



Долго ли, коротко ли, подошли мы к солнечным снегам и ледникам Аннапурны, где разливается неисчерпаемый в своих проявлениях умиротворенный свет, а Прежденебесное становится Посленебесным.


У границы ледяного пояса подули холодные ветры, притом что Солнце горело так, как если бы мы очутились в другой солнечной системе. Вершина Аннапурны сверкала на пронизанной лучами фиолетовой синеве.


Последними из могикан среди камней, покрытых инеем, росли желтая камнеломка, вереск и полынь. А уж на льду, на снегу исчезли и самые неприхотливые растения.


Я все хотела увидеть живой эдельвейс. Но, видимо, эдельвейс человеку дается только один раз. У меня есть засушенный эдельвейс, когда-то мне подарил его геолог и пиротехник Юра Дубков. Маленький белый цветок с плотными лепестками, бархатными листочками храню я на букве «Д» в телефонной книжке, как подтверждение, что Юра жил на этой Земле и был в меня влюблен.


Старая любовь без дна стала подниматься во мне из глубин, та, что совершала со мной долгое путешествие через жизни, века, тела и тела, обнимала дни и часы, вбирала минуты; угасшая любовь, как сурок из той песенки, неотступно следовала за мной — с ее миллионом исчезнувших лиц и смолкших голосов.


Однажды кто-то спросил Учителя, почему мы не помним наши прошлые рождения. Тот ответил: вы даже текущую жизнь еле-еле выдерживаете. Куда вам стерпеть свою скорбь в ее полном объеме[]


А Лёня мне рассказывал, что хочет сделать художественный проект «Ландшафты моей памяти». И он уже придумал афоризм: «Память — это пустыня времени, которую мы населяем воображаемым».


— Я написал эту фразу, — говорит Лёня, — и мне захотелось подписать ее каким-нибудь великим философом. Я так и не понял, кто бы это мог быть.


— Разве все упомнишь? — любит говорить Лёня.


Поэтому он не помнит ничего.


Но моя мама Люся — нет. Она старается бережно сохранить в своей памяти то, что она туда погрузила. Для этого Люся даже хотела вступить в общество «Память».


— Но только не в эту «Память», — объясняла она, имея в виду печально известную антисемитскую компанию, — а в ту, где просто-напросто тренируют память.


Потом она пошла на крайнюю меру и купила лекарство — Мемория.


— У меня от него совершенно прояснилась голова! — радовалась Люся. — Спроси что хочешь!


Я спрашиваю:


— Олег?


— Янковский! — мгновенно отвечает Люся.


— Абдулов?


— Александр!


Но потом она позвонила мне и сказала, что «твой отец заснул только после передачи по телевизору, где люди бьют друг друга по лицу».


Правильно заметил Серёня, когда мы его спросили ранней весной в Уваровке, сажая салат и укроп:


— Ну, огородник? Что ты хочешь посадить?


— Я хочу посадить, — он ответил, — …ростки здравомыслия в этой семье.


И вот мы стоим посредине Аннапурны, и хотя по-прежнему глядим на нее, закинув головы, но все-таки — о, мама миа! — мы добрались до ее снегов!!! Меня переполняла благодарность к Аннапурне, позволившей мне и Лёне забраться на такую высоту.


Пусть мы лишь бродили у края этих прекрасных мест. Уж больно Гималаи — великая часть земного тела, но я ощущала их живую глубину и прочную вечность.


Мир тысячей способов завладевает тобой, говорил мне Сатпрем, так что легко забыть, что ты дышишь и умрешь. Но то краткое мгновение, когда ты сродни чистому дыханию перед необъятностью мира, это начало чего-то, что ЕСТЬ, что наполнено богатством расплавленного смысла, реальной жизнью и реальной радостью. Все остальное — шум, приключения и прочее.


Мы находились на середине горы, но на вершине блаженства.


Я прямо чувствовала, как освобождаюсь от конфликтов, болезней, препятствий и заблуждений, при этом насыщаясь потоками преображающих сил.


Тряпичный человечек Никодим тоже переживал настоящий момент во всем его великолепии — полностью восприимчивый и открытый — на гребне существования, который постоянно убегает под нашими ногами.


Ни мыслей, ни чувств, ни памяти — единственная секунда, когда он оторвался от всего от этого, слегка головокружительная.


И с ним был его Аркадий. Он был здесь, как воздух, небо и эти горы.


Аркадий, сшитый из старенького Люсиного белья, — голый, безразличный к мирской суете и вульгарному приобретательству, украшенный бисером, золотыми нитями и розовым шелком на особо нежных местах. Я случайно оставила его на подоконнике в туалете Центрального Дома Литераторов. И туалетная работница, найдя его, дрогнула: он был совсем живой[] Охваченная ужасом перед сиянием и чистотой обнаженного человеческого тела, она выкинула его на помойку.


Все было у него как у людей — пальцы, стопы, яички, ну, и так далее, детально проработанные уши. Но, видимо, не до конца продуманно я начертила ему на ладонях линии судьбы.


Даже Лёня замер, повинуясь важности мгновения, и предался мечтам, но тотчас же вернулся с небес на землю. Я хотела его поцеловать. А он говорит:


— На морозе нельзя целоваться.


— Почему?


— Врачи не рекомендуют.


— А Велемир Хлебников сказал: «Вся наша Русь — поцелуй на морозе».


— Врачи Хлебникова не читали, — ответил Лёня и деловито устремился к горной хижине — Базовому Лагерю Аннапурны — обедать.



Так он шагал по снежной тропе, порывисто и безоглядно — я едва за ним поспевала, — видимо, торопился заказать чесночный суп. А я вспомнила индийского святого Ним Кароли Бабу по прозвищу Махараджи, в сущности, нашего современника. Махараджи обладал магической силой, которой в свое время навеки поразил человечество Иисус, накормив пятью хлебами сотни и сотни людей. В Гималаях ее называют «сидцхи (сила) Аннапурны».


Я уже говорила, Аннапурну здесь почитают как Божественную Мать, Богиню Зерна, Еды, Риса, кормящую всю вселенную. А тот, кто владеет сидцхами Аннапурны, может бесконечно раздавать пищу, и его запасы не оскудевают!..


Множество преданных Махараджи стали очевидцами, как он из маленького кулька — свернутого древесного листа щедро сыпал конфеты в каждую протянутую руку, угостив человек пятьдесят, а то и больше! Или как его ученик принес ему несколько апельсинов. В комнате сидели люди, Махараджи принялся их угощать. Кто-то рассказывал:


— Махараджи дал мне апельсин, я сунул его в правый нагрудный карман. Второй апельсин я положил в левый карман. Они так оттопыривались, что я стал похож на женщину! Он дал мне третий апельсин, и я положил его в карман брюк, четвертый в другой карман. А он все давал и давал, мне пришлось укладывать их под рубашкой — спереди и сзади. Он дал мне столько апельсинов, что я едва мог шевелиться! И я начал раздавать апельсины другим, удивленно бормоча: «Это самый лучший подарок, который я могу вам предложить!» Понятия не имею, где он раздобыл такую уйму апельсинов!


Другой вспоминал, как в 1966 году Махараджи с учениками сидел на берегу Ганги и велел принести из Ганга горшок воды. Затем он подержал ее немного в руках и попросил разлить по кружкам. Это было настоящее молоко.


Естественно, находясь посередине Аннапурны, я подумала, чесночный суп тут сейчас польется рекой. Но — правильно говорят у нас в Непале: не место красит человека, а человек место. Супа нам налили помалу, а обсчитали на сто рупий.


Мы с Лёней хлебали гималайский суп, и в голове у меня звучал голос Люси:


— У нас в Уваровке — просто «охотничий» домик. Год нас не было, приезжаем — печка сразу разожглась, на столе прошлогоднее варенье, свежайшее! А в холодильнике (отключенном) лежат яйца (с прошлого года) — как только что снесенные! Мы их сварили с Лёвочкой и съели.


Тут я увидела в углу гитару. И сказала:


— Я хочу спеть песню для Аннапурны.


— Пой, — величественно ответил Лёня.


— А ты это снимешь на видеокамеру.


— У меня сели батарейки, — ответил Лёня.


— Ерунда, — говорю. — Главное верить, что все получится. Вера двигает горами.


И действительно, все получилось. Теперь и мои дети, и внуки с правнуками, когда они придут на эту Землю, смогут лицезреть такую картину: как я, счастливая, обветренная, опухшая, глаза как щелочки, сижу в красных клетчатых штанах на рюкзаке — за мной заснеженная Аннапурна обрывается в глубокую синь небес, над головою моей — кружат орлы… А я замерзшими пальцами пробую металлические струны и объявляю — буквально на весь мир:


— Посвящаю эту песню двум Юриям Иосифовичам — Юрию Визбору и Юрию Ковалю!


И пошла, пошла лирическим перебором, ударила по струнам, грянула песнь, стяжавшую неописуемую славу, посвященную когда-то Визбором Люсиной подруге Валябе — Валентине Петровне Минаевой:


— Лыжи у печки стоят,

Гаснет закат за горой!..


В моем далеком детстве Визбор приезжал к нам на дачу в Кратово, он учил меня кататься на трехколесном велосипеде, именно ему я обязана прозвищем Курица, и первая песня, которую я запела в жизни, его: «Я кровать твою воблой обвешаю!»


А чем я обязана писателю Юрию Ковалю — так, слету, и не скажешь. То ли этой фразой, на ходу оброненной по пути в «винный», когда мы шли из его мастерской по берегу Яузы:


— Проза должна быть такой, чтобы хотелось поцеловать каждую написанную строчку…


То ли вот этим советом, которым не знаешь, как и воспользоваться:


— Пишите о вечном — вечными словами…


То ли тем, что сам он никогда не стремился в Гималаи. Но зато любил забираться на Цыпину гору в Вологодской области, там высота всего-то двести метров, а видно, говорил Коваль, оттуда всю Россию.


22 глава


Гей, славяне!



Мимо нас по тропе прошагали индусы в разноцветных комбинезонах с альпенштоками, ледорубами, в масках и огромных темных очках на пол-лица.


Они стали делать знаки, мол, айда с нами на вершину! Но мы только помахали им вслед и принялись размышлять над осознанием достаточности.


Так Будда говорил:


О, бхикшу, если желаете отринуть страдания и мучения, следует размышлять над осознанием достаточности. Это подразумевает умиротворенное, радостное, спокойное, скромное состояние. Человек, осознавший достаточность, спокоен и весел, пусть даже без сил распростерт на Земле. Тот же, кто этого не ведает, не успокоится, живи он хоть в небесном дворце…


По склону Аннапурны вдруг начали опускаться облака, сплошь всю покрыли гору и расползлись по долине. Тут повалил снег, до того густой, что очень скоро мы уже проваливались в него по щиколотки. Ближний ручей вышел из берегов и затопил хижину, дохнуло таким холодом, что мы, не мешкая, устремились в обратный путь.


Дорога вилась по обледенелому ущелью, которое одновременно пронизывал морозный ветер и выжигало ультрафиолетовое излучение Солнца, с легкостью проникающее сквозь разреженный воздух и туман.


На обочине тропы нам повстречалась ступа с буддийскими флажками. Когда мы подошли к ней, то прочитали, что это могила альпиниста Букреева, погибшего в 1998 году. Он был чемпионом по скоростному покорению Аннапурны.


Мы спускались с таких высот, где до сих пор непонятно как оказались. И опять проходили снежные мосты и тропические джунгли, пересекали вброд водопады, балансировали над реками, прислушиваясь к первичной музыке всех вещей, вглядываясь в проплывающую голубизну или черноту, стояли под звездами, лицом к лицу перед мистерией крошечной Земли среди миллионов планет, пытаясь ощутить вибрацию, которая связывает нас с миром.


Вокруг «Himalayan Hotel», пока нас не было, началась весна, выросли новые листья на магнолиях, кругом появилась свежая зелень, на скалах зацвели рододендроны, и виднелись редкие розовые пятна азалий. Но высоковато здесь было еще для повального расцвета.


Зато спустя восемь часов пути — в долине горная растительность дала жару! Темно-красные, лиловые, золотисто-бежевые и белые волны азалий и рододендронов набегали на склоны гор. Оглашенным цветением, уходящим в бесконечность, были охвачены воздух и пространство этого явного сердца миров.


Конечно, мы с Лёней тоже почувствовали себя участниками великого общего цветения, каждого атома и каждого мгновения, потому что двигались вперед, по горло погруженные в этот благоухающий океан, на поверхности плыли одни наши головы!.. А в ушах: «Ж-ж-ж! Ж-ж-ж!!!» — это жужжали шмели.


Теперь Лёня взял манеру встречным путешественникам постоянно делать замечания, строго ставить на вид и раздавать ценные указания. Например:


— Курит, а? Сидит — курит! Впереди такой подъем, а она себе легкие отравляет никотином!


Или:


— Вечер уже, а? Куда, спрашивается, пошел? На ночь глядя?



И всем очень важно сообщал, если кто-то его случайно спросит, откуда он — такой? Что он с «ABC»[4].


Все происходящее напоминало свертывание свитка. Я вдруг испугалась, что наше потрясающее странствие окончится бесследно.


Подходя к Чомронгу, надо было преодолеть бездонный спуск и вскарабкаться по высоченному склону: именно после этого ужасного испытания в прошлый раз на Чомронг восходили спортсмены — красные, взмокшие, буквально на последнем издыхании. На дне ущелья громыхала река, чистейшее водопадище — хрустальное, ледяное, до того прозрачное, что в глубине у больших валунов видны были горные рыбы.


Я уселась на глыбе посреди водопада — и попросила его:


— Слушай, давай договоримся. Я всегда буду мысленно обращаться к тебе, — говорю я этому водопаду, — среди бурных волн мирских обязанностей, погрузившись в пучину существования… Запомни меня!


А он засмеялся:


— Как же, — он мне отвечает, — я тебя запомню? — И забурлил дальше.


Мы с ним смеялись и плакали, с этим водопадом. А Лёня нас фотографировал с моста — в уже голубеющем свете дня.


Мы начали подъем по огромным ступеням, а этих ступеней, Кази сказал, было ровно две тысячи. Плюс крутизна!


Когда мы преодолели треть пути, я увидела синюю птицу. Настоящую. Я попросила Леню сфотографировать ее, но он сказал, что у него заряжена черно-белая пленка.


Синяя птица долго стояла на камне — вся сияющая, то к нам боком, то спиной. А потом медленно взмахнула крыльями и улетела.


А мы шагали, шагали по ступеням. Они такие шершавые, корявые. О-о, я уже на середине стала отбрасывать коньки. Вот уж поистине, как отвечали древние мастера дзэн на вопрос:


— Что такое Путь?


— ИДИ!


Хотя мне поэт Яков Аким рассказывал про замечательного детского писателя Геннадия Снегирева, нашего современника, тоже человека Пути.


«Как ему ни позвонишь и ни спросишь:


— Ген, что делаешь?


Он всегда отвечал:


— ЛЕЖУ»


— Ничего, — подбадривал меня Лёня. — Зато потом легче жить будет. От «Красногвардейской» до «Царицыно» пешком дойти сможем!


Однажды мы с ним вечерком прогулялись от метро «Красногвардейской» к «Домодедовской». Так он после всех наших рыночных рядов — продуктовых и вещевых, забитого автомобилями бульвара и пьяных прохожих, без остановки потребляющих пиво, с их мутным взором и невнятными речами — упал на диван и сказал слабым голосом:


— Боже мой! До чего же тут все примитивно! Единственный положительный момент: когда я стану покидать этот мир, мне тут ничего не будет жалко!)


В общем, на двухтысячной ступеньке нас с Лёней, запыхавшихся, разгоряченных, краснолицых, прямо скажем, полуживых, уже встречали Миша, Нильс и Патрик.


— Гей, славяне! — кричали они, смеялись и махали руками.


Видимо, их Миша научил.


Особенно веселились Нильс и Патрик.


— Боюсь, эти двое не в курсе, что в данном случае «гей!» — это междометие, — говорит Лёня.


В знакомом, обжитом и родственном Чомронге вовсю разгорался праздник. Нас встретили объятиями, поцелуями, меня все уважительно хлопали по плечу.


— Bad boy, — ласково говорили мне американцы.


— Zehr gut, — жали руку Лёне знаменитые австрийские альпинисты и приглашали нас обоих приехать на Венский бал!..


Такое царило благодушие! Сдвинули столы. Все уплетали баланду из сушеных овощей с вермишелью.


— Мне попался камень в супе, — весело сказал Лёня, — но я его съел!


А шотландцы Скотт и Ричард вместо того, чтобы разлить по чаттткам родное виски почтенному собранию, ходили, как сомнамбулы, от столика к столику, с гордостью демонстрируя баночку, типа майонезной, куда они аккуратно собрали свежий помет снежного человека.


Ночью лил дождь. Наутро двор нашего отеля имени Лакки («Lucky Guest House») был сплошь в пиявках. Мальчик подметал их веником и намел целую гору. Чтобы не пропадала такая колоритная натура, Лёня стал подбивать меня снять видеофильм «Русские путешественники спасают пиявок в Непале от голодной смерти».


День начинался самым удивительным восходом солнца из тех, какие мне посчастливилось наблюдать. Небо озарилось гаммой изумрудно-зеленых оттенков, они постепенно переходили в желтые и оранжевые краски, потом — в алые, сливовые, багряные и еще более глубокие — лиловые и золотые.


На этот раз я предложила:


— Давай побудем здесь денек? Отдохнем? Куда нам с тобой торопиться?


Но, глядя на все это великолепие, Лёня ответил:


— Нет, мы должны идти! Надо же как-то выбираться из этой дыры.


Тут явился нарядный Кази с зонтом из дома, очень элегантный:


— Ready? — он нас окликнул.


Мы выступили в поход раньше всех.


Миша, провожая нас, произнес, чуть не плача:


— Неужели мы больше никогда не увидимся?


— Что ты, Миша, голубчик? — я говорю. — Гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдутся, — специально привела народную поговорку, чтоб он все-таки не забывал, что он наш, русский!.. [5]


23 глава


«Я хочу пройти по ровному!»



И мы отправились в свой весенний путь, как говорится, усердно молясь и забывая обо всем мирском, глядя, как занимается над головами заря или меркнет вечернее небо, — то вниз, то вверх, но теперь уже больше вниз, чем вверх. Путь был неясный, непредсказуемый, окольный, не тот, которым мы шли сюда. Иногда мы останавливались в придорожной таверне и литрами с Лёней глушили воду.


— Stop drinking! [6] — говорил Кази. — It will be hard work[7].


И действительно, началась такая крутая дорога, такое палящее солнце, я почувствовала, что у меня останавливается сердце. Все помыслы мои были сосредоточены на Аннапурне. Я просто шла, шла, шла по осыпающимся камням и повторяла про себя:


— О, Святая Аннапурна!

Ледяная Аннапурна!

Ты одна в моей душе

И в моем сердце,

В моей песне…


Вдруг солнце скрыли облака, а перед нами пролегла относительно ровная дорога в тени кукурузы. Птицы распевают. Летают бабочки тропические. И эта тропа вилась вокруг горы, с каждым витком понижаясь, открывая новую растительность, новых насекомых. А местные жители оказались более темнокожими, не такими приветливыми, как гурунги, но очень работящими.


Постройки у них прочные — из глины, дерева и необожженного кирпича. И с кукурузой обстояли дела гораздо лучше. Курицы там ходили по двору — размером с индюка — с огромными ногами чешуйчатыми, как у динозавра.


К домам лепились маленькие участки, засаженные сахарным тростником. Здесь же росли кусты граната, покрытые огненными цветами, высокие липы, лимонные деревья, бананы. Наши комнатные растения — тут обычная трава и деревья: нежные традесканции, могучие столетники… Наши садовые цветы — просто лесные и полевые… А всеми уважаемую колючку с листьями, довольно дорого стоящую в Москве в цветочных магазинах, высаживают здесь на каменных оградах, чтоб никто не лазил. Она у них сплошь в цвету!


Естественно, в деревенском доме всегда куча дел: покончив с одним, принимаются за другое. Времени в этой стране практически не существует: его абсолютно достаточно, хватит на все, нет никакого смысла торопиться. Видно, как люди работают не то чтобы с ленцой, но сообразно моему родному правилу: «festina lente» («поспешай медленно») — с глубоким пониманием тщеты всякой суеты и торопливости.


Одинокий старик — худой, едва одетый, нерасторопно сучил и чесал шерсть. При этом он вертел допотопное деревянное колесо — наверное, весть о прялке пока не долетела до его селения.


В руках у женщин мелькали спицы — они не прекращают вязать фуфайки, шапки, шарфы, даже когда переносят на голове грузы.


Еще я заметила, на очаге у них все время кипит чайник. Непалец улучает любую свободную минутку, чтобы рассесться и в свое удовольствие гонять чаи.


Вниз по склону тянулись ветхие окраинные лачуги, чуть ли не сплетенные из веток — прозрачные на просвет. В одном из таких домишек женщина кормила ребенка и с интересом следила за нами взглядом. Я ей помахала и улыбнулась.


— Кому это ты подаешь знаки? — удивился Леня.


Не знаю, я себя настолько чувствовала в своей тарелке среди этих людей — казалось, озабоченных только пищей, теплом и кровом, ведь вся наша жизнь соткана из подобных вещей, — что с благодарностью вспомнила стихотворение поэта Гены Калашникова:


Когда я возвращался из Китая,

на родине весна цвела златая,


и борозды весенних синих пахот

ребрились, словно кровли древних пагод.


Я возвращался праздно, налегке,

и вспоминал верховья Хуанхэ,


где шелестит бамбуковая роща,

ракиток наших, может быть, не проще,


где в ночь летят клекочущие гуси

и, цинь отставив, предаешься грусти.


Я ничего не вывез из Китая.

Страна огромная и вовсе не пустая,


ветра сметают пыль с пространных плоскогорий,

там тоже есть любовь, и смерть, и жизнь, и горе.


И понял я, увидев снег Памира —

не надо никакого сувенира.


Небо мы узнавали по звездам, землю по ослиному помету.


Ослы двигались по дороге караваном — нагруженные, украшенные коврами, то и дело отчаянно притормаживая. Их погоняли палками, бросали камнями. Тогда они прибавляли шагу. Крики погонщиков, цокот копыт по камням, позвякивание колоколец на ослиных шеях — Лёня, как начинающий этнограф, аккуратно записывал на цифровой магнитофон.


Потом появились гигантские баньяны с толстенным стволом в пять обхватов, так что можно было бы запросто в нем устроить свое жилище даже нам с Лёней, не то что Никодиму. Своими кронами они в прямом смысле уносились в небеса.


Внезапно я почувствовала под ногами сотрясенье земли. Я не поленилась, припала к земле и приложила к ней ухо, как это делали былинные богатыри. И услышала приближающийся топот копыт, очень энергичный! Причем в этом месте дорога была такая узкая, что на ней едва умещались ноги! И она вилась по краю обрыва над пропастью.


Я кричу:


— Лёня, отойди!


Он:


— Что? Что?


Я говорю:


— Сюда мчится осел!


А Лёня, озираясь:


— Чепуха какая!


Но на всякий случай посторонился.


И тут из-за поворота выскочил шальной осел с вытаращенными глазами, который отстал от своего ослиного каравана. Он, видимо, задумавшись, мирно жевал траву, потом спохватился и дунул со всех ног догонять товарищей. С диким видом этот ужасный зверь проскакал по нашей узенькой дорожке, вздымая тучи пыли, из ушей у него валил дым, а из ноздрей извергалось пламя.



— Ты спасла мне жизнь! — сказал Лёня, когда мы оправились от потрясения.


Снизу поднималась празднично разодетая компания, они ходили в город по торговым делам, один человек, например, в новом медном тазу нес на голове ящик пива.


Мы же с Лёней и Кази плавно влились в шествие горцев, те как раз опускались в долину с грузом грубых одеял и ковриков из овечьей шерсти, навьюченных на спины людей и животных.


Многие несли только что вылепленные из глины горшки и кувшины. Глину брали прямо из ям на дороге. Тут же горели печи, где гончары обжигали свои произведения. Посуду везли на базары в доверху заваленных телегах, которые тянули волы.


Вскоре наша пустынная, ухабистая дорога стала запруженной и многолюдной. Кази встретил друга-земляка и зашагал веселее, а то совсем сник.


— Что сделала дружба с Кази! — сказал Лёня. — Вон он как жизнерадостно пошел!


Люди спешили на базары в обоих направлениях. Все нас горячо приветствовали, дети выпрашивали ручки и конфеты, в общем, такое началось, что лучше уж было и вовсе не садиться отдыхать, а то потом не встанешь.


Каждый раз, когда мы в нашем походе с Лёней оказывались на перепутье и перед нами разбегались несколько дорожек, Кази Гурунг указывал нам верный курс и говорил:


— This road! [8]


Понятно, с ним никогда никто не спорил.


А тут опять дорога раздвоилась. Кази указал на взгорочек: «This road!» И вдруг Лёня впервые не послушался Кази. Строптиво и своенравно он двинул по самостоятельно избранному пути — простонав или даже замычав:


— Я ХОЧУ ПРОЙТИ ПО РОВНОМУ!!!


Так истосковался по горизонтали! А мне утром строго сказал, когда я споткнулась и полетела на кукурузном поле:


— Падаешь на ровном месте!..


Я шагала величественной поступью человека с негнущимися коленями, все у меня горело — чудовищная аллергия полыхала от подошвы до бедра. Обе лодыжки расшатались, распухли и посинели, на пятку нельзя было наступить, а мои знаменитые водяные мозоли!.. Ну да не будем об этом. Как однажды заметил старшина десантникам-новобранцам: «Все мозоли проходят на восьмом километре!»


И я могла бы долго еще идти, быть может, бесконечно, ты идешь и идешь, и идешь, и, в конце концов, сливаешься с великим ритмом. Сама эта мысль, что отсюда пора выбираться подобру-поздорову — стала казаться нам незначительной и суматошной… когда внезапно — дико далеко, на краю света, где-то наверху, за горизонтом, словно призрачный мираж в раскаленной пустыне, я увидела шоссе, а по нему что-то катит на колесах!..


И тут я заплакала. Просто не поверила своим глазам, что вижу нечто такое, куда можно сесть и ехать, а не только — все время — своими ногами!..


Последний спуск: теперь закрою глаза и вижу его каждый камешек, каждый листок, травинку, песчинку — глядела-то под ноги, чтобы не упасть.


И — ПОСЛЕДНИЙ ПОДЪЕМ, такой крутой, что прямо перед глазами стояла выжженная солнцем земля, донизу прошитая корнями трав и деревьев. Сверху кто-то тянет за руку, снизу толкает — одним словом, могучей волной меня вынесло на берег и оставило лежать на песке, на солнцепеке, среди мокрых галек.


24 глава


У каждого человека есть свой слон



В здравом уме и ясной памяти я попросила воды и анальгина, потому что иначе не влезла бы ни в машину, ни в автобус, не выбралась бы оттуда, короче, не совершила бы самых обыкновенных действий, необходимых для размещения в гостинице, похода в ресторанчик и так далее. К тому же столь несвойственная мне царственная поступь, исполненная величия, на редкость не вязалась с нормальными городскими человеческими условиями.


Краем уха я слышала, как Лёня попробовал договориться с таксистом, тот запросил до Покхары тысячу рупий. Тогда Лёня взял билеты на рейсовый автобус — жестяной, размалеванный, дребезжащий, гудящий, курящий, битком набитый, открытый всем ветрам.


На прощание Кази вынул из кармана заветный кошелечек и достал оттуда фотокарточку своей жены.


— Я хочу, — сказал он, — чтобы вы на нее посмотрели.


Ну, мы, конечно, восхитились ее молодостью и красотой.


Лёня подарил им на счастье китайский фонарик, вручил «летел» — от укусов насекомых, лекарство от малярии для мамы Кази Гурунга (он жаловался, что она болела) и щедро заплатил Кази Гурунгу за его верную службу.


Мы обняли его. Он забросил нас в автобус. И долго стоял на дороге, опустив руки, не махал, ничего. А потом прыгнул с отвесной насыпи и побежал обратно к себе домой в сердцевину гор.


Мы стали пробираться вглубь салона. Я предложила оставить в проходе большой рюкзак, но Лёня сказал:


— Спасибо! Я уже оставил один раз вещи на проходе в автобусе, который вез нас из Наини-Тала в Дели, и что из этого вышло? Все украли! Теперь я буду ехать и крепко прижимать, что у меня есть, к себе. И ты тоже прижимай.


Вот так мы ехали и прижимали к себе наши вещи.


Дверь у них в автобусе всегда открыта и там стоит какой-нибудь отчаянный непалец, высунувшись по пояс. Из окна без стекла дул такой силы ветер, что с Лёни сорвало шапку. Водитель зычно трубил на поворотах. Быстро темнело.


Мы жадно смотрели туда, откуда пришли. Горы таяли и пропадали в синеве, растворялись, рассеивались, как дым, испарялись, изглаживались. Лишь на мгновение — с бьющимся сердцем — увидали мы проблеск далекой, увенчанной снегами вершины. А среди размытых очертаний исполинских деревьев показался баньян, под которым Лёня сфотографировал Никодима и сочинил стихотворение:


прислонился всем телом к огромному дереву

маленький человечек: отдохну и пойду

люди приходят ко мне ненадолго —

подумало старое дерево


Меня так знобило, зуб на зуб не попадал. Честно говоря, я была не очень довольна собой. Ничего, думала я, настанет день, и я покажу себя с лучшей стороны…


Перед нами сидел заполошный француз со спутанными волосами — мой папа Лев называет такую прическу «буря на макаронной фабрике». Так вот этот парень с лихорадочно блестящими глазами дергал всех за рукав и яростно допытывался — где тут предполагаются танцы на всю ночь? (Он тоже вернулся с «АВС»!)


— Негде ночевать, — он нам признался по-свойски. — Протанцую до утра и первым автобусом двину в Катманду.


Этого безумного танцора высадили в центре Покхары, и он устремился на звуки музыки, смех и огни. А меня и Лёню аккуратно подбросили до нашего тихого «Лунного» отеля и взяли с нас всего пятьдесят рупий.


Когда мы появились, администратор до того обрадовался, будто уже и не чаял нас увидеть. Их диалог с Лёней напомнил мне таинственный разговор дзэнских монахов:


— Где ты был?


— Я гулял в горах.


— Как далеко ты зашел?


— Вначале я скитался среди ароматных трав, затем следовал за опадающими цветами.


Нам дали очень престижный «президентский» номер. Лёня утверждает, что в тот момент в «Moon Hotel» не было электричества.


— Там темно было, помнишь? Мы вошли, а свет не зажигается!


Я этого просто не заметила.


Что мне свет? Когда я, исполненная ликования, пусть даже на ощупь, обрела свой собственный душ и унитаз!


Мы шикарно поужинали, на славу отпраздновав наше возвращение. И тогда я спокойно и блаженно слегла в постель — с высокой температурой, жуткой аллергией, распухшими конечностями, с больным животом, заложенным носом, ночью меня тошнило — видимо, ко всему остальному плавно присоединился солнечный удар.


— А дождь хлынул, ты помнишь? — Лёня меня спрашивает. — В ту ночь, когда ты угасала у меня на руках, полил сильный дождь. И если б мы задержались на один день, мы бы уже не вернулись, потому что смыло мосты. Не зря туда не рекомендуют ходить в это время — как раз начался сезон дождей.


Дождь помню. Потому что Лёня меня успокаивал:


— Ничего, — говорил он, укладывая мне на лоб холодный компресс. — Хотя у нас много разных невзгод, зато крыша не протекает!


— Отдохнули — классно! — говорил он. — Так и вижу картину: один худой, как щепка, другая — колосс на глиняных ногах, в больнице лежат, в палате паразитологии на Соколиной горе, рассматривают фотографии своего путешествия.


Пришлось нам остаться в Покхаре еще на день, так как состояние мое было ужасающим. Лёня с утра ушел за лекарствами, я — в лёжку, вдруг в дверь постучался индус — он принес мне от Лёни завтрак на подносе! Кофе в постель!


Потом явился Лёня с ворохом лекарств.


Потом он отправился на базар и купил мне тончайшую индийскую юбку, нечто вроде сари. Брюки на меня уже нельзя было надевать.


— Саре купили сари! — радостно каламбурил Лёня.


И хотя от своих переходов мы так исхудали, что ветер мог носить нас над землей, юбка мне оказалась мала. Ее не хватило даже на один-единственный обхват!


Лёня побежал обратно — менять! А продавщица уже возлежала на куче юбок и кормила младенца грудью. Заслышав том, что самая широкая юбка, в которую трижды сможет завернуться любая непальская женщина, кому-то оказалась МАЛА, она отложила ребенка в сторону, села за швейную машинку и приветливо пристрочила к нашей юбке еще одну юбку, точно такую же! Мы оценили ее изобретательность.


Потом Лёня пошел забирать фотографию Люси. Тут ему ответили, что пока мы путешествовали, разрешения на вход на территорию Аннапурны отправили в Муниципалитет, но сейчас там никого нет, потому что сегодня день рождения Будды.


Лёня даже хотел им заплатить, чтобы они как-нибудь ухитрились нам вернуть Люсин послевоенный снимок. Они очень обрадовались и сказали, что завтра в десять утра фотографию раздобудут. А в восемь у нас отчаливал автобус на Катманду.


Ну, Лёня мне в утешение приобрел на берегу озера браслет с надписью «Ом мани падмехум!». И хотел купить себе в лавке народного творчества жилет, сплошь покрытый удивительной вышивкой, видимо, сделанной такой иглой, какую нам хотел продать мужичок у подножия ступы Своямбунатх. Там были изображены радужные птицы на ветках, павлины, фламинго, золотые гривастые львы и жирафы…


— Very nice! [9] — уговаривали его нежные вышивальщики (и впрямь, все до одного мужички!).


— I am not so nice to wear it! [10] — отвечал им Лёня и стал смотреть, куда подевался Никодим.


И тут он увидел на полу бархатного черного слона, усыпанного бисером и жемчугами. Глаза у него — сапфиры, бивни из слоновой кости, нёбо и язык — алый бархат, хобот — теплый, чувствительный. Слон этим хоботом потянулся к Никодиму, потрогал его, а Никодим, зачарованный, стоял перед ним, не сводя с него глаз, не в силах пошевелиться.


Наконец Никодим встретил своего слона. Да, именно такой слон был нужен Никодиму. Ведь и он, и его друг Аркадий — жители пустынных пространств, обитатели муравейников. А среди них, Лёня утверждает, есть такое поверье: если родился в муравейнике — всю жизнь в нем проживешь.


Но (Лёня делает паузу и поднимает указательный палец):


— У КАЖДОГО ИЗ НАС ЕСТЬ СВОЙ СЛОН.


И пока ты жив, у тебя всегда есть надежда дождаться случайного слона. Вдруг придет слон и заберет тебя в хобот, унесет и спасет от жизни в колючем муравейнике.


Как они мечтали с Аркадием о таком вот огромном, уютном, бархатном слоне, о его мягком хоботе, где они могли бы поселиться. Про все это у Лёни Тишкова написана пьеса «Живущие в хоботе», сокращенно ЖВХ.



Прошло время, Аркадий пропал, но есть мнение, что он не пропал! А пришел за ним слон и забрал его с собой в страну бананов и кокосов, где фиалки растут прямо под ногами, как сорная трава.


Да и человечек Никодим отправился с нами в Гималаи, тайно надеясь встретить Аркадия в Непале. А заодно и своего слона. Ведь именно здесь живут слоны, он читал у Брема. Все тяготы путешествия сносил он терпеливо, все невзгоды. И вот он вернулся с гор вместе с нами, так и не встретив слонов.


Но жизнь — это сказочный часовой механизм, говорит Сатпрем, если только мы знаем тайну маленьких огней, которые сияют в другом пространстве, которые мерцают на великом внутреннем море, куда наши лодки притягиваются невидимым маяком.


Ты идешь, сам не зная куда, садишься в самолет, летишь в ту или иную страну — в поисках приключения, экзотики, наркотиков или философии: из-за этой потерянной любви, из-за этой надежды или из-за этой старой неразрешимой путаницы в твоем сердце. Ты идешь, и идешь, и идешь. Но однажды останавливаешься, сам не зная почему, хотя не искал этого лица, этого неприметного городка под звездами, но ты там, где надо: ты прибыл.


Ты открыл свою уникальную дверь, нашел подобный себе огонь, нашел извечно знакомый взгляд.


Вот и Никодим в лавке рукоделий и всяческих редкостей вдруг смотрит — прямо перед ним стоит черный, украшенный жемчугами и рубинами слон, такой маленький по сравнению с обыкновенным слоном и такой соответствующий Никодиму.


Мы хотели купить ему слона, однако тот оказался нам не по карману. Да и тяжеловат для нас, ослабленных восхождением.


К тому же Лёня мне сказал, что слон, обретая живущего в хоботе, вырастает до размеров вселенной!..


Поэтому мы его просто сфотографировали. И пообещали Никодиму: когда вернемся, то сделаем точно такого же — в Москве. И выполнили свое обещание.


А этого оставили. С тайной надеждой, что они встретятся с Аркадием. На случай, если Аркадий блуждает где-то поблизости, может, в Бутане или Сиккиме, в поисках своего слона.


Лёня так и сказал Никодиму:


— Пусть этот слон остается в Непале. И ждет Аркадия. И помяни мое слово, они наверняка встретятся!


25 глава


Голос множества вод



Бьют барабаны, звучат боевые трубы, мы с Лёней едем в Катманду.


Причем водитель автобуса как две капли воды похож на хорошего нашего знакомого — писателя Олега Шишкина.


— Ну вылитый Шишкин! — удивлялся Лёня. — Он мог бы работать шпионом в России: выяснял бы, как электричество проводить, как зубы чистить — не пальцем…


— А этот, наверное, день рождения Будды справлял всю ночь, — сказал он про молодого англичанина, который только опустился на сиденье — заснул мертвецким сном, нам с огромным трудом удалось его растолкать в Катманду.


Еще с нами ехала девушка Настя из Москвы. Она — одна! — отправилась по странному маршруту, который выудила в Интернете: там обещали гостиницы на каждом шагу, обслуживающий персонал, здоровое питание. Но ничего этого не встретилось на ее пути. Она прошагала, не теряя надежды, четырнадцать часов, потом ей в отчаянной глуши налили стакан чаю и в ночь-полночь вывели на дорогу, где по чистой случайности проезжала машина.


Водитель-индус вернул ее, бедолагу, на исходную позицию, и она, перекрестившись, что осталась жива, решила еще раз испытать судьбу, направив свои стопы на «АВС».


Она спросила, где работает Лёня.


Он с большим достоинством ответил:


— Я — художник.


Тут она стала смотреть на него с таким немым восторгом, я даже занервничала. Уж больно эта Настя была без царя в голове.


[]Как-то Лёня позвонил своей маме в городок Нижние Серги Свердловской области. Она хворала, ей уж было за восемьдесят. Слышит, Раиса Александровна горько плачет.


— Ты что?!


— Да вот, — она отвечает, глотая слезы, — читаю книгу о художнике Ван Гоге. Какая у него тяжелая судьба! Неужели у тебя такая же?..)


И снова мы неслись по горному серпантину вдоль реки — полноводной, набухшей, коричневой, уже готовой выйти из берегов. Переправой через нее служил канат с корзиной. Человек забирается в корзину, и его перетягивают на другой берег. Кое-где корзин не было, мы видели двух непальцев, которые перебирались через реку, просто вцепившись руками в трос. Один вид болтающихся над бурной Трисули-Гандак людей поверг нас в ужас. Не говоря уже о том, что в этих бурунах и водоворотах на лодочках по-прежнему сплавлялись — под дождем — любители экстремального туризма. И Лёня с новой силой возликовал, что у Валеры из Владикавказа была укомплектована команда. А то бы мы наверняка за компанию с ними поплыли!



— Ведь у них — как? — говорил Лёня, стараясь не глядеть на реку, проснулась его старая водобоязнь. — Один выпал из лодки, не выплыл, — ладно, ничего! Главное генеральную линию держать! Такой вот нелегкий приключенческий спорт!..


Не то что моя Люся:


— В наступающем году, — она заявила нам, — я намереваюсь жить в воде! Я буду жить в ванне — как золотая рыбка, а вы за мной наблюдайте, кормите и поддерживайте нужную температуру воды. Ни о какой политике, ни о войнах, ни об изменах моего мужа я больше слышать не хочу!


На короткой остановке наш автобус оккупировали деревенские дети. Лёня дал им пять рупий и лепешку. Девочка лепешку по-хозяйски сунула за пазуху. И по ее знаку все хором запели песню.


Лёня им велел вытереть носы, зашить дыры на платьях и очень жалел, что я не взяла с собой Мурзилку, а то был бы хороший кадр.


Мы приближались к долине Катманду. Уже были видны издалека старинные кривые улицы, толкучка на базарах, буддийские ступы, индуистские храмы, а за городом — ярко-зеленые рисовые поля, уходящие к подножию снежных Гималаев. Проехали местечко Рани Пува, потом тянулись темные густые леса. А на конечной остановке мы выбрались из автобуса, взяли такси и покатили в аэропорт, сделав единственную остановку восточнее Катманду — около священной реки Бхагмати у храма Пашуптинатх.


Мы с Лёней расположились на левом берегу и стали наблюдать за жизнью правого — недосягаемого для нас берега. Туда решительно нельзя перебраться, если ты не законченный индуист.


Это настолько священное место, что, например, в XIV веке храм Шивы на Оленьем холме сожгли только потому, что сюда ступила нога мусульманина. Причем сразу выстроили новый, в точности такой же причудливый — с двухъярусной золотой крышей и серебряными дверями!


— А что случились с тем неосторожным мусульманином? — спросил Лёня. — Уверен: обитатели храма не стали его огорчать — преподнесли подарки и проводили до ворот, кланяясь и улыбаясь… от всей души.


Здесь когда-то Шива в образе оленя скрывался от охотников. А такие места на земле, если к ним прикоснулось божество, излучают особенные энергетические токи — их можно зафиксировать научными приборами. Отныне и навеки это становится волшебным пространством, соединенным с небесными сферами.


Там, на фоне храмов и святилищ, вековые барельефы которых воскрешали праздничные процессии, шествия воинов, одинокое созерцание аскетов, а также безудержное любовное соитие, — разворачивалось эпическое действо, охватывающее рождение, расцвет и гибель цивилизаций.


Все формы и миры вращались вокруг могучего Шивалинги, центра вселенной, фаллического символа Света и Огня, в народе именуемого просто Махадева — Великий Бог. Десятки тысяч богомольцев стекались к своему идолу, увешивая его венками из цветов, складывая к подножию рис и цветы, поливая этого колосса маслом!..


Среди идолопоклонников Махадевы настолько силен инстинкт обожествления всего хотя б отдаленно напоминающего фаллос, что они принимаются воздавать ему почести, даже если это совсем не фаллос, а, например, колонны Ашоки, возвещающие высокое учение о благочестии.


И, разумеется, в толпе нищих и калек, нагих аскетов со спутанными волосами, среди монахов, йогов и факиров узрели мы самого Махакалу — с шестью руками, пятью ликами, Одетого Небесами, со змеями на плечах и ожерельем из человеческих черепов.


Празднично разодетые мужчины и женщины в нарядных сари пели песни, играли свадьбы, молодожены совершали обряд омовения, здесь купали новорожденных. Реке молились, просили о благословении, преподносили дары, цветы и сладости плыли по воде. Возле берега плескались обезьяны.


Люди за рекой излучали потрясающую жизненную силу.


И там же не смолкало пение гимнов Ригведы, чтобы те, кто пришли сюда провести свои последние дни, могли перед смертью слышать имена богов.


Тело, завернутое в саван, принесли на пристань и осторожно положили на поленницу из дров. Потом укрыли цветами и листьями базилика.


— Пусть зрение этого усопшего идет к Солнцу, дух — к Ветру, — начал жрец свою погребальную молитву. — Возврати небу и земле то, что ты им должен, отдай водам и растениям частицы тела, принадлежащие им. Но в твоем теле есть бессмертная часть. Это она — о, Агни…


В этот момент пучком травы зажигается огонь.


Так все тут происходит с самого сотворения мира.


Каждый индус мечтает обрести у священной реки свое последнее пристанище. Увидев воды Ганга или Бхагмати, спокойно оставляешь этот мир, уверенный: ты спасен и летишь прямо в рай.


Лишь в страшном сне может привидеться ортодоксальному индусу, что он умирает на кровати, тогда его душа будет осуждена носить с собой повсюду ее тяжелое бремя.


Только на святой земле — у реки!


Бхагмати оранжевой показалась мне, золотой, будто индусы насыпали в нее карри и шафрана. Иногда я вижу теперь ее отсвет в Москва-реке. Ведь вода испаряется из священных рек Индии и Непала, становится облаками, выпадая дождями по всей Земле.


И когда я еду куда-нибудь на метро, мне так повезло, я всегда проезжаю мост над рекой от «Коломенской» до «Автозаводской». И всегда смотрю на нее, смотрю во все глаза; на рассвете я редко обычно езжу, чаще на закате, и тогда мне слышится Голос Множества Вод — неограниченный звук, необозримый вид, безмерное прикосновение.


Я прямо с ума схожу, когда на мосту над рекой загораживают окно. Вскакиваю с места, начинаю метаться по вагону. А не увижу — такое чувство, как будто бы что-то прошляпил такое, чего никогда уж не наверстаешь.


Что же касается вечного спасения, не так давно захожу в поликлинику, надо показать пропуск, расстегиваю рюкзак и слышу — охранник разговаривает со своим напарником. Немолодые, простоватые, в черных костюмах неуклюжих с пистолетами в кобуре.


Один охранник говорит другому:


— Спасенья нет ни в чем, — он делает паузу и ждет, когда я покажу пропуск. — Спасенье только в том…


Я роюсь в рюкзаке, нарочно тяну время, хочу услышать, что он скажет, а прямо спросить, конечно, не решаюсь.


Но — пауза растянулась, я показала пропуск и прошла.


И ничего не услышала.


26 глава


Мир — просто зеркало и мы отражаемся в нем



В самолете мы встретили старых знакомых. Все они похудели, загорели, каждый прямо лучился: вот что значит — провести две недели в Гималаях, в самом непосредственном контакте с мощью земли!


Многие, наверняка, прозрели в себе природу Будды.


Например, Лёня сердито говорит молодому человеку:


— Вы что свою сумку сюда поставили? Ну-ка уберите! Здесь наше место!


А место было как раз не наше, а его!


Другой бы скандал Лёне закатил, а он радушно подвинул сумку и даже помог нам запихивать свои рюкзаки к себе на полочку. Этот миролюбивый и кроткий молодой человек оказался директором Гималайского клуба в Москве.


Мы сели, чуточку расслабились, едим что-то вроде черешни, только еще крупнее и слаще. Внезапно в одной сочной спелой ягоде Лёня обнаружил червяка. Он оробел, начал все ягоды проверять, а потом отказался дальше лакомиться.


— Ты знаешь, — он мне говорит, — в медицинской практике был такой случай: один невнимательный человек наелся черешни с червяками. И внутри у этого парня вывелись бабочки. С той поры, когда он разговаривал, изо рта у него вылетали бабочки. Поэтому, что бы он ни говорил, люди моментально попадали под его обаяние. Но потом у него бабочки кончились, и он стал еще более ничем не примечательным, чем раньше.


— Неужели вы взошли на «АВС»? — удивлялся директор Гималайского клуба, звали его Сергей Вертелов. — Туда недавно отправилась дочь знаменитого политика и бизнесмена, не буду называть фамилию, с проводником и носильщиком, полдня прошла, испугалась, позвонила папе, и тот прислал за ней вертолет! Я тоже водил туристов на Аннапурну, — рассказывал он, — одна клиентка — спортсменка, легкоатлет — вдруг спрашивает: «А если я заболею?» Ну, я ее успокоил, как мог. Смотрю, она зашагала уверенней, беззаботней. Потом встала, как вкопанная, в глазах панический ужас, и говорит: «А если ветер подует?!!»


Вертелов очень заинтересовался звуками Гималаев — шумом рек, водопадов, пеньем птиц, голосами сурков, которые Лёня записывал на цифровой магнитофон. Видимо, хотел переписать и выпустить диск.


А сам такой общительный, со всеми на короткой ноге.


— С Эвереста удачно спустилась экспедиция, — он мне показал на шестерых альпинистов. — Всего два человека не вернулись: одна — финка, у нее «горняшка» началась. Ей надо было сойти пониже, а потом опять пробовать подняться. Но она не захотела. Вон ее бойфренд. А другой решил «соло» восходить. Тоже не вернулся. Ребята спускаются, их не пропускают — ушли-то восемь, пришли шесть. Еле-еле выбрались.


Мы с Лёней просто потеряли дар речи. Зато альпинисты сидели невозмутимо, разговаривали, пили виски, бойфренд финки вообще являл собой полную уравновешенность.


— У Людмилы муж дальше пошел, а она осталась! — рассказывал Вертелов. — Их шерпы брали воду из прудов, а наверху плохо кипятится. Она подцепила амебу. Обидно, конечно: готовишься, платишь огромные деньги, тренируешься, годы и годы ждешь очереди подняться на Эверест — вдруг такой облом.


Зато Валера из Владикавказа с двумя его аспирантами — и сплавились по реке, и добрались до базового лагеря Эвереста. Практически полностью благополучно. Одного только аспиранта потеряли. Правда, потом нашли. Он летел домой вместе с ними во Владикавказ, но был немного не в себе. Какой-то взгляд расфокусированный, блуждающая на губах улыбка, видно, что все ему теперь нипочем, все тернии этого мира. А на Эвересте ему не понравилось.


— Аннапурна интересней, — мечтательно проговорил он. — Там обезьяны, змеи, пиявки, горные козлы! А Эверест, ну что Эверест? Безжизненные скалы!


Ученый ирландец — искатель истоков человечества, а также путей миграции древнего человека по всей земле, видимо, в своем походе испытал такое потрясение вездесущим бытием, изведал такие выси и бездны, что заявил у себя на пресс-конференции в Дублине:


— Путешествуя по горам Непала, я собрал потрясающие, сенсационные материалы, но никогда и никому их не покажу, потому что это перевернет всю историю человечества. Чтобы не создавать хаоса на планете, я не буду предавать их огласке.


А замечательный, всемирно знаменитый фотограф Карл Артшюллер — его командировало в Непал швейцарское издательство «Диоген», пообещав баснословный гонорар за публикацию фотоальбома Высоких Гималаев, — ничего не сфотографировал.


— Любая фотография, — он сказал Лёне, — малой толики не передает того, что ты там увидел и почувствовал. Поэтому я просто шел и вбирал все в себя.


Лёня подсел к нему, они с Карлом пили «бордо», и Лёня говорил:


— Скажи, Карл, как это вино ласкает душу…


Наши офтальмологи, кажется, и впрямь добрались до заветных горных пещер, в которых — я уже рассказывала — тысячелетиями хранится так называемый генофонд человечества из людей разных цивилизаций, в том числе атлантов и лемурийцев. Особые поверенные ламы даже разрешили руководителю экспедиции, глазному хирургу и путешественнику, имя его широко известно, проникнуть внутрь и продвинуться настолько, насколько позволят обитатели пещеры.


При свете фонарика тот увидел огромные темные силуэты людей, неподвижно застывших в глубокой сосредоточенности в позе «лотос». Потом он почувствовал сильную головную боль, а также неодолимую энергетическую преграду. И благоразумно вернулся обратно.


Кого мы решительно не досчитались — это харьковчан — ловцов тропических бабочек. Куда они подевались? Не знаю. Места их были свободны.


Есть такое мнение, что мир — просто зеркало, мол, человек видит вокруг себя только свою карму, и больше ничего. (Теперь все знают, что такое карма — цепь наших мыслей, слов, действий, ну, и последствий, которые из них вытекают.) Параллельно в буддизме существует «теория двух ночей». Согласно этой теории, от ночи пробуждения до ночи отхода в нирвану Будда вообще не произнес ни одного слова. Но его сознание, подобно ясному зеркалу, отражало проблемы, с которыми к нему приходили люди, и давало им безмолвный ответ. А уж они, в свою очередь, выплавляли это в буддийские тексты.


Поэтому не исключено, что сама истина в последней инстанции «Алмазная Сутра» или абсолютные изречения из «Трех корзин» — условны и имеют смысл исключительно как ответ на глубокий зов: Блеск мира, Око вселенной, Гаутама безграничной мудрости! Увлажни меня росой поучения!..


Глядя на моих попутчиков, окидывая их расфокусированным взором Валериного аспиранта из Владикавказа, я вдруг поняла, что Королевство Непал с его благословенными землями, горами и лесами — такой же океан сознания и зеркало, нечто непостижимое, безымянное. Отражая уникальное бытие каждого из нас, оно сглаживало контуры мысли, изменяло форму сердца, пока не распахнуло перед нами тайну нового рождения мира в каждое мгновение.



Особенно это касалось Никодима.


Никодим глядел в иллюминатор на проплывающие облака, доверившись небесным путям среди перелетных птичьих стай. При этом он внимательно прислушивался, пытался разобрать слова, которые тихонько напевал незнакомый пассажир — в терракотовом одеянии, с тонким лицом и чувствительными руками, похожий на тибетского Далай-ламу, каким его себе представлял Никодим.


Оранжевый лама прогуливался по самолету, чтобы уж слишком-то не засиживаться, и ласково улыбался всем, напевая примерно такую песенку:


О Господь прекрасный, о Господь прекрасный!

В глубине леса Ты зелен,

На горе Ты высок,


В текучих водах реки Ты не знаешь отдыха,

В океане Ты величествен,

Для тех, кто предан служению,

Ты — само служение,

А для любящего — любовь.


Для печального Ты — сострадание,

Для йогина — блаженство.

О Господь прекрасный, прекрасный,

К Твоим ногам склоняюсь я![11]


Это оказался любимый во всем мире буддийский Учитель, славный мыслитель, радостный в размышлениях, мудрый, благоухающий добродетелями, мастер левитации и телепортации. И, надо же, какой скромный — не стал пользоваться своими волшебными силами, просто купил авиабилет и прилетел в Россию на самолете.


В Москве его встречала толпа народа, хотя была полночь. Люди в таких же терракотовых одеждах махали терракотовыми флажками, смеялись, как дети, приплясывали и радостно запели хором, увидев сошедшего с небес, а точнее, с эскалатора Учителя:


В глубине леса ты зелен,

на горе ты высок,

в текучих водах реки ты не знаешь отдыха,

в океане ты величествен…


Никакие маршрутки с автобусами уже не ходили. Таксисты заламывали неслыханные цены. На слонах у нас из Шереметьева не принято выезжать. Мы с Лёней принялись растерянно озираться.


И тут наша Настя — безбашенная — кричит:


— Марина! Лёня!


За ней приехали на машине ее седовласый отец и сын-второклассник. Настя оказалась почтенной матерью семейства. Как ее отпустили, я недоумевала?


Они нас добродушно посадили в машину, но предупредили, что им скоро придет пора сворачивать с магистрали на Ярославское шоссе, а нам нужна «Ленинградка».


Мы с Лёней как-то не обратили внимания на такие мелочи, с некоторых пор для нас главным стало пусть медленное, но неумолимое движение вперед. Однако через десять минут они остановились и сказали, что дальше нам не по пути.


Мы очень сердечно с ними простились. Вышли на кольцевой автодороге. По шоссе на ужасной скорости проносились машины. Это была очень холодная ночь, местами даже выпал снег, чего старожилы не припомнят в нашей среднерусской полосе, — чуть ли не в начале июня…


Мы встали на обочине (отступать некуда — позади дорожные щиты!) и надели на себя все, что у нас было. Я — с бамбуковым посохом, в брюках, в непальской юбке, в шляпе, сплетенной из марихуаны. Лёня в свитере из шерсти неизвестного зверя, соломенной шапке, с огромным красным рюкзаком. Никодим почти голый. Кто же остановит машину на полном ходу и посадит к себе в салон такую сдвинутую публику? Никто не остановился. И мы зашагали пешком вдоль автострады.


Когда щиты образовали узкую щель, мы пролезли туда, потому что идти по шоссе было бессмысленно и опасно. Какая-то лестница вилась вниз, мы по ней доверчиво спустились и угодили в промзону, огороженную высоким забором с колючей проволокой. А нам навстречу с грозным лаем, разбрызгивая слюну, галопом несся свирепый леопардовый боксер.


Но мы были уже не те, что прежде.


Резким движением Лёня вскинул над головой штатив от камеры и принялся устрашающе размахивать им, отчаянно возопив: «А ну назад!», «Фу!» и «Укокошу!»


Пес оторопел на мгновение, тут Лёня, воспользовавшись его замешательством, закричал диким голосом, рассчитанным на необъятные прерии:


— Чья это собака, черт бы вас всех побрал! Уберите собаку!


Выскочил сторож — это была стоянка грузового транспорта — и стал спасать нас от разъяренного пса, одержимого служебным рвением, которое только усилилось от пережитого им шока.


Мы двигались дальше, в потемках, — так луноход наш советский на ощупь пробирался по Луне, — пока перед нами не вырос огромный бетонный забор, неодолимый. Но я заметила прислоненную к нему стальную лестницу с тонкими перекладинами безо всяких перил и, не задумываясь, начала подниматься по ней — в юбке до полу, с тяжелым рюкзаком, со своим неизменным бамбуковым посохом в руке. Такой у меня отныне был сформирован жесткий менталитет — на неуклонное преодоление препятствий. Неважно, что с другой стороны никакой такой лестницы не было. А забор — метра три высотой.


— Женщина! Вы куда? — хрипло закричал охранник. — Ну-ка слезьте с забора! Вон калитка!!!!



Ладно, мы с Лёней воспользовались его калиткой. Как цивилизованные люди. Но он нам вслед все же покрутил пальцем около виска.


Дальше мы сели на полночный троллейбус, потом пересели на автобус, проехались на трамвае, в конце концов, нас подобрал автомобиль, и довольно быстро, всего часа за четыре, нам удалось добраться домой.


Мы шли по ночному пустынному двору, два странника в бесконечном мире, пыльные от тысячелетних дорог, поднялись на лифте и позвонили в дверь. Ключи мы обронили недалеко от Чомронга.


Нам открыл заспанный Серёня. Он внимательно посмотрел на меня, потом на Лёню и сказал:


— Боже мой! Хорошо, что вы не мои дети и мне не надо беспокоиться о вашем будущем!


Москва


июнь 2004 — июнь 2005



Примечания

1 Не хочется прерывать рассказ, но именно в старинной восточной традиции подобное заявление ни в коей мере не считалось невежливым. В путевых дневниках «Фрегат „Паллада“» Иван Гончаров так описывает встречи русских с корейцами: «„Сколько вам лет?“ спрашивали кого-нибудь из наших. „Лет 30, 40“, отвечали им. „Помилуйте, мы думали, вам лет 60 или 70“. Это крайний восточный комплимент. „Вам должно быть лет 80, вы мне годитесь в отцы и деды“, — сказать так, значит польстить». В давние времена такое и от японцев можно было услышать, и от китайцев, и в Индии, и в Непале существовал культ старости и долголетия.)

2 Мой дом — это дорога.

3 «Что это за шерсть?»

4 Annapurna Basic Camp.

5 Однажды в Доме творчества писателей Малеевке при оформлении документов на питание и проживание вдруг ввели графу «национальность». Медсестра, записывая в курортную карту адрес, телефон и номер паспорта, деловито спрашивала: — Национальность? А потом предупредительно добавляла: — Конечно, русский?

6 Хватит пить!

7 Предстоит тяжелая работа.

8 Эта дорога!

9 Прекрасно!

10 Боюсь, я сам не так хорош для него!

11 Песня мистика Нанака.


Материал:




ГлавнаяКарта сайтаПочта
Яндекс.Метрика    Редактор сайта:  Комаров Виталий