«Фрам» в полярном море

Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Исследователи природыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | География

Фритьоф Нансен

«Фрам» в полярном море

Annotation


Имя путешественника, полярного исследователя, общественного деятеля Фритьофа Нансена вошло в историю человечества. Знаменитый дрейф «Фрама» через Северный Ледовитый океан, санный поход к Северному полюсу были успешно осуществлены только благодаря оригинальности и ясности мышления исследователя и руководителя, продумавшего каждую деталь этих столь значимых для человечества и науки путешествий. Яркое, выразительное повествование Фритьофа Нансена читается легко, с интересом, ибо это рассказ о смелости, взаимной выручке людей, покоривших суровую природу Арктики.



Фритьоф Нансен

«Фрам» в полярном море


В жизни человека необходима романтика. Именно она придает человеку божественные силы для путешествия по ту сторону обыденности. Это могучая пружина в человеческой душе, толкающая его на великие свершения.Фритъоф Нансен


Жизнь – во имя науки, на благо людейНансен был велик как полярный исследователь, более велик как ученый и еще более велик как человек…Харальд Ульрик Свердруп – норвежский полярный исследователь, геофизик и океанограф первой половины XX в.Как известно, Северный полюс это всего лишь точка на географическом глобусе нашей планеты, где нет сторон света, кроме юга, где исчезают все параллели, куда сходятся все меридианы. Тем не менее эта точка имеет огромную притягательную силу, хранит тайны не только глубин земного шара, но и околоземного пространства, поэтому ступить на нее и попытаться разгадать эти тайны всегда было делом чести лучших и наиболее отважных представителей человечества. Имена норвежца Фритьофа Нансена, американцев Роберта Пири, Фредерика Кука и Ричарда Бэрда, итальянца Умберто Нобиле, русских Георгия Седова, Отто Шмидта, Ивана Папанина и многих, многих других полярных исследователей, кому сопутствовала удача и кому по разным причинам не повезло, навечно вписаны в страницы истории освоения Арктики, покорения Северного полюса. Их именами названы географические объекты на картах и корабли, им посвящены научные статьи и книги, художественные и научно-популярные фильмы, экспозиции крупнейших выставок и музеев мира. Однако наибольший интерес, на наш взгляд, представляют написанные и дошедшие до наших дней их собственные творения, основанные на дневниковых записях, личных оценках, впечатлениях и размышлениях. Одним из выдающихся в этом смысле произведений является книга Фритьофа Нансена ««Fram» over Polhavet» (1897) («Фрам» в Полярном море»), переведенная на многие языки мира. В нашей стране она была издана в последний раз в несколько сокращенном варианте в Государственном издательстве географической литературы в 1956 г. и выходит в свет ныне – в год 145-летия автора – полностью.


Фритьоф Нансен (Fridtjof Nansen) родился 10 октября 1861 г. в родовой усадьбе Стуре-Фрёен, что когда-то была недалеко от столицы Норвегии Христиании (с 1924 г. – Осло), а позже вошла в черту города, в семье юриста, секретаря суда Бальдура Нансена и баронессы Аделаиды Ведель-Ярлс-берг. По отцовской линии Фритьоф был потомком датчанина Ханса Нансена – мореплавателя, исследователя русского побережья Северного Ледовитого океана, автора большого трактата по космографии, первого бургомистра Копенгагена, успешно руководившего обороной столицы во время войны со шведами, по материнской линии – потомком многих важных и титулованных особ Европы, в том числе графа Веделя Ярлсберга, главнокомандующего норвежской армией во времена, когда король Кристиан V являлся верховным правителем Норвегии и Дании. Полагают, что от матери Фритьоф унаследовал готовность браться за любую работу, силу воли, решительность, смелость, любовь к спорту, от отца – стремление вникать в мельчайшие детали задуманного мероприятия, сознание долга перед близкими, наукой и родиной.


Детство Ф. Нансена прошло в тесном общении с природой – он рос крепким, смышленым, непоседливым и любознательным мальчиком. Его юность – в спортивных состязаниях, где он достиг выдающихся результатов: в 17 лет стал чемпионом Норвегии по конькобежному спорту, а позже двенадцать раз выигрывал первенство страны по длительным лыжным пробегам.


В 1880 г. Фритьоф окончил реальное училище и решил стать военным, но потом раздумал и поступил в столичный университет, где в качестве будущей специальности избрал зоологию.


Весной—летом 1882 г. Ф. Нансен принял участие в плавании зверобойного судна «Викинг» в Гренландском море. Плавание продолжалось четыре с половиной месяца, в течение которых команда судна занималась промыслом тюленей. Будущий ученый и полярный исследователь открыл много нового для себя, но исключительно впечатляющей для него была первая встреча с арктическими льдами. «18 марта <…> к вечеру сообщили о появлении первых льдов, – записал он в своем дневнике. – Я мигом выскочил на палубу… Из мрака выступает что-то белое. Оно растет, растет, становится все белее, сверкает белизною на темном фоне ночи. Это первое ледяное поле, оно приплыло из необъятных ледяных просторов, которые <… > раскинулись там, на Севере, в царстве полярной ночи, озаряемые светом звезд и северного сияния <… > А вот и еще льдины <…>. Но откуда же этот своеобразный хруст и шелест на севере? И этот жуткий свет?.. Настоящий свет!.. На юге небо было затянуто ровной темной облачной завесой, но на севере эта завеса была озарена снизу белым светом, лившимся с севера на запад. Ярче всего он был на горизонте, доходя, однако, до самого зенита. Это было отражение белых ледяных полей на проходивших над ними облаках… Свет усиливается – вокруг нас появляется больше дрейфующих льдин <…>, а затем за облачной завесой, постепенно растаявшей, вспыхнуло северное сияние…»


Это первое плавание в полярных широтах, описанное им на склоне лет в книге «Среди тюленей и белых медведей» (1924), оставило в его памяти неизгладимый след на всю оставшуюся жизнь – внешне безмолвная Арктика приковала его своей своеобразной красотой, особым очарованием и загадочностью. Штормы, грозный натиск ледовых глыб, многочисленные айсберги, вынужденное купанье в обжигающих холодом полыньях – все это воспринималось Ф. Нансеном как должное.



16 апреля Фритьоф нашел среди льдин кусок плавника. Находка была знаковой, поскольку при ближайшем рассмотрении плавник оказался деревом, принесенным вместе со льдом из Сибири. Дрейф, как считал Ф. Нансен, скорее всего «начинается в море, находящемся к северу от Сибири и продолжается здесь с Восточно-Гренландским полярным течением <…> Такой дрейф льдов может быть использован для экспедиции в <…> Ледовитый океан…». Конечно, этот основополагающий для будущих экспедиций вывод по «случайной выборке» был еще недостаточно аргументирован – требовалось солидное подтверждение другими фактами, однако к мысли о дрейфе во льдах с востока на запад молодой ученый еще не раз будет возвращаться. Интерес к океанографии полярных морей, зародившийся во время плавания в Гренландском море, вскоре стал делом жизни Нансена.


Между тем в конце июня «Викинг» со всех сторон окружили льды, начался невольный месячный дрейф, во время которого координаты местоположения судна определялись из астрономических наблюдений Солнца. Нансен со своими товарищами охотился на акул, которые в большом количестве плескались в разводьях вблизи судна, потом появились белые медведи, и вскоре шкура одного из них стала трофеем молодого охотника. Иногда Фритьоф часами делал зарисовки полярных пейзажей, ловил драгой морских животных, пополняя свою зоологическую коллекцию, проводил метеорологические и ледовые наблюдения, измерял температуру морской воды и брал ее пробы с различных горизонтов. Однажды, когда он поднялся в смотровую бочку, то увидел на западе землю. «Да ведь это Гренландия (крупнейший остров в Северном Ледовитом океане, 80 % которого занято покровным ледником мощностью до 3400 м. – Гл.). Горные вершины восточного побережья последней еще неизведанной части этой страны. Новое сильное переживание для юного ума <…>, – писал он. – Цепь горных вершин тянулась с юга на запад и дальше на север. Значительная часть земли покрыта снегом, там, очевидно, много ледников и фирновых полей, но видны также обширные проталины и темные горные вершины <…>. [Путешественники] не раз пытались проникнуть внутрь страны, но ни одна попытка не увенчалась успехом <… > Вот бы <… > пройтись по этим долинам, перевалить через эти горы и ледники, на которые еще не ступала нога европейца! Неужели это невозможно? <… > Невидимый мир притягивал и манил мою душу. Я постоянно размышлял над планами достижения этого берега, к которому многие напрасно стремились…»


16 июля наступил конец ледового плена, капитан приказал развести пары, и «Викинг» лег на курс к берегам Норвегии, к которым он пришел через десять дней.


В 1884 г. Ф. Нансен получил приглашение от директора Бергенского музея Д. Даниельсена– видного норвежского ученого и общественного деятеля – занять вакантную должность консерватора отдела зоологии. Переехав в Берген, он всерьез и, казалось, надолго посвятил себя науке. «Я теперь прилежно тружусь, – писал он своему стареющему отцу, – причем с удовольствием, потому что чем больше углубляешься в науку, тем она интереснее…» Одновременно с работой в музее Ф. Нансен немало своего времени посвящал литературе и рисованию. Так, художник Ширц, у которого он брал уроки акварелей и рисунка, считал его настолько талантливым, что настойчиво уговаривал бросить науку и посвятить себя живописи. Надо сказать, что Фритьоф науку не оставил, зато многие великолепно выполненные им рисунки стали украшением его книг и научных работ. Позже они составили экспозицию Полярного музея норвежского города Тромсе (в апреле—декабре 2005 г. 52 картины «художника и писателя Фритьофа Нансена» смогли посмотреть россияне – жители Мурманска и Архангельска).


В том же 1884 г. из газетных сообщений Ф. Нансен узнал, что из второй экспедиции в глубь Гренландии возвратился профессор Стокгольмской академии барон Н. А. Норденшельд – известный полярный исследователь, впервые ступивший на лед этого острова еще в 1870 г. Пройдя по ледяному щиту около 120 км, он всегда встречал удобную для лыж снежную поверхность. «Как молния пронеслось в моем мозгу, – вспоминал Ф. Нансен. – Экспедиция на лыжах от одного берега до другого…» Скоро был готов план путешествия, но разработчик не спешил с его осуществлением – проводимые научные исследования только что начали давать результаты, да и детализация плана требовала немало времени.


В Бергене Нансен получил прекрасную научную школу, общался с интересными людьми, у которых набирался жизненного опыта и знаний, так пригодившихся ему впоследствии. В 1885 г. была издана его первая монография «Материалы к анатомии и гистологии мизостом», которая была удостоена золотой медали. Награжденный, однако, попросил выдать ему медаль в бронзе (в те годы это было принято не только в Норвегии), а на разницу в ее стоимости, взяв отпуск, поехал в Италию стажироваться на знаменитой биологической станции в Неаполе. Образцовая постановка исследований на этой станции поразила молодого ученого, и он загорелся идеей создать подобную же в Норвегии. Заметим, что спустя несколько лет его идея была претворена в жизнь.


В Италии Фритьоф Нансен провел весну и часть лета 1886 г., а вернувшись, с прежним рвением продолжал свои занятия в Бергенском музее. В том же году была опубликована его новая научная работа «Построение и связь гистологических элементов центральной нервной системы», а к концу 1880-х гг. он уже был известен в ученом мире и дважды получал приглашения из Америки продолжить там свои научные занятия. «Нансен в течение каких-нибудь пяти лет успел заявить себя в области биологии весьма значительными трудами… – писал в 1895 г. профессор М. Ретциус, выдающийся шведский гистолог. – Он, верный своей широкой натуре, всегда брался за крупные и трудные проблемы и сразу направлял внимание в самую суть дела. Словом, для всех тех, кому случалось ближе познакомиться с личностью Нансена и его трудами, ясно, что если бы неудержимое стремление к великой цели – к исследованиям на Северном полюсе – не отвлекало его от занятий биологией и он со свойственной ему энергией и упорством продолжал бы свои столь талантливо и счастливо начатые исследования, то, наверное, обогатил бы биологию еще многими и ценными трудами…»


Однако кабинетная деятельность, хотя и чрезвычайно интересная, но зачастую малоподвижная, не могла удовлетворить кипучую, полную надежд и планов натуру молодого ученого – просторы арктических морей, которые он повидал, плавая на «Викинге», ледяной покров маячившей в тумане Гренландии стояли перед глазами и неудержимо манили к себе. Но между рождением замысла и его претворением в жизнь прошли годы, в течение которых Нансен основательно изучал историю исследования Гренландии и вносил поправки в первоначально составленный план. «Прежние путешествия во внутреннюю часть острова, покрытого исполинским куполом материкового льда, показали, что его пересечение связано с огромными трудностями, – писал В. М. Пасецкий, видный отечественный историк освоения полярных стран, автор научной биографии Фритьофа Нансена. – Прежде всего, экспедиции, выходившие с запада, не могли рассчитывать найти приют и помощь на восточном побережье Гренландии. Даже если бы путешественникам удалось выйти к Датскому проливу, им пришлось бы возвращаться тем же путем к поселениям на западном берегу. План Нансена отличался тем, что он поставил перед собой задачу пробиться через дрейфующий лед к восточному побережью Гренландии, затем подняться на ледяной купол и предпринять поход через плато к поселениям на западном берегу. При этом пересечь ледниковый щит предстояло всего один раз…»


Этот план, конечно, был рискован, для успешного осуществления плана требовалась дальнейшая его шлифовка с учетом советов и мнений авторитетных, хорошо знакомых с Гренландией ученых.


Прежде всего Нансен отправился в Стокгольм, где через посредство своего земляка, профессора В. Г. Броггера, он намеревался встретиться с бароном Н. А. Норденшельдом. Об этой встрече В. Г. Броггер вспоминал так: «Когда я пришел в свой рабочий кабинет в Стокгольмском минералогическом институте, смотритель сказал мне, что меня спрашивал какой-то норвежец. Оказалось, что он не оставил визитной карточки и не назвал себя <…> Затем появился и сам Нансен. Высокий, стройный, широкоплечий силач, так и дышащий здоровьем и молодостью… [Белокурые] волосы откинуты назад с широкого лба; одежда порядочно потертая. Он прямо подошел ко мне и, протягивая руку с какой-то своеобразной приветливой улыбкой, сам представил себя. «Вы собираетесь пересечь Гренландию?» – сказал я. «Предполагаю», – [ответил он].


Я смотрел на него во все глаза: невыразимо уверенный и внушающий доверие взгляд и добрая улыбка на резко очерченном мужественном лице. По мере же того, как он говорил, – несмотря на то что обращение его оставалось таким же простым и, пожалуй, даже показывало, что он несколько стесняется, – он как бы вырастал в моих глазах… План его – пройти на лыжах от восточного берега [Гренландии] до западного, показавшийся мне сначала ни с чем не сообразной выдумкой, стал во время беседы казаться мне наиестественнейшим делом <… > Мало того: я вдруг проникся непоколебимой уверенностью: да, конечно, он пройдет! Это так же верно, как то, что мы сейчас сидим и беседуем с ним! «Отправимся сейчас же в академию к Норденшельду», – предложил я. И мы отправились…


Норденшельд находился в этот час по обыкновению в своем физическом кабинете. Я представил ему своего спутника: «Консерватор Бергенского музея, Нансен. Он решил совершить переход через материковый лед Гренландии… Но прежде ему хотелось бы побеседовать немножко с тобой…»


Перед Норденшельдом как будто взорвали бомбу. Первоначально ласковое, но несколько рассеянное выражение исчезло с его лица, он весь превратился в слух и внимание и словно мерил молодого гостя глазами, чтобы рассмотреть, что он за человек. Затем он вдруг весело вымолвил: «Могу подарить господину Нансену пару прекрасных сапог. Да, я нисколько не шучу. В таких случаях крайне важно обеспечить себя первоклассной обувью».


Лед был сломан. Нансен начал развивать свой план. Норденшельд слушал, время от времени скептически кивал головой и ставил какой-нибудь вопрос. В общем, план Нансена представился ему, – насколько я понял, – хотя и очень смелым, но не безусловно невыполнимым. Видно было, что <… > личность Нансена с первого же взгляда произвела на него сильное впечатление, и старик тут же изъявил свою полную готовность содействовать молодому смельчаку советами и своей опытностью <… > Несколько дней спустя Нансен уехал в Христианию, увозя с собой немало важных указаний и убеждение в полном понимании и сочувствии со стороны знаменитого исследователя полярных стран…»


Вскоре после этого свидания Ф.Нансен возбудил через Норвежскую академию наук ходатайство перед правительством об отпуске ему необходимых на экспедицию 5 тыс. крон. Свою докладную записку он закончил словами барона Н. А. Норденшельда: «Исследование природы Гренландии имеет столь большое и фундаментальное значение для науки, что в настоящее время едва ли можно указать на более важную задачу для полярной экспедиции, чем изучение внутренней части этой страны…» Но правительство, как, впрочем, и поднявшая шумиху пресса, не одобрила план Ф. Нансена, и в средствах ему было отказано. Помощь неожиданно пришла извне: датский коммерсант А. Гамель выделил Фритьофу Нансену необходимые деньги.


В январе 1888 г. в журнале «Природа» Нансен опубликовал план экспедиции, который был поддержан Христианийским университетом, и начал деятельно готовиться к своей экспедиции. Будучи человеком изобретательным, он сконструировал и лично испытал легкие лыжи, эластичные сани, особые алюминиевые кастрюли, в которых при лютых морозах можно было быстро приготовить еду на примусе, усовершенствовал спальный мешок и одежду для длительных переходов. Кроме того, он закупил и лично проверил на работоспособность комплект необходимых научных инструментов: секстант и четыре пары полухронометров – для астрономических определений местоположения экспедиции; небольшой теодолит – для геодезических измерений и съемок местности; диск пеленгования с тремя компасами – для определения магнитного склонения; три барометра-анероида и гипсотермометр – для определения атмосферного давления и высот точек рельефа; пять карманных компасов – для ориентировки в пути; различные термометры – для определения температуры воздуха и воды. Существенную помощь в подготовке экспедиции оказал Ф. Нансену датчанин доктор Г. Ринк – исследователь и большой знаток Гренландии, считавший, впрочем, как и большинство других, его предприятие крайне рискованным.


Одновременно с подготовкой к экспедиции Нансен завершал большое исследование «Нервные элементы, их построение и связь с центральной нервной системой асцидий и миксины глютинозы», которое готовил в качестве докторской диссертации. Ее защита состоялась 28 апреля 1888 г. – за четыре дня до отъезда в экспедицию. «Высказанные Нансеном в его докторской диссертации идеи были настолько новы и оригинальны, что почтенные оппоненты просто ничего не поняли, – писал впоследствии профессор В. Вереншельд. – Тем не менее степень доктора была ему присуждена. Утверждают, что это было сделано только потому, что Нансен отправлялся в Гренландию, где неминуемо должен был погибнуть. В таком случае присуждение степени доктора даже недостойному не имело большого значения, не все ли равно!..»


Впрочем, недружелюбное отношение маститых ученых к результатам исследований не особенно задевало самолюбие Фритьофа – он был уверен в себе и, как ему казалось в 27-летнем возрасте, по большей части прав. Характер-то у него был, как говорится, не сахар. Что касается оценки работы, то по обоснованному утверждению С. А. Хоркиной – отечественного историка географии и полярных исследований, «современные норвежские биологи считают, что диссертация Нансена во время защиты получила вполне объективную оценку, хотя чисто анатомические данные, приведенные им, были действительно оригинальны и интересны…».


К этому времени план Гренландской экспедиции и ее всестороннее обеспечение были продуманы до мелочей. Нансен отдавал себе отчет в том, что самый ничтожный промах в подготовке похода может привести к тяжелым последствиям, возможно даже роковым. «Я всегда предвидел, по крайней мере, в пять раз больше, чем на самом деле осуществлялось, – говорил он своему другу, художнику Э. Вереншельду. – Секрет вождя и заключается в том, чтобы учесть все <… > возможности; ничто не должно явиться неожиданным…»


Как уже отмечалось, планом предусматривалось пересечь Гренландию от безлюдного восточного побережья до населенного западного берега. Этим Ф. Нансен отрезал себе путь к отступлению, что, кстати, было его излюбленной тактикой в течение всей жизни. «Я был всегда того мнения, что столь хваленая «линия отступления» есть только ловушка для людей, стремящихся достичь своей цели, – сказал он в 1926 г., в своем выступлении перед студентами – выпускниками университета Сент-Эндрю в Шотландии. – Поступайте так, как дерзал я: сжигайте за собой корабли, разрушайте позади себя мосты. В таком случае для тебя и твоих спутников не останется другого выхода, как только идти вперед. Ты должен будешь пробиться, иначе погибнешь…»


В Гренландской экспедиции участвовало, кроме Ф. Нансена – «вожака, первого среди равных», еще пять человек, в том числе О. Свердруп – в недавнем прошлом капитан судна, в будущем знаменитый полярный исследователь, О. Дитрихсон – старший лейтенант пехоты, К.Кристиансен – крестьянин и еще два лопаря (так в XIX – начале XX в. называли саами, один из северных народов). Это были крепкие, надежные и не робкого десятка люди. 11 июня 1888 г. норвежское промысловое судно «Язон» подошло ко льдам берегов Гренландии, где путешественники тщетно пытались высадиться – над морем со всех сторон свисали огромные и неприступные ледовые обрывы, а море у берегов надежно охраняли многочисленные айсберги. Сойти на остров, в фьорде Умивик, участникам экспедиции удалось только через два месяца. До того времени шли шлюпками по чистой воде и дрейфовали на льдине. Отсюда 15 августа – после праздничного горячего обеда, метеорологических наблюдений и произведенной съемки окрестностей О. Дитрихсоном – началось пересечение Гренландии. День за днем, сгибаясь под ураганным ветром, нередко через ледяные горы, участники экспедиции тащили пять саней, на которых размещалось около 600 кг груза, а вечерами, измученные до крайности, заползали в палатки, чтобы подкрепиться и выспаться. О тепле не могло быть и речи – температура в палатке утром падала до -40 °C. Иногда путников надолго накрывала беспросветная пурга, и приходилось терпеливо ждать отступления ненастья.


5 сентября экспедиция, двигаясь по ледяному покрову и определяя по счислению пути длину дневных переходов, а по наблюдениям Солнца – свое местоположение, достигла высоты 2716 м над уровнем моря (максимальная высота около 3700 м находится в хребте Уоткинса на горе Гунбьёрн, расположенной на востоке Гренландии), а 24 сентября – бесснежной земли. «Итак, мы пересекли, наконец, страшный материковый лед, – записал в свой дневник Ф. Нансен. – Впереди простиралась обнаженная земля, прорезанная долинами… Нельзя выразить, что значит почувствовать под ногами землю и камни, пережить блаженство, ощущая, как ноги мнут поросль, и вдыхать изумительный аромат травы…»


Теперь оставалось только одно– найти путь к людям. Наиболее оптимальным, ведущим к поселению Годтхоб – административному центру острова, оказался морской маршрут. 29 сентября первыми по нему на лодке пошли Нансен и Свердруп. Ночевали на уступе скалы, ночь была тихая. «Вдруг все понеслось в стремительном вихре через небо, а затем в вышине, над головой образовался крутящийся огненный сноп, – вспоминает Ф. Нансен. – Глаза слепило от сильного света. Но вот пламя уменьшилось. Свет мало-помалу угас и только отдельные матовые световые туманности плавали по усыпанному звездному небу…» Такой красоты и яркости северного сияния Фритьоф Нансен не видел ни раньше, ни позже. Изучение этого природного явления станет одной из важных задач его экспедиций.


3 октября путешественники достигли поселка Херрихут, расположенного недалеко от Годтхоба, в котором уже в составе всей экспедиции были вынуждены остаться на зимовку. Там, ожидая корабль из Норвегии, Нансен начал писать книги о своей первой ледовой экспедиции – «На лыжах через Гренландию» (1890) и о быте эскимосов – «Жизнь эскимосов» (1891).


В конце мая 1889 г. путешественники вернулись в Норвегию. На родине их встретили с большим торжеством. Впереди и сзади парохода, на котором они находились, шли военные суда. «Нансен стоял у борта в своей серой одежде, успевшей изрядно запачкаться в хижинах эскимосов, – писали в своей книге о нем В. Броггер и Н. Рольфсен. На его долю выпало счастье показать всему миру мужество и самоотверженность того народа, который выслал столько сынов в безвестную гибель в полярных морях. Для большинства толпившихся на пристани людей Нансен был викингом, связывавшим саги отдаленного прошлого с сагой вчерашнего дня <…> Нансен являлся для них олицетворением национального типа…» Действительно, со времени возвращения из Гренландии Ф. Нансен оставался национальным героем до конца своих дней, таковым он является и по сей день.


По оценке профессора В. Ю. Визе – российского исследователя Арктики, автора одного из лучших биографических очерков о Фритьофе Нансене– научные результаты Гренландской экспедиции относились главным образом к области физической географии. Полевые наблюдения, выполненные Ф. Нансеном и его спутниками во внутренней части Гренландии, куда до них не проникал ни один путешественник, имели цену открытия. Большая часть из них была обработана профессором Г. Моном – знаменитым норвежским метеорологом. По его косвенным оценкам, толщина щита характеризовалась величиной около 2 тыс. м (в 1930 г. этот результат был подтвержден непосредственными измерениями, впервые выполненными сейсмометрическим методом в ходе экспедиции профессора А. Вегенера – автора известной гипотезы возникновения континентов и океанов в результате разрыва и перемещения материков). Кстати, по свидетельству участников экспедиции, поверхность Гренландского щита, вопреки предположению некоторых ученых, оказалась не прерывистой, а сплошной и не ледяной, а снежной. Г. Мон вычислил также среднегодовую температуру воздуха Гренландии на высоте 2 тыс. м – она составила -25 °C. По его расчетам в зимнее время температура в центральной части острова должна была падать до -70 °C. Надо сказать, и этот результат был также подтвержден А. Вегенером – им было зафиксировано минимальное значение температуры -65 °C. Так экспедиция Ф. Нансена открыла второй «полюс холода» северного полушария, лежащий в центральной Гренландии (первый находится в России, в районе Верхоянска и Оймякона, где по современным данным абсолютный минимум температуры составляет -71 °C).


Богатые научные материалы по геодезии, земному магнетизму и климату проанализировал А. И. Воейков – известный русский географ и климатолог, назвавший Гренландскую экспедицию Ф. Нансена «одним из самых достопамятных путешествий последнего времени».


В целом же научные данные, собранные в ходе экспедиции, показали, что атмосферные процессы земного шара еще далеко не изучены и что географов и геофизиков ждут великие открытия. Это хорошо понимал Нансен – именно тогда он и решил предпринять экспедицию в Полярный бассейн, к Северному полюсу.


За успешное осуществление Гренландской экспедиции Фритьоф Нансен был удостоен двух высоких наград: шведское Общество антропологии и географии вручило ему медаль «Веги» (1889) – высшую международную награду за выдающиеся географические путешествия, а Королевское географическое общество в Лондоне – медаль Виктории (1891). Заметим, что обе эти медали присуждаются в редких случаях и только за выдающиеся заслуги.


По возвращении из Гренландии Нансен занял скромную должность хранителя зоотомического кабинета при университете в Христиании. Осенью 1889 г. он женился на Еве Сарс – красавице, певице, спортсменке, дочери известного зоолога М.Сарса. Позже Ева родила Фритьофу шестерых детей, из которых до взрослого возраста дожило четверо.


В честь своей первой дочери – Лив – Фритьоф назвал один из островов Белой Земли (группа островов на северо-востоке Земли Франца-Иосифа), а рядом лежащий остров был им назван островом Евы (на российских картах эти два острова, соединенные небольшим перешейком, носят одно название – Евалив). Однако долгой и счастливой супружеской жизни у Нансенов не получилось – в 1907 г. Ева скончалась от тяжелой скоротечной болезни.


Но впереди еще было 18 лет совместной жизни, и на второй день после свадьбы молодые отправились в путешествие по Европе, во время которого Фритьоф читал лекции о своей Гренландской экспедиции в Швеции, Германии, Голландии, Англии и Франции. Вернувшись, он принялся за устройство «домашнего очага». По его указаниям недалеко от Христиании, в Люсакере, была выстроена небольшая вилла, внутреннее устройство комнат и вся обстановка которой были выдержаны в древненорвежском стиле. Фритьоф Нансен назвал свою виллу «Годтхоб» – в память об эскимосском селении, где ему пришлось провести целую зиму.


Между тем женитьба, свадебное путешествие и домашние заботы не смогли изменить характер и планы отважного путешественника. Как вспоминают его друзья, еще сватаясь за Еву, жених предупредил ее о том, что ему «надо будет отправиться к Северному полюсу». Невеста не возражала.


К тому времени Нансен вынашивал план новой научной экспедиции теперь уже в центральную часть Полярного бассейна. Идея плана, как уже отмечалось, впервые сформировалась во время плавания на «Викинге», но получила реальное подтверждение в возможности ее осуществления только 30ноября 1884 г., когда в норвежской газете «Моргенбла-дет» была опубликована статья профессора Г.Мона. В ней было сказано о находке на юго-западном берегу Гренландии предметов, принадлежавших экспедиции лейтенанта американского флота Дж. де Лонга (опись провианта, скрепленная собственноручной подписью лейтенанта; список лодок экспедиционного судна «Жаннетты»; пара непромокаемых брюк с фамилией одного из членов экипажа и др.). Напомним: 6 сентября 1879 г. при попытке отыскать северо-восточный проход в арктических водах шхуна «Жаннетта» была затерта льдами вблизи острова Геральда и унесена на северо-запад, а 13 июня 1881 г. раздавлена льдами к северо-востоку от Новосибирских островов. Экипаж по льду двинулся на юг, к материку. В пути Дж. де Лонг и половина его спутников погибли.


Появление предметов с «Жаннетты» у берегов Гренландии Г. Мон объяснил существованием в Полярном бассейне течения, которое идет от Новосибирских островов к Гренландии через полюс. По его мнению, на одной из дрейфующих льдин эти предметы и были принесены с востока на запад. Фритьоф Нансен, ознакомившись со статьей Г. Мона, еще более утвердился в мысли о том, что это течение можно использовать для достижения центральной части Арктики, а может быть, и Северного полюса.


В феврале 1890 г., когда план экспедиции окончательно созрел, Нансен представил его Норвежскому географическому обществу. Но предварительно он вкратце изложил его историю членам предыдущих совместных полярных экспедиций и привел результаты своего исследования, подтверждающие наличие течения, проходящего от северных берегов Сибири к восточному берегу Гренландии «где-то между полюсом и Землей Франца-Иосифа…» (приплывший из окрестностей Берингова пролива кусок эскимосской «метательной дощечки», украшенный китайским стеклянным бисером; плавник с преобладанием древесных пород, произрастающих только в Сибири, в том числе и лично им найденный в 1882 г.; наличие в гренландской флоре сибирских растительных форм и др.). «Если мы обратим внимание на силы самой природы и попытаемся иметь их не противниками своими, но союзниками, – сказал Нансен, завершая первую часть своего доклада, – то найдем наиболее верный и легкий способ достигнуть полюса. Бесполезно идти, как делали прежние экспедиции, против течения, мы должны поискать, не найдется ли течения попутного. Экспедиция «Жаннетты», по моему глубокому убеждению, единственная из всех была на верном пути, хотя и случилось это не по ее воле и желанию…»


Идея плана будущей экспедиции была для присутствующих просто потрясающей: вмерзнуть (!) на судне во льды, предоставить себя полярному течению и проникнуть в ту арктическую область, которую тщетно пытались достигнуть предшественники. В истории полярных исследований это был пионерный подход, не имевший – по оригинальности и смелости – себе равного. Однако в ходе доклада у почтенных членов Географического общества возникло некоторое сомнение: а есть ли у автора этой идеи гарантии для успешной реализации плана?


«Я намерен построить судно возможно меньших размеров и возможно более прочное, – продолжал Ф. Нансен, развеивая сомнения у слушателей. – Вместимость его должна быть не больше того, какая необходима под запасы угля и провианта для двенадцати человек на пять лет. Для этой цели, вероятно, подойдет судно в 170 тонн (брутто). Оно должно быть снабжено сильной машиной, способной обеспечить скорость до 6 миль в час; кроме того, корабль должен иметь полное парусное вооружение <…>, покатые бока, чтобы напирающие его льды не получали точки опоры и не могли его раздавить <…>, но выжимали бы его кверху… Если иметь такое судно, экипаж из десяти, самое большее двенадцати крепких, старательно подобранных людей и снабдить его на пять лет запасами снаряжения и продовольствия <… > наилучшего качества <…>, то я полагаю, что предприятие можно считать обеспеченным. На таком корабле мы могли бы выйти в путь летом, как только установятся благоприятные условия, и попытаться пройти через <… > Карское море <…> к северу мимо [мыса] Челюскина <…> к Новосибирским островам, [где], выждав хорошее время, пройти возможно дальше на север по чистой воде <…> Затем мы могли бы попытаться пробиться сквозь льды как можно дальше на север. Опыт экспедиции на «Жаннетте» говорит о том, что нам, таким образом, удастся пройти дальше самого северного из Новосибирских островов <… > Норденшельд не заходил к северу дальше самого южного из названных островов (в конце августа), но проход там был всюду свободен ото льда. Существует, стало быть, вероятность того, что нам удастся пройти к северу дальше Новосибирских островов, где мы должны попасть в течение <… > Мы выберем удобное место, пришвартуемся к крупной льдине и предоставим льдам [возможность] громоздиться вокруг нас сколько угодно <… > С того времени забота о продвижении судна перейдет к течению, корабль из средства передвижения превратится в жилище, а мы сможем заняться научными наблюдениями. Таким образом, наша экспедиция <… > будет, вероятно, перенесена через полюс к морю между Гренландией и Шпицбергеном <…> Если это будет летом, мы, наверное, получим возможность освободиться из ледяных тисков и плыть <… > домой <… > Для успешного исхода подобного путешествия необходимы только два условия: теплая одежда и хорошее питание <…> Я полагаю, что у нас есть все основания рассчитывать на удачный исход проектируемой экспедиции <… > Но если это течение не идет прямо через полюс <…>, что предпримет экспедиция для достижения полюса?… Я думаю <…>, что достижение самого полюса имеет мало значения: мы отправляемся не для того, чтобы отыскать математическую точку, составляющую северный конец земной оси; достижение этой точки само по себе малоценно, но чтобы произвести наблюдения в обширной неисследованной части земного шара, окружающей полюс…»


«Норвежский народ тогда уже крепко верил в своего героя, – писал известный своими исследованиями Арктики профессор В. Ю. Визе, анализируя доклад своего коллеги, – и план Нансена, несмотря на его новизну и смелость, был встречен сочувственно. Нансен сумел возбудить энтузиазм своего народа к задуманному делу…» Ведь полярники в XIX – первой половине XX в. будоражили воображение людей так, как космонавты в 1960-х гг.


Иначе был встречен проект за рубежом. «Когда Нансен выступил в 1892 г. в Географическом обществе в Лондоне, – отмечает В. Ю. Визе, – то против его плана ополчились почти все виднейшие полярные авторитеты. «Чистое безумие», «проект бессмысленного самоубийства» – такова была единодушная оценка выдвинутого Нансеном плана. В мировой печати появилось более двухсот статей, в самой резкой форме осуждавших проект Нансена. Несмотря на это, на родине решили поддержать Нансена, и экспедиция его вскоре приняла характер большого национального дела. Стортинг (парламент Норвегии. – Гл.) ассигновал на экспедицию 200 000 крон, а позже еще 80 000 крон. Большие суммы поступали также от частных лиц…» В целом собранная для экспедиции сумма составила 450 000 крон.


В России проект Фритьофа Нансена получил самую благожелательную оценку и поддержку. По просьбе правительства Норвегии Министерство иностранных дел России снабдило Нансена «рекомендательным листом» наподобие того, который был выдан барону Нильсу Адольфу Эрику Норденшельду при плавании вдоль северных российских берегов, а российское Министерство внутренних дел оповестило прибрежные власти Архангельской и всех сибирских губерний об этой экспедиции и распорядилось оказывать ей всевозможную помощь.


Главное Гидрографическое управление Морского министерства по просьбе Русского географического общества выслало Фритьофу Нансену все изданные в России карты северных морей. Секретарь общества А. В. Григорьев направил ему записку о населенных пунктах на северном побережье Сибири. Контр-адмирал С. О. Макаров – в то время младший флагман Балтийского моря– дал сведения о температуре воды в Беринговом проливе и прилегающей части Северного Ледовитого океана. Барон Э. В. Толль – кандидат зоологии и уже известный полярный исследователь, посоветовавший Нансену войти в арктические льды к северо-западу от Новосибирских островов, совершил труднейший поход на эти острова (острова Котельный, Большой и Малый Ляховские) для устройства там трех продовольственных складов на случай крушения экспедиционного судна.


Между тем необходимое для путешествия судно особой конструкции – с обводами яйцевидной формы, не вполне красивое по форме, но целесообразное с точки зрения безопасности во время дрейфа и более вместительное, чем предполагалось ранее (402 тонны), – было при активном участии Фритьофа Нансена спроектировано и изготовлено Колином Арчером – одним из лучших норвежских судостроителей.


25 октября 1892 г. судно спустили на воду. Вот как об этом рассказывает профессор Г. Ретциус: «Тысячи людей собрались вокруг верфи <…>, тысячи вскарабкались на окружающие горы. На подмостки, устроенные около носа корабля, поднимается Фритьоф Нансен с женой. Она подходит к носу корабля, сильным ударом разбивает о него бутылку с шампанским и говорит громким и ясным голосом: ««Фрам» имя ему» («Вперед» в переводе с норвежского. – Гл.). В ту же минуту на флагштоке взвивается флаг с именем корабля – белые буквы на красном поле. Быстро обрубают все канаты и подпорки, и большое тяжелое судно начинает скользить по наклону сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Минуты, когда «Фрам», приветствуемый салютами орудий и раскатами «ура», спустился на воду, захватили всех своей торжественностью…»


Плавание «Фрама», на котором кроме Фритьофа Нансена и капитана судна Отто Свердрупа находилось еще одиннадцать членов экспедиции, протекало почти так, как это было предусмотрено планом. Однако здесь мы намеренно не будем подробно останавливаться на описании интереснейших и захватывающих страниц книги Ф. Нансена ««Фрам» в Полярном море» – предоставим это читателю, дабы не лишать его удовольствия самостоятельного прочтения оригинала. Короткими штрихами отметим лишь о с н о в н ы е этапы экспедиции, а также расскажем о том, что было связано с плаванием «Фрама», но не вошло в упомянутую книгу и представляет, на наш взгляд, бесспорный интерес.


Итак, в июле 1893 г. экспедиция покинула Норвегию и к 18 сентября, пройдя вдоль северных берегов России, была вблизи Новосибирских островов. «В 7 часов вечера, – записал в дневник Ф. Нансен, – мне показалось, что я различаю на горизонте лед, который, однако, подымался такими правильными линиями, что больше походил на сушу <… > По всей видимости это был остров Бельковский, а большое светлое пятно на небе подальше к востоку – отражение покрытого снегом острова Котельного…» В этот и последующие два дня «Фрам» пересекал по-своему знаменитый район: где-то там и к востоку от него в разное время русские охотники и полярные исследователи видели таинственную землю, на которую не ступала нога человека, – Землю Санникова. Фритьоф Нансен знал об этом от барона Эдуарда Васильевича Толля. «Что-то удивительно много стало попадаться разных птиц, – отметил путешественник в дневнике. – Встретилась стайка куликов. Они сопровождали нас некоторое время, а затем повернули к югу. Вероятно, они летели с какой-нибудь земли, лежащей севернее. Мы, однако, не могли ничего разглядеть из-за тумана, непрерывно держащегося надо льдом <…> На следующий день погода прояснилась, но никакой земли мы так и не увидели. Мы находились значительно севернее того места, где, по указанию Толля, должен был находиться южный берег Земли Санникова, но примерно на той же долготе. По всей вероятности, эта земля является лишь небольшим островом и, во всяком случае, далеко к северу простираться не может…»


На современных картах острова или архипелага под названием Земля Санникова нет. Однако некоторые ученые утверждают, что таковыми вполне могут быть, во-первых, земли, виденные в северо-восточном направлении от острова Новая Сибирь в 1810–1811 гг. охотником-промысловиком Яковом Санниковым и исследователем Новосибирских островов М. М. Геденштромом, но открытые в 1881 г. американцами с дрейфующей «Жаннетты» (острова Беннетта, Жаннетты и Генриетты) и в 1913–1914 гг. – русскими моряками Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана (острова Жохова и Вилькицкого), во-вторых, остров, обнаруженный также Я. Санниковым в 1810 г. примерно в 70 верстах к северо-западу от Котельного и показанный на карте М. М. Геденштрома (1811) в виде «гор, виденных мещанином Санниковым», и, в-третьих, суша, рассмотренная в подзорную трубу в 1886 г. бароном Э. В. Толлем примерно в 150 верстах к северу от Котельного и названная им Землей Санникова. Именно она была показана Нансеном в 1896 г. на карте «Норвежская полярная экспедиция 1893–1896 гг.», приложенной к его книге ««Фрам» в Полярном море», в виде небольшого острова с координатами примерно 76° с. ш. и 138° в. д.


Важно отметить, что эти две последние «земли» интересны тем, что для их поиска в разное время были организованы специальные экспедиции, которые не увенчалась успехом: лейтенанта российского флота П. Ф. Анжу (1821–1822) и барона Э. В. Толля (1901–1902). Правда, если следы земли, точнее, признаки существования острова из ископаемого льда, который можно было принять за землю, усмотренной Э. В. Толлем и показанной Фритьофом Нансеном на карте, были все-таки обнаружены в 1980 г. с борта советского гидрографического судна «Створ», то каких-либо косвенных признаков существования земли, лежащей к северо-западу от Котельного, никому и никогда обнаружить не удалось.


Не так давно автор этих строк, в 1970-х гг. выполнявший картографирование побережья Баренцева моря, а ныне занимающийся проблемой исчезнувших островов в Северном Ледовитом океане, на основе исследований пришел к выводу, что виденная Яковом Санниковым земля не являлась нагромождением льда, подобным тому, которое видел Фритьоф Нансен с борта «Фрама», и не арктическим миражом, какой нередок в полярных широтах, а реально существовала. Дело в том, что к северо-западу от острова Котельного, в восточной оконечности подводного хребта Гаккеля, в первой половине XX в. была обнаружена сейсмоактивная зона (последний раз в ней зафиксирована серия землетрясений в июне 1982 г.). Поэтому не исключено, что в результате извержения вулкана с последующим землетрясением, которое произошло скорее всего в 1811–1821 гг., «горы, виденные мещанином Санниковым», опустились на дно.


22 сентября 1893 г. «Фрам» пришвартовался к большой льдине в районе, лежащем к северо-западу от Новосибирских островов. Отсюда от края российского побережья начался небывалый в истории путешествий трансарктический дрейф, маршрут которого наносился на карту штурманом Т.Якобсоном по результатам астрономических определений, проводимых С. Скоттом-Хансеном – старшим лейтенантом норвежского флота. За вычислениями координат положения судна, которые он производил, пристально наблюдали свободные от вахты члены экспедиции. Всех волновало, куда вместе со льдом несет «Фрам». Одновременно с этим выполнялись регулярные метеорологические, магнитные и маятниковые наблюдения, измерения температуры, солености морской воды и течений подо льдом, промеры глубин и взятия проб грунта, изучение океанских живых организмов, северного сияния и «атмосферного электричества», а также медицинские обследования участников экспедиции, которые выполнялись кандидатом медицинских наук Х. Блессингом в рамках противоцинготных мероприятий, заранее продуманных Ф. Нансеном и основанных на научно им разработанном рационе питания.


12 декабря 1894 г. «Фрам» находился на параллели 82°30 с. ш. – выше этой отметки не забирался еще ни один корабль, а 6 января 1895 г. – на параллели 83°34 с. ш. «Теперь, – записал Нансен в дневник, – превзойдена и самая северная широта, достигнутая когда-либо человеком…»


14 марта, когда «Фрам» находился на параллели 84°00 с. ш. и от него до Северного полюса оставалось около 650 км, Фритьоф Нансен со своим спутником Фридериком Яльмаром Иохансеном – лейтенантом запаса, ассистентом-метеорологом, по выносливости которому не было равных в экспедиции, – упаковав необходимый груз, научные инструменты и каяки в санную собачью упряжку, покинул судно и двинулся к заветной цели. Но, миновав около трети пути и достигнув к 8 апреля отметки 86°13 с. ш., путешественники вынуждены были повернуть назад – из-за торосов и рыхлого снега лед стал совершенно непроходим. «Как ужасно хотелось идти дальше, – напишет позже Иохансен. – Единственным утешением было то, что мы сделали все, что могли, и что, хотя немного, приподняли завесу, скрывавшую от взоров людей эту область земного шара…»


Зимовку 1895–1896 гг. путешественники провели на Земле Франца Иосифа, а 7 августа простились с ней и на пароходе «Уиндуорд» спустя пять суток прибыли в Норвегию, где были встречены как герои. Примерно в это же время «Фрам» вырвался изо льдов, вышел в открытую воду и 9 сентября вошел в Христианийский залив. «У меня точно сдавило горло, – записал в своем дневнике Нансен, потрясенный этой радостной новостью, – и я мог только сказать: «Фрам» вернулся. Это было точно волшебная сказка…»


Так успешно, без потерь, завершилась первая в мире трансарктическая экспедиция, тщательно подготовленная, продолжавшаяся без малого три года и три месяца и позволившая исследовать огромную площадь неизвестных людям полярных пространств, пополнить, по словам Фритьофа Нансена, сокровищницу наблюдений по разным областям знаний. «Подобный успех лучше всего доказывает значение нового способа исследований, – писал Ю. М. Шокальский, видный отечественный океанограф и картограф, президент Географического общества СССР. – Очевидно, что все это не может быть объяснено одною удачею… Нет, здесь удача является плодом обстоятельного и долгого изучения вопроса о полярных исследованиях, соединенного с предварительным собственным опытом плаваний и путешествий по полярным странам…» Предложенному и проверенному Фритьофом Нансеном методу исследования Арктики с использованием дрейфа льда была суждена большая жизнь. Развитый и усовершенствованный учеными нашей страны, он был использован, начиная с 1937 г., во время дрейфа научно-исследовательских станций «Северный полюс» (советских СП1—СП31, российских СП-32, СП-33) и по настоящее время служит науке и человечеству.


Экспедиция позволила собрать уникальные, на уровне открытия, данные о Северном Ледовитом океане. Так, было выяснено, что земли на Северном полюсе не существует, да и сам полюс покрыт находящимся в движении льдом, был опровергнут миф о мелководности океана (по современным оценкам его максимальная глубина 5527 м), выявлено существование теплого течения из Атлантического океана, проходящего с запада на восток через Северный полюс на некоторой глубине подо льдами, навстречу поверхностного холодного течения, была обобщена информация относительно ветров, течений, температур и на основании этого определено, что лед по океану движется главным образом под влиянием ветров и др.


По окончании экспедиции авторитет Нансена не только в Норвегии, но и во всем цивилизованном мире поднялся на небывалую высоту. В 1896 г. в Норвегии был учрежден «Фонд


Нансена», средства которого предназначались на развитие научных исследований. В 1897 г. российское правительство по ходатайству Русского географического общества наградило Ф. Нансена орденом Станислава 1-й степени, а совет Общества утвердил присуждение ему Константиновской золотой медали, высшей награды «за совершенный беспримерный подвиг, составляющий эпоху в исследовании Северного Ледовитого океана…».


В том же году Нансен был назначен профессором зоологии в Христианийском университете с освобождением от чтения лекций до окончания обработки научных материалов, собранных во время экспедиции. На подготовку и издание шести объемистых томов научных результатов путешественнику-исследователю потребовалось более восьми лет. Впоследствии этими книгами, обобщающими полученные сведения об Арктике, пользовались в своей научной деятельности ученые разных стран.


28 апреля 1898 г. в зале Петербургского дворянского собрания состоялась торжественная встреча доктора Нансена с российскими учеными и представителями общественности, а также вручение ему Константиновской золотой медали. С приветственным словом выступил вице-председатель общества прославленный путешественник П. П. Семенов (с 1906 г. – П. П. Семенов-Тян-Шанский). «Живой интерес всей России к исследованиям доктора Нансена, – сказал он, – объясняется не только большой популярностью в ней географической науки, но и положением, которое Россия занимает на земной поверхности. В частности, ее северный фасад протянулся на 166° по долготе… План экспедиции Нансена, основанный на остроумных соображениях, был задуман с такою смелою уверенностью, которая невольно напоминает нам непоколебимую уверенность великого человека, открывшего для человечества Новый Свет (Христофора Колумба. – Гл.)… Доктор Нансен до своего приезда в [Санкт-Петербург] видел только холодные и негостеприимные северные побережья России, пусть же сегодня смелый путешественник примет горячий привет страны, так широко охватившей исследованные им пространства Полярного океана. От имени всех здесь присутствующих я могу уверить его в том, что везде и всегда в России он встретит не только самый сердечный прием, но и самую теплую оценку того великого мужества, которое он оказал в бескорыстном служении интересам науки и человечества…»


Ф. Нансен, к которому «всякий хотел подойти поближе, пожать руку, что-либо спросить», рассказал о ходе своей экспедиции и ответил на вопросы присутствующих. 17 апреля в Русском географическом обществе состоялось совещание, в котором участвовали выдающиеся географы, мореплаватели и путешественники: А.И.Воейков, Ф.Ф. Врангель, С. О. Макаров, Ф. Нансен, П. П. Семенов, А. А. Тилло, Э.В. Толль, А. М. Чихачев, Ф. Б.Шмит, Ю.М.Шокальский и другие. Обсуждались различные вопросы по исследованию Северного Ледовитого океана, проблемы изучения Арктики. С планом экспедиции на Землю Санникова выступил барон Э. В. Толль. Фритьоф Нансен принял участие в обсуждении доклада, высоко оценив предложенный план. «Я согласен с бароном Толлем относительно вероятности нахождения островов к северу от Новосибирских островов, – сказал он. – Мы знаем Землю Беннетта и Землю Санникова, из которых последнюю барон Толль сам видел, но там может быть и больше таких островов <…> Главное основание так думать заключается в том, что мы встретили много открытой воды к западу и северо-западу от Новосибирских островов… Нет надобности указывать кому-либо из присутствующих, что исследование этих земель было бы подвигом величайшей научной важности. Я полагаю, что земли эти достижимы на судне каждое лето…»


Позже Ф. Нансен словом и делом помогал своему другу в подготовке экспедиции, состоявшейся в 1900–1902 гг., следил за ее ходом и очень тяжело переживал, когда Э. В. Толль с тремя спутниками, выйдя с судна «Заря» на поиски Земли


Санникова, погиб на пути к материку. Да, «Северный Ледовитый океан, – как писал еще в 1882 г. Нансен, – приносит много разочарований и неприятных неожиданностей…»


18 апреля 1898 г. Петербургская академия наук избрала Ф. Нансена своим почетным членом, а в следующем году он участвовал в работе Стокгольмского совещания, где обсуждался вопрос о создании Международного совета по изучению моря. Спустя три года такой совет был создан (он успешно функционирует и по настоящее время).


В 1900 г. Нансен принял участие в экспедиции к берегам Исландии на новом научно-исследовательском судне «Михаэл Сарс», оснащенном совершеннейшими по тому времени приборами. Экспедицию возглавлял профессор Ю. Йорт – норвежский гидробиолог, а Ф. Нансен ведал гидрологическими работами. Это трехнедельное плавание было весьма плодотворным по научным результатам: оно положило начало систематическим океанографическим работам в Северной Атлантике, Норвежском и Гренландском морях, открыло новую эру в океанографии.


Со времени этого плавания началось тесное сотрудничество Ф. Нансена с Б. Хелланд-Хансеном – способным исследователем, ставшим позже известным норвежским океанографом, одним из теоретиков в области изучения динамики моря. Это сотрудничество, продолжавшееся тридцать лет, оказалось чрезвычайно плодотворным.


В 1902 г. в Христиании была основана Центральная лаборатория международных морских исследований. Она была образована с целью разработки новых методов изучения моря и создания для этой цели новых приборов. Фритьоф Нансен, возглавивший лабораторию, приложил немало усилий, чтобы превратить ее в подлинно научный центр мировой океанографии. Так «физическая океанография стала точной наукой, – писал профессор В. Ю. Визе, – и творцом ее был Ф. Нансен…»


Весной 1904 г. до Ф. Нансена дошло печальное известие о гибели на театре русско-японской войны командующего Тихоокеанской эскадрой вице-адмирала С. О. Макарова. С этим выдающимся русским флотоводцем и ученым, которого норвежский путешественник-исследователь уважительно называл «мой дорогой адмирал Макаров», Нансена связывали дружба и научное сотрудничество в области океанографии. Нансен высоко ценил талант С. О. Макарова и приветствовал его идею пробиваться в высокие широты с помощью мощного ледокола, восхищался устройством и оснащением его детища – знаменитого «Ермака», с интересом следил за его плаваниями, пользовался полученными океанографическими наблюдениями. «Когда материалы обработки [Нансена и Макарова] сравнили, – отмечает В. М. Пасецкий, – то выяснилось, что их выводы мало чем отличаются друг от друга. Это известие доставило огромное удовлетворение Нансену. Обмен идеями между [ними] и взаимопомощь в организации наблюдений, безусловно, сослужили важную пользу развитию научных представлений о гидрологическом режиме полярных морей…»


Нансен, повседневно занимаясь научными исследованиями, мечтал о новом походе – на этот раз к Южному полюсу. Этой экспедицией он собирался завершить дело его жизни в области полярных исследований. Проект антарктической экспедиции был уже разработан и доложен членам Географического общества в Лондоне еще в 1898 г., но жизнь внесла свои коррективы. Когда огромная работа, потребовавшая от него большого напряжения сил, близилась к завершению, ее пришлось отложить: в 1905 г. в Норвегии активизировалось и достигло апогея движение за расторжение шведско-норвежской унии, принятой в 1814 г., Фритьоф Нансен, как истинный патриот, оказался в первых его рядах. Обе стороны находились на пороге войны, но, к счастью, вооруженного столкновения удалось избежать – уния была расторгнута мирным путем, при этом авторитет Нансена как выдающегося представителя нации сыграл положительную роль в признании независимости Норвегии мировым сообществом.


Вскоре после этого Нансену предложили войти в состав норвежского правительства, но он отказался, приняв, однако, предложение стать первым послом Норвегии в Англии. В 1906 г. Нансен приступил к новой для него дипломатической деятельности, совсем не похожей на все его предыдущие занятия.


В июле 1907 г., когда Фритьоф Нансен был в Норвегии, к нему обратился Руаль Амундсен – к тому времени признанный норвежский полярный путешественник, первым совершивший плавание в 1903–1906 гг. на судне «Йоа» Северо-Западным проходом от Гренландии к Аляске – с неожиданной просьбой дать ему «Фрам» для экспедиции к Северному полюсу. Судно он получил, но, как позже окажется, для экспедиции не на Северный, а на Южный полюс. В 1909 г., когда стало известно, что американец Роберт Пири уже достиг Северного полюса, Амундсен решит изменить свой первоначальный план.


Здесь важно подчеркнуть следующее: если Фритьоф Нансен в своих путешествиях придавал большое значение научной программе, то Руаль Амундсен, стремясь всегда и везде прийти первым, научные изыскания считал менее значимыми, придавал им второстепенное значение. «План [Амундсена] держался в глубокой тайне, – пишет С. Н. Хоркина, – и был открыт только после того, как экспедиция покинула Норвегию <… > В это время к Южному полюсу собирался отправиться британец Роберт Скотт. Амундсен хотел опередить Скотта…» Что касается взаимоотношений двух норвежских исследователей, то они «не отличались особой теплотой… Положение «мэтра» не могло долго удовлетворять такого человека, как Амундсен, и он хотел превзойти своего учителя. Нансен не смог дойти до Северного полюса, и <… > если бы Амундсен водрузил на этой точке Земли норвежский флаг, Нансен был бы побежден в гонке на ту же дистанцию… Для задуманной экспедиции Амундсен позаимствовал «Фрам», хотя и знал, что Нансен планирует с этим судном собственную экспедицию к Южному полюсу. Когда Нансену стало известно об изменении маршрута «Фрама», он понял, что у него отняли шанс осуществить его давнюю мечту. Несмотря на эти обстоятельства, Нансен продолжал выступать в поддержку Амундсена, хотя общественное мнение и в Норвегии, и за рубежом не жаловало нового норвежского рекордсмена…», покорившего Южный полюс 14 декабря 1911 г.


Будучи послом в Лондоне до 1908 г., Нансен не оставлял научной работы. Здесь им был задуман и разрабатывался капитальный труд «В туманах Севера» (1911) по истории исследования Севера с самых ранних времен до 1500 г. Для того чтобы написать эту книгу, исследователю пришлось проделать огромную работу по изучению архивного материала, большей частью труднодоступного.


В 1908 г. Фритьоф Нансен был назначен профессором океанографии в Христианийском университете, в 1910 г. участвовал в экспедиции на «Михаэле Сарсе» (на этот раз в северную часть Атлантического океана), в 1912 г. на своей яхте «Веслеме» вместе с сыном Коре – к островам Медвежий, Шпицберген и Земле Принца Карла. Накопленные в экспедициях результаты наблюдений и измерений были затем обработаны с использованием новейших методик, нашли отражение в научных трудах Ф. Нансена по океанографии Северного Ледовитого океана и прилегающих к нему вод. Описанию плавания на яхте он посвятил отдельную книгу «Шпицберген» (1915), великолепно им иллюстрированную. В ней, помимо гидрологии, Нансен обстоятельно разобрал вопросы геоморфологии Шпицбергена. Как ученый он был удивительно разносторонним!


Следует особо подчеркнуть, что и эти его научные наблюдения, обобщения, результаты нашли отражение и развитие в трудах многих ученых, в том числе и нашей страны. «Те вопросы, над которыми Нансен 24 года тому назад работал на своей маленькой «Веслеме», – писал профессор


В. Ю. Визе в 1936 г., – еще и в настоящее время не потеряли своей актуальности, и именно эти задачи являются стержневыми в работах больших советских экспедиций, ежегодно посещающих Арктику. Сюда прежде всего принадлежат исследования колебаний тепловой мощности атлантических вод, ледовые прогнозы и излучение динамики вод с помощью гидрологических разрезов и суточных станций…»


В 1913 г. Ф. Нансен получил приглашение от Й. Лида – норвежского предпринимателя и одновременно русского подданного, главы норвежско-русско-британской акционерной компании «Сибирское общество» – совершить с целью «оценки естественных ресурсов Сибири» плавание на грузовом пароходе «Коррект» из Норвегии в устье реки Енисея, подняться по ней до Красноярска и проехать дальше по Транссибирской железнодорожной магистрали до Владивостока. Нансен охотно принял это предложение, поскольку всегда интересовался Северным морским путем.


25 сентября Фритьоф Нансен и его спутники (Й. Лид, депутат Государственной Думы С. В. Востротин и секретарь русской миссии в Христиании И. Г. Лорис-Меликов), сменив в Дудинке пароход на моторное судно, а в Енисейске – судно на тарантас, добрались до Красноярска, где их криками «ура!» встретила ликующая толпа народа. 3 октября путешественники были во Владивостоке, а 21 октября – вернулись в Красноярск. Сибирью, ее просторами и проживающими там людьми, в том числе и представителями малых народов, Нансен был просто очарован.


Здесь будет уместно отметить, что в июне 2003 г. (спустя почти 90 лет со времени описываемых событий) в Красноярске побывал 72-летний внук великого полярника Э. Нансен – президент «Фонда Нансена», известный норвежский геолог, астрофизик, путешественник и правозащитник, в начале 1940-х гг. прошедший фашистские концлагеря. Он приехал в Сибирь с проектом возрождения культуры народов Подкаменной Тунгуски и собирался повторить сибирский путь своего великого деда, но в обратном направлении.


30 октября Фритьоф Нансен был уже в Санкт-Петербурге, где участвовал в экстренном заседании Комитета по снаряжению экспедиции к Северному полюсу. Оно было посвящено обсуждению донесения Г. Я. Седова – гидрографа и полярного исследователя, который зимовал на судне «Св. Фока» у берегов Новой Земли. Нансен рекомендовал послать к нему вспомогательный отряд и ездовых собак, которые когда-то стали надежными помощниками в его полярных путешествиях. Кстати, опыт использования собачьих упряжек в полярных экспедициях норвежский исследователь перенял от русских путешественников, тщательно изучив его по различным источникам, а затем и усовершенствовав в период подготовки к своей экспедиции на «Фраме».


«Встречи с русскими учеными, – писал В. М. Пасецкий, – убедили [Ф. Нансена] в том, что в этой стране в ближайшее время будут предприняты решительные шаги к развитию регулярного судоходства между Сибирью и Европой. С этой верой он и начал работу над книгой о своем только что закончившемся путешествии <…> «В страну будущего. Великий Северный путь из Европы в Сибирь». Книга увидела свет в то время, когда в Европе шла Первая мировая война…»


Война 1914–1918 гг. и последовавшие за ней тяжелые годы оторвали Фритьофа Нансена от научной работы. Почти все силы и энергию в это время он отдавал служению своей стране и страждущему человечеству. Так, для предотвращения голода в Норвегии Нансен в 1917 г. выезжал в США, где почти девять месяцев в сложной политической обстановке того времени вел переговоры. Благодаря его настойчивости, высокому авторитету и несомненным дипломатическим способностям вопрос поставки импортного зерна из Северной Америки был разрешен в благоприятном для Норвегии смысле.


В 1919 г. вдовствующий Фритьоф Нансен женился на свой давней подруге Сигрюн Мюнте, а на следующий год был назначен представителем Норвегии в недавно учрежденной Лиге наций. Одной из первых задач, ставших перед


Лигой, было возвращение военнопленных с чужбины. Организация этого дела была поручена Нансену (в 1920–1922 гг. он был верховным комиссаром Лиги наций по делам репатриации военнопленных). В течение полутора лет в Россию, Германию и бывшую Австро-Венгрию вернулось из плена около полумиллиона человек. Репатриация военнопленных стоила около 400000фунтов стерлингов. Эта сумма была предоставлена правительствами разных стран, но заслуга в этом Ф. Нансена была огромной.


В 1921 г., вследствие страшной засухи в России (на Волге) был неурожай, надвигался голод. Ф. Нансен выступил с предложением образовать «на чисто гуманитарных основах» комиссию, которая взялась бы за организацию помощи русским голодающим. Вскоре эта комиссия была создана, возглавить ее попросили Ф. Нансена. «Принять предложение, – заявил Ф. Нансен, – равносильно тому, что я должен отказаться от научной работы, от всего того, ради чего живу…», но не принять это предложение он не мог.


17 августа того же года Ф. Нансен уже находился на пути в Россию. Как оказалось, для ликвидации голода необходимо было 4 млн тонн зерна (8 тыс. поездов по 50вагонов каждый). Россия могла предоставить только половину. В Москве Ф. Нансен и Г. В. Чичерин – нарком иностранных дел РСФСР подписали договор о создании Международного комитета по оказанию помощи голодающим, одним из сопредседателей которого стал Ф. Нансен. 9 сентября он выступил в Лиге наций с просьбой помочь ему взять кредит в 250 млн франков, которые были необходимы для закупки хлеба, от правительств различных стран. Однако поддержки Нансен не получил. Глубоко возмущенный, он вновь взял слово в Лиге наций: «20–30 миллионам людей угрожает голодная смерть, – сказал он. – Если через два месяца не придет помощь, участь их решена. Но правительства отказали в кредитах. Я не верю в то, что это правильно <… > Это роковая ошибка <… > Мы вынуждены обратиться к частной благотворительности. Мы сделаем все, что только возможно <… > Но <…> против нас подняла свою голову клевета <…> Меня обвиняют в том, будто я отправил в Сибирь экспедицию с оружием для революции. Это ложь <… > Я буду продолжать призывать европейские страны к борьбе с этим величайшим ужасом в истории. Зима уже близко. Скоро реки в России станут, а сухопутный транспорт будет затруднен снежными заносами. Допустим ли мы, чтобы зима навсегда остановила сердца миллионов людей? Время еще есть. Но его осталось немного. Если вы знаете, что это значит – бороться с голодом и морозом, тогда положение в России будет вам ясно. Я убежден – вы не останетесь в стороне… Именем человечности, именем всего благородного, я призываю вас – вас, которые сами имеют жен и детей, – подумать о том, какой это ужас – видеть, как жена и дети идут навстречу голодной смерти. С этой трибуны я призываю правительства, народы Европы, весь мир оказать помощь. Спешите, действуйте, пока еще не поздно!»


Присутствовавшая на заседании публика была потрясена речью Фритьофа Нансена. Но члены Лиги наций, имея определенные директивы от своих правительств, не вняли его голосу и 30 сентября вынесли окончательное решение: помощь голодающим на Волге должна быть делом частных лиц, правительства государств кредитов не дадут, пока советская власть не признает царских долгов.


Несмотря на это решение, уже в сентябре были отправлены первые поезда с продовольствием для голодающих, сформированные на средства частных лиц и общественных организаций. От себя Нансен внес крупную сумму. Благодаря его неутомимой энергии было спасено множество жизней и вполне возможно, что среди ныне живущих наших соотечественников есть потомки тех спасенных голодающих.


О своих поездках в Советскую Россию Нансен написал книгу «Россия и мир» (1923), в которой говорит, что «русский народ имеет большую будущность, и в жизни Европы ему предстоит выполнить великую задачу…».


Едва Ф. Нансен окончил свою грандиозную работу по спасению голодающих в России, как ему пришлось взяться за другое, не менее сложное дело: в сентябре 1922 г. он принял предложение Лиги наций стать верховным комиссаром по делам беженцев и вскоре выехал на Балканы, чтобы взять в свои руки организацию помощи грекам. Примерно в это же время он занимался обеспечением жильем более 2 млн русских эмигрантов, бежавших от революции и советской власти. Многие из них не имели удостоверений личности и перемещались из страны в страну, оседая в убогих лагерях, где от голода и тифа вымирали тысячами. Фритьоф Нансен разработал особые международные соглашения о документах для беженцев, получивших названия «нансеновские паспорта» – удостоверения личности для перемещенных лиц (небольшая марка с портретом Нансена и надписью «Societe des Nati»), и добился их официального утверждения. Со временем эти паспорта признали 52 страны. Благодаря усилиям Ф. Нансена, продолжавшимся до самой его смерти, большинство эмигрантов обрели кров, право на жительство, работу.


В декабре 1922 г. 61-летнему Ф. Нансену за его неутомимую и самоотверженную благотворительную деятельность была присуждена Нобелевская премия Мира. «Нобелевская премия присуждалась самым разным людям, – писал один датский журналист, – но впервые она досталась человеку, который достиг в практике мира таких выдающихся успехов в столь короткий срок…» Большую часть полученной суммы, составлявшей 122 тыс. крон, Ф. Нансен истратил на устройство в Советской России двух показательных сельскохозяйственных станций, остальную часть пожертвовал в пользу греческих беженцев.


В 1925 г. Лига наций поручила Нансену изучить вопрос о возможности устройства армянских беженцев. Во время Первой мировой войны 1914–1918 гг. гонения на армян в Турции достигли чудовищных размеров: из 1 845 450 армян, живших в Турции, в 1915–1916 гг. было уничтожено около миллиона, остальные либо бежали за границу, либо укрылись в горах. Нансен поехал в Армению. Вернувшись оттуда, он доложил в Лиге наций о результатах своей поездки и предложил «устроить неимущих армянских беженцев» в Советской Армении, что и было сделано. Несколько десятков тысяч беженцев удалось поселить в Сирии.


Свою поездку на Кавказ Ф. Нансен описал в книгах «По Армении» (1927) и «Через Кавказ на Волгу» (1929). Заботу об армянском народе Нансен не оставлял до конца своей жизни, и сейчас он в Армении весьма почитаем.


В 1924 г. было образовано Международное общество по изучению Арктики с помощью воздухоплавательного корабля («Аэро-Арктика»). Ф. Нансен был избран пожизненным президентом этого объединения и определил его основную задачу – стационарное изучение центральной части Арктики с помощью зимовок, устраиваемых на дрейфующих льдах. В качестве транспортного средства для устройства станции на льду был намечен мощный дирижабль (прообраз гидросамолетов). Экспедиция на нем состоялась только в 1931 г., и Ф. Нансену не было суждено руководить ею. 13 мая 1930 г. его не стало – он тихо скончался на веранде своего дома в Люсакере, близ Осло, на 69-м году жизни.


Со всех концов земного шара телеграф приносил в Норвегию слова скорби. Особенно много соболезнований было из России. Хоронили Ф. Нансена 17 мая в день национального праздника Норвегии. Мир потерял великого полярника, большого ученого, гуманиста и прекрасного человека, память о котором до сих пор жива в нашей стране и во всем мире.


Глушков Валерий Васильевич,

доктор географических наук, профессор, почетный геодезист, действительный член Российской академии космонавтики им. К. Э. Циолковского, член-корреспондент Международной академии астронавтики (Стокгольм) и Академии геополитических проблем (Россия)


Предисловие автора к первому норвежскому изданию Ей, которая дала имя кораблю и имела мужество ожидать.


Я хочу упомянуть лишь об одном: эта книга настолько окрашена личным, что не может считаться описанием путешествия в обычном понимании этих слов. Но я все же надеюсь, что нить объективного повествования не затеряется в субъективном и что колебания настроений не помешают создать картину жизни и быта в великой ледяной пустыне.


Шлю теплую благодарность профессору Мольтке Мо за его многочисленные ценные советы и неизменную помощь мне при чтении корректуры.


Фритьоф Нансен


Готхоб, Люсакер, 27 сентября 1897 г.


Часть I

Вступление


В далеком будущем настанет время, когда Океан сбросит оковы вещей, когда будет открыта вся необъятная земля… и Туле[1] перестанет быть отдаленнейшей из стран.СенекаСамой зари бытия неведомые, недоступные для человека, застывшие в мощном спокойствии смерти, дремали полярные страны под своим девственным ледяным покровом. Закутанный в белый плащ, простирал над ними холодные ледяные руки могучий йоттунг[2] и сторожил их сон в течение тысячелетий.


Проходили века – все таким же оставалось безмолвие.


И вот на заре истории далеко на юге поднял голову пробудившийся гений человеческого разума и стал озирать землю; на юге – он нашел тепло, на севере – холод и за гранью неведомого поместил два царства: всепожирающего зноя и губительной стужи.


Перед все возраставшим стремлением человеческого разума к свету и знанию границы неведомого мало-помалу отступали, пока не остановились на Севере, у самого порога великой ледяной могилы природы, беспредельного безмолвия полярных стран. До этой поры победоносно пробивавшиеся вперед отряды не встречали на пути своем непреодолимых препятствий и смело двигались дальше. Здесь же встали перед ними йоттунги в союзе с злейшими врагами жизни – льдом, морозом и долгой полярной ночью.


Отряд за отрядом устремлялся на Север – за тем лишь, чтобы потерпеть поражение. Новые ряды стояли наготове, чтобы идти вперед, дальше своих павших предшественников.


Невыразимо медленно проникал взор человеческий сквозь мглу Ледовитого моря: за стеной тумана лежала мифическая страна, Нифльхейм.[3] Там предавались своим диким потехам римтурсы.


Зачем же люди устремлялись туда? Туда, на Север, где во мраке и стуже стоял Хельхейм, чертог богини смерти; где находился Ностранд – берег мертвых. Туда, где не могло свободно дышать ни одно живое существо. Туда устремлялся отряд за отрядом – зачем? Чтобы вернуть в мир живых своих мертвых, подобно Херморду,[4] отправившемуся за Бальдером?.. Нет, знания для будущих поколений – вот чего искали они и приносили с собой оттуда. И кто хочет увидеть гений человеческий в его благороднейшей борьбе против суеверий и мрака, пусть прочтет историю арктических путешествий, прочтет о людях, которые в те времена, когда зимовка среди полярной ночи грозила верной смертью, все-таки шли с развевающимися знаменами навстречу неведомому. Нигде, пожалуй, знания не покупались ценой больших лишений, бедствий и страданий. Но гений человеческий не успокоится до тех пор, пока не останется и в этих краях ни единой пяди, на которую не ступала бы нога человека, пока не будут и там, на Севере, раскрыты все тайны.


Миля за милей, градус за градусом пробирались мы, люди, вперед, напрягая все свои силы. Медленно наступает день; мы все еще находимся в сумерках рассвета, и тьма неизвестности царит над обширными пустынями, окружающими полюс.


Наши предки, древние викинги, были первыми полярными мореплавателями. Говорят, будто их плавания по Ледовитому морю не имели значения, так как не оставили после себя прочных следов. Но это неверно. Как не подлежит сомнению, что нынешние китоловы в своей непрестанной борьбе со льдами и морем являются пионерами исследования полярной области, так же несомненно и то, что древние норманны с Эриком Рыжим,[5] Лейфом[6] и другими во главе были авангардом, первыми пролагателями путей для всех последующих полярных экспедиций.


Не следует забывать, что они были не только первыми мореплавателями, отважившимися пуститься в открытое море, но и первыми, отважившимися на борьбу со льдами. Задолго да того как другие морские нации рискнули расстаться с прибрежными водами, наши предки бороздили моря вдоль и поперек, открыли Исландию и Гренландию, заселили эти страны, а впоследствии нашли Америку и не страшились переплывать Атлантический океан от Гренландии до Норвегии. На своих беспалубных судах им не раз приходилось вести трудную борьбу со льдами у гренландских берегов, и немало их, несомненно, пало в борьбе.


Влекла их в эти плавания не только страсть к приключениям, хотя, конечно, эта страсть – одна из отличительных черт характера нашего народа, но и необходимость найти новые земли для многих беспокойных удалых голов; Норвегия для них становилась слишком тесной. Влекла их также подлинная жажда знания. Уже Оттар,[7] живший в 890 г. в Англии при дворе короля Альфреда, предпринял, как мы знаем, плавание, чтобы исследовать протяжение земли, или, как он рассказывал, «в нем заговорило желание узнать и поведать людям, сколь далеко к северу простирается земля и есть ли там люди на Севере, по ту сторону пустыни». Оттар жил в самой северной части Гельголанда, по всей вероятности, на острове Бьярко. Обогнув Нордкап, он проник на восток до самого Белого моря.


Харальд Хордроде, «мудрый король норвежцев», по словам Адама Бременского,[8] предприняв плавание[9] по морю к северу, изведал на своих кораблях просторы Северного океана, но «мрак разостлался над бездной исчезающего мира, и он едва успел повернуть свои корабли вспять, чтобы избежать бездонной пучины». Это была Гиннунгагап, зияющая бездна на краю света.


Насколько далеко проник на Север Харальд – никому не известно, но во всяком случае он заслуживает признания как один из первых полярных мореплавателей, увлекаемых исключительно жаждой знания.


Само собой разумеется, что норманны не были свободны от суеверных представлений своих современников о полярных странах, где они размещали свои Гиннунгагапы, Нифельхеймы, Хельхеймы и – позже – Троллеботны.[10] Но даже в этих мифических и поэтических представлениях содержалась такая значительная доля действительных наблюдений, что нельзя отказать им в удивительно отчетливом и ясном понимании истинной природы вещей.


Как трезвы и правильны были их наблюдения, лучше всего говорит написанное двести лет спустя ученейшее сочинение нашей древней литературы, «Королевское зерцало»,[11] в котором говорится:


«Пройдя обширное пространство бурного моря, встречают в океане такое несметное количество льда, подобное которому не видано нигде во всем свете. Иные льдины такие плоские, будто образовались на самом море; они имеют в толщину от 4 до 5 локтей и простираются так далеко в море, что, бывает, люди идут по льду четверо и больше дней, чтобы достигнуть суши. Но эти массы льда чаще лежат к северо-востоку или к северу от земли, нежели к югу, юго-западу или западу…»


«…Эти массы льда имеют странное свойство. Иногда они лежат недвижно, разделенные полыньями или большими фьордами; иногда они движутся столь стремительно, что не отстают от корабля, идущего с попутным ветром, и, раз придя в движение, несутся столь же часто против ветра, как и по ветру».


Такие представления покажутся еще более замечательными, если сопоставить их с наивными понятиями, которые имел в те времена весь остальной мир о чужих странах.


Потом наш народ захирел. Прошли века, прежде чем норвежцы снова стали предпринимать плавания в северные воды. На этот раз их опередили другие нации, особенно голландцы и англичане. Трезвые представления древних норманнов были утрачены. Вместо них мы встречаем ряд вспыхивающих одна за другой самых фантастических идей, к каким человек вообще питает пристрастие. И больше всего эта страсть к фантастическим измышлениям сказалась по отношению к северным странам. Не встретив там такой стужи, которая уничтожала бы все живое, люди вдались в другую крайность: они стали предполагать существование там свободного ото льда моря, и удивительно, что эти ложные представления сохранились даже до наших дней. Исстари повторяется одно и то же: самого естественного объяснения явлений люди больше всего опасаются; и если нет среднего пути, то охотнее принимают дикие гипотезы. Только в силу этого и могла возникнуть и сохраниться вера в существование свободного ото льдов Полярного моря, хотя мореплаватели всюду наталкивались на льды. Видно, дескать, оно находится где-то за льдами.


Вера в существование свободного ото льда Северо-восточного или Северо-западного прохода, пути к богатствам Хатая, или Китая, и Индии, зародившаяся впервые в конце XV столетия и терпевшая одно поражение за другим, возрождалась вновь и вновь. Раз в более южных широтах дорогу преграждали льды – значит, проходы находятся дальше к северу! В конце концов стали искать путей через самый полюс.


Как ни дики были эти теории, они все же послужили на пользу человечеству: побуждая к путешествиям и подвигам, они способствовали расширению наших познаний. Из этого следует, что никакой труд на поприще исследований не пропадает даром, даже если он исходит из ложных представлений. Этим химерам в немалой степени должна быть, например, обязана Англия – она стала благодаря им могущественнейшей морской державой в мире.


Разными способами и многими путями пыталось человечество проникнуть в ледяное царство смерти. Вначале пользовались только морем. Корабли того времени были непригодны для борьбы со льдом, и в него входили с неохотой, только при крайней необходимости. Древние норманнские суда, сколоченные из сосновых и еловых досок, были не более приспособлены для плавания во льдах, чем маленькие неуклюжие каравеллы первых английских и голландских полярных мореплавателей. Постепенно, однако, люди научились лучше приспособлять свои суда к существующим условиям и все смелее стали направлять их в глубь страшных ледяных масс.


Между тем первобытные полярные народы – и те, что населяли сибирские тундры, и эскимосы Америки – еще задолго до того как начались полярные плавания, нашли другой, более надежный способ передвижения по этим покрытым снегами и льдом пространствам – сани, запряженные обычно собаками. Впервые этот превосходный способ передвижения был применен при полярных исследованиях в Сибири. Еще в XVII и XVIII столетиях русские совершали самые далекие поездки на санях и наносили на карты сибирские берега от границ Европы до Берингова пролива. Да и ездили они не только вдоль берегов, но переходили по плавучему морскому льду до Новосибирских островов и даже еще севернее. Едва ли когда-либо приходилось путешественникам претерпевать столько лишений и выказывать такую выносливость, как во время этих поездок.


В Америке санями для исследования берегов Ледовитого океана уже давно стали пользоваться англичане. Употребляли они как индейские сани, тобогганы, так и эскимосские. Наиболее широко применялись сани во время экспедиции под руководством Мак-Клинтока.[12] В то время как русские для таких поездок обычно брали большое количество собак и лишь немногих провожатых, англичане предпочитали многолюдные экспедиции, во время которых сани везли исключительно или частично сами люди. Лишь некоторые, как


Мак-Клинток, широко пользовались и собачьей тягой. Во время одной из самых энергичных попыток, когда-либо сделанных для достижения высоких широт, – достопамятного перехода Маркхема[13] с зимней стоянки «Алерта» к северу, тридцать три человека вынуждены были сами тащить свои сани, хотя у них на судне было немало собак; по-видимому, собаки у них особым почетом не пользовались. Американец Пири[14] на материковом льду Гренландии применил совершенно другой метод: по возможности меньше людей и побольше собак.


Огромное значение собак для путешествия на санях стало для меня очевидно еще до моего гренландского путешествия, и если я там ими не пользовался, то лишь потому, что не мог достать хороших ездовых собак.[15]


Третий способ передвижения, применяемый в арктических странах, можно назвать на лодках и на санях. Еще в сагах и в «Королевском зерцале» говорится о том, что древним норманнам приходилось в Гренландском море помногу дней подряд «волочить» свои лодки по льду, чтобы спастись и достигнуть земли. Первым этот способ передвижения в научной экспедиции применил Парри,[16] который во время знаменитой попытки достигнуть полюса в 1827 г. покинул свой корабль и двинулся вперед на север по дрейфующему льду с лодками, поставленными на полозья. Он достиг 82°45 северной широты, превзойти которую долгое время не удавалось никому. Отсюда, однако, течение стало уносить его к югу быстрее, чем он в состоянии был идти в противоположном направлении, и ему пришлось вернуться. Позже этим способом передвижения для достижения полюса пользовались не особенно часто. Следует, впрочем, упомянуть, что и Маркхем в санную поездку брал с собой лодки. Многие экспедиции, покинув или потеряв свои суда, поневоле вынуждены бывали таким способом проходить по плавучим льдам большие пространства. В особенности надо отметить австро-венгерскую экспедицию на «Тегеттгофе» к Земле Франца-Иосифа и несчастную американскую экспедицию на «Жаннетте».


По-видимому, лишь немногим приходило в голову последовать примеру эскимосов: вместо тяжелых лодок брать с собой легкие каяки, которые без труда могут тащить собаки. Такой попытки никогда не было сделано.


Пути, на которых были испробованы все эти способы передвижения, главным образом следующие: пролив Смита, море между Гренландией и Шпицбергеном, море у Земли Франца-Иосифа и Берингов пролив.


Чаще всего за последнее время пытались достигнуть полюса, следуя проливом Смита. Причиной этому были несколько опрометчивые утверждения американских путешественников, будто там они нашли открытое Полярное море, уходившее на севере в беспредельную даль. На самом же деле всем экспедициям здесь преграждали путь мощные массы льдов, которые неслись к югу и скоплялись у берегов.


Важнейшей экспедицией, следовавшей по этому пути, была английская экспедиция под начальством Нэрса[17] в 1875–1876 гг., снаряженная с крупными денежными затратами. Спутник Нэрса командор Маркхем достиг наивысшей для того времени широты 83°20 , но это стоило больших трудов и лишений. Нэрс полагал, что он навсегда доказал невозможность достигнуть полюса по этому пути.


Во время пребывания в тех же местах экспедиции Грили[18] в 1881–1884 гг. Локвуду удалось проникнуть еще на несколько минут дальше к северу, до 83°24 . Это и была самая северная точка в нашем полушарии, на которую ступала нога человека, до экспедиции, описываемой в этой книге.


Многие попытки проникнуть в тайны ледяных стран сделаны были через море между Гренландией и Шпицбергеном. Еще в 1607 г. Генри Гудзон[19] пустился в путь вдоль восточного берега Гренландии, рассчитывая достичь полюса, где он надеялся найти чистую воду и проход в Тихий океан. Но уже под 7f° северной широты он был остановлен льдом, у места на берегу, которому дал название «Ho1d with Норе» [ «Остановись и надейся»].


Немецкая экспедиция 1869–1870 гг., посетившая те же воды, под начальством Кольдевея достигла, пользуясь санями, 77° северной широты. Вообще область эта, без сомнения, одна из наименее благоприятных для плавания к северу из-за огромных масс льда, которые Полярное течение несет вдоль гренландского берега к югу.


Лучше условия у Шпицбергена, что испытал еще Гудзон после неудачи у Гренландии; пытаясь здесь пройти на север, он достиг 80°23 северной широты. Благодаря теплому течению, идущему на север вдоль западных берегов Шпицбергена, море здесь свободно ото льдов. Несомненно, в этом месте можно лучше и легче всего достигнуть высоких широт по свободным ото льда водам. Поэтому Эдвард Парри и сделал в 1827 г. свою (уже упомянутую выше) попытку пройти к полюсу, отправившись на север от Шпицбергена.


Далее к востоку ледовые условия менее благоприятны, и поэтому лишь немногие полярные экспедиции направлялись в эту сторону. Австро-венгерская экспедиция Вейпрехта и Пайера 1872–1874 гг. задалась первоначально целью отыскать Северо-восточный проход, но при первой же встрече со льдами у северной оконечности Новой Земли была затерта и унесена на север, где открыла Землю Франца-Иосифа, откуда Пайер пытался на санях продвинуться дальше на север. На острове, названном им Землей кронпринца Рудольфа, он достиг 82°05 северной широты.[20] Ему показалось, что и к северу от этой земли лежит обширная суша, которую он наметил приблизительно под 8f° северной широты и назвал Землей Петермана.[21]


Позднее, в 1880 и 1881–1882 гг., Землю Франца-Иосифа дважды посетил англичанин Лей-Смит, а в настоящее время [1897 г. ] там находится английская экспедиция Джексона, снаряженная на средства Гармсворта.


В 1888 г. датская экспедиция Ховгорда намеревалась проникнуть к Северному полюсу от мыса Челюскина вдоль восточного берега Большой Земли, которая, по мнению Ховгорда, должна была находиться к востоку от Земли Франца-Иосифа.[22] Однако в Карском море экспедицию затерло льдами, она принуждена была там зимовать и через год вернулась обратно.


Попыток пробраться через Берингов пролив было сделано немного. Первой была экспедиция Джемса Кука в 1776 г., последней – экспедиция на «Жаннетте» под руководством Де Лонга, лейтенанта американского флота, в 1879–1881 гг. Едва ли какая другая полярная экспедиция встретила такие непреодолимые ледовые препятствия в столь невысоких сравнительно широтах. Тем не менее именно экспедиция на «Жаннетте» имела наибольшее значение для моего путешествия. Как говорит сам Де Лонг в одном письме к меценату экспедиции Гордону Беннетту, у него было три пути на выбор: пролив Смита, восточный берег Гренландии и Берингов пролив. Де Лонг возлагал наибольшие надежды на последний путь. В конце концов он его и выбрал. Причиной такого выбора послужило Японское течение, – предполагали, что оно идет на север через Берингов пролив и дальше вдоль восточного берега Земли Врангеля, простиравшейся, якобы, далеко на север. Из этого заключали, что теплая вода течения освобождает путь вдоль всего берега и возможно даже – до самого полюса. Китобои наблюдали, что всякий раз, когда их суда бывали здесь затерты льдами, их несло на север; отсюда можно было сделать вывод, что течение в общем идет в этом направлении. «Это должно облегчить исследователям достижение высоких широт, но вместе с тем затруднит обратный путь», – говорил сам Де Лонг, и ему пришлось печальным образом доказать истину своих слов. «Жаннетта» была затерта льдами 6 сентября 1879 г. на 71°35 северной широты и 175°06 восточной долготы, к востоку от Земли Врангеля, которая, как между тем выяснилось, оказалась лишь небольшим островом, и передвигалась в продолжение почти двух лет со льдами на западо-северо-запад, пока не затонула 12 июня 1881 г. к северу от Новосибирских островов под 77°15 северной широты и 154°59 восточной долготы.


Итак, лед повсюду останавливал людей в их стремлении проникнуть на Север. Только в двух случаях корабли арктических экспедиций, затертые льдами, были отнесены по направлению на север. Это случилось с «Тегеттгофом» и с «Жаннеттой», тогда как большая часть других была отброшена плавучими льдами на юг.


При изучении истории полярных исследований мне стало с самого начала ясно, что уже испытанными путями и способами трудно вырвать тайны у далеких и неизведанных ледяных стран. Но где же лежал настоящий путь?


Осенью 1884 г. я случайно прочел в норвежской газете «Моргенбладет» статью профессора Мона[23] о находке на юго-западном берегу Гренландии некоторых предметов, принадлежавших, по всей вероятности, экипажу «Жаннетты». Мон высказал предположение, что эти предметы перенесены через Полярное море на дрейфующей льдине. У меня тотчас мелькнула мысль, что путь найден. Если течение могло перенести через неизвестные пространства льдину, то почему бы не воспользоваться этим течением для экспедиции? Так возник план.


Прошло, однако, много лет, прежде чем я, наконец, в феврале 1890 г., после возвращения из Гренландской экспедиции, доложил свой план Географическому обществу в Христиании.[24] Так как этот доклад имеет решающее значение для истории нынешней экспедиции, я приведу здесь наиболее существенные выдержки из него.


Изложив вкратце историю различных предыдущих полярных экспедиций, я сказал:


«Результат многочисленных попыток достигнуть Северного полюса, после всего сказанного, должен показаться довольно безотрадным. Эти попытки как будто достаточно ясно говорят, что достичь полюса на судне невозможно. Всюду непреодолимым препятствием вставал лед, преграждая дерзновенным путь у самого порога неведомых стран.


Тащить лодки по неровному плавучему льду, находящемуся вдобавок в полной власти течений и ветров, тоже чрезвычайно трудно. Лед ставит на пути исследователя такие препятствия, что всякий, кому приходилось иметь с ним дело, не станет сомневаться в том, что на лодках или с лодками (т. е. то вплавь, то волоком) почти невозможно пробиваться вперед со снаряжением и провиантом, необходимыми для такого предприятия».


Более надежным представлялось мне найти путь по суше, если бы такая там оказалась. В таком случае мы достигли бы полюса «с норвежскими лыжниками в одно лето». Но такой суши мы не знаем. Гренландия, полагал я, вряд ли простирается особенно далеко к северу от известного нам самого северного пункта на ее западном берегу «Маловероятно также, чтобы Земля Франца-Иосифа простиралась до самого полюса; судя по тому, что мы о ней знаем, это архипелаг, и острова его отделены один от другого глубокими проливами; существование там обширного пространства твердой земли весьма сомнительно».


«Многие считают, что лучше отложить исследование столь труднодоступных областей, как полярные страны, до того времени, когда удастся изобрести новые средства передвижения. Я как-то слышал высказывание, что в один прекрасный день можно будет отправиться к полюсу на воздушном шаре, и поэтому пока этот день еще не настал, не стоит пытаться попасть туда. Едва ли нужно доказывать несостоятельность такого рассуждения. Даже если допустить, что в ближайшем или более отдаленном будущем и удастся осуществить эту часто высказываемую идею о полете к полюсу на воздушном корабле, то такое путешествие, как бы интересно оно ни было в известных отношениях, не дало бы таких научных результатов, как экспедиции, проведенные ранее указанными способами.


Болыную научную жатву в различных областях знаний можно получить лишь при непрерывных наблюдениях и продолжительном пребывании в этих странах, тогда как наблюдения во время полета на воздушном шаре неизбежно будут лишь самыми беглыми.


Мы должны поэтому подумать, не найдется ли других путей, и я думаю, что они существуют. Я уверен, что если мы обратим внимание на силы самой природы и попытаемся иметь их не противниками своими, но союзниками, то найдем наиболее верный и легкий способ достигнуть полюса. Бесполезно идти, как делали прежние экспедиции, против течения, мы должны поискать, не найдется ли течения попутного. Экспедиция «Жаннетты», по моему глубокому убеждению, единственная из всех была на верном пути, хотя и случилось это не по ее воле и желанию.


Лед в течение двух лет нес «Жаннетту» от острова Врангеля до Новосибирских островов. Три года спустя после гибели корабля по другую сторону полюса на плавучей льдине вблизи Юлианехоба у юго-западного берега Гренландии эскимосами было найдено несколько предметов, вмерзших в лед и по всем признакам, несомненно, принадлежавших экипажу затонувшей «Жаннетты».


Среди найденных эскимосами и потом собранных комиссаром Юлианехобской датской колонии Лютценом предметов, описание которых было дано в «Датском географическом журнале» (1885 г.), в особенности заслуживают внимания следующие:


1. Опись провианта, скрепленная собственноручной подписью Де Лонга, командира «Жаннетты».


2. Написанный от руки список лодок «Жаннетты».


3. Пара непромокаемых брюк с меткой «Louis Noros», как звали одного из матросов «Жаннетты», которому удалось спастись.


4. Глазной зонтик, или козырек, на котором, по показаниям Лютцена, было написано «Е С. Lindemann».


Одного из спасенных матросов «Жаннетты» звали Е. С. Nindemann, и возможно, что тут вкралась опечатка, или же просто Лютцен неправильно прочитал имя.


В Америке к известию о находке предметов отнеслись весьма скептически, а в американских газетах было даже высказано сомнение в их подлинности. Однако приведенные здесь факты едва ли могут быть лживыми, и можно поэтому считать доказанным, что льдина с предметами, принадлежавшими экипажу «Жаннетты», принесена течением к Юли-анехобу с места гибели корабля.


Каким же путем эта льдина достигла западного берега Гренландии?


Профессор Мон уже в ноябре 1884 г. в своем докладе научному обществу в Христиании доказывал, что льдина не могла пройти никаким иным путем, как только через полюс.[25]


Совершенно очевидно, что она не могла пройти через пролив Смита, так как течение оттуда направлено вдоль западной стороны Баффинова залива и, стало быть, льдину принесло бы к Баффиновой Земле или к Лабрадору, а никак не к западному берегу Гренландии. Здесь течение направлено на север и является продолжением Гренландского полярного течения, которое проходит вдоль восточного берега Гренландии, огибает мыс Фэруэл и подымается к северу вдоль западного берега. Только этим течением и могла быть принесена льдина.


Возникает другой вопрос: каким же путем прошла льдина от Новосибирских островов до восточного берега Гренландии?


Можно допустить, что эта льдина дрейфовала вдоль северного побережья Сибири, обогнула с юга Землю Франца-Иосифа, прошла через пролив между этой последней и Шпицбергеном или даже обошла с юга Шпицберген, а затем попала в Полярное течение, идущее на юг вдоль Гренландии. Если, однако, рассмотреть режим течений в этих областях, насколько они теперь известны, то это предположение окажется весьма невероятным, чтобы не сказать невозможным».


Проанализировав затем дрейф «Тегеттгофа» и условия течений, я продолжал:


«Расстояние от Новосибирских островов до восточного берега Гренландии под 80° северной широты составляет 1360 морских миль; расстояние же от этого пункта до Юли-анехоба – 1540 морских миль, в общей же сложности получается 2900 морских миль. Весь этот путь был проделан за 1100 суток, что дает суточную скорость в 2,6 мили. Время, необходимое для переноса этих остатков от 80° северной широты до Юлианехоба, можно легко вычислить, так как течение вдоль восточного берега Гренландии довольно хорошо известно. Из того, что мы о нем знаем, можно заключить, что на прохождение этого пути потребовалось по крайней мере около 400 дней; значит, на весь предшествующий путь от Новосибирских островов до 80° широты остатки «Жаннетты» могли затратить самое большее 700 суток.


Если допустить, что они перенесены кратчайшим путем, т. е. через полюс, то суточная скорость окажется равной примерно 2 морским милям. Напротив, если предположить, что путь их лежал к югу от Земли Франца-Иосифа и к югу от Шпицбергена, то придется допустить, что вещи эти плыли с гораздо большей скоростью. Но скорость в 2 морские мили в сутки удивительно хорошо согласуется со скоростью дрейфа «Жаннетты» в конце ее плавания – с 1 января по 12 июня 1881 г. Именно за это время «Жаннетта» двигалась со средней скоростью немногим больше 2 миль в сутки. Средняя же скорость всего дрейфа «Жаннетты» составляет только 1 милю в сутки.


Но нет ли в таком случае других доказательств существования течения, идущего через полюс от Берингова пролива с одной его стороны до Атлантического океана – с другой?


Да, такие доказательства есть!


Доктор Ринк получил от одного гренландца в Готхобе[26] замечательный кусок дерева, найденный на берегу среди плавника. Это – метательная дощечка, с помощью коих эскимосы мечут стрелы, охотясь на птиц, но она совершенно не похожа на метательные дощечки, употребляемые эскимосами на западном побережье Гренландии. Доктор Ринк предположил, что эта дощечка может принадлежать эскимосам с восточного побережья Гренландии.


Позднейшие исследования,[27] однако, доказали, что дощечка приплыла с берегов Аляски, из окрестностей Берингова пролива, так как лишь там употребляют метательные снаряды подобной формы. Кроме того, она украшена китайским стеклянным бисером, совершенно таким же, какой эскимосы Аляски выменивают на азиатской стороне Берингова пролива для украшения своего метательного оружия.


Таким образом, мы, по-видимому, можем с уверенностью утверждать, что этот кусок дерева принесен в Гренландию от западного берега Аляски течением, еще неизвестным нам на всем его протяжении, но которое, по всей вероятности, проходит весьма близко от полюса или где-нибудь между ним и Землей Франца-Иосифа.


Есть еще несколько доказательств существования такого течения. В Гренландии, как известно, не растут вовсе деревья, годные для изготовления лодок, саней и т. п. Плавучий лес – плавник, который Полярное течение несет вдоль восточного берега Гренландии, а затем вдоль западного к северу, является поэтому для гренландских эскимосов предметом первой необходимости. Откуда же приносится этот лес?


Здесь опять нам приходится обратиться к странам, расположенным по ту сторону полюса. Мне самому пришлось наблюдать большие массы плавника как на западном, так и на восточном берегу Гренландии. Я встречал также отдельные бревна, плывущие далеко от восточного берега в открытом море; подобно прежним путешественникам, я пришел к убеждению, что большая часть этого плавника должна происходить из Сибири и лишь незначительная часть может быть из Америки, так как среди этого леса преобладают сосна, сибирская лиственница и другие северные древесные породы, едва ли произрастающие в других местах. Интересны в этом отношении находки Второй Германской полярной экспедиции на восточном берегу Гренландии.[28] Из 25 стволов плавника 17 оказались сибирской лиственницей, 5 – каким-то видом северной сосны (вероятно, Picea obovata), 2 – ольховой породы (Alnus incana?) и 1 – разновидностью тополя (Populus tremula? – обыкновенная осина). Все это породы деревьев, растущих в Сибири.


В дополнение к этим наблюдениям, сделанным в Гренландии, можно еще указать, что к северу от Новосибирских островов экспедиция «Жаннетты» часто встречала среди льдин, уносимых быстрым течением к северу, плавник сибирского происхождения (сосну и березу).


К гренландским берегам ежегодно приносится, на счастье эскимосов, огромное количество плавника, что, по-моему, неопровержимо доказывает существование постоянного течения; лес этот с виду не носит следов особенно продолжительного пребывания в воде, и, вероятнее всего, большая часть его принесена вмерзшим в лед.


Допустить, что путь этого леса проходит к югу от берегов Земли Франца-Иосифа и Шпицбергена, столь же маловероятно, как допустить, что этим путем приплыла льдина с предметами с «Жаннетты». В качестве довода против такого предположения можно, между прочим, привести тот факт, что сибирский плавучий лес встречался к северу от Шпицбергена, в области сильного южного течения,[29] с которым безуспешно боролся Парри.


Таким образом, оказывается, что мы имеем еще и другие доказательства существования течения, проходящего через полюс или недалеко от него. В связи с этим представляет особый интерес указание немецкого ботаника Гризебаха о том, что гренландская флора содержит ряд сибирских растительных форм, которые вряд ли могли бы попасть туда, если бы семена не приносились течением.


В Датском проливе (между Исландией и Гренландией), наблюдая за плавучим льдом, я пришел к выводу, что этот лед также, видимо, сибирского происхождения. Я нашел на нем много ила, вынесенного, по-видимому, сибирскими, но возможно, и североамериканскими реками. Впрочем, не исключена возможность, что ил этот принесен ручьями, вытекающими из-под ледников северной Гренландии или других неисследованных полярных стран, поэтому последнее доказательство менее убедительно, чем приведенные выше.


Сводя все это воедино, нельзя, по-видимому, не прийти к заключению, что где-то между полюсом и Землей Франца-Иосифа проходит течение из Сибирского ледовитого моря[30] к восточному берегу Гренландии.


К такому именно заключению можно прийти и другим путем. Если мы обратимся к Полярному течению– этому широкому потоку, идущему из неисследованных полярных областей, между Шпицбергеном и Гренландией, и представим себе, какие огромные массы воды оно с собой несет, то само собой станет очевидным, что источник их нельзя искать в бассейне ограниченных размеров. Эти водные массы должны приходить издалека, с огромных пространств, тем более что Полярное море в известных нам районах к северу от берегов Европы, Азии и Америки всюду чрезвычайно мелководно. Полярное течение пополняется, правда, еще и за счет ответвления Гольфстрима, идущего вдоль западного берега Шпицбергена на север, но все же главные массы воды Полярного течения приносятся издалека с севера.


Похоже, что Полярное течение как бы всасывает воду из прибрежных районов Сибири и из Берингова пролива. Вода, уносимая Полярным течением, восполняется частично упомянутым выше теплым течением, идущим через Берингов пролив, а отчасти той ветвью Гольфстрима, которая, обогнув с севера Норвегию, поворачивает на восток к Новой Земле и, огибая большей своей частью северный конец этого острова, направляется в сибирскую часть Ледовитого моря.[31] То, что течение, идущее с юга, по крайней мере частично стремится принять это направление, весьма вероятно уже в силу влияния вращения Земли. Как известно, всякое течение, как воздушное, так и водное, идущее в северном полушарии на север, должно отклоняться к востоку. По той же причине течение, идущее к югу, как Полярное течение, должно отклоняться к западу, т. е. к восточному берегу Гренландии.


Но если даже этих морских течений, вливающихся в Полярный бассейн, не существовало бы, то и тогда в него, по моему мнению, поступает иными путями так много воды, что ее достаточно для возникновения Полярного течения. Прежде всего, в Ледовитое море впадают североевропейские, сибирские и североамериканские реки. Бассейны этих рек весьма значительны: они охватывают большую часть Северной Европы, почти всю Северную Азию или Сибирь до Алтайских гор и Байкала, а также большую часть Аляски и Британской Северной Америки. Все они, вместе взятые, охватывают немалую часть земной поверхности, и общее количество атмосферных осадков, выпадающих на этой площади, громадно. Что само Ледовитое море способствует выпаданию этих осадков, весьма маловероятно, так как, с одной стороны, в значительной своей части оно покрыто плавучими льдами, испарение с которых невелико, а с другой – сравнительно низкая температура этой области сильно затрудняет испарение с открытой водной поверхности. Таким образом, влага, необходимая для образования осадков, должна иметь другое происхождение, главные источники ее – Атлантический и Тихий океаны, и количество воды, получаемое от них Ледовитым морем – путем осадков, должно быть весьма значительным. Если бы мы обладали достаточными сведениями о количестве осадков в различных пунктах, то это количество можно было бы вычислить.[32] Еще большее значение эти осадки имеют потому, что Полярный бассейн сравнительно невелик и, как уже указано, очень мелководен: самая большая известная нам глубина его составляет приблизительно 120–150 м.[33]


Существует и другой фактор, способствующий увеличению водных масс Полярного бассейна: его собственные осадки. Уже Вейпрехт указал на то, что сильный приток с юга теплого влажного воздуха, вызванный обычным для полярных стран низким атмосферным давлением, должен, по всей вероятности, привести к выпадению значительного количества осадков и, следовательно, к увеличению массы воды в Полярном море. О том, что Полярный бассейн получает много пресной воды, можно судить и по сравнительно низкой солености вод Полярного течения.


После всего сказанного можно считать до известной степени доказанным, что море, окружающее полюс, получает значительный приток воды, отчасти – как только что указано – пресной, отчасти соленой, которую несут морские течения. Закон равновесия требует, чтобы избытки воды находили себе сток, и этим стоком служит Гренландское полярное течение.


Нельзя ли отыскать причину, почему это течение идет именно в указанном направлении?


Если мы обратимся к рельефу морского дна, то уже в нем найдем достаточное основание для того, чтобы главный сток воды проходил в море между Шпицбергеном и Гренландией. Насколько нам известно, море здесь повсюду очень глубоко, существует даже котловина глубиной около 4500 м, тогда как к югу от Шпицбергена и Земли Франца-Иосифа море необычайно мелководно, не глубже 300 м. Через Берингов пролив идет, как упомянуто, течение на север, а пролив Смита и небольшие проливы между островами Американского полярного архипелага, где течения идут к югу, слишком малы и узки, чтобы их стоило принимать во внимание, когда дело касается таких водных масс. Остается, следовательно, лишь один вывод: стоком этих водных масс должно являться именно Полярное течение. Заслуживает внимания глубокая впадина, найденная экспедицией «Жаннетты» между островом Врангеля и Новосибирскими островами. Она тянется в северном направлении, достигая местами более 150 м глубины, тогда как по обеим сторонам от нее находятся глубины всего в 80—100 м. Нет ничего невозможного, что эта впадина соединяется со впадиной между Шпицбергеном и Гренландией,[34] а это если и не дает точно направления главного течения, то во всяком случае до некоторой степени его обуславливает.


Если обратиться к условиям распределения ветров и атмосферного давления над Полярным морем, насколько эти условия изучены, то и они, по-видимому, способствуют образованию Полярного течения, идущего через полюс в указанном направлении. От Атлантического океана, к югу от Шпицбергена и Земли Франца-Иосифа, простирается в Сибирское полярное море ложбина низкого атмосферного давления. По известным законам ветры на южной стороне этой ложбины имеют преобладающее направление с запада на восток, чем обуславливается течение, идущее на восток вдоль северных берегов Сибири, которое действительно, как известно, существует.[35] На северной стороне этой депрессии ветры, наоборот, дуют преимущественно по направлению с востока на запад и, следовательно, вызывают течение, идущее на запад, которое, как я только что доказывал, идет в Гренландское море, по-видимому, через полюс.


Таким образом, с какой бы стороны этот вопрос ни рассматривать, даже независимо от имеющих решающее значение специальных доводов, приходится путем логических рассуждений прийти к заключению, что через полюс или очень близко от него проходит течение по направлению к морю между Гренландией и Шпицбергеном.


Из этого следует вывод, представляющийся мне ясным и очевидным, что необходимо лишь попасть в это течение с той стороны полюса, где оно направляется к северу, и отдаться ему, чтобы с его помощью проникнуть в ту область, которой тщетно пытались достигнуть все, кто раньше шел против течения».


«Мой план вкратце таков: я намерен построить судно возможно меньших размеров и возможно более прочное. Вместимость его должна быть не больше того, какая необходима под запасы угля и провианта для двенадцати человек на пять лет. Для этой цели, вероятно, подойдет судно в 170 т (брутто). Оно должно быть снабжено сильной машиной, способной обеспечить скорость до 6 миль в час; кроме того, корабль должен иметь полное парусное вооружение.


Самое важное в таком судне – это постройка его с таким расчетом, чтобы оно могло выдержать давление льдов. Корабль должен иметь настолько покатые бока, чтобы напирающие на него льды не получали точки опоры и не могли его раздавить, как «Жаннетту» и другие суда различных арктических экспедиций, но выжимали бы его кверху. Для этого едва ли потребуются сколько-нибудь крупные изменения в конструкции судна; ведь даже «Жаннетта», несмотря на свою совершенно неподходящую форму, выдерживала сжатие ледяных тисков в течение почти двух лет. Кто видел корабль во время сжатия льдов, не станет сомневаться в том, что судну нетрудно придать более подходящую форму. Для той же цели судно должно быть небольших размеров, так как, во-первых, с маленьким судном легче маневрировать во льдах; во-вторых, во время сжатия льдов оно легче выжимается кверху, да и легче небольшому судну придать нужную прочность. Нечего и говорить, что судно должно быть построено из первосортного, отборного материала. Корабль указанной формы и величины не может, конечно, быть удобным и устойчивым для морского плавания, но это не особенно важно в забитых льдом водах, о которых здесь идет речь. Правда, прежде чем попасть в область льдов, придется пройти порядочный путь открытым морем, но ведь не будет же судно настолько плохим, чтобы на нем вовсе нельзя было двигаться вперед, хотя пассажирам, подверженным морской болезни, придется, пожалуй, выплатить дань морским богам.


Если иметь такое судно, экипаж из десяти, самое большее двенадцати крепких, старательно подобранных людей и снабдить его на пять лет запасами снаряжения и продовольствия во всех отношениях наилучшего качества, какого только позволяют достичь современные средства, то я полагаю, что предприятие можно считать обеспеченным.


На таком корабле мы могли бы выйти в путь летом, как только установятся благоприятные условия, и попытаться пройти через Берингов пролив, затем дальше на запад вдоль северного побережья Сибири к Новосибирским островам.[36]


По прибытии к этим островам следует наилучшим образом воспользоваться временем для изучения течений и состояния льдов и, выждав хорошее время, пройти возможно дальше на север по чистой воде.


Судя по рассказам американских китобоев о ледовых условиях к северу от Берингова пролива, этого можно ожидать в августе или в начале сентября.


Затем мы могли бы попытаться пробиться сквозь льды как можно дальше на север. Опыт экспедиции на «Жаннетте» говорит о том, что нам, таким образом, удастся пройти дальше самого северного из Новосибирских островов. Во время дрейфа этой экспедиции во льдах к северу от острова Беннетта Де Лонг отметил в своем дневнике, что всюду на горизонте они видели «водяное небо», т. е. небо с темным отсветом чистой воды; значит, там может пройти прочный, приспособленный для плавания во льдах, корабль. Кроме того, следует напомнить, что экспедиция Де Лонга шла на лодках, отчасти по совершенно чистой воде, от самого острова Беннетта до сибирского побережья, где, как известно, большую часть участников ее постигла печальная участь.


Норденшельд не заходил к северу дальше самого южного из названных островов (в конце августа), но проход там был всюду свободен ото льда.


Существует, стало быть, вероятность того, что нам удастся пройти к северу дальше Новосибирских островов, где мы должны попасть в течение, которое несло «Жаннетту»; тогда все дело сведется к тому, чтобы пробиться возможно дальше на север, прежде чем нас скуют льды.[37]


Мы выберем удобное место, пришвартуемся к крупной льдине и предоставим льдам громоздиться вокруг нас сколько угодно – чем больше, тем лучше; от этого судно лишь приподнимется и сядет прочно и надежно. Возможно, что вследствие давления льда оно несколько накренится, но едва ли это будет иметь большое значение. С того времени забота о продвижении судна перейдет к течению, корабль из средств передвижения превратится в жилище, а мы сможем заняться научными наблюдениями.


Таким образом, наша экспедиция, судя по тому, что говорилось выше, будет, вероятно, перенесена через полюс к морю между Гренландией и Шпицбергеном. По достижении нами 80° северной широты или даже раньше, если это будет летом, мы, наверное, получим возможность освободиться из ледяных тисков и плыть на нем домой. Если же до этого времени корабль наш будет раздавлен льдами, что, конечно, не исключено, хотя это и кажется мне маловероятным, раз конструкция корабля будет такова, как я описал раньше, – то все же нашу экспедицию нельзя будет считать неудавшейся, так как путь на родину по-прежнему будет лежать по течению через полюс к Северо-Атлантическому бассейну. Дрейфующих льдов будет около нас достаточно, а дрейфовать нам не привыкать стать.[38] Если бы экспедиция «Жаннетты» была снабжена достаточным количеством продовольствия и осталась бы на той льдине, на которой были брошены найденные впоследствии вещи, то исход был бы, несомненно, иным. Судно, не выдержавшее сжатия, не может все-таки затонуть так скоро, чтобы люди не успели перебраться со всем снаряжением и продовольствием на крепкую, заранее намеченную для этого льдину. В таком случае мы на льдине раскинем палатки, которые с этой целью берем с собой, а чтобы вернее сохранить свой провиант и остальное снаряжение, сложим его не в одном месте, а распределим по всей льдине и положим на плоты, которые сколотим из досок и бревен. Это предупредит опасность потопления снаряжения на тот случай, если льдина расколется пополам; именно при таких обстоятельствах и потерял часть своего имущества экипаж «Ганзы», более полугода дрейфовавший вдоль восточного берега Гренландии.


Для успешного исхода подобного путешествия необходимы только два условия: теплая одежда и хорошее п и т а н и е, но я уже сказал, что мы позаботимся об этом. Мы будем жить на нашей льдине в такой же безопасности, как и на корабле, и столь же благополучно доберемся до Гренландского моря. Разница будет лишь в том, что, очутившись в Гренландском море, мы вынуждены будем продолжать свой путь не на корабле, а на лодках, которые столь же верно доставят нас в ближайшую гавань.


Поэтому, я полагаю, у нас есть все основания рассчитывать на удачный исход проектируемой экспедиции.


Многие, однако, могут возразить: «Во всяком течении бывают и обратные и боковые движения водных масс. Допустите, что вы попадете в одно из таких движений или, быть может, натолкнетесь у полюса на какую-либо неизвестную еще сушу и останетесь там. Как вы вернетесь оттуда?»


На это я отвечу лишь одно: что касается обратного течения, то из него мы все-таки в конце концов выйдем точно так же, как попали в него, – провианта ведь мы возьмем на пять лет. Что же касается второй возможности – наткнуться на сушу, то такой случай мы приветствовали бы с большой радостью, так как трудно найти на земном шаре место, представляющее больший научный интерес. Мы произвели бы на вновь открытой земле все наблюдения, какие только оказались бы возможными. Если же нам не удалось бы снова попасть с кораблем в дрейф, а время было бы на исходе, нам не оставалось бы ничего другого, как, покинув корабль и захватив с собой лодки и необходимый провиант, постараться достигнуть ближайшего течения, чтобы предоставить ему возможность вынести нас, как было указано выше».


«Как долго может продлиться, по нашим предположениям, подобное путешествие?


Мы уже видели, что вещам, принадлежавшим команде «Жаннетты», потребовалось два года, чтобы дойти до 80° северной широты, куда мы с некоторой уверенностью можем рассчитывать прибыть после освобождения из льдов; это соответствует скорости течения около 2 морских миль в сутки.


Надо поэтому признать, что нет ничего невероятного в нашем предположении достигнуть цели в течение двух лет; возможно даже, что корабль освободится из льдов в более высоких широтах, чем мы предполагаем. Поэтому надо считать, что провианта, взятого из расчета на пять лет, окажется вполне достаточно.


Но не будут ли зимние холода в таких высоких широтах настолько сильными, что сделают невозможным пребывание там?


Это маловероятно. Больше того: мы можем со значительной долей уверенности сказать, что на самом полюсе зимой не так холодно, как, например, в северной Сибири, – а живут же люди в Сибири, – или в северной части западного берега Гренландии, тоже населенного. По расчетам метеорологов, средняя январская температура у полюса равна примерно -36 °C29, тогда как в Якутске она -42 °C, а в Верхоянске -48 °C. Надо думать, что полюс, по всей вероятности, покрыт морем, теряющим через лучеиспускание значительно меньше тепла, чем большие пространства суши, подобные равнинам Северной Азии. Области вокруг полюса имеют, по всей вероятности, морской климат со сравнительно мягкой зимой, но зато холодным летом.


Холод не может, таким образом, явиться существенной помехой в этих странах. Но остается одно зло, с которым приходилось бороться многим прошлым экспедициям и которое нельзя оставлять без внимания: это цинга. Продолжительное пребывание в таком холодном климате бесспорно предрасполагает к заболеванию цингой, если не удается получить свежую пищу. Я, однако, считаю себя вправе утверждать, что разнообразная и питательная пища, которую теперь приготовляют в виде герметически запаянных консервов, и добытые наукой данные о необходимых для человеческого организма питательных веществах позволят нам избегнуть этой опасности. Кроме того, по-моему, нечего опасаться полного отсутствия свежей пищи в тех водах, которые нам придется пересечь; белые медведи и тюлени, несомненно, будут встречаться нам далеко на Севере, пожалуй, вплоть до самого полюса. Можно упомянуть еще о том, что в море, как известно, водится масса мелких животных, которые в случае необходимости также могут идти в пищу.


Отсюда вытекает, что, как ни велики трудности, которые, по нашим предположениям, нас ожидают, их можно преодолеть при тщательном снаряжении экспедиции, удачном выборе ее участников и целесообразном ее режиме и добиться хороших результатов. Рассчитывать на то, что мы выйдем в открытое море между Гренландией и Шпицбергеном, можно с той же уверенностью, как и на то, что у Новосибирских островов войдем в течение «Жаннетты».


Но если это течение не идет прямо через полюс, если оно, например, проходит между ним и Землей Франца-Иосифа, как выше предполагалось, – что предпримет тогда экспедиция для достижения полюса? Тут, казалось бы, действительно кроется ахиллесова пята нашего плана; если корабль пройдет мимо полюса на расстоянии одного градуса, то и тогда было бы весьма неблагоразумно и опасно покинуть корабль посреди течения и пуститься в такой далекий путь на санях по неровному и находящемуся притом в постоянном движении льду. Если бы даже и удалось достигнуть полюса, то совершенно невероятно, чтобы потом на обратном пути нам удалось снова найти наше судно. Я думаю, однако, что достижение самого полюса имеет мало значения: мы отправляемся не для того, чтобы отыскать математическую точку, составляющую северный конец земной оси; достижение этой точки само по себе малоценно, но чтобы произвести наблюдения в обширной неисследованной части земного шара, окружающей полюс. Научный интерес этих наблюдений не уменьшится от того, пройдет ли наш путь через самый полюс или же на некотором расстоянии от него».


В этом, вкратце изложенном здесь докладе я привел важнейшие данные, на которых основывался мой план. В последующие годы я продолжал изучать природу полярных морей и постоянно получал новые доказательства правильности моего предположения о течении через Северный Ледовитый океан. В сообщении, сделанном мною 28 сентября 1892 г. в Географическом обществе в Христиании, я привел некоторые из них.[39]


Я подчеркнул тот факт, что при сравнении толщины плавучего льда по обе стороны полюса бросается в глаза одно обстоятельство: на сибирской стороне, к северу от берегов Сибири, лед сравнительно тонок (льды, в которых дрейфовала «Жаннетта», были в большинстве своем не более 2,2–3,1 м толщиной), хотя эта часть относится к числу самых холодных мест земного шара, тогда как по другую сторону полюса льды, приносимые дрейфом с севера в море между Гренландией и Шпицбергеном, отличаются необычной мощностью. Это, по моему мнению, можно объяснить лишь тем, что льды эти находятся в непрестанном движении от сибирского берега через Полярное море к восточным берегам Гренландии и Шпицбергену и в течение этого продолжительного дрейфа по неизвестному и холодному морю увеличивают свою толщину отчасти благодаря намерзанию, отчасти из-за постоянного спаивания (соединения) нескольких льдин в одну вследствие непрерывных сжатий.


В своем первом докладе я, между прочим, упомянул о том, что ил, найденный на этих плавучих льдах, видимо, указывает на их сибирское происхождение. Сначала я не придал большого значения этому доказательству. При более тщательном исследовании проб ила, взятых мною во время Гренландской экспедиции [1888 г. ], обнаружилось, что ил этот вряд ли может происходить из какого-либо другого места, кроме Сибири.


Доктор Тёрнебом в Стокгольме, изучавший минеральный состав этого ила, пришел к выводу, что в большей своей части он состоит из ила сибирских рек. В нем оказались частицы 20 различных минералов. «Большое количество различных минеральных составных частей, – говорит Тёрне-бом, – по моему мнению, указывает на то, что этот ил происходит из обширной области суши, которую всего естественнее искать в Северной Сибири». Кроме того, ил этот более чем наполовину состоял из перегноя или болотной земли.


Но интереснее самого ила оказались найденные в нем диатомеи,[40] исследованные профессором Клеве в Упсале. О них он сообщил следующее:


«Диатомеи эти, несомненно, морского происхождения (т. е. живущие в соленой воде), за исключением немногих пресноводных форм, занесенных ветром с суши. Содержащаяся в этой пыли диатомовая флора совершенно своеобразна и весьма отлична от той, которую я находил ранее во многих тысячах исследованных мною проб, за исключением одной, с которой она выказывает полное сходство. Эта последняя проба доставлена Киельманом, который собрал ее во время плавания «Веги» на льдине у мыса Ванкарем вблизи Берингова пролива».


Виды и разновидности в обоих образцах совершенно одни и те же. Клеве удалось определить 16 видов диатомей; все они содержатся и в иле с мыса Ванкарем, и 12 из них известны только оттуда и не встречаются нигде более. Такое удивительное сходство в пробах из столь удаленных друг от друга местностей не могло не обратить на себя внимания. Клеве, несомненно, прав, говоря: «Весьма замечательно, что флоры диатомей, найденные на льдинах вблизи Берингова пролива и у восточного берега Гренландии, столь полно совпадают между собой, отличаясь в то же время от всех прочих; это указывает на существование связи между морями, находящимися к востоку от Гренландии и к северу от Азии».


«Благодаря этому сообщению между морями, – продолжал я в своем докладе, – массы плавучего льда ежегодно переносятся через неизвестное Полярное море. Тем же путем может следовать и наша экспедиция».


Когда я изложил этот план для всеобщего сведения, он встретил, конечно, у многих сочувствие, особенно в Норвегии. Энергичную поддержку оказал ему профессор Мон, который своим объяснением переноса остатков «Жаннетты» дал ему и первый толчок. Но, как и следовало ожидать, возражений было еще больше, особенно за пределами Норвегии. Многие полярные путешественники и лица, считавшиеся арктическими авторитетами, более или менее открыто заявили, что план этот – чистое безумие.[41]


В ноябре 1892 г., за год до нашего отъезда, я доложил свой план на заседании Лондонского географического общества в присутствии наиболее видных английских полярных путешественников. После доклада открылись прения,[42] которые ясно показали, в каком сильном противоречии стоял я с общепризнанными взглядами на природные условия внутри Полярного моря, на плавание во льдах и на способы осуществления экспедиции к Северному полюсу. Выдающийся полярный исследователь адмирал Леопольд Мак-Клинток открыл прения следующим замечанием: «Я считаю себя вправе сказать, что это самый дерзновенный план из всех когда-либо доложенных Королевскому географическому обществу».


Он согласился с тем, что факты говорят о правильности моей теории, но выразил большое сомнение в том, что проект этот может быть приведен в исполнение. Особенно велика, по его мнению, опасность быть раздавленными льдом. Конечно, можно построить судно, достаточно крепкое для того, чтобы оно сопротивлялось давлению льда летом. Но поскольку мы будем подвергаться сжатиям и в зимние месяцы, когда «лед более похож на скалы, крепко сплотившиеся по бокам судна», то, по мнению Мак-Клинтока, «возможность того, чтобы судно выскользнуло поверх льда, очень сомнительна». Подобно большинству других оппонентов, он принимал за несомненное, что раз корабль отдастся во власть неумолимых полярных льдов, всякая надежда дождаться его возвращения должна быть оставлена.


Адмирал закончил свою речь словами:


«Я желаю доктору Нансену скорого и полного успеха. Но когда он вернется, его многочисленные друзья в Англии почувствуют большое облегчение, в особенности те из них, кто хоть немного знаком с опасностями, всегда сопутствующими плаваниям во льдах, даже в странах, лежащих не так высоко на севере».


Адмирал Джордж Нэрс сказал:


«Известно, что для успеха плавания в ледовой области абсолютно необходимо держаться вблизи какого-нибудь берега. Чем дальше мы удаляемся от цивилизованного мира, тем более желательно иметь за собой разумный, свободный и безопасный путь для отступления.


В полном несогласии с этой аксиомой выступает руководящая идея Нансен – ввести свое судно добровольно в массу льдов, – судно, на котором должна быть сосредоточена вся надежда экспедиции, если плавание имеет в виду сколько-нибудь счастливый исход. Таким образом, руководитель экспедиции, вместо того чтобы управлять движением судна, обрекает себя на беспомощное перемещение по произволу естественного движения льда, в котором судно будет заключено. Если даже признать, что течения действительно таковы, как думает Нансен, то все-таки время, потребное для дрейфа вместе со льдами через полярную область, исчисляется многими годами. В продолжение этого времени лед вокруг судна, конечно, никогда не будет находиться в покое. Если даже и встретятся на пути неизвестные острова, само судно никогда не будет свободно от опасности быть раздавленным льдом.


Нам говорят, что для предохранения от этого судно должно иметь необыкновенную крепость и такую форму, которая бы позволила ему легко подниматься в случае давления льда на его борта. Мысль эта во всяком случае не новая. Но раз судно вмерзло в полярный лед, форма его не имеет никакого значения. Оно неподвижно заключено в окружающую ледяную глыбу и составляет нераздельную ее часть. Фактически формой судна станет тогда форма той льдины, в которою оно вмерзло. Это – факт первейшей важности, так как не существует никаких указаний на то, чтобы судно, замерзшее в полярных льдах, не смерзалось бы с ними, а также, чтобы оно могло, хотя бы летом, подыматься вверх под влиянием сжатия, как независимое от окружающего льда тело».


Что касается предполагаемого дрейфа полярного льда, то Нэрс заявил, что он не согласен со мной в основном пункте. Он настаивал на том, что дрейф существенно определяется преобладающими ветрами, и сказал:


«Относительно вероятного направления дрейфа «Фрама» можно ожидать, что, выйдя поблизости от устья Лены, он встретит главные массы плавучего льда не далее чем под 76°30 с. ш. Я сомневаюсь, чтобы он прошел севернее, не будучи затерт льдами. Но если даже допустить исключительную удачу и то, что судно пройдет миль на 60 дальше, все-таки оно будет находиться тогда только на широте мыса Челюскина, в 730 милях от полюса и приблизительно в 600 милях от предполагаемой мною границы морского течения, которое может принести его домой. (Здесь Нэрс говорил о Полярном течении, спускающемся вдоль восточного берега Гренландии.) Внимательное изучение всех существующих данных позволяет думать, что ветер скорее понесет судно на восток, чем на запад. Так как на севере от судна будет лежать загроможденное льдами море, а к югу более открытая вода или молодой лед, то шансы на перенос судна в северном направлении, вначале во всяком случае, незначительны, и затем, право, я не знаю никаких естественных сил, которые могли бы отнести судно в сколько-нибудь мыслимое время значительно дальше от сибирского берега, чем была унесена «Жаннетта».


Если в продолжение этого времени судно не попадет под прикрытие новооткрытых земель, оно будет недвижно заключено в плавучем льду и подвержено всем связанным с этим опасностям. Но нет сомнения, что через область, которую предполагается исследовать, существует связь между океанами».


В одном пункте Нэрс, однако, согласился со мной: в мнении, «что главной целью таких путешествий является исследование неизвестной полярной области, а не достижение точно математической точки, на которой расположен северный конец оси земного шара».[43]


Аллен Юнг сказал, между прочим:


«Доктор Нансен полагает, что белое пятно вокруг земной оси покрыто водою или льдом, я же считаю самой большой опасностью то, что почти во всех направлениях полюс окружен сушей. Большинство прошлых мореплавателей постоянно усматривали землю все далее и далее на севере. Предметы с «Жаннетты» могли приплыть к тому месту, где их нашли, через узкие проливы. Мне представляется крайне опасным для корабля отдаться во власть дрейфа на таком пути, где он рискует наткнуться на сушу, которая может его задержать на долгие годы».


Форме судна Юнг не придавал большого значения, так как «если судно крепко захвачено льдом, то вопрос лишь в том, возникнет ли во льдах какое-либо движение, могущее выжать судно кверху, или нет. Если такого движения не будет, судно, как бы оно ни было построено, неизбежно будет раздавлено льдами».


Некоторые авторитеты высказались, однако, в пользу моего плана. Это был полярный путешественник адмирал Эдуард Инглфилд[44] и начальник Английского гидрографического департамента капитан Уортон.


Адмирал Джордж Ричардс написал в Географическое общество по поводу моего доклада следующее:


«Сожалею, что вынужден высказаться против проекта, но я считаю, что, когда на карту ставится так много, долг каждого, кто имеет хоть какой-либо авторитет, откровенно и до конца высказать свое мнение».


О течениях Ричардс, между прочим, писал: «Я думаю, что существует постоянное истечение (я предпочитаю это выражение слову «течение») с севера, из-за того что вода из полярной области вытесняется покрывающим ее ледяным покровом, который вследствие скопления на нем громадных масс снега постепенно возрастает в своей мощности и весе».


Это истечение полярных вод, по его мнению, существует со всех сторон полюса, но особенно сильно оно в области, заключенной между западной стороной архипелага Парри (на севере Америки) и Шпицбергеном, против этого истечения и приходилось бороться всем прошлым экспедициям.


Ричардс, по-видимому, совсем не принимал в расчет ни «Тегеттгофа», ни «Жаннетты» и не находил «никакого основания для подтверждения мнения о том, что от Новосибирских островов идет на север через полюс течение, как думает об этом доктор Нансен». Далее он заявил:


«По-моему, если экспедиция действительно проникнет за ту границу, которую можно назвать внутренним кругом, ну, скажем, за 78° северной широты, там нельзя ожидать встречи даже с небольшим течением, которое оказало бы какое-либо влияние на передвижение судна, затертого льдом. Только когда судно выйдет из этого круга в открытые широкие каналы, где лед уже не будет сплошным, оно может испытать влияние течений; здесь лед осенью будет, конечно, более тонким и рыхлым, и, следовательно, менее опасным для судна.


Из внутреннего круга выносится наружу, вероятно, лишь небольшое количество льда, а там он становится с каждым годом все сплоченнее и массивнее и создает, по-видимому, непреодолимые препятствия для всякого продвижения судна. Это те льды, которые были принесены к зимовке Нэрса у северного конца пролива Смита, приблизительно под 82°30 северной широты. С таким льдом боролся Маркхем во время своей санной экспедиции. Противостоять таким льдам не может никакая человеческая сила».


Находке вещей с «Жаннетты» Ричардс не придавал существенного значения.[45] «Так как они найдены в Гренландии, – заявил Ричардс, – то могли быть принесены льдиной из окрестностей пролива Смита и принадлежат какой-либо из американских экспедиций, посланных на помощь Грили». Можно также, по его мнению, предположить, что документы Де Лонга, как и другие предметы с «Жаннетты», были взяты с собой какой-либо американской экспедицией. Однако он нигде не говорит определенно о существовании каких-либо доказательств в пользу такого мнения.


Подобное же письмо в Географическое общество прислал знаменитый ботаник Джозеф Хукер:[46]


«План доктора Нансена существенно отличается от всех, получивших до сих пор осуществление в целях полярных открытий, и как по этой причине, так и потому, что сопряжен с большими опасностями, он требует тщательного рассмотрения… Из моего трехлетнего опыта плаваний в антарктических водах я почерпнул уверенность, что судно, как бы прочно оно ни было построено, не может долго противостоять разрушению, если оно предоставлено во власть полярных льдов. Судно, построенное столь прочно, как «Фрам», несомненно, способно сопротивляться значительному давлению разреженного льда в открытом море, хотя бы даже и многолетнего, но отнюдь не сжатиям, особенно повторным сжатиям, а тем более толчкам сплоченного полярного льда, когда судно вместе с ним или его силой будет прижато к берегу. Форма «Фрама» может оказаться полезной лишь до тех пор, пока корма и нос его подняты равномерно, т. е. судно сохраняет вертикальное положение или лежит во льду на небольшой высоте над уровнем воды; если же судно окажется среди мощных льдов или между льдами и айсбергом или же начнется давление по направлению длины судна, его форма ни малейшего значения иметь не будет».



Знаменательный день – 26 октября 1892 г. – спуск корабля («Фрама») на воду со стапеля


Если бы «Фрам» был принесен к берегам Гренландии или к островам Американского полярного архипелага, то, по мнению Хукера, высадка на сушу хотя и мыслима, но нет ни малейшей надежды спасти «ослабленный и, по всей вероятности, уменьшившийся экипаж на бесприютном, покрытом льдом берегу или громадных льдинах палеокристического (т. е. сплошь заполненного льдом) моря».


«Не говоря уже о возможности цинги, против которой еще нет верных профилактических средств, нужно еще учесть, что на моральном состоянии экипажа скажется угнетающее влияние таких факторов, как продолжительное пребывание в тесных помещениях в течение многих месяцев полярной ночи, жестокий холод, бездействие, скука, постоянные опасности и полная неуверенность в будущем. Побочные занятия и обязанности не в состоянии предотвратить влияние этих условий; они едва ли смягчат их, скорее даже обострят. Я не считаю цель доктора Нансена недостижимой при тех средствах, которые имеются в его распоряжении; но я не считаю, по правде говоря, что успех подобного предприятия может служить оправданием, чтобы из-за него рисковать столькими драгоценными жизнями, и заключаю свои слова надеждой, что доктор Нансен приложит свое удивительное мужество, искусство и способности для выполнения какой-либо менее опасной попытки раскрыть тайны арктической области».


Американский генерал Грили, начальник известной несчастной полярной экспедиции (1881–1884), написал для американской газеты «The Forum» (август 1891 г.) статью, в которой, между прочим, говорится:


«Мне представляется почти невероятным, чтобы план, составленный доктором Нансеном, нашел поддержку или даже сочувствие. По-моему он основан на ложных представлениях о физических условиях арктических стран и, если его попытаются осуществить, обещает лишь бесполезные результаты, не говоря уже о том, что он грозит смертью и страданиями участникам экспедиции. Насколько мне известно, у доктора Нансена нет никакого опыта в арктических исследованиях; его путешествие через Гренландию, какими бы оно ни сопровождалось трудностями, представляет из себя не большее полярное предприятие, чем, например, восхождение на гору Св. Ильи.[47]


Весьма сомнительно, чтобы какой-либо гидролог стал всерьез обсуждать его теорию полярных течений или какой-либо полярный путешественник присоединился к его проекту.


Найдется, пожалуй, дюжина людей, настолько опытных в арктических исследованиях, что фактическая поддержка ими проекта, даже если она будет исходить от почтенного меньшинства, сделает его заслуживающим внимания и внушит к нему доверие. Таковы в Англии – адмирал Мак-Клин-ток, Ричардс, Коллинсон, Нэрс, капитан Маркхем, Аллен Юнг и Лей-Смит; в Германии – Кольдевей; в Австрии – Пайер; в Швеции – Норденшельд и в нашей стране – Мельвилль. Я, однако, убежден, что из них не найдется даже двоих, которые сочли бы возможным осуществить первую идею Нансена – построить судно, способное уцелеть при плавании в тяжелых арктических льдах там, куда Нансен намеревается его провести. Еще более рискованна другая идея Нансена – его намерение дрейфовать на протяжении 2000 морских миль по прямой линии через неизвестную область и во все время этого дрейфа, который будет тянуться два года или больше, жить на льдине, куда экспедиция высадится, взяв с собою– по слухам – только лодки».


Затем Грили перешел к доказательству ложности предположений, на которых был основан мой план. Относительно находки вещей с «Жаннетты» он прямо заявил, что не верит в эту находку.


«Конечно, какие-то вещи, принесенные течением, были найдены, но правильнее думать, что они принадлежат «Протею»,[48] погибшему в проливе Смита приблизительно в 1000 морских миль к северу от Юлианехоба…


Далее, важно обратить внимание на то, что если бы находки действительно принадлежали «Жаннетте», то ближайший путь их через полюс проходил бы не вдоль восточного берега Гренландии, а вниз по каналу Кеннеди, через пролив Смита и Баффинов залив, т. е. по тому самому пути, по которому могли пройти вещи, принадлежащие «Протею».


К самому полюсу, по словам Грили, нельзя подойти на близкое расстояние, так как «мы знаем почти с такой же достоверностью, как если бы видели это собственными глазами, что в этих неисследованных областях находится обширная суша, являющаяся колыбелью столообразных айсбергов[49] и палеокристического льда[50]». Сам полюс должен лежать внутри этой покрытой ледниками земли, которая, по мнению Грили, имеет более 300 миль в поперечнике и посылает ледяные горы как к Гренландии, так и к Земле Франца-Иосифа.


«Что же касается неуязвимого судна, – замечает Грили, – то оно, конечно, представляет для доктора Нансена вещь крайне желательную». Однако, по мнению Грили, такое судно нельзя построить. «По-видимому, по мнению доктора Нансена, вопрос о придании судну такой формы, которая бы дала кораблю наибольшую силу сопротивления сжатиям льда, еще не разрешен, хотя на это дело китоловными и тюленепромышленными компаниями Шотландии и Ньюфаундленда истрачены сотни тысяч долларов».


В качестве авторитета Грили цитировал Мельвилля и заявил: «Всякий опытный полярный путешественник согласится с мнением Мельвилля, что никакое судно, даже будь оно сплошь построено из массивных бревен, не в состоянии выдержать сжатия тяжелых полярных льдов».


В ответ на мое утверждение о том, что лед вблизи сибирских берегов сравнительно тонок (2–3 м толщиной), он цитирует опять же Мельвилля, который сообщает о льде «в 16 метров высотою» (такого льда мы, однако, не видели в течение всего нашего путешествия).


Установив с помощью еще многих других решительных доказательств, что «Фрам» непременно должен пойти ко дну, как только он подвергнется ледовым сжатиям, Грили перешел затем к доказательству невозможности перехода среди льдов на лодках. Свою статью он закончил следующим утверждением: «Путешествия для арктических открытий, предпринимаемые даже по известным и общепринятым методам, требуют такой безрассудной смелости и сопряжены с такими опасностями, что было бы слишком тяжело взваливать на них еще бремя бессмысленного проекта самоубийства доктора Нансена».


В статье, напечатанной Грили, после нашего возвращения, в «Harper's Weekly» (в номере от 19 сентября 1896 г.), он, по-видимому, приходит к заключению о подлинности остатков «Жаннетты» и правильности моих предположений относительно пути, который ими пройден, причем ссылается на то, что «Мельвилль, Долль и другие» тоже в это не верили. Грили признает также, что мой план выполнен наперекор ему.


На этот раз он закончил свою статью следующим замечанием: «Если сопоставить экспедиции Де Лонга и Нансена, то необходимо указать на одно пятно, омрачающее столь блестящий в других отношениях лавровый венок Нансена, а именно то, что он самовольно покинул своих товарищей на затертом во льдах судне, в сотнях миль от всякой известной суши и сделал это с намерением не вернуться обратно, а, как он сам говорит, «идти за 600 миль к Шпицбергену, где он рассчитывает найти какое-нибудь судно». Де Лонг и Амблер обладали настолько развитым чувством чести, что предпочли жертвовать своей жизнью, чем разлучиться со своим умирающим экипажем, хотя они не могли спасти его своим присутствием. Всякий согласится, что Нансен, таким образом, пренебрег священнейшим долгом начальника экспедиции. Счастливое возвращение мужественного капитана Свердрупа вместе с «Фрамом» не оправдывает Нансена. Верность, мужество и искусство Свердрупа, который остался на «Фраме» и доставил своих товарищей в Норвегию, увенчивают его в глазах многих более славными лаврами, чем те, которые выпадут на долю его предприимчивого и даровитого предводителя».[51]


Одним из немногих научных авторитетов, высказавших открыто свое одобрение моему плану, был профессор Зупан, известный редактор «Petermanns Mitteilungen». В статье, помещенной в этом журнале (за 1891 г., с. 191), он не только высказался в теплых выражениях в пользу моего плана, но и подкрепил его новыми соображениями. В частности, он указал, что так называемый «арктический ветрораздел» делит, по-видимому, в течение большей части года неисследованный Полярный бассейн на две части. В восточной части господствующие ветры дуют, видимо, к Берингову морю, тогда как в западной части преобладают ветры, дующие к Атлантическому океану. Большую часть года, по его мнению, этот ветрораздел должен лежать ближе к Берингову морю, и господствующие ветры, в той части полярной области, через которую мы намеревались пройти, должны благоприятствовать нашему дрейфу. Как показал наш опыт, правильность этой теории Зупана поразительно точно подтвердилась.


Следует упомянуть еще о том, что известный шотландский натуралист доктор Джон Муррей неоднократно высказывался за правильность моего плана. Уже в 1888 г., когда я, по пути в Гренландию, говорил с ним по этому поводу в Эдинбурге, он заявил мне, что согласен со мною в вопросе о вероятном дрейфе полярных льдов.


Нынешний президент Географического общества в Лондоне Климентс Маркхем,[52] не присутствовавший на упомянутом выше заседании, позднее открыто выразил уверенность в счастливом исходе экспедиции. Интересно, что этот выдающийся арктический исследователь еще 20 лет тому назад в своем обозрении результатов полярной экспедиции Нэрса пришел к следующим выводам: во-первых, что через Полярное море «должно идти течение из восточного полушария в западное»; во-вторых, что «Земля Франца-Иосифа, по-видимому, составляет продолжение Шпицбергенской группы и поднимается из того же мелководного моря, тогда как к северу от Земли Франца-Иосифа море, вероятно, глубоко»; в-третьих, что хотя переход через границы неизвестного в Полярном море к северу от Сибири сопряжен «со страшными трудностями», тем не менее «важные открытия вознаградят будущего путешественника, который смело и успешно продвинется по этому направлению на север».[53]


Глава первая


Подготовка и снаряжение


Несмотря на кажущуюся дерзость свою, мой проект встретил сильную поддержку в Норвегии. В стортинг было внесено королевское предложение ассигновать на осуществление плана 200 000 крон, что предположительно составляло две трети всех расходов. Последнюю треть я рассчитывал получить частным путем, так как с разных сторон заручился обещаниями о поддержке. Еще при возвращении из гренландского путешествия консул Аксель Хейберг предоставил в мое распоряжение 10 000 крон для новой экспедиции. Ему же принадлежит инициатива открытия общественной подписки для сбора недостающих сумм.


30 июня 1890 г. просимая мною сумма была утверждена стортингом, который при этом выразил желание, чтобы экспедиция была норвежской. В январе 1891 г. коммерсант Томас Фирнлэй, консул Аксель Хейберг и владелец пивоваренного завода Эллеф Рингнес приступили к сбору недостававшей суммы, и спустя несколько дней она была покрыта с избытком пожертвованиями короля Оскара, Акселя Хейберга, Антона Кр. Хоуэна, К. И. А. Дика, Т. Фирнлэя, Рингнеса и K°, А. С. Квестеруда, К. Сунна, Вестье Эгеберга, Халвора Шоу, Харальда Веделя Ярлсберга, К. Левеншёльда и Николая Х. Кнудсона.


Из числа жертвователей за пределами Норвегии следует отметить Королевское географическое общество в Лондоне, которое выказало свое сочувствие предприятию, ассигновав 300 фунтов стерлингов. Оскар Диксон[54] принял на себя оплату электроосветительного оборудования корабля (динамо-машина, аккумуляторы, проводники).


В ходе подготовки оказалось, однако, что первоначальная смета совершенно недостаточна, главным образом из-за того, что стоимость судна, исчисленная в 150 000 крон, увеличилась на 100 000 крон. Я не считал себя вправе экономить там, где на карту было поставлено так много и где ряд экстренных мероприятий мог, как я полагал, обеспечить успех экспедиции. Те же три лица, которые открыли первую подписку, взяли на себя обязанности «Комитета содействия», к которому перешла вся деловая и финансовая сторона подготовки экспедиции. Для покрытия упомянутого дефицита они вместе с некоторыми членами правления и совета Географического общества открыли новый сбор частных пожертвований по всей стране. Затем Географическое общество уже от своего имени объявило национальную подписку. Мне, со своей стороны, пришлось просить стортинг о дополнительном ассигновании 80 000 крон, и наше национальное собрание снова проявило свое сочувствие предприятию, разрешив 9 июня 1893 г. это ассигнование.


Наконец, последний дефицит, обнаружившийся перед самым отъездом, покрыли консул Аксель Хейберг, мистер Дик и я сам. Все расходы в целом достигли 450 000 крон.


Из изложенного выше плана видно, что первостепенное значение для нашей экспедиции имела постройка корабля, на котором нам предстояло пересечь опасные ледовые области. И действительно, наш корабль был построен с большей тщательностью, нежели какое-либо другое судно, бороздившее до сих пор арктические воды. В известном норвежском кораблестроителе Колине Арчере из Ларвика я нашел человека, который вполне понял поставленную перед ним задачу и вложил в разрешение ее всю свою энергию, предусмотрительность и редкую аккуратность. Благополучным исходом нашего плавания мы в немалой степени обязаны этому человеку. Пересматривая историю длинного ряда предыдущих экспедиций, невольно удивляешься тому, что, за исключением двух-трех, они не строили собственных судов, специально приспособленных для данной цели, большинство довольствовалось такими судами, которые первоначально даже не предназначались для плавания во льдах. Это тем более поражает, если припомнить, какими суммами для своего снаряжения располагали некоторые из экспедиций. По всей вероятности, объясняется это поспешностью, с какой обычно снаряжались эти экспедиции, не оставлявшие себе времени для более тщательной подготовки. Готовиться они зачастую начинали лишь месяца за два до отправления. За такой короткий срок и наша экспедиция, конечно, не могла бы снарядиться как следует. Так как она должна была продолжаться три года, то и подготовка к ней заняла не меньше времени, тогда как самый план был готов трижды тремя годами раньше.



Ева Нансен в 1893 г.


Эту фотографию Нансен очень любил


Один чертеж будущего корабля за другим составлял Арчер, модель за моделью утверждалась и опять отвергалась. Все новые улучшения и изменения. Форма корабля, на которой мы, наконец, остановились, многим, быть может, покажется некрасивой, но что она была хороша и целесообразна, думается, доказало наше плавание. К чему мы главным образом, как я уже сказал, стремились, это – придать корпусу судна такую форму, чтобы льды легко выжимали его кверху и оно не подвергалось бы риску быть раздавленным.



Колин Арчер, строитель «Фрама»


Грили, Нэрс и другие, конечно, правы, говоря, что это не новая идея. Я сам основывался в своем стремлении лишь на печальном опыте предыдущих экспедиций. И если мы вообще внесли со своей стороны что-либо новое, то, пожалуй, во-первых, то, что мы не только знали, какую форму должно иметь судно, но и действительно придали ему эту форму, а тем самым и необходимую сопротивляемость давлению льдов, а во-вторых, то, что идея придания кораблю такой сопротивляемости была главенствующей, определявшей весь ход постройки нашего корабля. Колин Арчер был прав, когда в своей статье в «Norsk Tidsskrift for Sovasen» («Норвежский журнал мореходства») в 1892 г. писал: «Если принять во внимание, что, так сказать, составляет основную идею предложенного доктором Нансеном плана его экспедиции к Северному полюсу <…>, то нетрудно понять, что судно, построенное исключительно с одной этой целью, должно существенно отличаться от всех до сих пор известных судов… При постройке этого судна следует ответить на два требования: во-первых, придать корпусу такую форму, которая по возможности представляла бы наименьшую поверхность соприкосновения с давящим на него льдом, и, во-вторых, построить корпус так прочно, чтобы он противостоял самому сильному внешнему давлению в любом мыслимом направлении».



Фритьоф Нансен в каюте «Фрама»


Кроме того, при постройке судна мы рассчитывали не столько на его скорость и ходкость под парусами, сколько на то, чтобы оно представляло прочное, надежное и теплое убежище для экипажа на время длительного дрейфа во льдах.


Как выше упомянуто, предполагалось построить судно по возможности меньших размеров. Малое судно, само собою разумеется, легче большого и, по отношению к своему весу, может быть сделано прочнее. К тому же малое судно удобнее для плавания во льдах: им легче маневрировать в критические минуты и его легче ввести в безопасную стоянку между нагромождающимися друг на друга льдинами. Я полагал, что для наших целей вполне достаточно судно в 170 регистровых тонн. Однако «Фрам» вышел значительно больше; он имеет 402 регистровых тонны[55] брутто и вместимость 307 т нетто. Мы стремились также уменьшить длину корпуса корабля, чтобы легче было лавировать между ледяными полями; большая длина создает, кроме того, большую опасность при сжатиях. Но для того чтобы такой короткий корабль, отличающийся, кроме всего прочего, сильно выпуклыми боками, имел необходимую грузоподъемность, он должен быть и широким; ширина «Фрама» составила около одной трети его длины. И еще одну важную задачу мы поставили себе – сделать бока корабля как можно более гладкими, без всяких выступов и граней, и вместе с тем обойтись без больших плоских поверхностей вблизи тех мест, где корпус наиболее подвержен напору льдов. Вот почему корпус судна получил округлые, полные обводы. Нос, верхняя часть кормы, киль – все было округлено так, что льду не за что было зацепиться. Из этих же соображений киль глубоко вдвинули в корабельную обшивку, он выступал из нее лишь на 7 см, а края его также округлили. Все клонилось к тому, чтобы «судно выскальзывало из ледовых объятий как угорь».



Ева и Лив


Художник Вереншельд. 1893 г.


Корпус судна был снабжен и спереди, и с кормы острыми штевнями и формой своей напоминал лоцманский бот, если снять с него киль и шпунтовые пояса.[56] И носу и корме придана была исключительная прочность. Форштевень состоял из трех толстых дубовых балок, наложенных одна в другую и имеющих общую толщину в 1,25 м; от них внутрь шли массивные дубовые, окованные железом шпангоуты[57] для скрепления стенок судна, а от тех уже отходили кницы к палубным бимсам.[58]


Вдоль передней наружной стороны форштевня залегал железный штевень,[59] а на него наложены были еще железные шины, проходящие поперек носа и по обеим сторонам направленные немного назад, как это обычно делается на промысловых китобойных судах.


Корма получила особую, довольно своеобразную конструкцию. По обеим сторонам ее, вокруг рулевой рамы и ахтерштевня, имеющих толщину в 65 см, были положены массивные дубовые балки, которые следовали за изгибом кормы, вплоть до верхней палубы. Таким путем получался как бы двойной ахтерштевень. По наружной стороне его шла обшивка из дубовых досок, в свою очередь защищенная снаружи в кормовой части судна толстыми железными листами.


Между двумя названными балками в корме находились колодцы для винта и руля, через которые они могли быть подняты на палубу. Такие приспособления для винта имеются на всех китобойных судах, чтобы в случае повреждения винта напором льда его легко можно было заменить новым. Но для руля такое устройство обычно не делается. Благодаря нововведению мы с нашим немногочисленным экипажем получили возможность с помощью шпиля (ворота) при сильном или внезапном давлении льда или другом подобном случае поднять руль на палубу в течение нескольких минут. А я сам видел, что смена руля на китобойном судне при экипаже в 60 человек занимала многие часы, а иногда даже целый день.


Вообще корма представляет собой ахиллесову пяту судна, предназначенного для плавания среди льдов. В корме лед может легче всего нанести повреждения, сломать, например, руль. На «Фраме», чтобы защитить руль, его посадили возможно глубже, так, что снаружи он вовсе не был виден над водой. Когда льдина ударяла в судно с кормы, она встречала крепкую рулевую раму и навряд ли могла задеть самый руль.


Разумеется, сделано было все возможное, чтобы обеспечить наибольшую прочность бортов судна. Шпангоуты были сделаны из первосортного итальянского дуба, предназначавшегося первоначально для норвежского военного флота и вылежавшего под крышей тридцать лет. Это был вполне рослый корабельный лес 25–28 см толщины. Шпангоуты делались из двух плах, тщательно пригонялись и соединялись болтами, из которых часть заклепывалась. Каждый шов покрывался железными полосами. При ширине каждого шпангоута около 56 см, они размещались возможно теснее друг к другу с промежутками всего в 3–4 см, причем эти промежутки залили варом с опилками, чтобы судно сохраняло водонепроницаемость, даже если наружная обшивка будет пробита насквозь.


Снаружи шпангоуты были защищены тройной обшивкой. Ближайшая, из дубовой доски толщиной в 7,5 см, была прибита к ним и проконопачена. На ней лежала вторая дубовая обшивка толщиной в 10 см, укрепленная болтами, проходящими сквозь первую. Третья, наружная, так называемая «ледяная обшивка», из гринхарта,[60] как и первые две, шла вплоть до киля. На ватерлинии она имела толщину 15 см и выступала над корпусом на 7,5 см. Крепилась эта обшивка гвоздями и «ершами», не проходившими сквозь остальные обшивки, так что лед мог содрать всю «ледяную обшивку» и все-таки корпус судна не потерпел бы от этого большого ущерба. Изнутри шпангоуты были защищены досками из пичпайна[61] толщиной от 10 до 20 см, и эта обшивка также была дважды тщательно проконопачена.



Так был оснащен «Фрам» во время первого плавания (1893–1896)


Общая толщина бортов судна, состоящих, таким образом, из крепкой водонепроницаемой массы дерева, достигала 70–80 см. Ясно, что такие бока, да еще выпуклой формы сами по себе могли оказать льдам достаточное сопротивление. Но чтобы придать им еще большую прочность, надо было их укрепить изнутри всеми возможными способами. Внутренность судна была пронизана паутиной балок, подпорок и распорок. Бимсы верхней и средней палуб были большей частью из толстого дуба и отчасти из пич-пайна. Все эти балки тесно связывались между собой и с бортами судна многочисленными подпорками, массивными кницами и железными скрепами. При постановке книц, естественно, требовалось, чтобы они ставились по возможности перпендикулярно к бортам судна, чтобы корпус лучше сопротивлялся давлению извне и чтобы это давление распределялось на большое пространство. Для той же цели ставились вертикальные подпорки между обоими рядами палубных бимсов и между нижними бимсами и кильсоном (внутренний киль, положенный поверх шпангоутов, вдоль основного киля). Все это было связано между собой крепкими металлическими угольниками и обоймами и в целом создавало как бы единую нераздельную массу. Тогда как в прежних экспедициях обыкновенно особые подпорки придавались только нескольким средним балкам судна, на «Фраме» таким образом поддерживалась каждая балка палубы.


В машинном отделении не было, конечно, места для подпорок в середине; вместо них поставили по две кницы с каждой стороны. Балки средней (жилой) палубы положили немного ниже ватерлинии, там, где давление во время напора льда должно было быть наибольшим. В кормовой части пришлось этот ряд бимсов несколько поднять, чтобы дать место машине. По этой же причине каютная палуба получила в корме большую высоту по сравнению с остальной главной палубой, и на судне, таким образом, создался навес или полупалуба, под которой нашлось место для кают всех членов экспедиции и камбуза. Вдоль всего судна по внутренней стороне корпуса в каждом промежутке между шпангоутами были поставлены крепкие железные стрингеры (продольные связи), проходящие от бимсов верхней палубы до кильсона. Этот последний состоял из двух слоев и имел высоту приблизительно в 80 см, исключая машинное отделение, где высота помещения не позволяла положить более одного слоя. Киль был сделан из двух толстых балок американского вяза, толщиной в 35 см (в поперечнике). Но, как уже упоминалось, он был так глубоко вделан, что только на 7 см выдавался из-под наружной «ледяной обшивки». Бока судна округлялись от бортов книзу таким образом, что поперечный разрез корпуса в средней части судна сильно напоминал расколотый надвое кокосовый орех. Чем больше такое судно подымается над водою, тем тяжелее оно, разумеется, становится, и тем сильнее его боковое давление на лед, но зато и тем легче льдам выжимать его наверх – в силу самой его формы. Для предотвращения слишком сильного крена, если корпус подымется очень высоко, днище сделали довольно плоским.


Я пытался экспериментальным путем определить силу трения льда о дерево. Вычислив затем крепость судна и приняв во внимание угол, образуемый его боками с поверхностью воды, я пришел к заключению, что крепость судна во много раз превысит ту силу, какая нужна для сопротивления давлению, достаточному для того, чтобы выжать судно наверх. Практика подтвердила правильность этих расчетов.


Основные размеры судна были следующие (в метрах): длина по килю – 31, длина по ватерлинии – 34,5, длина по палубе, включая оба штевня, – 39, ширина по ватерлинии без «ледовой обшивки» – 10,4, наибольшая ширина без «ледовой обшивки» – 11, глубина трюма – 5,25, осадка при неполной нагрузке – 3,75; водоизмещение при неполной нагрузке – 530 т; водоизмещение при осадке в 4,75 м – 800 т; в последнем случае судно имело надводный борт приблизительно в 1 м. Корпус судна с наполненными котлами по расчету должен был весить 420 т, и, следовательно, при водоизмещении в 800 т оставалась в запасе грузоподъемность в 380 т для угля и прочего груза. Кроме необходимого для людей и собак продовольствия более чем на пять лет, мы могли еще взять с собой запас угля на четыре месяца полного хода, что было за глаза достаточно для такой экспедиции, как наша.


Самой важной задачей по отношению к такелажу (оснастке) было устроить его возможно проще и прочнее и в то же время так, чтобы он представлял наименьшее сопротивление при движении судна под парами. Кроме того, при малочисленности экипажа было весьма важно, чтобы снастями легко было управлять с палубы. Поэтому, по совету капитана Свердрупа, «Фрам» был оснащен как трехмачтовая шхуна (fore-and-aft-skonnert).[62] Это не одобрялось многими нашими старыми полярными мореходами, привыкшими всю свою жизнь плавать на кораблях с тяжелым такелажем и полагавшими со свойственным им консерватизмом, что лишь то, чем они сами пользовались, годится для плавания во льдах. Для нас, однако, такая оснастка оказалась наилучшей. Кроме обыкновенных косых парусов, на передней мачте мы имели две свободные реи для брейтфока (четырехугольный парус) и топселя (верхний рейковый парус).[63] Мачты были довольно высокие. Средняя – высотой в 24,5 м, гротстеньга – 15,5 м. Дозорная бочка на вершине мачты находилась примерно на высоте 32 м над уровнем моря. Поместить ее возможно выше нужно было для того, чтобы иметь наиболее обширный кругозор в ясную погоду при отыскании пути среди льдов. Общая поверхность парусов составляла около 600 кв. м.


Машина судна была сделана особенно тщательно. Она была создана в механической мастерской Акера и своей конструкцией обязана инженеру Нербеку, который с большим знанием дела предусмотрел возможные случайности и принял против них необходимые меры. Как самая экономная в отношении расхода угля, была выбрана машина тройного расширения. Но всегда есть некоторый риск, что тот или иной цилиндр выйдет из строя; особое приспособление позволяло выключать любой цилиндр и обходиться двумя или даже одним цилиндром. Таким образом, простым закрытием одного или двух кранов можно было по желанию превращать машину либо в компаунд, либо в машину высокого или низкого давления. Хотя у нас в цилиндрах так и не обнаружилось никакой порчи, мы все же не раз использовали преимущества такого устройства. Превращая машину в компаунд, мы могли на короткое время давать «Фраму» наибольшую скорость и в случае надобности часто форсировали таким способом льды. Машина имела мощность в 220 индикаторных лошадиных сил и в спокойную погоду могла при неполной нагрузке развивать скорость в 6–7 узлов.



Продольный разрез и план «Фрама»:


rb – колодец для руля; sb – колодец для винта; S – кают-компания; s – диван в кают-компании; b – стол в кают-компании; Sv.k – каюта Свердрупа; В. к – каюта Блессинга; 4k – каюты для четырех человек; Н. к – каюта Скотт-Хансена; n.k. – каюта Нансена; с – трап в машинное отделение; М – машина; kj – котел; g – трапы из кают-компании; K – камбуз; В – навигационная рубка; h – рабочая каюта; dy – помещение для динамо; d – главный люк;


е – большие лодки; i – главный трюм; l – нижний трюм; f – передний люк; n – передний трюм; о – нижний передний люк;


р – битенг; q – стойки якорного шпиля; r – якорный шпиль; 1 – фок-мачта; 2 – грот-мачта; 3 – бизань-мачта; 4 – бугшприт


Винты (мы имели два запасных) были двухлопастные и сделаны из литой стали. Запасными винтами нам ни разу не пришлось пользоваться, как и запасным рулем, который также взяли с собой.



Поперечный разрез «Фрама»:


1 – посередине; 2 – через машинное отделение


Жилые помещения находились в кормовой части под полупалубой. Наша кают-компания, где мы ели и проводили большую часть времени, находилась в середине, окруженная со всех сторон каютами; четыре из них были одиночные и две четырехместные. Такое расположение было принято, чтобы лучше защитить кают-компанию от наружного холода. Кроме того, потолок, пол и стены, сделанные из нескольких слоев, сами по себе сохраняли тепло в кают-компании. И наконец, внутренние стенки ее были сплошь обиты воздухонепроницаемым линолеумом, он не позволял теплому и влажному воздуху осаждаться на стенах каплями сырости, которая скоро превратилась бы в лед. Борта корабля были обиты внутри просмоленным войлоком, затем следовал слой пробки, потом обшивка из еловых досок, новый слой толстого войлока, затем воздухонепроницаемый линолеум и снова дощатая панель. Потолок кают-компании и кают под палубой состоял тоже из нескольких различных слоев: воздушное пространство, войлок, еловая обшивка, линолеум, прокладка из оленьей шерсти, снова еловая панель, линолеум, воздушное пространство и еще раз еловая обшивка. При толщине досок палубы в 10 см все прослойки, вместе взятые, достигали толщины в 40 см. На дощатый пол в кают-компании был положен толстый пробковый настил, на него второй деревянный пол, а сверху линолеум. Потолочный иллюминатор на палубу, через который легче всего мог проникнуть холод, был защищен тройной стеклянной рамой и, кроме того, многими другими способами.


Одной из самых неприятных сторон жизни на судах прежних экспедиций чаще всего была осаждавшаяся на холодных стенах помещений влага, которая быстро превращалась в иней или же ручьями стекала со стен на койки и на пол. Нередко случалось, что спальные матрацы превращались в ледяные комки. Описанные приспособления позволили совершенно избежать такой неприятности: когда в кают-компании топилась печка, нигде на стенах ни в самой кают-компании, ни даже в спальных каютах не было и следа сырости.



Оригинальный чертеж обеих больших шлюпок, стоявших на баке «Фрама» во время экспедиции Фритьофа Нансена в 1893–1896 гг.


Напротив кают-компании был расположен камбуз, по обеим сторонам которого трапы вели на палубу. Для защиты от холода на каждом из них было устроено по четыре небольшие, но плотные двери, через которые и должен был пройти каждый и на палубу и с палубы. Двери эти состояли из нескольких прослоек дерева и войлока. Для того чтобы не впускать холодный воздух, пороги дверей были сделаны необычно высокими.


Наверху на полупалубе над камбузом, между грот-мачтой и трубой, находилась капитанская рубка, а позади нее небольшая рабочая каюта.


На случай течи трюм был разделен водонепроницаемыми переборками на три части. Сверх того, кроме обычных помп, мы имели мощный центробежный насос, приводимый в движение паровой машиной. В случае надобности он мог быть соединен с любым помещением.


«Фрам» освещался электричеством. Динамо предполагалось приводить в движение во время хода судовой паровой машиной, а во время стоянок во льдах мы рассчитывали на ветер или на ручную силу. Для этой цели был захвачен с собой ветряной двигатель и «конный привод», который, однако, мы должны были вращать сами. Я ожидал, что последний способ может иметь для нас значение в качестве моциона во время долгой полярной ночи. У нас, однако, достаточно нашлось другой текущей работы, и мы так и не прибегали к этому моциону. Зато ветряной двигатель оправдал наши надежды.


На тот случай, если бы силы, приводившие в действие наш источник электрического света, оказались недостаточными, мы взяли с собой 16 т керосина, который употреблялся также на кухне и отчасти для обогревания жилых помещений. Керосин и 20 т обыкновенного горного масла[64] – для топки машин в добавление к углю – хранились в прочных железных баках: восемь из них стояли в трюме и один на палубе.[65]


Лодок на судне было восемь, в том числе две очень большие, имевшие в длину 8,8 м и в ширину 2,1 м. Они предназначались на тот случай, если бы судно, несмотря на все меры предосторожности, потерпело крушение. Мы намеревались в таком случае продолжать дрейф во льдах, использовав лодки в качестве жилья. Они были достаточно велики, чтобы вместить весь экипаж и провиант на многие месяцы. Кроме того, имелись четыре меньшие лодки такой формы, какие обычно употребляют китобои, очень прочной и легкой постройки, две из дуба и две из вяза. Седьмая была маленьким плоскодонным судном, восьмая – небольшим моторным катером с керосиновым двигателем, который, однако, оказался малопрактичным и принес нам много хлопот.


Так как ниже мне не раз придется говорить о различных предметах нашего снаряжения, здесь я упомяну только о некоторых, наиболее важных.


Особое внимание было обращено, конечно, на провиант, так как именно в нем кроется наибольшая опасность цинги и других болезней. Все физиологические проблемы, связанные с питанием, мы тщательно обсудили с профессором Торупом, который и словом и делом неутомимо помогал нам разобраться в этих важных для нас вопросах. В результате был установлен руководящий принцип: такие способы консервирования мяса и рыбы, как засол, копчение или неполное вяление (высушивание), весьма ненадежны и должны быть отвергнуты как не достигающие цели; при заготовке провианта для длительной экспедиции необходимо учитывать предохранение пищевых средств от порчи и при этом отдавать решительное предпочтение тщательному и полному высушиванию или стерилизации с помощью высокой температуры. Кроме того, я заботился не только о том, чтобы пища была возможно более питательной и свежей, но вместе с тем по возможности разнообразной.


Мы взяли с собой разного рода мясные и рыбные консервы,[66] сушеную рыбу, картофель в консервах и сушеный, всякого рода консервированные и сушеные овощи и фрукты, большое количество варенья и мармелада, подслащенное и неподслащенное сгущенное молоко, стерилизованное сливочное масло, прессованные бульоны разного рода в кубиках и много-много других вещей. Хлеб взят был главным образом норвежский – корабельные ржаные и пшеничные сухари, а также английские корабельные галеты. Кроме того, у нас был большой запас муки для выпечки свежего хлеба. Все продукты питания, прежде чем погрузить их на судно, подвергались химическому анализу.[67] Особенное внимание обращалось на тщательность упаковки. Даже хлеб, сухие овощи и тому подобное запаивались в жестяные коробки, чтобы предохранить их от сырости.


Из напитков мы употребляли за завтраком и ужином шоколад, кофе и чай, иногда также молоко, за обедом пили лимонный сок с сахаром или с сиропом, а в первые полгода путешествия – и пиво. Кроме небольшого количества пива и нескольких бутылей мальц-экстракта, ничего спиртного экспедиция с собой не брала.[68] Зато табак как для курения, так и для жевания имелся в изобилии.


Большое значение для такой экспедиции, как наша, имела хорошая библиотека. Благодаря издателям и друзьям нашим на родине и за границей мы оказались хорошо обеспеченными и в этом отношении.


Существенной частью снаряжения были, разумеется, инструменты и приборы для научных наблюдений. На них тоже было обращено особое внимание. Кроме приборов, оставшихся у меня от Гренландской экспедиции, удалось приобрести много новых, мы не жалели средств, лишь бы приобрести самое лучшее и в полном комплекте.


Для метеорологических наблюдений, кроме обыкновенных термометров, барометров, анероидов, психрометров, гигрометров, анемометров и т. п., были взяты также самопишущие приборы, как-то: самопишущий анероидный барометр (барограф) и два самопишущих термометра (термографы). Для астрономических определений у нас был большой универсальный теодолит – для пользования во время дрейфа, два теодолита меньших размеров – для санных поездок, а также несколько секстантов различной величины. Далее, взято было четыре судовых хронометра и разные карманные хронометры. Для магнитных наблюдений мы имели полный набор – для определения склонения, наклонения и напряжения (как горизонтальной его составляющей, так и полного напряжения). Из других приборов следует упомянуть спектроскоп, предназначенный главным образом для наблюдения за полярным сиянием, электроскоп для определения атмосферного электричества, фотографические аппараты, которых у нас было семь больших и столько же малых, и фотограмметрический прибор для картографических работ.



Нансен в полярном снаряжении, в эскимосской одежде – анораке


Особенно важным я считал прибор для наблюдения за качаниями маятника со всеми приспособлениями, предполагая, что эти наблюдения можно будет произвести в высоких широтах. Для этого нужна была, однако, земля. А так как никакой земли мы не нашли, то этот прибор не получил широкого применения.


Для гидрологических исследований был взят полный набор: приборы для взятия проб воды, глубоководные термометры и т. д. Для определения солености воды, кроме обыкновенных ареометров, мы имели также специально построенный стипендиатом Торно электрический аппарат. Для собирания животных и растений имелись, конечно, драги, невода и т. д.


В общем наше научное снаряжение было весьма удовлетворительным, и этим я существенным образом обязан многим ученым, которые добровольно мне помогали. Пользуюсь случаем, чтобы выразить свою особую благодарность профессору Мону, который не только принял на себя заботу о метеорологических инструментах, но помогал мне словом и делом также во многих других отношениях; профессору Хельмюйдену, который наблюдал за астрономическим снаряжением; доктору Неймайеру из Гамбурга, приславшему мне магнитные приборы, а также профессору Отто Петтерсону из Стокгольма и стипендиату Торно из Христиании, которые оба помогли мне при выборе гидрологического снаряжения, и профессору Шетцу по физическим приборам. Не менее важными были физиологически-медицинские приготовления, которые принял на себя профессор Торуп. Своими фотографическими аппаратами экспедиция обязана главным образом Дикку.


Представлялось чрезвычайно важным иметь в распоряжении экспедиции хороших ездовых собак. Ввиду этого я обратился в Петербург к известному исследователю Сибири Толлю за советом: как нам достать подходящих собак из Сибири.[69] Толль с величайшей предупредительностью ответил, что надеется сам устроить для меня это дело, так как скоро собирается отправиться во вторую свою научную экспедицию в Сибирь и на Новосибирские острова. Он предложил выслать собак в Хабарово, в Югорский Шар. В январе 1893 г., проездом через Тюмень, ему удалось с помощью английского купца Вардроппера поручить тамошнему жителю Александру Ивановичу Тронтхейму закупку тридцати остяцких собак и доставку их в Югорский Шар.[70] Но Толль не остановился на этом. Когда Николай Кельх изъявил желание принять на себя расходы, Толль позаботился купить еще двадцать шесть восточносибирских собак, которые как ездовые считаются лучше западносибирских (остяцких). Норвежец Иохан Торьерсен взялся доставить этих собак к устью реки Оленек, куда мы должны были зайти согласно уговору.


Далее, Толль нашел, что полезно будет устроить несколько складов провианта на Новосибирских островах на тот случай, если с «Фрамом» случится несчастье и экспедиция вынуждена будет возвращаться этим путем. Едва Толль высказал такое мнение, как откликнулся тот же Кельх, он взял на себя и эти расходы; мы встретили сибирское гостеприимство даже на Новосибирских островах. Но подыскать для выполнения столь ответственной задачи подходящих людей оказалось нелегким, и Толль решил самолично устроить эти склады.


В мае 1893 г. с этой целью он предпринял полное приключений и в высшей степени интересное путешествие с материка по льду на Новосибирские острова, где не только устроил для нас три депо,[71] но и произвел весьма важные геологические изыскания.[72]


Очень важным я считал получить груз угля в наиболее отдаленном пункте нашего пути, для того чтобы мы, прежде чем порвать наши связи с остальным миром, могли погрузить на «Фрам» возможно больше топлива. Поэтому я с радостью принял предложение одного англичанина, который на своей паровой яхте хотел сопровождать нас до Новой Земли или Карского моря и при прощании передать нам 100 тонн угля. Но когда наступило время нашего отъезда, обстоятельства переменились. Так как было уже слишком поздно устраивать дело другим способом, пришлось для доставки угля в Хабарово зафрахтовать из Брёнёйзунда в Норланне яхту «Урания».


Как только план моей экспедиции стал известен, из всех частей света, из Европы, Америки, Австралии, посыпались – несмотря на все предостерегающие голоса – сотни предложений от лиц, желавших принять участие в экспедиции. Нелегко было сделать выбор из числа всех этих отважных людей, предлагавших свои услуги. Конечно, первое условие: чтобы человек был здоров и крепок; поэтому никто не был окончательно принят без тщательного исследования у профессора Яльмара Хейберга в Христиании.


Участниками экспедиции в конце концов были выбраны следующие лица:


Отто Нейман Свердруп, капитан «Фрама». Родился в 1855 г. в Биндалене, в Хельгеланде. Семнадцати лет он впервые вышел в море, в 1878 г. выдержал штурманский экзамен и несколько лет ходил в море в качестве капитана судна. В 1888–1889 гг. принимал участие в моей Гренландской экспедиции и выразил желание принять участие в новой полярной экспедиции, как только услыхал о моем плане. Я, со своей стороны, знал, что едва ли найдутся более надежные руки, в которые бы можно было передать «Фрам». Он женат и имеет ребенка.



Участники экспедиции на «Фраме»


Стоят в заднем ряду (слева направо): Блессинг, Нурдал, Мугста, Хенриксен, Петтерсен, Йохансен.


Сидят в среднем ряду (слева направо): Бентсен, Скотт-Хансен, Свердруп, Якобсен, Нансен и Юлл. Впереди (посередине с собакой) Амунсен


Сигурд Скотт – Хансен, старший лейтенант норвежского флота, взял на себя руководство метеорологическими, астрономическими и магнитными наблюдениями. Родился в Христиании в 1868 г. Закончив морское военное училище в Хортене, он получил первый офицерский чин в 1889 г. и чин старшего лейтенанта в 1892 г. Он сын приходского священника Андреаса Хансена в Христиании.


Хенрик Греве Блессинг, кандидат медицины, врач и ботаник экспедиции; родился в 1866 г. в Драммене, где отец его был тогда священником. Он поступил в университет в 1885 г. и окончил его со степенью кандидата медицины в 1893 г.


Теодор Клаудиус Якобсен, штурман «Фрама». Родился в 1855 г. в Тромсё, где его отец был капитаном судна, потом начальником порта и главным лоцманом. Пятнадцати лет он вышел в море, четыре года спустя выдержал штурманский экзамен и два года работал в Новой Зеландии. В 1886–1890 гг., будучи шкипером, водил яхту из Тромсё в Ледовитое море. Он женат и имеет ребенка.


Янтон Амунсен, первый машинист «Фрама», родился в Хортене в 1853 г. В 1875 г. выдержал экзамен на звание машиниста. В 25 лет поступил на службу во флот, где достиг звания главного машиниста. Он женат и имеет шестерых детей.


Адольф Юлл, заведующий провиантом и повар «Фрама», родился в 1860 г. в приходе Скотё, близ Крагерё. Его отец был крестьянином и работал по оснастке судов. В 1879 г. он сдал экзамен на штурмана и затем в течение многих лет водил суда. Женат и имеет четверых детей.


Ларс Петтерсен, второй машинист «Фрама». Родился в 1860 г. в Борре, близ Ландскроны (в Швеции). Родители его норвежцы. Это опытный кузнец и механик, в качестве машиниста он несколько лет служил в норвежском флоте. Он женат и имеет четверых детей.


Фредрик Яльмар Йохансен, лейтенант запаса; родился в Шиене в 1867 г. Стал студентом в 1886 г., затем в 1891–1892 гг. учился в военном училище. Желание его принять участие в экспедиции было столь горячо, что за неимением другой свободной должности поступил на «Фрам» кочегаром. На судне большую часть времени был ассистентом при метеорологических наблюдениях.


Педер Леонар Хенриксен, гарпунщик. Родился в Бальфьорде, возле Тромсё, в 1859 г. С детства он плавал в море и четырнадцати лет ходил в Ледовитый океан гарпунщиком и шкипером. В 1888 г. плавал к Новой Земле на яхте «Энигеден» из Христианесанда. Он женат и имеет четверых детей.


Бернар Нурдал, родился в Христиании в 1862 г. Четырнадцати лет поступил на службу во флот и дослужил до унтер-офицера артиллерии. Потом он занимался разными ремеслами и, между прочим, несколько лет работал по устройству электрического освещения. На судне ему было поручено заведовать динамо и электрическим освещением; кроме того, он исполнял обязанности кочегара и в течение некоторого времени помогал при метеорологических наблюдениях.


Ивар Отто Иргенс Мугста, родился в Ауре на Нормёре в 1856 г. В 1877 г. выдержал экзамен на лесничего и в 1882 г. был главным надзирателем лечебницы для душевнобольных в Гаустаде. На «Фраме» показал себя мастером на все руки – от часовщика до дрессировщика собак.


Бернт Бентсен, родился в 1860 г. Несколько лет плавал в море. В 1890 г. выдержал штурманский экзамен и с тех пор плавал неоднократно в качестве штурмана по Ледовитому морю. Он был взят нами в Тромсё перед самым отплытием и, признаюсь, произошло это чрезвычайно быстро: в половине 9-го он явился на судно, чтобы переговорить со мной, а в 10 часов «Фрам» уже унес его в море.


Глава вторая


ОтъездИтак, я еду на Север, туда, в мрачное царство, где не светит солнце. Там не бывает дня.Народная песня из Телемаркена.[73]Это было в Иванов день [24 июня] 1893 г. Серый и унылый выдался он. Настало время разлуки – бесповоротной разлуки. За мной захлопнулась дверь. В одиночестве прошел я в последний раз от дома по саду на берег, где неумолимо ждал меня маленький паровой катер «Фрама». Все, что было мило моему сердцу, оставалось позади. А что ожидало впереди? Исколько лет пройдет, прежде чем доведется увидеть все это снова?.. Чего бы я в тот миг ни отдал за возможность повернуть назад! А наверху, на подоконнике, сидела, хлопая в ладоши, крошка Лив.


Счастливое дитя, ты не подозреваешь еще, что такое жизнь, как она удивительно сложна и превратна…


Маленький катер стрелой пронесся по Люсакерской бухте, в залив Пиппервик, унося меня в путешествие, где на карту поставлена, быть может, сама жизнь, если не больше.


Наконец, все готово. Наступил час, к которому неуклонно вели годы упорной работы, час, когда, наконец, чувствуешь, что все необходимое взято, все готово, все предварительные заботы с тебя, наконец, сняты и мозг получает, наконец, отдых.


Нетерпеливо стоит «Фрам» в Пиппервике уже под парами и ждет сигнала, когда катер, с шумом пролетев мимо маяка Дюны, пристанет к борту. Палуба битком набита людьми, желавшими сказать нам последнее «прости». Теперь им пора покинуть корабль. «Фрам» подымает якорь. Тяжелый и грузный, он тихо пускается в ход и описывает круг по заливу. Пристань черна от людей, размахивающих платками и шляпами. А «Фрам» молчаливо и тихо разворачивается, чтобы выйти из фьорда, и, миновав медленно и уверенно острова Бюгдо и Дюну, направляется, окруженный роем юрких лодок, яхт и пароходиков, в неизведанную даль. По берегам прячутся в зелени мирные уютные дачи, такие же, как всегда. «О, как прекрасны горные луга, никогда не казались они мне милее».[74] Пройдет, наверное, немало времени, прежде чем мы снова будем бороздить эти знакомые воды.


И вот последний привет дому, стоящему на краю мыса. Сверкающий фьорд впереди, еловые и сосновые леса по берегам, клочок смеющегося луга, а за ним длинные, одетые лесом горные кряжи. В подзорную трубу я различаю светлую фигуру у скамьи под сосной…


То был самый мрачный час за все время пути.


Вперед по фьорду. Пошел дождь. Печальная пелена нависла над знакомым ландшафтом, с которым связано столько воспоминаний.


Лишь перед полуднем следующего дня (25 июня) «Фрам» тихо вошел в бухту у Реквика, верфи Арчера в Ларвике, где находилась колыбель «Фрама», навевавшая столько золотых грез о его победоносном жизненном пути. Здесь мы должны были принять на борт две большие шлюпки, а также запастись разными материалами. На это ушел целый день и добрая половина следующего.


26 июня около 3 ч дня мы распрощались с Реквиком и повернули на Ларвикский рейд, чтобы выйти мимо Фредрикс-верна в открытое море. Арчер захотел на прощание сам стать у руля и провести свое детище по этому последнему участку пути в родных местах. Затем последние прощальные рукопожатия, – слов было обронено немного, – и Арчер, мои братья и мой друг сошли в лодку.


А «Фрам» тяжело пошел вперед. Нить порвалась. Невыразимо грустно было провожать взглядом эти последние родные лица, уносимые маленьким суденышком по широкой синей глади, этот куттер под белыми парусами и Ларвик, исчезавший далеко позади. Мне показалось даже, что по красивому лицу старика Арчера, стоявшего, выпрямившись во весь рост, в лодке, крича «Виват!» нам и «Фраму», – прокатилась слеза. Ведь и ему этот корабль дорог. И я знаю, он в нем уверен. Мы отдали ему первый салют из пушек «Фрама»– высшая почесть, какую могли ему оказать.


Полный ход вперед! И вот в тихий ясный летний день, в час, когда вечернее солнце озаряло землю, «Фрам» направился в синеющую даль моря, чтобы получить свое первое крещение в его широкой зыби. Долго стояли наши друзья в лодке, глядя нам вслед.


При отличной погоде прошли мы под берегом мимо Христианесанда и вечером следующего дня (27 июня) были у Линдеснэса. Я не ложился до поздней ночи, разговаривая со Скотт-Хансеном. Он был нашим капитаном во время рейса от Христиании до Тронхейма, где, проводив свою семью, кнам должен был присоединиться Свердруп. Мы сидели в навигационной рубке, и время за разговором текло незаметно. Между тем качка усиливалась, и внезапно, распахнув дверь, к нам хлынула сильная волна. Мы выбежали на палубу. Судно ныряло, его бросало из стороны в сторону, как бревно, волны перекатывались через оба борта. Один за другим все поднялись наверх. Больше всего я боялся, что сдадут тонкие стойки подпорки шлюпбалки под шлюпками и шлюпки отправятся за борт, увлекая, быть может, за собой запасной рангоут. Но когда оторвались и начали кататься во все стороны, наполняясь постепенно водой, двадцать пять стоявших на палубе пустых бочек из-под парафина, зрелище стало не из веселых. К довершению всех бед пустились в такие же странствия по палубе еще и кладки запасных брусьев, рангоута и досок, угрожая снести шлюпбалки. Минута была тревожная.


Страдая морской болезнью, я стоял на капитанском мостике, то отдавая дань морским богам, то приходя в ужас за участь лодок и за команду, прилагавшую все старания спасти на палубе все, что можно было спасти. Были минуты, когда я не видел ничего, кроме пенящихся волн, несущихся по палубе досок, мелькающих рук, ног и перекатывающихся пустых бочек. Вдруг обрушивается зеленая волна, сбивая кого-то с ног. Тот шлепается, и вода заливает его с головой. Вот наши молодцы, спасая ноги, прыгают через катающиеся бревна и бочки. Все промокли до нитки.


Юлл спал в «Гранд-отеле», как мы прозвали один из ботов. Его разбудил шум обрушивающихся на палубу волн. Я столкнулся с ним в дверях каюты, куда он несся вприпрыжку. По его мнению, дело разыгрывалось нешуточное и не мешало спасать пожитки, – у него под мышкой был узел, а мчался он спасать свой сундук, плававший в соленой воде на фордеке. Поймав сундук, он поволок его за собой по корме, а волны одна за другой продолжали перекатываться через его голову. Раз «Фрам» совсем зарылся носом в воду и волна залила бак. Над белым водопадом повис кто-то, барахтаясь на якорном шпиле.[75] Это был все тот же Юлл.


Больших трудов стоило спасти наше добро. Прекрасные бочки из-под парафина исчезли за бортом, та же участь постигла несколько чудесных строевых бревен. Я стоял и с огорчением смотрел, как они уплывали вдаль. Остаток палубного груза был перенесен подальше на ют. Думаю, что акции экспедиции стояли в этот момент довольно-таки низко.


Вдруг, как раз когда наше положение было, что называется, хуже быть не может, мы увидели барк,[76] вынырнувший из густого тумана впереди. Он шел с зарифленным бомбрамселем[77] и другими парусами так уверенно, будто ничего особенного не происходило, и спокойно покачивался на волнах. Смотреть было досадно. Смутная мысль о «летучем голландце» и другой чертовщине промелькнула у меня в голове.


На камбузе между тем случилось большое несчастье. Мугста, войдя туда, увидел, что стены забрызганы темно-красными пятнами. Он побежал к Нордалю и сказал ему, что, должно быть, там застрелился Юлл в отчаянии от нестерпимой жары, на которую он так горько жаловался. Кровавая драма на «Фраме»!.. При ближайшем расследовании выяснилось, что пятна происходят от банки с шоколадом, которая свалилась со шкафа на пол.


Подойти к берегу мы не решались из-за сильного тумана и вынуждены были держаться все время мористее, пока, наконец, под утро туман несколько не поредел и лоцман не определил, что мы находимся на траверзе Фарсунда. Когда погода улучшилась, мы пошли дальше. Но после полудня из-за тумана и сильного ветра все же пришлось направиться к Экерсунду и бросить якорь в Ховланнсвике.


На следующее утро все предметы на палубе были надежно принайтованы. Тем не менее «Фрам» был слишком перегружен, чтобы хорошо управляться в море, но с этим уже ничего нельзя было поделать. То, что мы везли с собой, нельзя было не брать. Раз теперь палубный груз как следует распределен и закреплен, море, как ни бушуй, не натворит больше никаких бед. В том, что корабль выдержит любую трепку, мы не сомневались.


Поздно вечером в последний день июня мы обошли Кварвен и в пасмурную бурную ночь вошли в Берген. Когда я на следующее утро вышел наверх, передо мной лежал Воген,[78] залитый солнцем, прекрасный. Все корабли снизу доверху были убраны флагами. Самый воздух, пронизанный солнечными лучами, был праздничным. Ульрикен, Флейен и Левстаккен[79] сияли и сверкали, словно приветствуя старого знакомого. Чудесное место этот старый ганзейский город!


Вечером я должен был читать доклад, но на полчаса опоздал. Я уже одевался, чтобы уходить, как вдруг мне вручили массу счетов, и так как я не хотел прослыть банкротом, то решил расплатиться сразу. Публике пришлось ждать. Хуже было то, что нашу кают-компанию битком набили эти вечно путешествующие «вопросительные знаки». Я слышал еще, пока одевался, как компания англичан осаждала двери моей каюты. Всем непременно хотелось «Shake hands with the doctor».[80] Одна туристка заглянула даже ко мне сквозь дырочку вентилятора, как потом мне сказал мой секретарь, видевший это. Красивое зрелище, должно быть, увидела эта юная красотка. Во всяком случае, говорят, что она очень поспешно отвернулась. На нас пришли поглядеть, как на зверей в зоологическом саду. Люди без церемонии расхаживали кругом, заглядывали к нам в каюты, как в клетки к львам и медведям, громко рассуждали, так что нам было слышно, о том, мы это или не мы, или о портретах наших близких, развешанных на стенах, например о том, красива ли дама, с которой снят портрет, или нет. Одевшись, я осторожно приоткрыл дверь и в два прыжка проскочил наверх мимо глазеющей публики. Переполох, крики: «There he is! There he is!»[81] – и вся орава с шумом понеслась догонять меня по трапу. Да нет, не тут-то было. Меня и след простыл. Пока они взбирались на палубу, я сбежал по сходням на берег и сел в экипаж.



Салон «Фрама»


В 8 ч начался большой праздник – много прекрасных речей, великолепный ужин, вина, красивые дамы, музыка и танцы до самого утра.


На следующее утро в 11 ч – это было воскресенье – мы направились при ясной безоблачной погоде через Бергенский фьорд на север в сопровождении нескольких друзей. День выдался незабываемо прекрасный. В Херле-фьорде у самого выхода в море друзья распрощались с нами. На сверкающей водной поверхности долго еще виден был маленький портовый пароходик, выпускавший клубы дыма. Вдали волновалось в солнечной дымке море, а неподалеку лежал низменный Мангерланн, с которым связано столько воспоминаний о днях, проведенных здесь год назад, и солнечных и ненастных. Один из крупнейших натуралистов Норвегии[82] сделал здесь свои великие открытия, живя одинокой, далекой от мира жизнью монаха. Здесь и я сам прошел первые свои нетвердые шаги по тернистому пути натуралиста.


Чудный был вечер. На севере красноватый отблеск потухающего дня, позади нас, над утесами, громадный круг луны. Впереди Алден и Кинн, как страна саг, подымались из моря. Я был так очарован, что не мог уйти в каюту, а долго ходил по палубе, упиваясь всей этой красотой. Как бальзам, ложилась она мне на сердце после всего шума и встреч с чужими людьми.


Потом мы пошли, большей частью в прекрасную погоду, реже в туман и дождь, вдоль норвежских берегов, мимо островков, извилистыми проливами на север. Восхитительная страна!.. Не знаю, существует ли еще где-либо на свете берег, подобный этому? Эти незабываемые зори, когда природа пробуждается к жизни, когда на горы накинута серебристо-белая дымка утреннего тумана, из которой выступают вершины, как острова из моря. Этот лучезарный день над скалистыми вершинами в белых сверкающих снежных шапках. А вечера, закат солнца, бледная луна, горы и острова, молчаливые, мечтательные, как грезы юности… Там и сям приветливые небольшие бухты и домики, улыбающиеся сквозь зелень. Эх, какую они будят тоску по оставленной позади жизни, тепле, уюте – эти тихие домики на берегу под защитой скал. Можно сколько угодно пожимать плечами, глядя на красоты природы, а все же как много значит для народа иметь красивую, хотя бы бедную, страну. Никогда я не понимал этого яснее, чем теперь, покидая родину.


Изредка с берега доносилось «ура», то из толпы ребятишек, то взрослых. По большей части это удивленные крестьяне, они подолгу глядят вслед странному судну, будто размышляя о целях его загадочного плавания. Гребцы и пассажиры на яхтах и шлюпках – женщины и мужчины в пылающих на солнце красных платьях – бросают весла и во все глаза глядят на корабль. Из городов, мимо которых мы проходим, высылают нам навстречу пароходы с музыкой, песнями и пушечными салютами; пароходы битком набиты людьми, желающими нас приветствовать и пожелать счастливого пути. С больших туристских пароходов салют дают флагами и пальбой; приветствуют все яхты, все шлюпки.


Несколько тяжело чувствовать себя предметом такого внимания; ведь есть что-то неудобное, стесняющее в таких преждевременных чествованиях, когда еще ничего не совершено. Недаром старинная поговорка говорит:


День хвали вечером,

Жену, когда она превратилась в прах,

Клинок, когда он испытан,

Женщину, когда она вышла замуж,

Лед, если ты его прошел,

Пиво, когда оно выпито.[83]


Всего трогательнее был интерес к нам бедных рыбаков и крестьян и их приветствия. Они часто приводили меня в изумление; я чувствовал, что они следят за нами с большим волнением.


Помню однажды, вблизи Хельгеланда, какая-то старая женщина без конца махала нам платком с голой скалы. Дом ее лежал далеко от берега, под горою.


– Может ли быть, что она машет именно нам? – спросил я стоявшего возле меня лоцмана.


– Да, без сомнения, – ответил он.


– Но как может она знать о нас?


– О, здесь все знают о «Фраме» и обо всем плавании; в каждой избушке знают. И с нетерпением будут ожидать вашего возвращения, будьте уверены, – ответил он.


Поистине ответственную задачу берем мы на себя, раз весь народ с нами. Подумать только: вдруг все окажется заблуждением!


Вечером я садился на палубе и глядел на берег. На мысах и островах рассеяны повсюду одинокие домики. Здесь ведет свою суровую жизнь норвежский народ в борьбе с каменистой почвой, в борьбе с морем.


Этот народ посылает нас в плавание, в великую полную опасностей неизвестность – тот самый народ, который стоит там в рыбачьих лодках и с изумлением следит, как тяжело нагруженный «Фрам» медленно движется на север. Многие снимают зюйдвестки и кричат «ура», другие успевают только посмотреть на нас. Там, на мысе, толпа женщин, которые кричат и кланяются нам, а на море перед нами на нескольких лодках дамы в светлых летних костюмах и мужчины с веслами машут зонтами и платками. Да, это они нас посылают. Трогательно видеть это. Вряд ли кто из них толком знает, на что жертвовал свои деньги. Быть может, они слыхали, что затевается опасный поход, – но зачем, для какой цели?.. Не обман ли все это? И все же их взоры обращены к нашему судну, и в их сознании при виде его мелькает, хотя на мгновение, новый, непостижимый мир, зарождается стремление к чему-то им еще неизвестному…


А здесь на борту люди, покинувшие жен и детей. Сколько боли причинила разлука, какую тоску и лишения таит в себе будущее? И не выгоды прельстили этих людей. Быть может, честь и слава? Но ведь и они могут оказаться невелики. Нет, это еще и по сей день дает ростки все та же жажда подвигов, то же стремление переступить пределы известного, что кипело в этом народе в эпоху саг. Несмотря на всю погоню за хлебом насущным, не такой уж, пожалуй, перевес имеет в жизни народа мысль о выгодах. Так как время нам было дорого, я не зашел, как предполагал первоначально, в Тронхейм, но остановился в Бейарне, где к нам присоединился Свердруп. Здесь же мы приняли на борт профессора Броггера, провожавшего нас до Тромсё.[84]


Наш врач получил здесь три громадных ящика с медикаментами – подарок аптекаря Брунна из Тронхейма.


Потом мы отправились дальше на север вдоль чудного Норланда. В двух местах мы остановились, чтобы взять сушеной рыбы – пищу для собак. Мы прошли мимо Торхаттена, Семи Сестер, Всадника, мимо Ловунена и Трэнена в открытое море, мимо Лофотенских островов[85] и всей прочей красоты. Смелые могучие богатыри один за другим проходили перед нами, один другого величественнее и прекраснее. Это настоящий мир саг, страна грез.


Словно боясь что-либо упустить, мы подвигались очень медленно.


12 июля пришли в Тромсё, где предстояло взять уголь и различное снаряжение: меха, камусы[86] (сапоги из оленьей шерсти), финские каньги (непромокаемые сапоги), альпийскую траву (Sennegras),[87] сушеное оленье мясо и т. п., запасенные неутомимым другом экспедиции Макком.



Отто Нейман Свердруп, капитан «Фрама»


Тромсё оказал нам холодный прием. Налетел сильный северо-западный шторм с метелью и градом. Скалы, низменности и крыши домов целый день лежали под снегом. Это был самый неприятный июльский день, когда-либо пережитый мною. Старожилы Тромсё уверяли, что не помнят такого июля. Но, быть может, они говорили это из боязни, чтобы мы не подумали, что у них всегда стоит такая погода; ведь от города, где в Иванов день ходят на лыжах, можно всего ожидать.


На следующий день был завербован новый член нашей экспедиции – Берн Бентсен. Бравый парень. Первоначально он предполагал дойти с нами до Югорского Шара, но потом остался с нами до конца плавания и оказался настоящей находкой. Он был мастером на все руки, всегда жизнерадостным и неутомимым затейником.


После двухдневной остановки в Тромсё пошли дальше. Восточнее Нордкапа, или Магерё, в ночь на 16-е нас застигла такая сильная волна, что пришлось укрыться в Келлфьорд, чтобы получше разместить груз на «Фраме», заполнить бункера углем и т. п. Мы не пожалели потратить на это целых два дня, чтобы подготовиться как следует к переходу до Новой Земли. Мне пришла, было, сначала в голову мысль взять еще запас угля в Вардё,[88] но так как мы и без того были перегружены, а в Югорском Шаре должна была нас встретить с углем яхта «Урания», я счел возможным удовлетвориться имевшимся запасом. Не следовало забывать, что мы еще могли встретить плохую погоду в Баренцевом море.


В 10 часов утра мы подняли якорь и к вечеру пришли в Вардё, где нас ожидал восторженный прием. Оркестр на дамбе, фьорд, полный лодок, флаги, салюты. Как нам сказали, народ ждал с предыдущего вечера. Некоторые приехали даже из Вадсё. Нашим прибытием не преминули воспользоваться, чтобы открыть подписку на покупку турецкого барабана для городского оркестра «Северный полюс». Здесь, прежде чем сказать Норвегии последнее «прости», нам устроили шумный праздник.


Последнее, что оставалось сделать, это очистить киль «Фрама» от ракушек и водорослей, чтобы он мог развивать наивозможно большую скорость. Работу эту проделали водолазы, охотно предоставленные в наше распоряжение начальником городских портовых работ.


Наши тела также требовали последней услуги цивилизации – бани, прежде чем начать жизнь дикарей. Городские бани – небольшой бревенчатый дом. Самое помещение внутри бани низкое, с полками, на которых лежат и парятся в горячем пару, его непрерывно пополняют, поливая водой раскаленные камни, нагроможденные в нестерпимо жаркой печи, достойной самого ада. И при этом вас бьют березовыми вениками молодые финские девушки.[89] Потом они вас массируют. Вся эта процедура столь же чиста, как и приятна. Я думаю, что сам старик Магомет не сумел бы устроить ничего лучшего в своем раю.


Глава третья


Прощание с Норвегией


В удивительном настроении провел я наверху за письмами и телеграммами последнюю ночь. Мы распрощались с нашим славным лоцманом Йоханом Хогенсеном, который вел нас от Бергена; теперь на судне осталось всего тринадцать человек – участники экспедиции, да мой секретарь Кристоферсен, который должен сопровождать нас до самого Югорского Шара. Было тихо-тихо. Лишь перо скрипело, царапая все то же «прости» друзьям и дому. Внизу все товарищи спали.


Вот и последняя телеграмма готова. Я отправил секретаря с телеграммами и письмами на берег. Когда он вернулся, было около трех часов утра. Я разбудил Свердрупа и двух других товарищей. Мы выбрали якорь и в утренней тишине вышли из гавани. Город еще спал безмятежным сном. Кругом было удивительно красиво и тихо. Лишь легкий шум пробуждавшейся работы доносился с единственного парохода, стоявшего в гавани. Когда мы проходили мимо мола, из люка одного ялика высунул голову заспанный рыбак; он так и застыл, разинув рот и глядя нам вслед. Да еще на таможенной пристани в этот ранний утренний час одинокий человек удил рыбу.


Все это создавало самое подходящее настроение для разлуки с Норвегией. Такой спокойный мир, такая тишина; такой отдых мыслям. Ни суеты, ни людского шума с криками «ура» и оглушительными пушечными салютами. Мачты судов в гавани, крыши и трубы домов четко вырисовывались в прохладном утреннем небе. Солнце, прорвавшееся сквозь туман, с улыбкой озарило скалистый, голый берег, изрытый бурями, окутанный утренней дымкой, – но все же прекрасный с разбросанными повсюду домиками и вытащенными на песок лодками. А там, за этим берегом, лежала Норвегия…


Пока «Фрам» спокойно и неторопливо выбирался в открытое море, чтобы направиться к нашей далекой цели, я стоял и смотрел, как берег медленно скрывался за горизонтом.


Что произойдет с нами, прежде чем мы снова увидим тебя, Норвегия, подымающуюся из моря? Вскоре появился туман и окутал все.


Четыре дня подряд мы шли в тумане, сплошном тумане. Но когда я вышел на палубу утром 25 июля, было ясно. Все вокруг нас снова стало голубым – солнце сияло на безоблачно-голубом небе, слегка колыхалось ярко-голубое море. Снова стало приятно чувствовать себя человеком, полной грудью вдыхать запах умиротворенного моря. Перед самым полуднем мы усмотрели Гусиную Землю на Новой Земле и направились к ней. Вынуты были ружья и патроны. Мы заранее предвкушали удовольствие поесть гусиное жаркое и другую дичь. Но когда до берега оставалось лишь небольшое расстояние, с юго-востока надвинулись и все заволокли густые клубы тумана. Было бы неразумно пробиваться в тумане к берегу. Мы повернули и пошли на восток к Югорскому Шару. Встречный ветер принуждал крейсировать то под парами, то под парусами. И мы, замкнутые в мире тумана, так и шли в течение двух дней. Брр… этот бесконечный упорный туман Полярного моря. Когда он опускает свой покров и закрывает лазурь над тобой и вокруг тебя, когда изо дня в день видишь только серый влажный туман, необходимо напряжение всех духовных сил, чтобы тебя не сдавили его влажные и холодные объятия. Везде туман, туман и ничего больше, куда ни посмотришь. Он оседает на реях и влажными каплями стекает на палубу. Он пропитывает одежду насквозь. Он как будто ложится на саму душу и сердце, и весь мир кругом становится безнадежно серым.


Вечером 27 июля, все еще в тумане, мы совершенно неожиданно встретили лед; правда, лишь узкую полосу, через которую легко прошли. Но встреча не предвещала ничего доброго. Ночью мы натолкнулись на более широкую полосу льда, сквозь которую, впрочем, тоже прошли. На следующее утро меня разбудили сообщением, что впереди тяжелый старый лед. Гм… неужели ледовые препятствия начинаются уже здесь? Это печально. Но такого рода холодных неожиданностей в Ледовитом море хоть отбавляй. Скорее одеваться и наверх в бочку.


Лед простирался во всех направлениях, насколько хватал глаз, освоившийся с несколько поредевшим туманом. Значит, лед преграждает нам путь всерьез. Впрочем, для начала он был довольно редкий, и ничего другого не оставалось, как следовать нашему лозунгу: «Вперед!» Долгое время мы удачно прокладывали себе путь. Но затем лед стал более сплоченным, начали попадаться крупные льдины. Туман тоже сгустился, и мы совершенно не видели, куда идем. Входить при тумане в густой тяжелый лед неблагоразумно. Неизвестно, как далеко он простирается и куда его несет, легко можно застрять. Пришлось остановиться и выжидать.


А туман все сгущался и сгущался, лед становился сплоченнее. Надежда то вспыхивала, то угасала; перспективы вообще были не из блестящих. Встреча с таким количеством льдов уже в этих водах, где обычно летом море бывает почти совсем свободно ото льда, не предвещала ничего хорошего. Уже в Тромсё и Вардё мы получили дурные известия; сообщали, что Белое море вскрылось только недавно и парусник, пытавшийся пробраться в Югорский пролив, вынужден был из-за льдов вернуться. При мысли о Карском море на душе становилось не особенно радостно. Что могло ожидать нас там? Для «Урании» с углем этот лед во всяком случае представлял неприятный сюрприз; она не могла пробиться сквозь него, если только не найдется свободный проход южнее, вдоль русского берега.


И вот, когда нам рисовались самые мрачные перспективы и мы уже готовились отступить перед льдом, который явно сгущался, явился Свердруп с радостной вестью, что туман рассеивается и впереди на востоке, по ту сторону льдов, видна чистая вода. В течение нескольких часов мы пробивались вперед в тяжелых льдах и, наконец, снова очутились на чистой воде.


Уже при этой первой схватке со льдами поняли мы, какое превосходное ледовое судно «Фрам». Вести его сквозь тяжелые льды – истинное наслаждение. Его можно вертеть и поворачивать, как «колобок на блюдце». Не было такого извилистого и тесного прохода, через который нельзя было бы провести «Фрам». Но как это трудно для рулевого! То и дело раздается команда: «Право руля!», «Лево руля!», «Прямо!», «Еще право руля!» – и так беспрерывно. Рулевой только и делает, что крутит и крутит штурвал, обливаясь потом; рулевое колесо вертится, словно колесо самопрялки. И «Фрам» виляет и проходит между ледяными глыбами, даже не задевая их. Была бы только самая узенькая щель, – «Фрам» проскальзывал сквозь нее. Где никакого прохода не было, – судно грузно ложилось на лед, таранило его изо всей силы своим покатым форштевнем и подминало лед под себя, раскалывая ледяные глыбы надвое. И какая прочность! Когда «Фрам» идет полным ходом, не слышно ни треска, ни звука, корпус лишь чуть вздрагивает.


В субботу, 29 июля, мы пошли опять полным ходом на восток к Югорскому Шару – на всех парах и парусах. Перед нами лежало открытое море. Погода стояла прекрасная, дул попутный ветер. Под утро мы подошли к южной стороне острова Долгого – Langöia, как его называют норвежские рыбаки. Тут нам пришлось повернуть на север. От северного берега острова снова повернули на восток. Здесь я увидел из бочки, насколько можно было различить, несколько островков, не обозначенных на карте. Они лежали немного восточнее Долгого.


Теперь для нас стало ясно, что «Урания» сквозь льды не могла пробиться. Однако утром, когда мы сидели в кают-компании и как раз говорили об этом, с палубы раздался крик: «Судно в виду!» Вот была радость. Но длилась она недолго. Минуту спустя вахтенный сообщил, что судно имеет на мачте бочку. Это было, следовательно, промысловое судно. Заметив нас, оно повернуло на юг, может быть, из боязни, не русское ли мы военное судно. Мы не особенно им интересовались и предоставили ему уходить с миром.


Попозже в тот же день подошли к Югорскому Шару. Но сколько мы ни высматривали, ни искали землю, ничего не могли различить. Проходил час за часом, – мы шли вперед довольно быстрым ходом, – земля по-прежнему не показывалась. Правда, берег здесь не высок. Все же это было странно. Но вот с левого борта, ближе к носу, на краю моря показалась как бы низкая тень. Земля. Вайгач… Вскоре он обрисовывается яснее, а потом обнаруживается и материк на южной стороне пролива. Все больше и больше, он быстро растет по мере нашего приближения. Какая низкая и плоская земля! Ни вершин, никакого разнообразия, кроме устья пролива прямо перед нами. Это преддверие к своеобразной и беспредельной азиатской равнине, так не похожей на все, кчему мы привыкли.


Вошли в пролив между низкими каменистыми берегами. Слои горных пород, слагающих скалы, поставлены дыбом, другие идут вкось, они скручены и изломаны, но с поверхности все гладко и ровно. Никто из проезжающих по зеленым равнинам и тундрам не подозревает о тех разрушениях и хаосе, какие таятся под верхним покровом почвы. Там, где некогда были долины и горы, теперь все сглажено, стерто.[90]


Стали искать Хабарово. На северном берегу пролива виднелся знак. На прибрежной отмели лежал выброшенный морем парусник, норвежское промысловое судно. Возле него валялись обломки судна поменьше. На южном берегу пролива – шест с красным флагом. За ним, должно быть, расположено Хабарово. Наконец, из-за мыса выглянуло два здания или амбара, а вскоре перед нами предстало и все местечко с чумами и несколькими домами. На маленьком ближайшем к нам мыске стояло большое красное здание с белыми дверными косяками, живо напоминающее своим видом наши родные постройки. Это, действительно, и был норвежский амбар, привезенный сюда Сибиряковым[91] из Финмаркена.


У берега было мелко, и приходилось подвигаться осторожно, чтобы не сесть на мель. Беспрестанно измеряли глубину Лот указывал 10 и 8 м глубины, это было лишь немногим больше того, что нам требовалось. Потом глубина упала до 7, до 6 м. Этого было чересчур мало; пришлось снова забрать мористее, чтобы стать на якорь напротив самого местечка.


От берега отвалила и медленно двинулась к нам лодка. Потом на палубу «Фрама» поднялся человек среднего роста, с открытым приветливым лицом и рыжей бородой. По типу его, пожалуй, можно было принять за норвежца. Я вышел встретить его и по-немецки высказал свое предположение, что он – Тронтхейм. Это и был Тронтхейм. Вслед за ним появилось несколько фигур, в тяжелых балахонах из оленьего меха, которые доходили до пят. Головы их были прикрыты чем-то вроде башлыков из меха пыжика,[92] из-под которых выглядывали могучие бородатые лица, вполне под стать древним норвежским викингам. Да и все их появление вообще вызывало в моем воображении картины из времен викингов, из их плаваний в Гардарик и Биармию.[93] Здоровый и крепкий народ эти русские купцы, поставляющие местным жителям водку, а взамен получающие пушнину, медвежьи и тюленьи шкуры и прочие ценности. Они держат всех, попавших им в лапы, в такой зависимости, что те без изволения купцов шагу ступить не смеют. «Es ist eine alte Geschichte, doch wird sie immer neu» [ «Старая история, однако она оказывается вечно новой» (Из Гейне)].


Вскоре прибыла на борт толпа ненцев. Добродушные широкие азиатские лица. Разумеется, здесь были одни мужчины.


Первое, о чем я стал расспрашивать Тронтхейма, каково состояние льдов. Он рассказал, что Югорский Шар давно очистился и с тех самых пор со дня на день он ждал нас со все возраставшим опасением, что мы вовсе не придем. Ненцы и русские мало-помалу стали уже подсмеиваться над ним: время шло, а никакого «Фрама» не появлялось. Зато теперь он сиял как солнце. Состояние льдов в Карском море было, по его словам, благоприятное, если судить по рассказам ненцев, несколько дней тому назад вернувшихся с лова у восточного устья пролива. Вообще-то на их рассказы, конечно, нельзя было слишком полагаться, но все же этого сообщения было достаточно, чтобы вызвать у нас легкую досаду на то, что мы не пришли сюда раньше. Затем разговор дошел до «Урании». Конечно, ее никто здесь не видел: заходило сюда недавно лишь промысловое парусное судно– то самое, мимо которого мы прошли утром.


Далее мы услыхали, что с собаками все обстоит как нельзя лучше. Тронтхейм на всякий случай купил сорок собак, хотя я просил только тридцать. Пять из них уже околели от разного рода несчастных случайностей в пути: одну загрызли товарки, две удавились, затянувшись в постромках, пока бежали лесом; и т. д. Кроме того, одна собака несколько дней тому назад заболела и еще не поправилась. Остальные тридцать четыре чувствовали себя превосходно; до нас доносился с берега их лай и вой.


За этой беседой мы подошли к Хабарову поближе, насколько оказалось возможным, и в 7 ч вечера бросили якорь на глубине около 7 м.


За ужином Тронтхейм рассказал о своих приключениях. На пути из Сосвы через Урал на Печору он услыхал, что там свирепствует собачья чума. Поэтому он не решился продолжать путь на Печору, как первоначально намеревался, а пошел от Урала прямо к Югорскому Шару. К концу пути снег стаял, и он в компании с одним оленьим караваном продолжал идти со своими собаками по голой земле, по кочкам и камням, но все же на санях. Ненцы и вообще туземцы в северной Сибири не знают никакого другого способа передвижения. Летние сани делаются обычно несколько выше зимних, чтобы не засесть с ними на камнях и пнях. Что сани на такой летней дороге идут далеко не гладко – понятно само собой.


После ужина мы сошли на плоский, низменный берег и сразу сделались предметом крайнего любопытства обитателей Хабарова – русских и ненцев.


Первое, что обратило на себя наше внимание, были две церкви: старый заслуженный бревенчатый сарай, продолговатой, прямоугольной формы, и восьмиугольный павильон, который походил на домики или садовые беседки, какие я видывал дома. Эти церкви были двумя представителями: одна – старой, другая – новой веры. Не положило ли различие между двумя вероучениями отпечатка на эти две математические фигуры, я не могу сказать. Возможно, что простота старого направления нашла свое выражение в простом четырехугольнике, тогда как обрядности нового направления выразились в восьмиугольнике, с удвоенным числом углов, противостоящих друг другу. Потом мы должны были осмотреть монастырь – «скит», как его называют, – где жили или, вернее, умерли шесть монахов, по словам жителей, от цинги, но, вероятно, не без содействия спирта. Скит расположен прямо против новой церкви и похож на обыкновенную русскую избу. Теперь тут жил священник со своим псаломщиком, и по его приглашению у него остановился Тронтхейм. Тронтхейм попросил нас войти; мы сидели в двух теплых, уютных комнатах с открытыми печами, похожими на наши норвежские печи.



«Фрам» в Бергене по пути на Север


Потом мы пошли посмотреть собак, которые находились на равнине невдалеке от домов и чумов. Лай и вой становились по мере нашего приближения все громче. Еще издалека мы были удивлены видом развевающегося на верхушке шеста норвежского флага. Лицо Тронтхейма озарилось гордой радостью, когда он увидел, что мы заметили флаг; он объявил, что предпринял свою экспедицию под таким же флагом, как и мы. Привязанные собаки задавали оглушительный концерт. Некоторые из них – с длинной белоснежной шерстью, стоящими вверх ушами и острой мордой – были с виду настоящими породистыми псами. Ласковые и добродушные, они сразу снискали наше расположение. Другие – короткошерстые, а иные из них черные и пестрые – смахивали на песцов. Различие пород бросалось в глаза с первого взгляда, вдобавок некоторые своими отвислыми ушами выдавали сильную примесь европейской крови. Осмотрев собак и подивившись, с какой жадностью пожирали они сырую рыбу (сиговой породы), что не обходилось у них без грызни с ближайшими соседями, мы предприняли небольшую экскурсию за дичью к находившемуся неподалеку озерку. От этого озерка шла канавка, служившая водопроводом для Хабарова. По словам Тронтхейма, она была вырыта монахами и, вероятно, являлась единственной работой, до которой они снизошли. Так как дно состояло из мягкой глины и канавка была узка и мелка, вроде маленького рва или сточной траншеи, то вряд ли работа была чересчур утомительна. На холме над озерком находился флагшток, водруженный в честь нашего прибытия гостеприимным Тронтхеймом и с первой же минуты привлекший наше внимание. На вымпеле, как я случайно заметил, было написано: «Vorwarts».[94] Тронтхейм считал, что таково название нашего корабля. Он был сильно огорчен, узнав на судне, что настоящее его имя «Fram». Я утешил его, сказав, что смысл обоих слов одинаков и приветствие поэтому равноценно, выражено ли оно по-немецки или по-норвежски.


Потом Тронтхейм сообщил мне, что он норвежского происхождения. Его отец был капитаном судна из Тронтхейма, а мать – эстонка, жительница Риги. Отец его ходил в море и рано умер, поэтому сын и не научился по-норвежски.


Само собой разумеется, мы горели желанием прежде всего разузнать состояние льдов в Карском море. Нам не терпелось отправиться как можно скорее дальше; но сначала пришлось почистить паровой котел[95] и, кроме того, исправить кое-какие повреждения в трубах и клапанах машины. Понадобилось несколько дней, чтобы привести все в порядок. На следующее утро Свердруп, Педер Хенриксен и я в маленькой лодке с керосиновым двигателем отправились к восточному устью Югорского Шара, чтобы собственными глазами убедиться, каков лед на востоке.


Туда было 4 мили. По проливу с востока несло много льда, и так как ветер был северный, то мы пошли под северным берегом, где скорее можно было рассчитывать найти свободный фарватер. Мне выпала неблагодарная задача быть одновременно рулевым и мотористом. Лодка двигалась геройски со скоростью примерно 6 миль в час. Все шло великолепно. Но, к сожалению, счастье редко бывает продолжительно, в особенности когда имеешь дело с лодкой, снабженной керосиновым двигателем. Из-за какого-то изъяна в циркуляционном насосе мотор вдруг остановился. Мы еле-еле доползли до северного берега, запинаясь на каждом шагу. Там я, после двухчасовой напряженной работы, настолько исправил мотор, что мы смогли продолжать наш путь к северо-востоку, по проливу, среди плавучего льда. Дело кое-как шло, если не считать одной-двух остановок из-за разных непредвиденных капризов мотора. Каждый раз, когда силач Педер начинал крутить ручку, чтобы снова запустить мотор, тот давал такой толчок, что чуть не вывертывал ему руку из плечевых суставов, и Педер летел кувырком в лодку. Это вызывало взрыв веселья. Время от времени мимо нас с шумом пролетала стайка морянок (Harelda glacialis) или других птиц, и всякий раз одна или две падали жертвами наших выстрелов.


Сначала мы держались берегов Вайгача, но затем повернули к южной стороне пролива. Примерно на середине пути я был поражен неожиданным открытием, что под нами просвечивает дно. От неожиданности я чуть не посадил лодку на мель, которой никак уже не предполагал обнаружить здесь. Глубина была едва ли более одного-двух метров, и оттого течение неслось так стремительно, как в бурной реке. Мели и подводные скалы попадаются тут повсюду, в особенности на южной стороне Югорского Шара. Поэтому, проходя по проливу на судне, надо быть очень осторожным.


Мы пристали к берегу и вытащили лодку в маленькой бухте у восточного устья пролива. Облюбовав цепь холмов, зашагали к ним с ружьями за плечами. Шли по такой же плоской, волнообразной равнине с невысокими холмами, какую видели везде в окрестностях Югорского Шара. По равнине стелется коричнево-зеленый ковер из трав и мха, усеянный цветами редкой прелести. Всю долгую сибирскую зиму тундру одевает толстым покровом снег. Но едва лишь расправится с ним солнце, как из-под последних исчезающих снежных сугробов пробивается целый мир маленьких северных цветочных побегов, и, стыдливо краснея, раскрываются чашечки цветов, улыбающихся сиянию летнего дня, заливающему светом тундру.


Крупные цветы камнеломок (Saxifraga), изжелта-белые горные маки (Papaver nudicaule) растут пышными купами; там и сям синеют незабудки, белеют цветы морошки. Местами на болотцах стелется волнистой пеленой болотный пушок; в других местах густые поросли синих колокольчиков тихо позванивают от ветра на своих нежных стебельках. Невелики эти цветы, лишь редкие из них крупнее пяти сантиметров, но тем они милее и тем привлекательнее для этих мест их красота; среди этих однообразных скудных равнин, где глазу не на чем отдохнуть, эти скромные чашечки цветов улыбаются тебе, и нет сил оторвать от них взор.


По этим беспредельным равнинам, простирающимся от одного края горизонта до другого, по необъятной шири азиатских тундр бродит кочевник со своими оленьими стадами. Прекрасная свободная жизнь! Где понравится, там он и ставит свою палатку, пуская оленей пастись вокруг; когда вздумается – снимается с места и едет дальше. Я ему почти завидую: никакой цели, никаких забот – только жить. Я почти не прочь побыть на его месте, пожить с женой и детьми среди этих бесконечных равнин свободно и весело.


Пройдя немного дальше, мы заметили белую фигуру, сидевшую на груде камней под небольшим холмом. Вскоре в разных направлениях привиделось еще несколько таких же фигур. Они сидели так тихо и неподвижно, что, право, походили на привидения. В бинокль мы рассмотрели, что это были снежные совы. Нам захотелось поохотиться на них, но для дробовика они оказались недоступны. Только Свердрупу удалось убить парочку из винтовки. Их здесь удивительно много; одним взглядом я мог насчитать кругом от восьми до десяти. Сидели они не шевелясь, молча, на травянистых кочках или на камнях, видимо, подстерегая пеструшек, которых, судя по многочисленным следам, должно быть тут множество. Мы, впрочем, не видели ни одной.



Музыкальное развлечение


С гребня кряжа открылся в северо-восточном направлении вид на Карское море. В подзорную трубу видно было, что вся поверхность моря покрыта льдом, к тому же довольно сплоченным и крупным, но между льдом и берегом тянулось к юго-востоку, насколько хватал глаз, широкое разводье. Вот и все, что мы могли здесь узнать, но и этого в сущности было достаточно. Проход, по-видимому, существовал, и мы, очень довольные, вернулись назад к лодке, где развели костер из плавника и сварили себе превосходный кофе.


Когда на костре закипел кофейник и можно было, растянувшись около него, спокойно покурить трубки, Свердруп почувствовал себя в своей сфере; язык у него развязался, и полился рассказ за рассказом. Как бы ни была угрюма и пустынна земля кругом, – если только на берегу достаточно плавника, чтобы развести лесной костер, – чем больше, тем лучше, – глаза Свердрупа разгораются, словно он попал в землю обетованную. Потому-то ему так и полюбились впоследствии сибирские берега – «самое подходящее место для зимовки», говаривал он.


На обратном пути мы на полном ходу налетели на подводный камень, лодка стукнулась о него раза два и проскочила; но когда она уже соскальзывала в воду, винт ударился о камень так, что корма высоко подпрыгнула и мотор завертелся с невероятной скоростью. Все это произошло меньше чем в секунду, и когда я остановил мотор, было уже поздно. К несчастью, оказалась сбитою одна из лопастей винта. Тем не менее мы все-таки продолжали путь и с одной лопастью. Лодка шла немножко неровно, но двигалась вперед довольно быстро.


Под утро, приближаясь к «Фраму», прошли мимо двух ненцев, которые, вытащив лодку на льдину и плашмя растянувшись на льду, подстерегали тюленей. Любопытно, что подумали они, глядя, как мы скользили мимо в маленькой лодчонке без пара, без паруса, без весел… Мы же сами, рассевшись с удобством в лодке, смотрели на этих «бедных дикарей» с самодовольным состраданием европейцев.


Но высокомерие не ведет к добру. Не далеко успели мы отъехать, как вдруг – трррр… ужасный треск… обрывки лопнувшей стальной пружины с жужжанием пролетели мимо моего уха, и – «мельница» остановилась. Ни взад, ни вперед. Оказалось, что от тряски при толчках однокрылого винта лот-линь постепенно втягивало в передачу махового колеса, а затем весь он очутился вдруг в механизме и настолько основательно в нем запутался, что привести машину в порядок можно было, только разобрав ее всю на части. Таким образом, пришлось нам смиренно возвращаться назад на веслах к нашему гордому судну, которое уже давно манило нас своими «котлами с мясом».


В итоге дня были получены сравнительно хорошие известия о Карском море, примерно сорок штук птиц – в большинстве полярных гусей и морянок, один тюлень и… приведенная в негодность моторная лодка. Лодку мы с Амунсеном вскоре снова привели в порядок, но при этом я, как ни прискорбно, навсегда подорвал свою репутацию среди местного русского и ненецкого населения. Некоторые из них утром были на судне и видели, как я работал в поте лица над починкой лодки, засучив рукава, без пиджака и без жилета, чумазый от копоти и машинного масла. Потом, придя к Тронтхейму, они говорили: «Какой же это большой начальник? Работает, как простой матрос, а с виду хуже бродяги». Тронтхейм ничего не мог привести в мое оправдание; против фактов не поспоришь.


Вечером некоторые из нас отправились на берег, чтобы испытать собак. Тронтхейм отобрал десяток и запряг их в ненецкие нарты. Но едва я уселся и мы приготовились тронуться, как упряжка заметила поблизости какого-то злополучного чужого пса, и вся собачья свора сорвалась с места вместе с нартами и с моей драгоценной особой и кинулась на несчастное животное. Произошла невообразимая свалка: как стая диких волков, все десять наших собак набросились на одну; ее рвали и кусали, куда пришлось, кровь лилась ручьем, и жертва выла самым отчаянным образом. Тронтхейм бегал вокруг и бешено колотил своей длинной палкой направо и налево. Со всех сторон сбежались с криками ненцы и русские. А я сидел на санях в центре побоища в качестве онемевшего от ужаса зрителя. Прошло немало времени, пока я догадался, что тут, пожалуй, и для меня найдется дело. С воинственным криком бросился я на самых больших забияк, хватил одну, другую по загривку и дал, таким образом, бедняге возможность улизнуть.


Во время этой баталии собачья упряжь сбилась и перепуталась; потребовалось время, чтобы снова привести ее в порядок. Наконец все было готово, опять Тронтхейм хлопнул кнутом, крикнул: «Прр, прр», и мы бешено помчались по траве, глине и камням, пока не стала грозить опасность, что собаки унесут нас в устье маленькой реки (лагуны?). Упираясь ногами в землю, я тормозил изо всех сил, но собаки продолжали мчать меня за собой. Общими силами мне и Тронтхейму удалось остановить собак как раз в ту минуту, когда они намеревались броситься в воду, хоть мы и кричали на них во все горло: «Сасс, сасс» («стой, стой»), так что слышно было на все Хабарово. Наконец, нам удалось повернуть собачью упряжку в другую сторону, и она снова пустилась бежать так, что стоило больших трудов не слететь с саней. Это была беспримерная летняя прогулка, и мы невольно прониклись уважением к силе собак, которые с такой легкостью мчали двоих людей по этой скверной, чтобы не сказать больше, дороге. Очень довольные вернулись мы на судно, обогащенные, сверх того, новым опытом: ведь езда на собаках, по крайней мере вначале, требует порядочного терпения.



Летний вечер


Сибирская собачья упряжь замечательна своей примитивностью: всего-навсего толстый веревочный или парусиновый хомут вокруг спины и брюха ездовой собаки, который придерживается на месте куском веревки, привязанным к шлейке (ошейнику), от которой под брюхом и затем между задними ногами идет постромка; эта постромка часто, по-видимому, причиняет собаке беспокойство.


Я был неприятно поражен, узнав, что все собаки, за исключением четырех, кастрированы.[96] Тронтхейм объяснил мне, что в Сибири кастрированные собаки считаются самыми лучшими. Это, однако, расстраивало мои планы, я рассчитывал на умножение семьи во время плавания. Теперь оставалось возложить все надежды на четырех кобелей и на Квик – суку, которую мы взяли с собой в Норвегии.[97]


На следующий день, 1 августа, в Хабарово был большой праздник – Ильин день. Ненцы, ближние и дальние, прибыли со своими оленьими упряжками для празднования этого дня. Вначале они побывали в церкви, потом– все перепились до бесчувствия. Нам непременно нужны были с утра люди, чтобы накачать пресной воды в машинный котел и налить бочонки питьевой водой; по случаю праздника нельзя было найти ни одного человека. В конце концов, пообещав щедрое вознаграждение, Тронтхейму удалось завербовать нескольких бедняков, у которых не хватало денег, чтобы вечером напиться, как подобало в такой день.


Утром в этот день я сошел на берег, отчасти для того, чтобы уладить дело со снабжением водой, отчасти, чтобы собрать окаменелости, которыми очень богата почва, особенно на мысу ниже пакгауза Сибирякова. Затем я отправился на холм, лежащий к западу, у флага Тронтхейма, и стал смотреть на море, нет ли «Урании». Но ничего не было видно, кроме непрерывной полосы моря. Тяжело нагруженный своими находками, вернулся я в Хабарово, где, конечно, воспользовался случаем посмотреть на празднество.


Уже с раннего утра появились женщины в своих лучших нарядах. Яркие цвета, юбки со множеством складок и сборок, косички волос, спускающиеся низко по спине и заканчивающиеся большими цветными бантами. Перед крестным ходом старый ненец и молодая стройная девушка привели тощего оленя, которого надлежало принести в жертву у старой церкви. Здесь господствовал, как сказало выше, раскол; почти все ненцы в этой местности были староверами и посещали старую церковь. Вместе с тем ходили они иногда и в новую, чтобы, насколько я мог понять, не обидеть священника и Сибирякова. Или, быть может, это делалось для того, чтобы вернее обеспечить себе доступ в царство небесное? Судя по тому, что я узнал по этому поводу от Тронтхейма, главное различие двух религий состоит в способе совершения крестного знамения или в чем-то вроде этого.


Сегодня в обеих церквах был большой праздник. Все ненцы побыли недолго в новой церкви, чтобы сейчас же устремиться в старую. У них там не было священника; но сегодня они сложились и предложили священнику новой церкви два рубля, чтобы он совершил богослужение в старой церкви. Тот, после зрелого размышления, согласился и в полном священническом облачении переступил ветхий порог церкви. Здесь был до того спертый воздух, что я не мог простоять более двух минут и вернулся на судно.


После обеда поднялся шум и гам, с течением времени все усиливавшийся. Очевидно было, что теперь наступила самая серьезная часть праздника. Несколько ненцев рыскали на оленях по равнине, как безумные. Они уже не могли сидеть на санях, а лежали или волочились за санями, без умолку горланя. Некоторые из моих товарищей были на берегу, и их рассказы о том, что там творилось, были далеко не назидательны. Все без исключения, и мужчины и женщины, перепились и шатались по селу, выписывая ногами кренделя. В особенности произвел неизгладимое впечатление один молодой ненец. Он сел в нарты, хлестнул оленей и помчался сломя голову между чумами, давя крепко привязанных собак, песцов и все, что ему попадалось на пути; потом вывалился из нарт и, зацепившись за вожжи, потащился по песку и глине. Святой Илья, должно быть, почел себя крайне польщенным таким чествованием. К утру шум повсюду постепенно затих, весь поселок заснул сном пьяного.


На следующий день нельзя было найти ни одного человека, способного помочь перегрузить уголь. Большинство после ночной попойки пребывало целый день в беспробудном сне. Нам пришлось обходиться собственными силами. До вечера управиться не успели, а мне уже не терпелось пуститься в путь. Ведь драгоценное время уходило. Надежду на «Уранию» я уже давно оставил. Да в сущности нам больше и не нужен был уголь. Ветер уже несколько дней дул с юга и, несомненно, отогнал лед Карского моря на север.


Свердруп твердо надеялся, что нам удастся пройти чистой водой до самых Новосибирских островов, так что, по его мнению, особенно спешить было незачем. Надежды, однако, часто бывают обманчивы, и мои взгляды на будущее представлялись далеко не столь светлыми. Я торопился по возможности скорее пуститься в путь.


За ужином мы торжественно вручили Тронтхейму золотую медаль короля Оскара «За особые заслуги» в награду за усердие, с которым он выполнил свою далеко не легкую задачу, и за существенную помощь, оказанную тем самым экспедиции. При виде красивой медали на цветной шелковой ленте его честное лицо засияло радостью.


На следующий день, 3 августа, мы, наконец, были готовы к отплытию. После полудня прибыли с оглушительным гамом все тридцать четыре собаки. Их привязали на фордеке. Для начала псы постарались доставить нам своим несмолкаемым хором больше музыкальных развлечений, чем мы того желали. Вечером назначен был выход. Уже разведены пары, все было готово. И вдруг налег такой густой туман, что совсем закрыло берега. Приближалась минута, когда последний провожавший нас друг, Кристоферсен, должен был покинуть корабль. Мы дали ему необходимое количество провианта и малую толику пива из запаса, подаренного Рингнесом. И пока все это упаковывалось, мы с лихорадочной поспешностью писали прощальные письма домой. Наконец, последние рукопожатия, Кристоферсен и Тронтхейм спустились в лодку и вскоре исчезли в тумане.


С ними уходила последняя почта домой, обрывалась последняя нить, связывающая нас с родиной. Совершенно одни остались мы в море тумана. Теперь уж едва ли какое-либо известие о нас дойдет до мира прежде, чем мы сами привезем сообщение о своей удаче или неудаче. Правда, представлялась возможность послать письма еще из устья реки Оленек, где мы, по уговору с Толлем, должны были забрать добавочных собак, но я считал это маловероятным. Лето уже подходило к концу, и я предчувствовал, что состояние льдов будет далеко не столь благоприятным, как бы нам хотелось.


Путешествие Тронтхейма


Александр Иванович Тронтхейм описал свое продолжительное и трудное путешествие с собаками в «Тобольских губернских ведомостях» (1893, № 39–42). Этот рассказ, с его слов, был записан А. Крыловым и затем перепечатан в «Известиях Русского географического общества» за 1893 г.


Я привожу здесь краткое из него извлечение.


После того как был заключен контракт с Э. В. Толлем, Тронтхейм уже 28 января (16 января старого стиля) был в Березове, где в это время происходил сбор ясака и где поэтому было большое стечение остяков и ненцев. Тронтхейм воспользовался этим и купил 40 отборных ездовых собак. С ними он отправился в село Мужи, где стал собираться в «очень долгий путь»; сборы заняли время до 16 апреля. Тронтхейм заготовил около 300 пудов корма для собак, особенно сушеной рыбы, и подрядил зырянина Терентьева– доставить его с собаками и кладью, с помощью стада оленей в 450 голов, к Югорскому Шару. Три месяца шли они с караваном, с оленями, собаками, женами и детьми по пустынным местностям северной Сибири.


Сначала пришлось перевалить Урал. «Выезд из Мужей последовал 4 (16) апреля. Собаки были привязаны к нартам по 4 штуки. Экспедиция двигалась довольно быстро. В течение дня делали не более двух привалов: на время обеда и ночью. Зыряне-оленеводы ехали на кочевку со своими семьями, вечером при остановках они ставили чумы, разводили огонь и долго варили пищу как людям, так и собакам. Затем весь стан засыпал, предоставляя собакам караулить оленей. Рано утром, при начале пути, когда еще можно было различать конец ночи и начало дня, зыряне при помощи тех же собак собирали в кучу оленей, быстро снимали чумы и вновь двигались. Это была скорее кочевка, чем путешествие: двигались не прямо к цели, а огибая большие пространства, и останавливались не там, где хотелось, а там, где было удобно для оленей и где они могли найти себе мох.


Из села Мужей экспедиция шла по реке Войкару до его вершины, а с вершины стала подниматься на Уральский хребет, через проход Хайла. Переваливая через хребет, старались идти у подошв гор, не поднимаясь на них. Это хотя и удлиняло путь, но спешить вообще не было надобности; вдобавок к этому времени вершины гор очистились от снега и следовать по ним на нартах было бы крайне затруднительно.


На Северном Урале замечается вообще совершенная противоположность его южным горам: там снег быстро тает внизу, оставаясь на вершинах гор, здесь же, наоборот, – вершины гор освобождаются прежде, чем лучи солнца проникнут в долины. В некоторых долинах, особенно защищенных с юга и более открытых для северных ветров, снег не сходит все лето.


Перевалив за Урал, путники шли сначала по реке Лембе, а потом, переправившись через нее, по системе небольших речек, названия которых не мог сказать ни один зырянин. Наконец, 22 апреля экспедиция дошла до реки Усвы (вероятно, Усы).


Изба зырянина Никитцы (или Никиты), много лет назад поселившегося здесь и устроившего ее себе вместо чума для зимы, – единственный жилой пункт на громадном пространстве, измеряемом сотнями верст. На этом пространстве лишь изредка можно встретить кочующих зырян и еще реже забредшего по прихоти оленей ненца.


Необходимо заметить, что, приближаясь к избе Никиты, путешественники с большим трудом перешли реку Усву, пользуясь образовавшимися на ней от оттепелей полыми местами. В тундре снег был еще очень глубокий, но вследствие оттепелей и ночных холодов образовалась гололедица, что замедляло путь и затрудняло добычу пищи оленями. Было решено, чтобы не изнурять оленей, остаться близ избы Никиты недели на две.


На всем протяжении от верховьев Войкара до реки Усвы и далее растет лес, в котором преобладает ель; иногда же встречаются лиственница, низкорослая сосна и изредка береза. Особенного внимания заслуживает тонкая и крепкая ель – одно из полезных деревьев для северного населения. Она редко достигает здесь значительной толщины, хотя довольно высока; из-за неблагоприятных климатических условий и почвы растет она очень медленно.


С реки Усвы до реки Воркуты и еще несколько далее Тронтхейм со спутниками шел тоже лесом, который рос в изобилии. К середине мая, по мере того как караван подвигался далее в тундру, лес становился все мельче и мельче и 15 (27) мая сменился совершенно мелким перелеском. Затем лес переходит в кустарники, растущие местами зарослями, и начинается настоящая тундра. Чтобы при вступлении в тундру не остаться без топлива, в лесу нарубили и набрали валежника и другого сухого леса восемь нарт. 16 (28) мая лес окончился совершенно и путники вступили в настоящую тундру; по дороге изредка лишь попадались небольшие кустарники, которые чем дальше, тем становились реже и меньше. Местность была гористая. На вершинах гор снег стаял совершенно, в оврагах же и у подошвы было его еще довольно. Старались идти низменностями, что было легче для оленей.


Двинулись далее 17 (29) мая. Караван Тронтхейма шел довольно быстро, так как зыряне старались скорее пройти место, где несколько лет назад пало большое стадо оленей. Такие места все оленеводы хорошо знают и стараются их обойти, так как на них олени легко могут заразиться. Находя кости своих собратьев, олени грызут их и получают заразу. Не дай бог, если стадо постигнет это несчастье: болезнь быстро переходит от одного оленя к другому и за день уносит десятки голов.[98]


Чем дальше шел караван, тем быстрее иссякал запас дров. Приходилось набирать мелкий кустарник и, подложив под него несколько сухих полен, бывших в запасе, разводить костер; на нем с трудом можно было вскипятить воду и приготовить пищу. Погода в течение всего мая стояла сырая, туманная; за все время пребывания Тронтхейма за Уралом выдалось только два-три хороших дня.


В местности этой много болот, или, вернее, вся низменность представляет одно сплошное болото. Местами приходилось идти по пояс в воде; так, 24 мая (5 июня) весь день брели по воде, боясь, что собаки простудятся. 25 мая (6 июня) дул сильный северо-восточный ветер. Ночью был сильный мороз, замерзли два молодых оленя, три таких же оленя были похищены из стада волками. На следующий день мороз усилился: снег под копытами оленей уже не проваливался. Утром караван достиг небольшой речки, впадающей в Каратайку; названия речки зыряне не знали, но она была очень быстрая; долго пришлось искать удобного перехода, который нашли только к вечеру. На следующее утро при помощи жердей, снятых с чума, и досок был устроен мост, по которому караван благополучно перебрался на другой берег. Это было недалеко от верховьев Каратайки.


Следуя далее, Тронтхейм вскоре встретил несколько ненцев, кочевавших в этой местности. Они рассказали, что в устье Кары, верстах в 40 от моря, в середине прошлого лета обсох и погиб неизвестно как зашедший в реку кит, имеющий в длину сажен до десяти. Ненцы никогда не видали такого чудовища. Они топором отрубили у него хвост, нашли много жиру, но не знали, что делать с ним далее. К концу лета труп начал разлагаться и покрылся червями. Киты вообще весьма редко заходят в Карское море и ненцы не умеют пользоваться ими.


Переправившись через верховья Воркуты, караван 2 июня дошел до Балбинского озера, одного из самых больших и глубоких в тундре. Хотя уже был июнь, на нем сохранился еще довольно крепкий лед, по которому караван осторожно перешел на другую сторону. Из Балбинского озера вытекают две речки: одна впадает в Усву, а другая – Кара оканчивается в Карском море. По рассказам одного ненца, встретившегося Тронтхейму за Балбинским озером, с реки Печоры можно без труда попадать речками в Карское море: реки Усву и Кару в одном месте разделяет волок не более 30–35 м. Этим путем иногда пользуются ненцы во время кочевок.


5 (17) июня встретились с зырянином-оленеводом, занимающимся торговлей, у него купили две бутылки вина по 70 коп. за бутылку. Встреча, по обыкновению, носила очень дружелюбный характер и закончилась обоюдным угощением. В тундре простым глазом видят на очень большое расстояние, и зоркие глаза зырянина за десяток верст различают другое стадо или дымок чума. Ни один кочевник, заметив в пути за десять—двадцать верст присутствие другого человека, не упустит случая побывать у него в стане и поговорить и угоститься чаем, а тем более водкой. На другой день встречи, 6 (18) июня, в стан приехало на четырех нартах несколько человек ненцев, узнавших о передвижении каравана. Их угостили чаем. Разговор, происходивший по-ненецки, касался здоровья, оленей, пройденного пути, дороги к Югорскому Шару. Когда все немногочисленные новости тундры были исчерпаны, ненцы отправились обратно.


Вдали видны уже были отроги Малого Урала, до которых караван шел более трех дней. Путь был трудным: не было топлива, и лишь изредка попадался мох; оленей кое-как подкармливали прошлогодней травой. На пути встречалось много речек и озер, лед на которых еще не стаял, переходили через них безопасно. Добравшись до Малого Урала, караван старался идти по долинам между гор, где лежал глубокий снег. Охота в горах была очень хорошая, и в ней приняли участие все зыряне. Особенно много было уток и гусей.


Почти до 16 июня караван не встречал обильного корма для оленей; приходилось довольствоваться немногим. Между тем время шло быстро, приближался срок явки Тронтхейма в Югорский Шар, нужно было идти быстрее, что сделать каравану, насчитывающему 40 нарт и 450 оленей, не считая телят, было нелегко. Решили разделить караван, оставить жен и детей, весь домашний скот и двинуться налегке, захватив с собой только немного провианта. Но для этого нужно было найти местность, где имелся мох, могущий прокормить оленей хотя бы в течение месяца. Такое место и встретили 16 (28) июня. В этот день караван разделился: в тундре осталось 30 нарт, чум, все женщины и дети, которые должны были кочевать здесь и через две-три недели прийти на то же место; мужчины-зыряне вместе с Тронтхеймом, взяв десять нарт, отправились дальше.


Утром 24 июня (6 июля) Тронтхейм заметил, что караван сильно уклонился от заданного направления. Чтобы не сбиться с пути, на легких нартах был послан для осмотра дороги работник, встретивший верстах в пяти-шести чиновника Архангельской губернии, ездившего для разбора ненецких дел, который сказал, что до Кары всего 40 верст. Когда разведчик вернулся, караван двинулся дальше. Чем далее, тем труднее становился путь: снегу было мало, местами лежала голая земля.


27 июня (9 июля), чтобы обозреть окрестности, путешественники на двух легких нартах поднялись на высокую гору. С вершины они разглядели на севере открытое море.


Отправившись на следующий день в путь, караван скоро увидел небольшую церковь и несколько чумов. Это оказалось сибиряковское селение, отстоящее от Хабарово в 5верстах. В полночь 28 июня (10 июля) караван прибыл в Хабарово. Зыряне на другой день были отпущены. Из расспросов выяснилось, что в Югорский Шар пароход еще не приходил. Море вдоль берега Югорского Шара на необозримое пространство было покрыто льдом, нанесенным сюда северными ветрами. Только к 10 (22) июля море очистилось.


В ожидании парохода Тронтхейм коротал время в охоте и уходе за собаками, которые находились в прекрасном состоянии. Нередко Тронтхейм бывал в сибиряковском селении, которое служило сборным пунктом для окрестных ненцев: они собирались сюда, чтобы сдавать свои товары. Невеселую картину приходится видеть в этом маленьком, заброшенном на край света селении. Сюда ежегодно летом, в большинстве случаев из Пустозерска, приезжают 2–3 приказчика или торгующие крестьяне-кулаки для того, чтобы скупить у приезжающих ненцев и частью зырян медвежьи шкуры, нерпичье сало и кожу, оленьи шкуры и тому подобные товары. Торговля шла меновая на чай, сахар, муку, домашнюю утварь. Ни одна купля и продажа не обходится без водки, до которой ненцы большие охотники. Подпоив бедного дикаря, кулак беспрепятственно обирает его, скупая у него все за бесценок. В конце сделки оказывается, что ненец остается должником своего благодетеля. Водкой торгуют все приезжающие в селение торговцы, и потому все лето здесь происходит страшное пьянство. Как велик расход на вино, можно судить по тому, что винными бочонками уставлен целый амбар. Никакого надзора за торговлей здесь нет, да трудно его и организовать. Зимою, когда установится санный путь, из сибиряковского селения отправляются на оленях караваны с товарами, купленными у ненцев, и пустыми винными бочонками.


18 (30) июля Тронтхейм с берега увидел сначала дым, за которым вскоре показался пароход. Не было никакого сомнения, что это давно ожидаемый «Фрам». Тронтхейм на маленькой ненецкой лодочке поехал навстречу и, подплыв к пароходу, закричал по-русски, чтоб его взяли на палубу. С парохода спросили, кто он, и, когда он назвал свое имя, приняли на палубу. Здесь его встретил сам Нансен, одетый в замасленную рабочую куртку; Нансен совсем еще молодой человек невысокого роста. Каждое его движение и слово говорят об энергии, силе воли и стойкости. Его обращение с подчиненными, подобранными молодец к молодцу, отличается задушевностью и любовью. По-видимому, это одна семья, соединенная одной идеей, страстно стремящаяся к ее осуществлению. Весь тяжелый, черный труд разделен между экипажем поровну, и тут нет различия между простым рабочим-матросом, капитаном и самим начальником экспедиции, подающим всегда и во всем пример. Этот общий труд является связующим звеном всего экипажа. Такие отношения между экипажем произвели на Тронтхейма очень благоприятное впечатление, видно, что в трудную минуту путешествия экипаж сумеет постоять за себя.


А. И. Тронтхейм бывал на «Фраме» ежедневно, обедал и завтракал там. По его словам, судно прекрасно устроено и ни в чем не нуждается. Каюты обширны и устроены с комфортом. Прекрасная библиотека, снабженная лучшими произведениями европейской классической литературы, различные музыкальные инструменты – от прекрасного концертного рояля[99] до флейты и гитары, шахматы, шашки и тому подобные развлечения, – все к услугам экипажа. Оснащение судна не оставляет желать лучшего; оно как нельзя более приспособлено к плаванию между льдами. Экипаж состоит из тринадцати человек; это все люди, неоднократно плававшие в полярных водах и бывшие не простыми матросами; при Нансене находится также доктор. «Фрам» снабжен провизией на пять лет, но ее хватит более чем на шесть. Мясо консервировано и герметически закупорено в стеклянные банки; в таких же банках находятся различные бульоны и т. п.; сделан большой запас жировых веществ, несколько тысяч бутылок пива и эля довершают запасы. Вина на судне нет. Только в аптеке находится десятка два-три бутылок хорошего коньяку; весь спирт, запасенный для коллекций, отравлен. По мнению Нансена, употребление вина на Крайнем Севере вредно и оно, взятое в такую трудную и опасную экспедицию, может сослужить очень печальную службу, а потому он нашел лучшим заменить вино фруктами и различными сладостями, запас которых на пароходе довольно велик. Освещается «Фрам» электричеством. Большую часть дня во время стоянки экипаж проводит вместе. При общности труда, все обязанности каждого члена экипажа распределены точно, до мельчайших подробностей. Завтракают и обедают все вместе, исключая исполняющего обязанности повара, прислуживая друг другу. Здоровье и веселье видны на всех лицах. Непоколебимая уверенность главы экспедиции Нансена в счастливом исходе экспедиции вселяет бодрость и уверенность во всем экипаже.


22 июля (3 августа) на «Фрам» перегружали из трюма уголь в кочегарку. В этой работе участвовали все во главе с самим Нансеном. Работа шла дружно, весело. В этот же день Нансен со своими спутниками пробовал на берегу собак, для чего их запрягали по 8 штук (следовало бы сказать 10) в нарту, в которую садилось по три человека. Нансен остался очень доволен собаками, благодарил Тронтхейма за умелый выбор и прекрасное состояние, в котором находились собаки.


Когда собаки были приняты и переведены на судно, Тронтхейм обратился к Нансену с просьбой дать ему удостоверение в точном и добросовестном исполнении данного ему поручения. Нансен на это ответил: «О, нет, удостоверения и аттестата мало! Вы выполнили условие весьма добросовестно и тем оказали экспедиции большую услугу Я имею поручение передать вам золотую медаль, пожалованную вам нашим королем за ту немалую помощь, которую вы вызвались оказать».


При этих словах Нансен передал г. Тронтхейму большую с короной золотую медаль. На лицевой стороне медали имелась следующая надпись: «Oskar II Norges og Sveriges Konge. Broderfolkenes vel» [ «Оскар II, король Норвегии и Швеции. Благоденствие братских народов»], а на другой стороне: «Belonning for fortjenstlig verksomhed A.I.Trontheim» [ «Вознаграждение за полезную деятельность А. И. Тронтхейму»]. Вручив медаль, Нансен дал Тронтхейму удостоверение о пожаловании медали и об отличном исполнении поставки.


В этот же день ночью Нансен решил отправиться в дальнейший путь, не дожидаясь прихода вспомогательного судна с углем, «Урании», которая, по его предположениям, была задержана льдами.


Тронтхейм под вечер простился со всем экипажем, пожелал достигнуть намеченной цели. Вместе с ним на берег с «Фрама» вышел и секретарь Нансена, г. Оли Кристоферсен, сопровождавший путешественников из Вардё. При прощании Нансен оставил сошедшим с судна обильный запас провизии, так как Кристоферсену и Тронтхейму приходилось ждать «Урании» и на ней возвратиться обратно. Ровно в 12 ч ночи с 23 на 24 июля (4–5 августа) «Фрам» дал отходный свисток и направился к выходу в море».


7 августа пришла, наконец, в Хабарово «Урания». Как я и предполагал, она была задержана льдами, но в конце концов благополучно из них выбралась. 11 августа Кристоферсен и Тронтхейм могли поэтому отправиться на ней домой. В Вардё они прибыли 22-го, претерпев в пути некоторый недостаток в пище. Яхта, которая оставила место своего снаряжения – остров Брён – в начале мая, не была подготовлена для продолжительного путешествия, и последние дни экипаж ее питался главным образом морскими сухарями и водой.


Глава четвертая


По Карскому морю


Пуститься в путь мы смогли не сразу после того, как Кристоферсен и Тронтхейм покинули нас. Фарватер был слишком опасен, чтобы рисковать и идти в густом тумане. Едва туман поредел, была спущена моторная лодка. Я намеревался идти на ней перед судном, все время делая промеры.


В полночь отправились. Скотт-Хансен с ручным лотом стоял на носу лодки. Пошли на северо-восток к оконечности Вайгача, как советовал Паландер,[100] потом дальше по проливу, держась вайгачской стороны. Туман иногда сгущался настолько, что мы с трудом различали силуэт следовавшего за нами «Фрама». В свою очередь, и люди на борту «Фрама» тоже не раз теряли из виду нашу лодку. Но пока сохранялась достаточная глубина, мы видели, что судно идет верным курсом, и спокойно продвигались вперед. Вскоре туман немного поредел, зато глубина стала уменьшаться: сперва 9 и 10 м, потом снизилась до 8 м и, наконец, до 7 м. Это было уже чересчур мелко. Повернули назад и дали знак «Фраму» остановиться. Забрав мористее, отыскали более глубокий фарватер, и «Фрам» опять мог идти полным ходом.


Время от времени мотор нашей лодки повторял свои обычные капризы и, наконец, остановился. Пришлось подлить газолина, чтобы снова пустить машину в ход. Как раз в этот момент лодку подкинуло волной, газолин расплескался и вспыхнул. Горящая жидкость разлилась по дну лодки, где и раньше было уже пролито ее немало. В мгновение ока вся корма превратилась в огненное море. Затлелась и моя забрызганная газолином одежда. Я вынужден был перебежать на нос. Положение становилось критическим, тем более что вспыхнул большой, наполненный до краев газолином, бидон. Погасив на себе одежду, я снова бросился на корму, схватил бидон и вылил горящую жидкость в море, причем сильно обжег себе пальцы. В ту же минуту вся поверхность моря вокруг запылала ярким пламенем. Я схватил черпак и принялся из всех сил поливать лодку водой. К счастью, самый сильный огонь удалось быстро погасить. С борта «Фрама» все это представлялось довольно скверной картиной; экипаж стоял наготове с канатами и спасательными кругами.


Скоро мы покинули Югорский Шар. Туман тем временем настолько рассеялся, что можно было разглядеть низкий берег, часть моря впереди нас и плавучий лед вдали. В 4 ч утра (4 августа) миновали Соколий остров и вышли в Карское море, которого так опасались. Теперь должна была решиться наша судьба. Еще до отъезда с родины я не раз говорил, что если нам удастся счастливо пересечь Карское море и миновать мыс Челюскина, – самое трудное будет сделано. Виды на будущее теперь были довольно благоприятны: сверху из бочки видно было, что вдоль всего берега к востоку простирается открытая вода.


Полтора часа спустя подошли к кромке льда. Лед был настолько сплочен, что нечего было и думать сквозь него пробиться. Впрочем, на северо-западе он был значительно реже и на краю неба виднелось синее небо.[101] Пошли поэтому сквозь редкий лед вдоль берега на юго-восток, а в полдень свернули в открытое море; синее небо на востоке и северо-востоке указывало на чистую воду впереди. В 3 ч пополудни лед, однако, снова сплотило, и я счел более благоразумным опять повернуть под берег, в разводье. Конечно, такой плавучий лед можно было форсировать, но он мог и захватить нас; подвергать себя такому риску было преждевременно.



Сигурд Скотт-Хансен, старший лейтенант


На следующее утро (5 августа), идя все время под берегом, достигли устья реки Кары и взяли курс на Ямал. Вскоре показалась эта низменная земля. Но после полудня мы попали в туман и густой лед. Следующий день был не лучше. В конце концов стали на якорь у большой ледяной глыбы, сидевшей на мели у берега Ямала.


Вечером несколько человек съехало на берег. Было так мелко, что лодка села на мель в порядочном расстоянии от берега, и пришлось идти к берегу вброд. Берег совершенно плоский, песчаный, гладко отшлифованный волнами. Во время прилива он целиком заливается водой. Прямо перед нами виднелись крутые песчаные холмы высотой в 10–12 м, а местами даже выше 20 м.


Мы побродили немного по берегу. Местность повсюду плоская и неприветливая. Наносный лес (плавник) весь засыпан песком и промочен насквозь. Не видно никаких птиц, кроме двух-трех куликов. Когда подошли к озерку, в тумане впереди я услышал крик кайры, но ее самую не видал. Пелена тумана, куда ни повернись, скрывала окрестности. Попадалось немало оленьих следов, но, само собой разумеется, только домашних, принадлежащих ненцам. Живут здесь исключительно одни ненцы. И какая это пустынная, унылая страна!



Высадка на полуостров Ямал


Один только наш ботаник собрал здесь кое-какую жатву. Между кочками повсюду пленительно улыбались цветы, словно присланные в эту страну туманов вестниками из царства света. Прошли довольно далеко по равнине, встречая лишь небольшие озерки с разделяющими их низкими перешейками и пригорками. Над этими озерками часто слышались крики кайр, но мы ни разу ни одной так и не видели. Все озерки имеют удивительно правильную круглую форму и крутые берега, словно они сами вырыли себе ложе в песке.


Из весел и большого брезента было устроено нечто вроде палатки. По счастью, нам удалось найти немного сухого плавника, и вскоре в палатке запахло горячим и вкусным кофе. Мы закусили, напились кофе, закурили трубки, и тут Йохансен поразил нас всех: несмотря на свою тяжеловесность и упитанность, тут же перед палаткой на тяжелом мокром песке он проделал одно за другим несколько сальто-мортале, не снимая с себя длинного офицерского плаща и полных воды болотных сапог.


В половине седьмого утра прибыли снова на корабль. Туман рассеялся, но лед, дрейфовавший взад и вперед с приливом и отливом, дальше к северу оставался все таким же сплоченным. Перед полуднем нас посетила лодка с двумя дюжими ненцев. Приняли их любезно, накормили и угостили табаком. Из их рассказов мы поняли, что они живут в чумах, в глубине страны, дальше к северу. Ненцы уехали к себе домой нагруженные подарками. Это были последние встреченные нами люди.


На следующий день лед оставался все таким же сплоченным, и так как ничего другого предпринять было нельзя, то после обеда несколько человек опять отправились на берег, отчасти для того, чтобы поближе познакомиться с этой малоизвестной страной, отчасти чтоб постараться отыскать стоянку ненцев и выменять у них меха и оленье мясо. Своеобразна эта плоская равнина. Ничего, кроме песка, всюду один песок. Она еще более плоская и еще пустыннее, чем земля у Югорского Шара, и еще более необозрима. Равнину покрывал зеленый ковер из травы и мхов, кое-где разорванный ветром, который распахнул его и набросал на него сыпучий песок.


Сколько мы ни ходили и ни искали ненецкого жилья, так и не нашли. Единственным достижением было то, что увидели далеко-далеко три существа мужского пола, которые, однако, едва заметив нас, поспешили как можно скорее скрыться. Дичи встречалось мало – несколько белых куропаток, куликов и морянок, вот почти и все. Главную нашу добычу составили опять же коллекция растений и кое-какие геологические и географические наблюдения. Оказалось, что здешний берег показан на картах не менее чем на полградуса долготы западнее, чем в действительности.


Только на следующий день (9 августа) около полудня мы вернулись на судно. Лед на севере как будто бы несколько разошелся. В 8 ч вечера, наконец, снова двинулись в путь.



«Фрам» в Карском море


Рисунок


Лед встретился легко проходимый, и через три дня удалось выйти на открытую воду. В воскресенье, 13 августа, мы прошли по открытому Карскому морю мимо северной оконечности Ямала и Белого острова. Льдов нигде не было видно.


В течение следующих дней непрерывно дул довольно свежий восточный ветер, часто переходивший в очень крепкий, и, чтобы подвигаться на восток, пришлось лавировать под парусами. Нельзя сказать, чтобы «Фрам» хорошо шел под бейдевиндом,[102] так как корпус судна широк и оно почти не имеет киля. К тому же его слишком сильно сносило течением. Наше продвижение на восток было весьма незначительным. В судовом журнале то и дело значилось: «ветер противный»; «ветер противный». Дневник в этом месте однообразнее обычного, но так как он может иметь интерес для навигации по этому морю, то я приведу некоторые записи, в особенности те, которые касаются состояния льдов.


«В понедельник, 14 августа, мы лавировали на одних парусах против сильного ветра. В собачью вахту (с 4 до 6 ч утра) видны были отдельные льдины, потом по всему горизонту лед исчез».


«Вторник, 15 августа. В собачью вахту ветер утих, паруса закрепили и развели пары. В 5 часов утра шли под парами к востоку по свободному от льда морю, но после полудня ветер опять засвежел с востока-северо-востока и мы должны были лавировать под паром и парусами. Отдельные полосы льда виднелись вечером и ночью».


«Среда, 16 августа. Так как Карское море оказалось удивительно свободным ото льда и с северо-востока шло сильное волнение, то мы решились держать курс на север, насколько возможно дальше, хотя бы даже до острова Уединения.[103] Но в половине четвертого пополудни встретился сплошной ледяной пояс, перед которым пришлось отступить. Свежий ветер и сильная зыбь. Лавируя, продвигаемся на восток вдоль кромки льдов.


Вечером едва не потеряли нашей моторной лодки. Ее беспрерывно заливало водой: в двух местах у нее вышибло борт, а крепкие шлюпбалки, на которых она была подвешена, погнулись, как медная проволока. Наконец, двоим из нас удалось-таки принайтовить ее к борту судна, хотя волны хлестали через нас. Какой-то несчастный рок тяготеет над этой лодкой!»


«Четверг, 17 августа. По-прежнему лавируем под парусами и паром в битом льду вблизи кромки сплоченных льдов. По-прежнему штормит, и как только выходим немного изо льда, ощущаем сильную зыбь».


«Пятница, 18 августа. Шторм продолжается. Держим курс на юго-восток. В 7 ч 30 мин утра Свердруп увидел к югу от нас землю, он находился в это время наверху в бочке, высматривая медведей и моржей на льдинах. В 10 ч утра я сам поднялся наверх, чтобы тоже взглянуть на эту землю. Она лежала от нас в расстоянии немногим больше 10 морских миль. Это низменная земля, по-видимому, такого же характера, что и


Ямал, с травянистой растительностью и обрывистыми песчаными косогорами. Ближе к берегу становилось мелко. Невдалеке от нас сидела на мели ледяная глыба (стамуха). Лот показывал все убывавшую глубину, к половине двенадцатого она дошла до 16 м, но в 12 ч глубина неожиданно выросла опять до 40 м и вслед за тем стала непрерывно увеличиваться. Между берегом и стамухами, с подветренной стороны от нас, тянулось, по-видимому, разводье с несколько более глубоким фарватером, где было меньше сидевшего на грунте льда. Трудно было предположить, что в этом месте, где проходили Норденшельд, Эдвард Йоханнесен и вдобавок, вероятно, много русских, существует какая-то новая земля. Однако наши наблюдения не оставили сомнений, и земля получила в честь открывшего ее Свердрупа название острова Свердрупа.[104]


Так как с наветренной стороны у нас все еще было много льда, то мы продолжали идти на юго-восток, стараясь держаться поближе к ветру. Погода ясная. В 8 ч был замечен материк с лежащим перед ним островом Диксона. Первоначально мы намеревались зайти сюда и, бросив якорь, сложить на берегу под камнями нашу почту на родину. Капитан Виггинс[105] дал нам обещание зайти сюда по пути к Енисею и взять письма. Но тем временем ветер стих, условия были благоприятные, а время дорого. Поэтому отказались от посылки почты и направились дальше вдоль берега. Земля здесь совершенно не похожа на Ямал. Это хотя и не высокая, но все же гористая страна, покрытая пятнами снега и большими фирновыми полями,[106] спускающимися местами до самого берега.


На следующее утро показался самый южный из Каменных островов. Мы подошли к нему поближе – посмотреть, нет ли там каких-нибудь зверей, но ничего не нашли. Остров со всех сторон равномерно поднимается из моря, но имеет обрывистые берега, он состоит из скал и из выветрившихся продуктов разрушения горных пород. С виду берега слагают слоистые горные породы с сильно наклоненными слоями.


Остров густо покрыт галечником, перемешанным с более крупными валунами, а весь северный мыс его представляет, по-видимому, песчаный бугор, круто обрывающийся к берегу. Бросаются в глаза на этом острове резко выраженные береговые террасы.


Особенно явственно выступает терраса, подступающая наиболее близко к мысу. На западной и северной сторонах она имеет характер уступа, а затем идет темной полосой поперек острова. Ближе к уровню воды видно еще несколько террас, сходных по своей форме с верхней. Все они имеют вид крутых уступов. Очевидно, что они образовались под действием моря и особенно льдов. Наиболее резко выражены они на западной и северной сторонах острова, далеко выдвинутых в открытое море.


Для того, кто изучает историю земли, эти следы прежнего уровня моря представляют большой интерес, так как свидетельствуют о произошедшем со времени их образования поднятии суши или опускании дна морского, говорят о тех изменениях уровня, которые, подобно Скандинавии, испытал весь северный берег Сибири после великого ледникового периода.


Интересно, что к северу от этого острова мы не видели больше никаких островов, хотя, судя по карте Норденшельда, к северо-востоку от Каменного острова должен находиться ряд островов. Зато я нанес на карту два других острова почти прямо на восток. На следующее утро прошли еще мимо небольшого островка, находившегося несколько севернее.


Из птиц в этих местах встретились лишь стаи две гусей, несколько поморников (Stercorarius crepidatus и St. buffonii), а также обыкновенных чаек и крачек.


В воскресенье, 20 августа, погода стояла на редкость хорошая. Синее море, яркое солнце и легкий ветерок, все еще с северо-востока. После полудня приблизились к островам Кальмана – как мы определили, согласно их расположению, по карте Норденшельда, к югу от них встретили много неизвестных островов.[107]


Все эти острова имеют округлые формы и походят на холмы, отполированные глетчерами ледникового периода.


«Фрам» бросил якорь у северного берега самого большого из этих островов, получившего позже название Оленьего. Предстояло запасти воды для котла. Несколько человек решили тем временем побывать на берегу и поохотиться.


Еще не успели мы спуститься с палубы, как штурман, находившийся в бочке, заметил оленей. Все оживились, каждому захотелось на берег, а штурмана охватила подлинная охотничья горячка: глаза расширились, руки затряслись. Лишь сидя в лодке, мы стали приглядываться к берегу – каких таких оленей увидел штурман?.. Увы, нигде ни признака жизни. Правда, подойдя вплотную к земле, обнаружили стадо диких гусей, вперевалку бродивших по берегу. Стыдно сказать, но у нас возникло подозрение: не гусей ли видел наш штурман?.. Вначале он с негодованием отверг такое предположение. Потом мало-помалу его уверенность стала ослабевать. Видимо, и штурмана можно сбить с пути. Однако, когда я выпрыгнул на берег, первое, что бросилось мне в глаза, были старые оленьи следы. Сейчас же к штурману вернулась его самоуверенность, он перебегал от следа к следу, вглядываясь в них, и клялся, что видел с судна самого настоящего оленя.


С первого же пригорка мы действительно увидели на равнине к югу от нас несколько оленей. Ветер дул северный. Чтобы скрытно подобраться к оленям с подветренной стороны, нужно было вернуться назад и пройти вдоль берега к югу. Один только штурман не одобрял такой предосторожности, он горел нетерпением, хотел ринуться прямо на оленей, которых будто бы разглядел на востоке. Бесспорно, это был самый верный способ разогнать решительно всех оленей.


В конце концов штурман получил разрешение остаться вместе со Скотт-Хансеном, который должен был производить магнитные наблюдения. Но он поклялся, что не тронется с места, пока не получит приказания.


Следуя вдоль берега, увидели стада гусей, одно многочисленнее другого, гуси вытягивали шеи и переваливались с ноги на ногу, не торопясь отойти в сторону; когда мы подходили совсем вплотную, они, наконец, взлетали. Немного подальше обнаружили двух оленей, которых не заметили раньше. К ним легко можно было подкрасться на ружейный выстрел, но мы боялись оказаться с наветренной стороны по отношению к другим оленям, находившимся южнее, и спугнуть их. Наконец, очутились с подветренной стороны и от этих последних, они паслись посреди широкой равнины, так что подойти к ним на расстояние выстрела было совсем не легко. Нигде ни бугра, ни камня, за которым можно было бы укрыться. Оставалось только растянуться в длинную цепь и так продвигаться вперед по возможности осторожнее, чтобы попытаться их окружить. Тем временем несколько севернее обнаружилось другое стадо оленей. Но, к нашему изумлению, вдруг оно стремительно кинулось бежать по равнине к востоку – не по вине ли штурмана, который не смог себя сдержать?


По направлению к оленям, которые находились поближе, тянулась от берега ложбина, по ней можно было попытаться подойти к дичи на выстрел. Я решил вернуться, чтобы это сделать; остальные оставались на своих местах в цепи. Прямо передо мной расстилалось спокойное прекрасное море. Солнце только что погрузилось в него на далеком горизонте, и небо на фоне этой белой ночи пылало заревом. Я не мог не остановиться хотя бы на минуту, чтобы полюбоваться пейзажем. Увы, и среди этой красоты человек проявляет свою кровожадную натуру…


Вдруг вижу на севере темное пятно, двигающееся от пригорка, где должны были находиться штурман со Скотт-Хансеном; оно разделилось надвое, и одно из них двинулось на восток, как раз в наветренную сторону от оленей, к которым я должен был подкрасться. Дальше нельзя было медлить, иначе олени почуют близость человека и пустятся бежать; приходилось торопиться. И далеко не лестные пожелания посыпались в адрес обоих моих товарищей.


Ложбина оказалась не такой глубокой, как я ожидал. Края ее были приподняты лишь настолько, чтобы прикрыть меня, когда я полз на четвереньках. Дно усеяно крупными камнями и гравием, перемешанным с глиной, по которым течет ручеек.


Олени продолжали пастись еще совершенно спокойно, и только по временам поднимали головы, чтобы осмотреться вокруг. А прикрытие становилось все хуже. С севера приближался штурман. Скоро ему удастся спугнуть и этих оленей. Надо спешить. Остался только один выход – ползти червяком… Ползти по мокрой глине, а то прямо по воде? Да, но мясная пища на судне почти драгоценна и звериные инстинкты в человеке слишком сильны… Черт с ним, с платьем… Я ползу на животе прямо по грязной жиже. Вскоре прикрытие становится совсем мелким. Я извиваюсь между камнями и выпахиваю себе дорогу в грязи, как настоящая машина для рытья канав. Подвигаюсь вперед, конечно, не слишком быстро и без удобств, но зато и без риска. Тем временем красные отсветы на небе за моей спиной потухали, и все труднее становилось различать силуэты оленей. Не представляла больших удобств и мокрая глина, по которой приходилось ползти, волоча за дуло ружье.


Олени продолжали спокойно пастись. Когда они поднимали головы и осматривались вокруг, я должен был лежать спокойно, как мышь, хотя чувствовал при этом, что вода потихоньку пробирается мне под платье. Затем они снова принимались щипать мох, а я полз по грязи дальше. Скоро сделал приятное открытие, что олени отходят от меня почти так же быстро, как я к ним подползаю. А там, к северу от них, возился штурман, и мрак сгущался все больше и больше. Нельзя сказать, чтобы все это было очень приятно. Лощина выравнивалась, теперь не оставалось почти и следов какого-либо прикрытия. Приходилось все глубже зарываться в глину. Неровности местности позволили мне взобраться на соседний небольшой пригорок. Теперь олени были прямо передо мною на таком расстоянии, которое при дневном свете я назвал бы хорошим ружейным выстрелом. Я попробовал прицелиться, но не обнаружил мушки. Эх, доля людская, не легка ты бываешь подчас! С ног до головы перепачканный в мокрой глине, после самых, по моему мнению, достойных награды усилий, я был, наконец, у цели – и не мог ее достигнуть!


Олени тем временем тоже спустились в ложбину. Со всей возможной поспешностью я прополз еще немного вперед. Великолепный прицел – насколько можно было различить в темноте; но мушку я и теперь различал не яснее, чем прежде. Ближе подползти уже невозможно было – нас разделял плоский холм. Лежать же и ждать, пока рассветет, тоже не стоило; теперь была полночь, к северу от нас находился старший штурман, и на ветер нельзя было полагаться. Я поднял ружье кверху, чтобы нащупать мушку, и навел его затем на оленей.


Выстрел, другой, третий; отчетливо различить оленей я так и не мог, но считал, что во всяком случае попасть должен, и продолжал спускать курок. Два оленя от неожиданности подпрыгнули, изумленно огляделись вокруг, отбежали немного в южном направлении и снова остановились. К ним присоединился третий олень, пасшийся чуть дальше к северу. Я расстрелял все заряды, но без толку. Олени подпрыгивали при каждом выстреле, отбегали в сторонку, затем бросались бежать к югу, а немного погодя снова останавливались и глядели на меня долго и внимательно. Я со всех ног кинулся бежать к западу, чтоб попытаться обойти их. Тогда они снова понеслись на этот раз прямо туда, где должны были находиться два моих товарища. Каждую минуту я ждал, что вот-вот услышу выстрелы и увижу, как падает несколько оленей, но они спокойно и беспрепятственно мчались по равнине на юг. Наконец, вдали послышался выстрел. По дыму от выстрела я определил, что расстояние было слишком велико. Тогда я с сердцем перекинул ружье за плечо и побрел вслед за оленями. Грустно было видеть, что все твои труды пошли прахом.


Людей нигде не было видно. Наконец, спустя некоторое время, я наткнулся на Свердрупа, – стрелял он. Вслед за тем показался Блессинг; остальные давно уже покинули свои места. Блессинг повернул к лодке, собирая по пути растения, а я и Свердруп пошли дальше, чтобы еще раз попытать счастья.


Несколько южнее мы подошли к лощине, пересекавшей весь остров поперек, и решили здесь устроить засаду. Засели среди крупных камней, в месте, защищенном от ветра. Прямо перед Свердрупом, в устье ручья, на берегу расположилась стая гусей. Они без умолку гоготали, и соблазн выстрелить в них был велик; но мы вынуждены были оставить их в покое, чтобы не вспугнуть оленей, и гуси с громким гоготаньем ковыляли себе по глине, а немного погодя улетели.


Ожидание было долгим. Сначала держали уши настороже: олени ведь должны были скоро появиться. Глаза безостановочно блуждали по скату и другой стороне лощины. Но оленей не было. Тогда те же глаза невольно стали слипаться, мы стали клевать носами, – последние сутки ведь пришлось спать совсем мало. Время от времени мы все-таки встряхивались. Олени должны были явиться вот-вот. Снова глаза блуждали взад и вперед, до тех пор пока не начинали тихонько смыкаться, голова наклонялась, а холодный ветер леденил мокрую одежду так, что я дрожал от холода. Так высидели часа два. Затем мне все это показалось уже не столь интересным, и я переполз из своего убежища к Свердрупу, который также был сыт по горло таким методом охоты. Мы взобрались по скату на другую сторону лощины, но едва поднялись до края, как увидели на холме прямо перед собой рога шести великолепных зверей. Они были встревожены, нюхали воздух, поворачивая головы к западу, перебегали с места на место и снова тянули ноздрями воздух. Нас они еще не могли заметить, а ветер дул между нами – поперек разделявшего нас расстояния. Мы долго стояли, глядя на их маневры и выжидая, в какую сторону они пустятся бежать; но выбор, очевидно, был очень труден. Наконец, олени разворотом бросились на юго-восток. Мы со всех ног кинулись им наперерез, чтобы загородить путь прежде, чем ветер выдаст наше присутствие. Свердрупу удалось опередить меня на порядочное расстояние; я видел, как он мчался по равнине; скоро он должен был подбежать к оленям на выстрел. Я остановился и приготовился перерезать им путь, если они повернут и бросятся на север. Шесть великолепных оленей с крупным самцом впереди. Они неслись прямо на Свердрупа, лежавшего теперь, распластавшись, на земле. Каждую минуту вожак мог рухнуть. Вот грянул выстрел – все стадо мгновенно круто повернуло и бросилось галопом назад. Теперь настал мой черед бежать изо всех сил: я понесся по камням к лощине, из которой только что вышел. Остановился лишь раза два, чтобы перевести дух и проверить, куда бегут олени, затем снова мчался изо всех сил. Расстояние между нами сокращалось. Олени приближались как раз туда, куда я и рассчитывал; нужно было лишь поспеть вовремя. На своих длинных ногах я делал огромные скачки по неровной почве, с камня на камень; скачки, от которых в более спокойной обстановке сам пришел бы в изумление. Случалось, что моя нога скользила и я вместе с ружьем летел головой в песок, но теперь во мне проснулся звериный инстинкт, и каждый мускул дрожал в охотничьей лихорадке. Мы достигли склона почти одновременно, еще два-три прыжка через огромные камни, и – момент настал. Пора было стрелять, хотя расстояние все еще было велико.


Когда дым рассеялся, я увидел крупного самца, волочащего заднюю ногу. Когда вожак отстал, все его стадо вернулось обратно и стало бегать вокруг бедного зверя. Они еще не понимали, что случилось, только шарахались то туда, то сюда от жужжавших над ними пуль. Затем, после того как еще одно животное остановилось с простреленной ногой, остальные пустились бежать опять к лощине. Я погнался было за ними в надежде выпустить еще пулю, но вскоре, отказавшись от этого намерения, поспешил назад, чтоб закрепить за собой двух подстреленных животных. Внизу в лощине стояла одна моя жертва и ждала своей участи. Олень смотрел на меня с мольбой. Я подошел поближе и только что собрался выстрелить, как вдруг он пустился бежать вприпрыжку с такой быстротой, какой я никак не мог ожидать от трехногого животного. Все произошло неожиданно, но так, что я, конечно, промазал, стреляя ему вслед. Бедный олень кинулся вниз к морю, – все остальные пути были закрыты, – и, когда он переходил вброд маленькую лагуну внизу у берега (я опасался, что он выберется к морю), пришлось уложить его в воду. Другой олень отбежал недалеко; пуля моя положила конец и его страданиям. Я уже собрался освежевать добычу, когда подоспели Хенриксен и Йохансен; только что, немного подальше к югу, они убили медведя.


Освежевав оленей, направились к лодке и встретили Свердрупа. Начало рассветать. Мы уже потеряли здесь слишком много времени, и я горел нетерпением скорее продолжать путь на север. Свердруп с двумя товарищами ушли на судно, чтоб подготовить его к отходу, а я с остальными поехал на лодке к югу, чтобы забрать подстреленных оленей и медведя. С северо-востока поднимался довольно свежий ветер. Могло статься, что нам не выгресть против него на обратном пути, поэтому я приказал Свердрупу пройти с «Фрамом» навстречу, насколько позволит глубина.[108]


Тюленей и белух возле берега было предостаточно, однако у нас не было времени заниматься новой охотой.


Когда подошли на лодке приблизительно к тому месту, где должен был лежать медведь, мы заметили в глубине острова большую белую, похожую на медведя тушу. Я решил, что это и есть убитый зверь. Но Хенриксен уверял, что это не тот, не убитый, а другой, живой. Мы пристали к берегу и пошли прямо к нему. Медведь лежал неподвижно на травянистом бугре. Я все еще питал подозрение, что это застреленный медведь.


Подходили все ближе и ближе, – по-прежнему никаких признаков жизни. Я искоса поглядывал на честную физиономию Хенриксена, желая удостовериться, что меня не дурачат, но он не отрывал глаз от медведя. Раздалось одновременно два выстрела, и, к моему величайшему удивлению, медвежья туша ошалело стала на задние лапы. Бедняга, не очень-то приятно, должно быть, когда тебя будят подобным образом! Еще выстрел, и он рухнул мертвым на спину.


Мы попробовали было подтащить медведей за собой целиком, но они оказались слишком тяжелыми. Пришлось сдирать шкуры, резать туши на части и носить эти куски в лодку, – работа нелегкая.


Как ни тяжело было шагать по вязкой глине с медвежьими окороками на спине, – у берега нас ждало нечто похуже: вода поднялась, прибой усилился, он опрокинул и залил нашу лодку; волны перекатывались через нее одна за другой. Все наши пожитки – и оружие и амуниция – лежали в воде. Ломти хлеба – единственная наша провизия – плавали вокруг, на дне валялась масленка без масла. Поднять лодку при таком прибое и освободить ее от воды было нелегко и удалось лишь после многих усилий. К счастью, берег был мягкий, песчаный, так что лодка не получила повреждений; но песок набился всюду, даже в самые мелкие части ружейных затворов. Больше всего нам было жаль провианта: мы ведь были голодны как волки. Волей-неволей пришлось снизойти до ломтей хлеба, вымокших в соленой воде и сдобренных грязью. Ели мы этот хлеб со смертельным отвращением. Во время этого приключения я потерял свою книжку с геологическими зарисовками, для меня очень ценную.


Довольно хлопотливым оказалось перетащить трофеи нашей охоты в лодку. У плоского берега кипел прибой. Пришлось держаться с лодкой на некотором расстоянии от берега и втаскивать в нее шкуры и мясо при помощи линя. Часть добычи унесло водой, но против этого ничего нельзя было поделать.


Потом стали грести что было сил против ветра и волны вдоль берега, к северу. Тяжелая это оказалась работа. Ветер усилился, и мы с трудом подвигались вперед. Вокруг нас ныряли тюлени, то подходили, то отходили белухи, – нам было не до них. Вдруг Хенриксен крикнул, что впереди показался медведь. Я обернулся; красивый белый зверь стоял на мыске и нюхал воздух. Стрелять по нему не было времени. Мы продолжали грести, а он медленно шел по берегу на север впереди нас.


После тяжелой работы достигли, наконец, бухты, где следовало взять оленей. Медведь продолжал идти впереди нас, он еще не заметил лодки, но, видимо, почуял что-то и стал подходить ближе. Искушение было велико, несколько раз палец мой касался курка, но я не стрелял. При нашем положении новая добыча была ни к чему, и с тем, что мы добыли, хлопот предстояло более чем достаточно. А медведь, точно мишень, остановился на камне, чтобы понюхать и осмотреться получше; с минуту он пристально глядел на нас, затем повернулся и сначала тихонько, потом рысью пошел вглубь острова.


Прибой стал еще сильнее, чем прежде, плоский песчаный берег и длинная мель не позволяли близко подойти к суше. Мы гребли до тех пор, пока лодка не завязла и волны не начали обдавать ее. Достигнуть суши можно было только одним способом: соскочив в воду и идя вброд. Но как доставить оленей в лодку? Дальше к северу берег становился еще более труднодоступным. Как ни досадно было бросать великолепное мясо, добытое после стольких усилий, но я видел, что выбора не оставалось. Мы взяли курс к «Фраму».


Эта поездка на веслах оказалась самой тяжелой из всех, в каких мне довелось участвовать. Сначала, впрочем, дело шло как будто хорошо; плыли по течению и быстро удалялись от земли. Но ветер усиливался, а течение ослабевало. Волны налетали одна за другой. Наконец, после невероятных трудов осталось, казалось, рукой подать до корабля.


Я ободрял товарищей, как мог; говорил, что еще несколько решительных гребков, и мы напьемся горячего чаю, расписывал им блага, которые ждут на борту «Фрама». По правде сказать, все и без того прилежно работали веслами, но были страшно измучены. Волны беспрестанно окатывали нас, мы промокли до костей, – меховой или непромокаемой одежды никто из нас, конечно, не догадался взять, – накануне ведь стояла чудесная погода.


Как, однако, мы ни старались, как ни налегали на весла, вскоре обнаружилось, что заставить лодку идти вперед совершенно невозможно. Не только ветер и волны, но даже течение было теперь против нас. Мы работали изо всех сил, но самое большее, чего удавалось добиться, это удержать лодку на одном месте. Иначе ее понемногу относило назад. Я пытался поднять дух товарищей тем, что «вот мы продвинулись вперед, теперь надо только еще немножко поднажать…». Но это помогало мало. Ветер свистел в ушах, волны обдавали нас пеной. Просто зло разбирало: до корабля, казалось, рукой подать, и все-таки невозможно хоть сколько-нибудь придвинуться к нему.


Вынуждены были опять повернуть к берегу, где нам помогло попутное течение. Оттуда стали понемножку подвигаться вперед. Дружно нажимали на весла, пока не оказались примерно на траверзе «Фрама», и попробовали пройти к нему напрямик. Но едва попадали во встречное течение, оно снова безжалостно уносило нас назад. Еще и еще раз повторяли мы попытки, – результат был все тот же.


Тут с судна бросили буек; стоило только нам подойти к нему, и нас подтащат. Нет, и это не удается. Далеко не благие пожелания изливали мы на головы товарищей, находящихся на борту судна. Какого черта не подошли они и не взяли нас, когда увидели, как трудно нам приходится, или почему, по крайней мере, не опустят они якоря и не позволят течению немножко отнести судно к нам; видят же они, как мало нам осталось, чтобы пройти вперед.


Но, может быть, здесь мелко?


Еще последняя отчаянная попытка! Мы налегли, каждый мускул напряжен до крайней степени, теперь только бы достигнуть буя. Вдруг с яростью видим, что его оттаскивают. Прошли немного мимо «Фрама», затем повернули назад к нему. На этот раз нам удается с подветренной стороны подойти к судну ближе, чем прежде. Но на воде все еще нет буйка, его почему-то не бросают. Мы требуем буек, как безумные, ибо не можем терпеть больше. Позволить отнести себя и опять идти к земле в нашей насквозь промокшей одежде – мало удовольствия. Теперь мы хотим на борт во что бы то ни стало. Мы кричим, ревем, как звери. Вот, наконец, люди на судне бегут к корме, снимают буй и бросают конец с буем нам. А мы свои последние силы вкладываем в греблю. Вот до буя осталось пройти расстояние, равное нескольким длинам нашей лодки; гребцы впились в весла и почти совсем ложатся на скамьи. Новый безумный нажим. Вот осталось всего три длины лодки… две с половиной… еще через минуту две… еще немного погодя только одна… Еще несколько бешеных взмахов веслами, и расстояние еще меньше. «Ну, братцы, теперь еще два-три сильных гребка и – конец…» – «Ну, нажмем, еще немножко!» – «Ну же, ну!» – «Идет, хорошо, дело на мази!» – «Уже мы близко». – «Не сдаваться! Держись!» – «Ну, подналягте». – «Готово, поймали!»…


Вздох облегчения пронесся на лодке. И снова: «Шевелите, шевелите веслами, иначе буксир лопнет. Подгребайте, ребята»…


Подгребли еще, и нас подтянули к борту «Фрама». Только теперь, когда мы стали у борта и началась перегрузка шкур и мяса на судно, стало как следует понятно, с чем пришлось бороться: течение вдоль борта шло бешеным потоком. Наконец, поднялись на палубу. Настал вечер; как сладко было поесть горячего, а потом растянуться на сухой и теплой койке. Отрадно получить такую награду за свои труды.


Результатами наших неимоверных трудов в течение суток были два убитых оленя, которых мы так, к сожалению, и не смогли забрать, два убитых медведя, их-то привезли, но они вовсе не так были нам нужны, и вконец испорченная одежда. Две тщательные стирки прошли для нее совершенно бесследно, она так и провисела «для просушки» на палубе в течение всего нашего плавания.


В ту ночь я, видно, очень мало спал, так как в дневнике своем нахожу следующую запись:


«Вернувшись на «Фрам» после труднейшей поездки на лодке, какую, как мне кажется, я еще никогда не испытал, заснул крепко, но ненадолго. Теперь лежу и верчусь на койке, не в силах больше уснуть. Не от кофе ли, выпитого после ужина? Или оттого, что, проснувшись, для утоления жгучей жажды выпил холодного чаю? Я закрываю глаза, пытаюсь еще и еще раз уснуть. Ничего не выходит. Передо мной проходят туманные картины воспоминаний, легкие, как пух, они оседают мне на душу… В завесе тумана открывается один просвет за другим. Вот залитый солнцем ландшафт, веселые луга и пашни, зеленый тенистый лес, роща и синеющие вдали горы. Тихий свист ветра в трубе кажется отзвуком колокольного звона. Это мирным утром ясного воскресного дня звонят колокола, а ты идешь с отцом через поля Вестре-Акера[109] вверх по дорожке, которую мать обсадила молоденькими березками, идешь в церковь, стоящую на холме и упирающуюся колокольней в синее небо. Она и наполняет окрестности своим звоном. А вдали ты видишь мыс, стрелку Нэсоддена, четко вырисовывающуюся в ясную погоду, особенно в осеннее утро. Мы по-воскресному, торжественно раскланиваемся с прихожанами, обгоняющими нас в экипажах. Все они праздничные, счастливые с виду. Тебе-то все это раньше не казалось столь прекрасным, – ты предпочел бы убежать с луком и стрелами в лес на охоту за белками… Но теперь – разве не мила, разве не дивно прелестна эта залитая солнцем картина… И то ощущение мира и счастья, которое минутами и раньше охватывало душу, но быстро улетучивалось, возвращается теперь с удвоенной силой; вся природа как будто поет мощный, захватывающий гимн. Не потому ли кажется такой эта картина, что она представляет прямой контраст с этой бедной солнцем, холодной страной туманов, без единого деревца, без единого кустика, где сплошь только камень да глина, с этой жизнью, лишенной покоя. Ничего, кроме тяжелого труда и неудержимого стремления на север, все время на север, не теряя ни одной минуты – на север… О, как хорошо, что можно хоть немного отдохнуть как следует…


Живешь воспоминаниями. Когда я вижу сны, никогда мне не снится Ледовитое море; я вижу во сне только родину: иногда детство, иногда свой дом и ее, ту, которая стоит там и дает смысл всем переживаниям и всем мечтам. Нет, надо спать, спать. Это так необходимо. Я закрываю глаза и стараюсь ни о чем не думать, пытаюсь погрузиться в сон, но из тумана снова выплывают скалистый мыс и мостки с легкой лодкой на привязи, и плоский берег, и сосны. А между деревьями она в светлом платье; большая соломенная шляпа защищает лицо от солнца; она заложила руки за спину и смотрит с грустной улыбкой на ярко-синее море. Потом поворачивается и подымается по откосу к дому; большой черный пес, подняв голову, смотрит на нее преданным взглядом и идет за ней; она ласково треплет его по голове, наклоняется, что-то говорит ему. А навстречу кто-то идет из дому со смеющимся ребенком на руках. Она протягивает руки к малютке, подкидывает ее высоко кверху, и малютка радостно вскрикивает и хлопает в ладоши… Там жизнь, там родной дом и семья…»


На следующий день мы, наконец, снова могли продолжать плавание. Я попробовал было пустить «Фрам» на всех парах прямо против течения и ветра; но течение неслось бурным потоком и править рулем приходилось с большой осторожностью. Стоило повернуть руль чуть покруче, и «Фрам» мог сбиться с курса, а ведь тут со всех сторон поджидали его мели и подводные скалы. Мы это знали. Лот бросали непрерывно. Некоторое время шло довольно хорошо, и мы понемногу продвигались вперед. Вдруг «Фрам» перестал слушаться руля и начал заворачивать вправо. Лот предупредил о близости мели. Почти в ту же минуту раздалась команда: «Отдать якорь!» С шумом и грохотом якорь опустился на дно. Мы остановились, имея под кормой 7 м воды и 17 м впереди у якоря. Еще минута, и было бы поздно.


Снова ставим «Фрам» прямо против ветра, вновь и вновь пытаемся заставить судно идти вперед… Но результат получается все тот же, мы вынуждены отступать. Можно было, пожалуй, пройти под ветром в устье пролива, но там очень мелко, на каждом шагу судно рискует наскочить на риф. Конечно, я мог бы опять идти впереди корабля на моторной лодке, измеряя все время глубину, но грести против этого течения… нет, это удовольствие я уже испытал, с меня хватит. Словом, пока что надо оставаться на месте, вооружившись терпением. Вот товар, которым надлежит в достаточной мере запастись каждой полярной экспедиции. Мы не переставали надеяться на перемену к лучшему, но течение изменять себе не желало, да и ветер не ослабевал. Было от чего прийти в отчаяние. Досадно стоять из-за этого проклятого течения на месте, перед открытым морем, быть может, идущим до самого мыса Челюскина, мыса, который вот уже три недели не выходит у меня из головы…


Когда на следующее утро (23 августа) я вышел наверх на палубу, наступила зима. Все побелело от снега – и палуба, и каждое местечко на снастях, где только имелось прикрытие от ветра, и весь берег. А в воздухе кружили белые хлопья. Ах, снег! Как ты освежаешь душу и гонишь все мрачное и унылое из этой хмурой страны туманов. Посмотри, как легко и нежно рассыпан он, словно чьей-то ласковой рукой, по берегу, по камням и покрытой травой равнине…


Но ветер и течение были почти те же. В течение дня свежий ветер перешел в шторм; со свистом и шумом налетали шквалы на снасти «Фрама», трепали судно.


На следующий день (24 августа) я твердо решил во что бы то ни стало двинуться вперед тем или иным способом. Утром, когда я вышел на палубу, ветер был немного слабее и течение тоже не такое стремительное. По-видимому, можно было бы идти впереди в лодке на веслах, по крайней мере, если канатом соединить ее с судном и постоянно опускать лот. «Фрам» мог бы подвигаться за лодкой, имея наготове якорь. Но прежде чем попробовать этот последний способ, я хотел сделать еще одну попытку пройти против ветра и течения. В машинное отделение было приказано довести давление пара в котле до предела, на какой только можно было рискнуть. И – судно двинулось, притом довольно быстро. Вскоре мы вышли из пролива, или из «тисков», как мы его прозвали, и могли повернуть под бейдевиндом в море, идя на парусах и под парами. Ветер был, как всегда, противный, и, как всегда, стоял туман. В этих краях от одного луча солнца до другого дистанция изрядная.


Следующие дни мы лавировали между кромкой льда и берегом, подвигаясь все время к северу. Сначала свободное ото льда пространство воды было широко. Дальше к северу оно настолько сузилось, что мы, находясь у кромки льдов, видели берег. На этом отрезке пути прошли мимо многих неизвестных островов и даже архипелагов. Для того, кто захотел бы посвятить свое время нанесению на карту берегов, нашлось бы здесь много дела. Но наша цель была иная, и мы смогли сделать лишь отрывочные наблюдения и промеры, подобные тем, какие до нас производил Норденшельд.


25 августа после полудня мы усмотрели впереди Семь островов.[110] Они возвышались над уровнем моря больше, чем виденные нами прежде, и состояли из нескольких крутых холмов и утесов. Виднелись на них и небольшие каровые ледники[111] и скопления фирнового снега, а горные породы носили явные следы размыва льдом и снегом. В особенности заметно это было на самом большом из островов, на котором есть даже небольшие долины, погребенные под снегом.


26 августа в дневнике моем записано: «Здесь такое множество неизвестных островов, что, начни их подсчитывать, голова закружится. Утром мы прошли мимо одного скалистого острова, а поближе к берегу я увидел еще два.[112] Затем, дальше к северу, опять показалась земля или острова;[113] на северо-востоке тоже. Около 5 ч пополудни нам пришлось обойти два больших острова, пройти между которыми мы не рискнули, опасаясь мелей. Они, как и предыдущие, имели округленные очертания, но лежали довольно высоко над уровнем воды.[114] Потом мы опять держали курс на восток и миновали находившихся мористее четыре больших и два малых острова. По другую сторону тянулся целый ряд плоских островов с крутыми обрывистыми берегами.[115] Фарватер здесь пошел более опасный. Так, вечером мы совершенно неожиданно обнаружили, что впереди с левого борта через воду между льдинами просвечивают большие камни, а наискось от правого борта лежит мель с сидящей на ней стамухой.[116] Бросили лот, но он показал глубину свыше 40 м».


Нужно дать некоторое представление о характере здешнего побережья. Перед нами лежали шхеры, которые, конечно, нельзя сравнивать с норвежскими, но существование которых возможно только у берегов, находившихся под ледяным покровом. Так подтверждается мое убеждение, что ледниковый период распространялся и на эту часть земного шара. Самого берега мы, к сожалению, не видели достаточно отчетливо, чтобы составить сколько-нибудь верное представление о его форме и природе, – нам мешала пасмурная погода и вдобавок бесчисленные островки, не позволявшие подойти к земле поближе. Но немногое виденное достаточно показало, что береговая линия здесь существенным образом отличается от изображаемой на картах. В действительности эта линия более извилиста, чем на карте. Не раз казалось даже, что я вижу устья глубоких фьордов, и тогда приходила мысль – не находимся ли мы перед типичной страной фьордов, хотя здешние горы сравнительно невысоки. Это предположение подкрепилось наблюдениями, сделанными позже в более северных районах.


В дневнике за 27 августа значится: «Плыли под парами между различными маленькими островками и островами. Перед полуднем густой туман, в полдень увидели прямо перед собой небольшой остров и изменили поэтому курс на северный. Вскоре подошли к кромке льда и начиная с 3 ч пополудни двинулись вдоль нее на северо-восток. Когда туман несколько рассеялся, у нас в виду оказалась земля. В 7 ч вечера были от нее в расстоянии примерно одной морской мили».


Это был такой же голый, стертый и округленный берег, с глинистой почвой и с усыпанными галькой и валунами травянисто-мшистыми плоскими низменностями. Перед нами было несколько мысов и кос, против них лежали острова, проливы и фьорды, забитые льдом. Туман не позволил нам рассмотреть большего. Все было тихо и спокойно в Ледовитом море при этом типично арктическом туманном освещении. Ледяные массы отбрасывали от себя высоко в воздух серовато-белые отблески, что еще больше подчеркивало резкий контраст с темным берегом. Мы не были уверены, что эта земля прилегает к Таймырскому проливу или мысу Паландер, но для верности решили держать курс севернее, чтобы не наткнуться на острова Альмквиста, которые Норденшельд на своей карте помещает к северу от Таймыра.[117] Мы рассчитывали, что, продержавшись в течение вахты (четыре часа) на северном или северо-западном курсе, очутимся вдали от всякой земли и сможем затем спокойно повернуть опять на восток. Однако мы просчитались. В полночь повернули на северо-восток, а в 4 ч утра (28 августа) в полумиле от нас впереди вынырнула из тумана земля. По мнению Свердрупа, бывшего в то время на палубе, она возвышалась над уровнем моря больше, чем все берега, виденные нами с момента отплытия из Норвегии. Считая ее поэтому материком, Свердруп хотел обойти ее, но был остановлен льдом. Тогда взяли курс на ЗЮЗ и только в 9 ч утра, обогнув западный мыс какого-то крупного острова, смогли продолжать путь на север. Между берегом и нами по направлению к востоку виднелось много островков и мысов, словно впаянных в сплоченный лед. Мы шли все утро вдоль кромки припая, стало быть, «вдоль берега», против сильного течения. Пути этому, казалось, не будет конца. – асхождение со всеми известными нам картами становилось все более очевидным и наводило на серьезные размышления. Мы должны были давным-давно находиться севернее самого северного из островов, указанных Норденшельдом.[118] Записи за этот день указывают на сомнения, какие тогда терзали меня.


«Зашли черт знает как далеко на север, идя вдоль этих островов или земли, что ли. Если это все острова, то они довольно велики. Часто они походят на сплошную землю с фьордами и мысами; но погода слишком пасмурна, чтобы можно было хорошо рассмотреть. Не идем ли мы сейчас вдоль острова Таймыра, обозначенного на русских картах или, вернее, на карте Лаптева? И действительно ли он отделен от материка широким проливом, как указывал Лаптев? Не есть ли Таймыр, отмеченный Норденшельдом, далеко выступающий в море мыс, открытый Лаптевым? В таком случае все отлично совпадает. Наши наблюдения полностью согласуются с картой Лаптева. Норденшельд, может быть, нашел новый пролив и принял его за Таймырский? Быть может, Норденшельд видел острова Альмквиста, не предполагая, что остров Таймыр лежит мористее? Все это весьма правдоподобно. Но серьезная загвоздка в том, что русские карты не указывают никаких островов вокруг острова Таймыр. А ведь немыслимо во время санных поездок вокруг Таймыра не заметить этих рассеянных повсюду островков.[119]


После обеда засорилась водомерная трубка машинного котла. Пришлось застопорить машину и пришвартоваться к кромке льдов, чтобы заняться прочисткой. Мы использовали остановку для пополнения запаса питьевой воды. На льду нашли небольшую лужу талой воды, на первый взгляд настолько мелкую, что не стоило как будто и черпать из нее, – все равно воды не хватит. Но она, очевидно, имела «внутреннее» сообщение с другими пресноводными озерками на льдах, так как, к немалому нашему удивлению, сколько мы из нее ни черпали, она не иссякала.


Вечером направились в глубь бухты, которая вдавалась в лед и доходила до самого северного из островов, бывших у нас в виду. Бухта эта оказалась тупиком. Дальше прохода не было. Торосистый дрейфующий лед сливался с береговым припаем. – азличили острова еще дальше на северо-восток. А судя по отблеску на небе, можно было предположить, что в том же направлении находится и чистая вода; на севере лед был довольно сплоченным, тогда как на западе тоже тянулась, насколько можно было видеть из бочки, полоса чистой воды. Я был в нерешительности; что же делать? Разводье заходило еще немного за северную оконечность ближайшего острова, но дальше на восток лежал сплоченный лед. Пожалуй, могло удастся проложить путь через него, но столько же шансов было и застрять в нем. Благоразумнее казалось вернуться и попытаться еще раз пройти между островами и материком, хотя, впрочем, я далеко не был уверен, что Свердруп действительно утром видел материк».



Обед в кают-компании


Слева направо: Скотт-Хансен, Йохансен, Нансен, Петтерсен, Нурдал, Амунсен, Бентсен, Юлл, Хенриксен, Мугста, Якобсен, Блессинг, Свердруп


«Вторник, 29 августа. По-прежнему плохая погода. На обратном пути обнаружили еще новые острова. А с «возвышенным материком» Свердрупа дело вышло плохо, – он оказался островом, и даже довольно «низменным». Удивительно, что только не померещится человеку в тумане. Невольно вспомнился случай с нашим лоцманом в проливе Дробак в Норвегии. Неожиданно прямо перед носом «Фрама» выросла большая земля, лоцман скомандовал: «Полный ход назад!» Затем все же стали осторожно приближаться: и что ж – «земля» оказалась половинкой плывшего по воде черпака.


Пройдя мимо бесчисленных островов и островков, попали в открытую воду, простирающуюся вдоль острова Таймыра, и при тихой безветренной погоде пошли под парами по проливу на северо-восток. Часов в шесть вечера я из бочки увидел впереди сплоченный лед, преградивший нам дальнейшее продвижение. Лед тянулся от острова Таймыра до самых дальних островов впереди. На льду виднелись в большом числе морские зайцы (Phoca barbata) и, кроме того, моржи. Взяли курс прямо к кромке льда, собираясь пристать к ней. Но «Фрам» попал в зону «мертвой воды»[120] и, несмотря на форсированную работу машины, почти не двигался с места. Я предпочел пойти вперед в шлюпке на веслах, чтобы пострелять тюленей. Тем временем «Фрам» очень медленно добрался-таки до кромки льда, при полном по-прежнему давлении пара в машине».


Пробиваться дальше в этот момент нечего было и думать. От Таймырского моря,[121] по всей вероятности свободного ото льдов, нас, по-видимому, отделяла какая-нибудь пара морских миль. Но пробиться сквозь этот лед было немыслимо – слишком он был сплочен, нигде ни намека на проход. И здесь, где Норденшельд во время своей знаменитой экспедиции на «Веге» прошел 18 августа 1878 г., не встретив и следа льдов,[122] – нашим надеждам, пожалуй, предстояло крушение – по крайней мере, на этот год. На таяние льда нечего было рассчитывать теперь, когда уже надвигалась зима. Единственное, что могло нас спасти, это изрядный юго-западный шторм. Была и еще одна слабая надежда, что, может быть, Таймырский пролив Норденшельда подальше к югу окажется открытым и «Фраму» удастся как-нибудь протиснуться через него, хотя у Норденшельда и сказано определенно, что «пролив слишком мелок для крупного судна».


После небольшой охотничьей экскурсии – в каяке и на лодке, – результатом которой было несколько убитых тюленей, «Фрам» пошел в бухту, лежащую несколько южнее и сулившую надежную якорную стоянку на случай непогоды; нам предстояла основательная и крайне необходимая чистка котла. Но, чтобы пройти то небольшое расстояние, которое мы на веслах прошли бы в полчаса или того меньше, «Фраму» понадобилась целая вахта. Мы почти не двигались с места все из-за той же «мертвой воды» и будто тащили всю воду за собой.


Своеобразное явление – эта мертвая вода. Для изучения его представился здесь лучший случай, чем мы хотели бы. Встречается оно, по-видимому, лишь там, где слой пресной или сильно распресненной воды лежит поверх соленой морской воды. Пресная вода увлекается судном, и оно скользит по тяжелой соленой воде, как по твердой подстилке. Разница в солености этих слоев очень велика; так, например, вода, взятая с поверхности, вполне годна для питья, а вода, поступавшая через кингстон, настолько солона, что не годилась даже для котла. Мертвая вода образует более или менее крупные волны, идущие непрерывно поперек кильватера, одна позади другой; иногда длина их такова, что они доходят до середины корпуса судна. Что мы ни делали, чтобы выбраться из мертвой воды, – круто поворачивали судно, лавировали, описывали полный круг ипр., – все напрасно. Лишь только машина переставала работать, судно тотчас же останавливалось, точно схваченное чем-то за корму. Несмотря на свой вес, на обычную силу инерции и на то, что мы не убавляли полного хода, даже находясь в каких-нибудь 2–3 м от кромки льда, мы почти не ощущали толчка, когда «Фрам», наконец, ударялся об лед.


Как раз когда подходили к кромке, по льду бегал взад и вперед песец, выделывая самые удивительные прыжки. Свердруп с бака всадил в него пулю, положив конец его существованию.


Около полудня вахтенный сообщил, что на берегу появились два медведя; однако они исчезли прежде, чем мы собрались поохотиться на них.


Поразительно много виднелось на льду тюленей; промысел здесь, очевидно, может быть очень богатым. Обилие тюленей, на которое я в первый же день обратил внимание, очень напоминало мне залежки тюленей-хохлачей у западного берега Гренландии. Это наблюдение может показаться очевидным противоречием с наблюдениями экспедиции «Веги». Норденшельд, сравнивая эти воды с морями к северу и к востоку от Шпицбергена, говорит: «Другое поразительное различие – это бедность теплокровными животными, которой отличается эта страна, несмотря на то что до сих пор здесь никто не охотился. В течение дня мы не видели ни одной птицы, чего раньше никогда не случалось со мной во время летних плаваний в арктических водах; и почти ни одного тюленя». Последнее обстоятельство, впрочем, довольно просто объясняется малым количеством плавучих льдов в том году. По моим личным наблюдениям, эти места, по-видимому, изобилуют тюленями. Да и сам Норденшельд говорит, что на льду в Таймырском проливе он видел много тюленей, как Phoca barbata, так и Ph. hispida.


Итак, вот в каком положении оставлял нас август. Норденшельд прошел через этот пролив еще 18 августа, а с 19-го на 20-е уже обходил мыс Челюскина. А перед нами в конце того же августа лежали непроходимые, сливающиеся с береговым припаем массы морских льдов. Виды на будущее далеко не блестящие. Неужели так скоро окажутся правы сулившие нам неудачу скептики, в которых никогда нет недостатка на белом свете? Нет, надо снова попытаться пройти Таймырским проливом, а если это не удастся, сделать еще последнюю попытку обойти вокруг всех островов. Быть может, лед за это время разошелся, открыв где-нибудь свободный проход. Здесь мы не можем оставаться.


Настал сентябрь с тихими и унылыми снегопадами. Пустынную, неприветливую землю с низкими покатыми холмами все больше заносило снегом. Далеко не с легким чувством смотрели мы на то, как зима после чересчур короткого лета тихо и бесшумно вступала в свои права.


2 сентября котел был, наконец, приведен в порядок и наполнен пресной водой с поверхности моря. Мы были готовы продолжать путь. Пока корабль готовился к выходу, я со Свердрупом предпринял небольшую поездку на берег, чтобы посмотреть, нет ли там оленей. Земля теперь вся покрыта снегом, и, будь он более плотный и более мощный, можно было бы прекрасно воспользоваться лыжами. Теперь же мы, безмерно усталые, брели по нему пешком, не находя нигде ни единого звериного следа. Покинутый мир! Перелетные птицы почти все уже унеслись на юг; небольшие стайки их еще попадались нам в море, но и те были на пути в теплые края, пробуждая в нас, бедных, несбыточные мечты: ах, если бы послать с ними вести и приветы на родину. Лишь одинокие поморники да чайки оставались теперь в нашем обществе. Впрочем, как-то, сойдя с корабля на лед, я увидел одиноко сидящего на льдине замешкавшегося гуся.


Вечером повернули на юг. «Мертвая вода» по-прежнему продолжала преследовать нас. По карте Норденшельда до Таймырского пролива оставалось не более 20 морских миль. Но мы шли к нему целую ночь. Скорость составила примерно одну пятую от обычной скорости, если не меньше. Только в 6 ч утра (3 сентября) попали в слабый лед, и «мертвая вода» нас отпустила. Это было очень заметно. «Фрам», врезавшись в лед, словно прыгнул вперед и с этого момента пошел своим обычным ходом.


После этого мы уже нигде больше не встречались с «мертвой водой».


То, что, судя по карте, должно было быть Таймырским проливом, нашли совершенно забитым льдом и прошли поэтому дальше на юг, чтобы посмотреть, нет ли там какого-либо прохода. Вообще ориентироваться по карте здесь довольно трудно. Островов Ховгорда, которые должны были лежать на север от входа в Таймырский пролив, совсем не видали, хотя стояла прекрасная, ясная погода, так что трудно было бы не заметить их там, где их показывает карта Бове.[123] Напротив, в большом отдалении от берега виднелось много других островов. Они лежали так далеко, на много миль в море, что экипаж «Веги» едва ли мог их обнаружить, тем более что во время плавания в этом районе держалась туманная погода. Дальше к югу нашли открытый пролив или небольшой фьорд, в который и направились, чтобы по возможности лучше ориентироваться.


Я взобрался наверх в бочку, ожидая, не откроется ли где-нибудь свободный проход на север. Но это становилось все более сомнительным. То, что я принял за материковый мыс и что теперь лежало к северу от нас, оказалось островом; фьорд же глубоко врезался в берег. Он то суживался, то расширялся. Все это становилось все более загадочным. Может быть, это Таймырский пролив?..


Затишье полное. Земля закутана туманом. Почти невозможно отличить блестящую водную поверхность ото льда, а лед от запорошенной снегом земли. Все слилось воедино. Все так поразительно тихо и мертво.


Надежда то вспыхивала, то погасала вместе с каждым новым поворотом фьорда в молчаливых туманных берегах. Впереди мерещилась то чистая вода, то большие скопления льда. Ничего нельзя разобрать. Быть может, это Таймырский пролив? Быть может, там и есть проход? От этого зависит немало – потеряем мы или выиграем целый год.


Нет, придется остановиться, впереди сплошной лед… Или нет, это блестящая водная поверхность, а в ней отражается занесенная снегом земля. Пожалуй, это все-таки пролив. Но вот впереди появляется несколько крупных ледяных полей, которые трудно обойти. Бросаем якорь возле мыса в надежной бухте,[124] чтобы разобраться в положении. И тут замечаем, что льдины уносятся вперед сильным течением, – сомнений больше нет, мы находимся в проливе.


Вечером я отправился на лодке пострелять тюленей, взяв с собой свою гордость – двуствольное скорострельное ружье калибра 577. Только что собрались погрузить на лодку тюленью шкуру, как лодка накренилась, я поскользнулся на обледенелых досках кормы, упал навзничь, и ружье полетело за борт – печальное воспоминание! Хенриксен и Бентсен, бывшие гребцами, приняли это происшествие так близко к сердцу, что надолго потеряли дар речи. Они полагали, что никак нельзя оставить драгоценное оружие лежать на 10-метровой глубине. Поэтому мы вернулись на «Фрам», взяли сеть и в течение нескольких часов темной пасмурной ночи шарили по морскому дну. Пока занимались этим делом, вокруг без устали плавал крупный тюлень, он высовывал из воды свою неуклюжую и удивленную морду то с одной, то с другой стороны и подплывал все ближе и ближе, словно хотел выведать, какою это ночной работой мы тут заняты. Потом он вдруг нырнул – по всей вероятности, чтобы посмотреть, как обстоит дело с поисками там внизу. Он словно боялся, что мы найдем ружье. Наконец, тюлень стал чересчур назойлив, и я, взяв ружье Педера, пустил ему пулю в голову. Он погрузился в воду раньше, чем к нему подоспели, и, отчаявшись, мы бросили вообще поиски. Пятьсот крон чистого убытка!


Чтобы убедиться, можно ли провести «Фрам» по проливу, я предпринял на следующий день поездку в лодке на восток. Ночью было холодно, шел снег, и море вокруг судна покрылось довольно плотным ледяным «салом».[125] Пробиться на лодке к чистой воде стоило немалого труда. Я считал возможным, что земля, видневшаяся прямо перед нами в северной части пролива, была берегом бухты Актинии, где стояла «Вега». Но тщетно я искал там сложенный Норденшельдом гурий. К своему удивлению, вдруг я сообразил, что земля эта лишь маленький островок и что мы находимся на южной стороне главного входа в Таймырский пролив, который здесь оказался очень широким.


Мы проголодались и хотели, прежде чем покинуть этот остров, поесть, но как вытянулись у нас лица, когда мы обнаружили, что забыли масло. Делать нечего, поглодали черствых сухарей и почти вывихнули себе челюсти, разгрызая по куску вяленой оленины. Усталые, но не насытившиеся, отправились дальше, назвав этот выступ берега «Мысом Безмаслия».[126] Прошли на веслах вдоль пролива довольно далеко. Фарватер оказался для нашего судна подходящим – 8–9 сажен вплоть до самого берега. Под вечер лед все-таки преградил нам путь. Не рискуя попасть в ловушку, я счел за лучшее повернуть назад. Здесь и речи быть не могло об опасности умереть с голоду: повсюду свежие следы медведей и оленей, а в воде достаточно тюленей; но я боялся задерживать «Фрам». Могла ведь открыться возможность пройти вперед другим путем. Изо всех сил пришлось нам налегать на весла, борясь с противным ветром; на следующее утро добрались, наконец, до «Фрама». И вовремя – вскоре разгулялся нешуточный шторм.


О степени пригодности Таймырского пролива для навигации Норденшельд говорит, что он, «по измерениям лейтенанта Паландера, так загроможден рифами и изрезан сильными течениями, что едва ли благоразумно плыть по нему на парусах, по крайней мере до тех пор, пока он не будет вполне изучен и пока не будут произведены наблюдения за приливами, необходимые для суждения об изменчивом направлении течений». Эти замечания относились, должно быть, к более внутренней части пролива. Там же, где мы прошли вперед, фарватер был чист, и, насколько я мог видеть, он и дальше оставался вполне проходимым, но мы, вероятно, не заходили в него так далеко на восток, как Паландер. Поэтому я и решился в случае необходимости попытаться провести здесь «Фрам».


5 сентября поднялась пурга с резким, все усиливающимся ветром. К вечеру ветер яростно свистел в снастях «Фрама», и мы радовались, что находимся на борту; в такую погоду нелегко было бы возвращаться назад на лодке.


Вообще же я был не особенно доволен. Конечно, этот ветер мог разогнать немножко лед и унести его к северу. Вчерашние наблюдения вселили надежду, что в случае нужды через пролив пробиться можно. Но теперь ветер непрерывно гнал мимо нас большие массы льда, и вообще мы с беспокойством замечали, что зима все больше и больше приближается. А вдруг зима окончательно установится раньше, чем мы найдем проход? Я пытался примириться с мыслью о зимовке в этой местности и уже составил план санных экскурсий на будущий год. Кроме исследований побережья, при которых предстояло решить большие и разнообразные задачи, эти поездки распространились бы на всю неисследованную внутреннюю территорию Таймырского полуострова, вплоть до устья реки Хатанги. Имея собак и лыжи, мы могли бы совершить дальние вылазки, и год этот для географии и геологии, конечно, не был бы потерян. Но примириться с такой перспективой… Нет, пойти на это я не мог. Год жизни есть год, а наша экспедиция и без того могла оказаться чересчур длительной. Больше всего меня угнетала мысль: если льды задержат нас теперь, то где гарантия, что это не случится и в будущем году? Как часто бывает, что неблагоприятные в ледовом отношении годы следуют один за другим. А этот год нельзя сказать, чтобы был благоприятным. Хотя я и не хотел признаться в этом даже себе самому, но проводил ночи далеко не на розах, пока не приходил сон и не уносил меня в страну забвения.


Так наступила среда, 6 сентября, день моей свадьбы. Когда я проснулся утром, во мне шевельнулось довольно суеверное предчувствие, что этот день принесет перемену, если она вообще когда-нибудь наступит. Шторм стих немного, проглядывало солнце, и жизнь стала светлей. После полудня ветер окончательно улегся, установилась прекрасная, тихая погода. Шторм расчистил пролив ото льда, забившего его в северной части, но на востоке, куда мы ходили на лодке, пролив оставался по-прежнему закрытым. И не вернись мы накануне вечером на корабль так рано, – кто знает, не пришлось бы нам застрять там надолго. Теперь же появилась надежда, что ветер взломал также лед между мысом Лаптева и островами Альмквиста. Мы поспешно развели пары и в 6 ч 30 мин вечера пошли на север вновь попытать счастья. Я твердо верил, что наступивший день принесет удачу. Погода по-прежнему была хорошей, и солнце радовало нас. Мы так отвыкли от него, что когда Нурдал, переваливавший уголь в трюме, увидел после обеда луч солнца, упавший сквозь люк на угольную пыль, то принял его за балку, на которую преспокойно и оперся. Он был немало изумлен, полетев со всего размаха головой вниз, на обломки железа.


Определить точно, где мы находимся, становилось все более трудно. Астрономические наблюдения, произведенные в полдень, не пролили света; по этому определению мы оказались под 76°02 северной широты,[127] или примерно на 8 миль южнее того места, которое у Норденшельда и Бове принято за материк. От этих карт ждать особой точности, конечно, нельзя было, тем более что во время пребывания Норденшельда в этих краях погода все время была пасмурной. Притом Норденшельд ясно отмечал, что карты эти следует считать лишь черновыми набросками.


Вот и теперь, идя на север, мы не могли отыскать островов Ховгорда. В тот момент, когда я считал, что мы должны находиться перед этими островами, к своему удивлению, почти прямо на севере я заметил высокие скалы, которые, казалось, были расположены на материке. Как же, черт возьми, все это связать? Я уже подозревал – и чем дальше, тем сильнее, – что мы наткнулись на целый архипелаг островов. Теперь вопрос как будто близился к разрешению. Но на беду как раз в этот волнующий момент снова накатил туман вместе с дождем и снегом, пришлось предоставить разрешение загадки будущему.


Туман был густой, и к тому же наступила темная ночь, так что нельзя было различить землю на сколько-нибудь значительном расстоянии. Быть может, несколько рискованно было двигаться, но не хотелось упускать такой благоприятный случай. Слегка убавив скорость, шли всю ночь, держась под берегом, готовые повернуть, как только покажется впереди земля. Зная, что на вахте Свердруп, я забрался в койку с таким легким чувством, какого давно уже не испытывал.


В 6 ч на следующее утро (7 сентября) пришел Свердруп и разбудил меня сообщением, что прошли остров Таймыр или мыс Лаптева в 3 ч ночи и сейчас находимся в Таймырском заливе, но впереди– сплоченный лед и какой-то остров. Подойти к этому острову, пожалуй, можно было бы, так как в этом направлении как раз образовалось разводье. Но встречное течение шло так стремительно, образуя водовороты, что нам опять пришлось отступить.


После завтрака я поднялся наверх в бочку. Стояла ясная солнечная погода. Я пришел к заключению, что остров, о котором говорил Свердруп, по всей вероятности, не остров, но материк, простирающийся, однако, по сравнению с картами удивительно далеко на запад. За кормой у нас все еще лежал остров Таймыр, а наиболее восточные из островов Альмквиста или Норденшельда, озаренные солнцем, виднелись в северо-западном направлении. Впереди поднимался низменный песчаный полуостров, который тянулся к югу до самого горизонта, сливаясь с фоном залива. Дальше виднелась узкая полоса совершенно чистой воды. С западной стороны ее, в направлении острова Таймыр, вынырнула земля. Своими возвышенностями и округленными горными вершинами она значительно отличалась от низкого восточного берега бухты. Открытая нами широкая полоса земли, вдающаяся в восточную часть Таймырского залива, получила название полуострова Оскара.[128]


Впереди, к северу от мыса, я заметил чистую воду. Между ней и нами находилось немного льда, но «Фрам» пробился сквозь него без труда. Когда проходили против мыса, я был поражен, увидев неожиданно, что море покрыто слоем бурой заиленной воды. Этот слой, конечно, не мог обладать сколько-нибудь большой мощностью, так как кильватерная струя у нас за кормой была совершенно чистой. Я приказал бросить лот и обнаружил, как ожидал, что глубина уменьшилась: сначала 15 м, потом 12, потом 10. Остановились и дали задний ход. Это казалось подозрительным, тем более что вокруг во всех направлениях виднелись сидящие на мели стамухи, а стремительное течение шло на северо-восток. Медленно пошли снова вперед, все время бросая лот. На наше счастье, глубина не падала ниже 10 м, а через некоторое время стала увеличиваться, сначала 11 м, потом потом 12, так что мы опять могли идти полным ходом. Вскоре совсем миновали мелкое место и вышли в область синей воды. Граница между бурой поверхностной водой и чистой синей была очень резкая. Совершенно ясно было, что этот поверхностный заиленный слой принесен рекой, впадающей где-нибудь южнее.


От этого мыса берег поворачивал на восток и образовывал широкую бухту, получившую название бухты Толля. Мы шли на восток и северо-восток в прибрежной полосе чистой воды. После полудня эта полоса стала очень узкой, нас совсем прижало к берегу, который снова поворачивал отсюда на север. Продвигались по этому узкому каналу вдоль берега при глубине от 10 до 15 м, но к вечеру вынуждены были остановиться, так как лед подходил к самому берегу.


Земля здесь на всем протяжении очень напоминает Ямал. Та же низкая равнина, возвышающаяся над морем немногим больше, чем Ямал, и незаметная со сколько-нибудь значительного расстояния. Только здесь она немного более волнообразная. В двух местах я даже видел на ней в отдалении от берега несколько рядов холмов. Берег, по-видимому, везде состоит из песка и глины, крутыми обрывами ниспадающий в море.


На равнине виднелось много оленьих следов, и на следущее утро (8 сентября) я съехал на берег поохотиться. Убив одного оленя, я пошел вглубь, чтобы продолжать охоту, как вдруг поразительное открытие привлекло мое внимание настолько, что я забыл и думать об охоте. К северу от меня врезался в сушу большой фьорд. Я шел, пока хватило сил, чтобы уяснить хорошенько, что это за фьорд, но так и не увидел, где он кончается. Фьорд простирался широкой полосой, насколько хватал глаз – до синеющих далеко-далеко в глубине полуострова гор на востоке. Казалось, что эти горы спускаются к воде у самого горизонта; за ними я ничего больше не мог разглядеть – ни земли, ни гор.


Моя фантазия разыгралась, и временами я готов был вообразить, что это, быть может, пролив, который проходит поперек земли и превращает полуостров Челюскина в остров. Вероятнее же, что это просто река, которая у устья разливается в широкий лиман, подобный тем, какие мы находим у многих сибирских рек.


На глинистой равнине, по которой я бродил, всюду рассеяны крупные валуны самых разнообразных горных пород; эти валуны могли быть принесены сюда лишь мощными глетчерами ледникового периода.[129]


Жизни тут почти нет. Кроме оленей, мне встретились только пара снежных куропаток да несколько пуночек и куликов; видел я еще следы песца и пеструшки. Эта самая северная часть Сибири совершенно необитаема, и ничего не известно о том, посещалась ли она когда-либо даже кочевниками.


На равнине, далеко в глубине, я нашел, однако, кругообразный холмик из мха, который, пожалуй, можно приписать рукам человека. Возможно, что здесь и бывал какой-нибудь ненец и собирал мох для своих оленей. В таком случае это было давно, потому что мох совершенно почернел и истлел. Но, может быть, это игра природы; природа ведь весьма причудлива в своих проявлениях.


Глава пятая


Вокруг северной оконечности Старого Света


Как быстро сменяются в этой арктической стране свет и тени! На следующее утро (9 сентября) я из бочки увидел, что лед отошел от берега к северу и открылся канал, по которому можно выбраться на чистую воду и пройти дальше на север. Немедленно отдал распоряжение поднять пары. Барометр стоял необычайно низко, так низко, как еще ни разу за все время пути, – он упал до 733 мм. Ветер резкими шквалами налетал с земли и стремительно несся по равнине, вихрем взметая тучи песка и пыли. Свердруп считал, что благоразумнее всего оставаться на месте. Но слишком уж досадно было не воспользоваться таким превосходным случаем; солнце светило ярко, небо сияло – все это внушало доверие. Я велел поставить паруса, и вскоре мы, раздвигая льды, пошли на север на всех парах и под всеми парусами, какие только у нас имелись. Теперь нужно было победить мыс Челюскина! И «Фрам» никогда еще не шел таким ходом: мы делали свыше восьми миль в час; наш корабль как будто понимал в чем дело. Вскоре миновали льды; перед нами вдоль берега, насколько хватал глаз, тянулась чистая вода. Проходили один мыс за другим, открывая по пути все новые фьорды и острова. Через некоторое время я различил в подзорную трубу какие-то горы далеко на севере; они, должно быть, находились уже неподалеку от мыса Челюскина.


Земля, вдоль которой мы шли к северу, была низменная, отчасти похожая на ту, на которой я побывал накануне. В глубине, на некотором расстоянии от берега, виднелись скалы или горные хребты небольшой высоты. Некоторые из них, казалось, состояли из горизонтально залегающих осадочных пород. Плоские верхушки и крутые склоны этих внутренних гор были белы от снега. Издали всю горную цепь как будто покрывало одно сплошное спускавшееся по склонам ледяное или снежное покрывало; из-под его краев выступали горные кряжи, но вся середина сияла незапятнанной белизной. Поверхность выглядела совершенно сплошной и ровной; она очень походила на настоящий ледник.



В летнюю пору (21 июля 1894 г.)


На карте Норденшельда в этом месте стоит отметка «высокие горные хребты внутри страны». Следовательно, его наблюдения вполне согласуются с нашими, хотя я не назвал бы горы очень высокими. Но тут же, следуя показаниям более ранних карт, у Норденшельда говорится о «высоком утесистом береге»; такое замечание неправильно. Берег очень низок и состоит, по-видимому, в основном из глины и других рыхлых пород. Норденшельд либо почерпнул свое указание из старых и ненадежных источников, либо сам ошибся из-за постоянного тумана, окружавшего его в этих водах.


Вечером приблизились к северной оконечности земли; однако течение, которое весь день было попутным, теперь пошло против нас, и казалось, нам никогда не миновать острова, лежащего напротив берега к северу.


Здесь-то, в глубине страны, и находилась та гора, которую я раньше заметил в подзорную трубу.[130] Вершина ее плоская, а склоны так же круто обрываются, как у гор, о которых я упомянул выше. Казалось, что она сложена из песчаника или даже базальта, но отвесных скал или уступов не было видно. Высоту ее я определил от 400 до 450 м. В открытом море виднелось много новых островов,[131] ближайший из которых был довольно велик. Несколько раньше, днем, мы также видели на траверзе у себя группу островов.[132]


Наконец-то приближался момент, когда предстояло пройти мимо места, которое давно тревожило наши мысли, – одолеть второй камень преткновения, которого я так опасался. Вечером я сидел наверху в бочке, не сводя глаз с северного горизонта. Низменная пустынная земля. Солнце давно село за морем, но вечернее небо еще грезило золотом и ярью.


Высоко над водой было уединенно и тихо. На бледнеющем небе мерцала ярко и печально звезда, одна единственная, над самым мысом Челюскина. И по мере того как мы шли дальше, мыс все отчетливее выдвигался на востоке, а звезда передвигалась вместе с нами, все время озаряя путь. Я не в силах был оторвать от нее взгляда. Она словно притягивала к себе, утешала и навевала спокойствие. Не моя ли это звезда, не богиня ли это родного очага посылает улыбку, следит за нами? Много мыслей пронеслось в голове, пока «Фрам» в унылом ночном сумраке стремился к самому северному мысу Старого Света.


Под утро очутились напротив этой точки – мыса Челюскина. Повернули прямо к земле. И как раз при смене вахты, когда склянки пробили четыре, мы подняли судовые флаги и послали тремя нашими последними пушечными зарядами громовой салют над морем. В тот же миг брызнули лучи солнца. Тут наш поэт-доктор разразился следующим двустишием:


Флаги вьются, гремит салют.

<

Солнце всходит, и склянки бьют!


С восходом солнца рассеялись чары колдуна-Челюскина, который так долго сковывал наши мысли. Преграда, грозившая зимовкой у этого берега, раздалась. Путь, уводивший нас из земного плена у этих берегов прямо к цели – к дрейфующим льдам, на север от Новосибирских островов, был открыт.


Всех подняли на ноги. В празднично освещенной кают-компании появились на столе горячий пунш, фрукты и сигары. По такому случаю понадобилось, конечно, провозгласить торжественный тост. Я взял свой стакан и сказал: «За ваше здоровье, ребята, поздравляю с Челюскиным!» Потом заиграл орган, а я снова полез в бочку, чтобы бросить прощальный взгляд на землю.


Вот горная вершина, которую я видел вечером; она оказалась на западной стороне полуострова. А на востоке далеко к югу тянулся другой, более низкий и округленный кряж. Должно быть, это о нем говорил Норденшельд; согласно его описанию, этот кряж и образует самый северный выступ земли, далеко выступающей в море. Теперь мы находились прямо перед бухтой Короля Оскара. Но я тщетно ищу в подзорную трубу знак Норденшельда. Сильно хочется сойти на берег, но на это нет времени. Кстати, когда здесь стояла «Вега», бухта была свободна ото льдов, теперь она сплошь покрыта зимним невзломанным льдом.



Промер глубины в 3800 м


Фарватер впереди открыт, но далеко в море хорошо различима кромка плавучего льда. Пройдя немного далее к западу, мы миновали два маленьких острова, лежащих в небольшом расстоянии от берега.[133]


Около полудня пришлось остановиться у северо-восточной стороны мыса. Дорогу преградил плавучий лед, который, казалось, доходил вплоть до лежавшей впереди земли. Судя по темному небу, по другую сторону острова опять была чистая вода.


Побывав на берегу, я убедился, что все врезавшиеся в него проливы или фьорды покрыты сплошным припайным льдом; поэтому двинулись вечером в обход острова, мористее его, прокладывая себе путь сквозь льды. Затем всю ночь шли на парах и под парусами вдоль берега к югу. Шли необыкновенно быстро, иногда при шквальных порывах ветра скорость доходила до 9 миль. Местами встречался лед, но мы легко сквозь него проходили. Под утро (11 сентября) заметили впереди высокую землю и вынуждены были изменить курс, держать прямо на восток в течение всего дня.


Выйдя попозже, перед полуднем, на палубу, я увидел перед собой красивый горный ландшафт с высокими вершинами и ущельями между ними. Это был первый такой ландшафт после отъезда из Вардё и после однообразных плоских берегов, вдоль которых мы шли так долго.


Отрадно было снова увидеть горы. Они круто обрывались на востоке, где от них опять простиралась совершенно гладкая равнина. В конце дня, однако, землю совершенно потеряли из виду и, как это ни странно, так и не видали ее больше, как не видали и островов Петра и Павла, хотя, судя по картам, наш курс лежал как раз посредине между ними.


«Вторник, 12 сентября. Сегодня в 6 ч утра меня разбудил Хенриксен сообщением, что «на льдине совсем рядом несколько моржей». «Ах, черт возьми!» Я вскочил, и в мгновение ока был одет. Утро стояло прекрасное, чудесная тихая погода; по гладкой поверхности воды разносилось рыканье моржей, лежавших кучей на льдине неподалеку от нас. Позади них сияли на солнце голубоватые горы.


Наконец, гарпуны были отточены, готовы ружья и патроны, и Хенриксен, Юлл и я отправились на охоту. С юга задувал легкий ветерок, и мы стали грести на север от моржей, чтобы подойти с подветренной стороны. По временам сторожевой морж поднимал голову, но нас не замечал. Мы торопились и вскоре подошли так близко, что должны были грести совсем осторожно. Юлл сидел на веслах, Хенриксен с гарпуном наготове стоял на носу, а я примостился позади него с ружьем. Как только сторожевой морж поднимал голову, мы замирали, не шевеля веслами; едва голова его снова опускалась на лед, новый взмах весел выносил нас вперед. Моржи лежали, прижавшись друг к другу, на небольшой льдине, старые звери и детеныши вперемешку. Какие громадные туши мяса! Время от времени одна из дам, лежа на спине или на боку, веяла ластом взад и вперед над мясистой тушей, и снова все замирало.



Педер Леонар Хенриксен, старший лейтенант



Поединок с моржами близ острова Таймыр


Рисунок


– Ай, ай, ай, сколько тут мясных блюд! – сказал Юлл, который был нашим коком.


Мы скользили вперед все осторожнее и осторожнее; я сидел с ружьем наготове, Хенриксен уверенной рукой сжимал рукоятку гарпуна. Лишь только лодка стукнулась о край льдины, он встал и метнул гарпун, но, как оказалось, нацелился слишком высоко; гарпун скользнул по упругой шкуре одного и запрыгал по спинам. То-то все всполошились!.. Десяток или дюжина громадных свирепых морд разом обратились к нам, горы мяса повернулись с непостижимой быстротой и с глухим ревом, переваливаясь, двинулись к краю льдины, куда мы пристали. Зрелище было бесспорно внушительное. Я вскинул ружье и выпалил по одной из самых больших морд. Зверь рванулся, закачался и упал головой в воду. Тогда я пустил еще другую пулю в башку; он свалился, но ему удалось скатиться в воду. В ту же минуту ринулось со льдины в воду все стадо, обдав нас фонтанами брызг. Все произошло в какие-нибудь две секунды.


Вскоре вокруг лодки стали выныривать головы, одна другой больше и безобразнее. Детеныши жались к взрослым. Они подплывали к лодке с таким ревом, что воздух дрожал, кидались к нам, потом уходили в сторону, снова становились торчком и снова, наполняя воздух ревом, переворачивались и с плеском исчезали, чтобы через мгновение вынырнуть снова. Вода кипела и бурлила на большом пространстве вокруг; в этот, такой спокойный мир льдов вдруг, точно по мановению волшебной палочки, вторгся дух бешенства. Каждое мгновение можно было ожидать, что один или парочка моржовых бивней пробьет лодку или же вскинут нас и швырнут с размаху за борт; что-либо подобное легко было ожидать в результате такой атаки. Но натиск продолжался, а ничего не происходило. Я разглядел своих жертв; раненые моржи ревели и хрюкали, как и все другие, но изо рта и из носа у них лилась ручьем кровь. Еще пуля, и один морж опрокинулся навзничь и заколыхался на волнах; я пустил пулю во второго, – его постигла та же участь. Хенриксен, стоявший наготове с гарпунами, добил обоих. Мы подстрелили еще одного моржа, но у нас не было больше гарпунов; попробовали удержать его на поверхности, всадив в башку моржу острогу, однако зверь сорвался и утонул; спасти его не удалось. Пока мы буксировали добычу к льдине, моржи еще продолжали некоторое время шнырять около нас, но мы ничего больше не могли предпринять; если бы даже удалось застрелить еще нескольких, то как удержать их на воде и подвести к льдине?


Вскоре подошел «Фрам» и принял добычу на борт. Мы снова пошли на лодке вдоль берега. В этих водах много моржей. После обеда застрелили еще двух; можно было бы забить и больше, если бы только тратить на это время. Вдоль этого берега и Норденшельд видел отдельные, хотя и небольшие, стада моржей.


Продолжаем идти вдоль берега к югу, мимо устья реки Хатанги, борясь против сильного встречного течения. Восточная часть Таймырского полуострова – сравнительно высокая гористая страна, но перед горами тянется, примыкая вплотную к морю, почти такая же низменная равнина, какую мы видели раньше везде вдоль берега почти на всем пути. Так как море кажется свободным ото льда, то несколько раз пытались укоротить путь, покидая берег и направляясь напрямик к устью Оленека; но каждый раз кромка плотного льда вынуждала нас возвращаться обратно в прибрежную полынью».


14 сентября находились между Хатангой и Анабарой. Местность тут тоже высокая, гористая, но берег низменный. «В этом отношении, – отметил я в своем дневнике, – весь этот берег напоминает немного берега возле Ерен в Норвегии. Горы здесь, однако, несколько размыты и значительно меньшей величины, чем те, которые мы видели севернее. Море отвратительно мелко, ночью глубина уменьшилась до 7 м, и пришлось вернуться несколько назад. Всюду перед нами тянется лед; однако под берегом полоса чистой воды вполне достаточна, чтобы можно было продвигаться на восток».


Еще через день снова была «почти совершенно чистая вода; но мелко, глубина 12–13 м. С востока шла сильная зыбь, из чего заключили, что там должно быть свободное ото льдов море, что вполне соответствует нашим расчетам. Очевидно, уже дает знать о себе река Лена с ее теплыми водами. Морская вода здесь буроватая с примесью мутной речной воды. Соленость воды также значительно снизилась».


«О том, чтобы идти к Оленеку, – записал я в свой дневник 15 сентября, – в такое позднее время не может быть и речи. Даже если бы нам не угрожала опасность наткнуться на песчаные банки, это грозило потерей дорогого времени – возможно целого года. Вообще же нет гарантий, что «Фрам» сможет туда пройти; было бы чересчур досадно сесть на мель в этих водах. Лишних собак иметь с собой, понятно, не мешало бы, и если бы все дело сводилось к нескольким дням проволочки, мы бы, конечно, пошли на это, но рисковать потерей года – слишком много. Идем на восток, прямо к Новосибирским островам; обстоятельства нам благоприятствуют, и виды на будущее самые светлые».


«Льды все-таки заставляют меня поломать голову. Почему в самом деле их не уносит на север течением, которое, по моим предположениям, должно направляться от этих берегов на север? В существовании этого течения мы уже успели в достаточной мере убедиться. Вдобавок лед здесь такой мощный и крепкий, точно он многолетний. Прибывает он что ли с востока или, быть может, кружит тут, между «идущим на север» течением и Таймырским полуостровом? Я еще не могу ответить на это, но во всяком случае лед здесь совершенно не похож на тонкий однолетний, который мы встречали до сих пор в Карском море и к западу от Челюскина».


«Суббота, 16 сентября. Держим по чистой воде курс на норд-ост (по компасу) и прошли уже довольно далеко на север, но льда не видно, и небо на севере темное. Погода мягкая, и вода тоже довольно теплая, температура ее доходит до +2 °C. Течение – против нас, все время оказываемся значительно западнее счислимого места. В течение дня видели много гагачьих стай. Нет ли к северу от нас земли и не к ней ли отогнан лед?»


На следующий день встретили лед и, чтобы не застрять, должны были отойти несколько к югу. Я уже начал было опасаться, что не удастся пройти так далеко, как я надеялся. Но в моих записях за следующий день (понедельник, 18 сентября) значится:


«Чудесный день. Держим курс на север, к западу от острова Бельковского. Открытое море, хороший ветер с запада, быстро идем вперед. Погода ясная, после полудня проглянуло солнце. В 12 ч 15 мин изменили курс на норд-тень-ост (по компасу). Теперь собственно настает решительный момент; должно, наконец, выясниться: верны ли расчеты, положенные в основу плана, найдем ли мы здесь, пройдя еще немного дальше на север, течение, идущее на север?


До сих пор все идет гладко сверх ожиданий. Находимся уже на 75°30 северной широты, а все еще видим чистую воду и темное небо на севере и на западе. Под вечер заметили впереди судна и со штирборта белое небо– отражение льдов. В 7 ч мне показалось, что я различаю на горизонте лед, который, однако, подымался такими правильными линиями, что больше походил на сушу. Было, впрочем, слишком темно, чтобы можно было различить что-либо вполне ясно. Весьма вероятно, что это остров Бельковский, а большое светлое пятно на небе подальше к востоку – отражение покрытого снегом острова Котельного.


В сущности, мне хотелось подойти к нему, отчасти чтобы познакомиться немного с этой интересной землей, отчасти чтобы обследовать склады провианта, которые, как я знал, были устроены для нас здесь дружескими заботами Толля. Но время наше было слишком ограниченно; к тому же море на севере казалось свободным ото льдов. Виды на будущее превосходные, и мы с каким-то особым чувством шли на север, все время на север по открытому морю. Что принесет завтрашний день? Разочарование или надежду? Если все пойдет хорошо, мы должны прийти к Земле Санникова, на которую еще не ступала нога человека. Удивительное ощущение плыть так, темной ночью, в неведомых краях по открытому морю, зыбь которого не бороздили еще ни одно судно, ни одна лодка. Кажется, что мы находимся миль на сто южнее. Даже погода стоит слишком мягкая для середины сентября под этими широтами».


«Вторник, 19 сентября. Это самое прекрасное из плаваний, какие я когда-либо переживал. На север, все время на север с попутным ветром и с предельной скоростью, какую только способны дать наши паруса и машина. В открытом море, миля за милей, вахта за вахтой, по неизведанному пути. И льда в море становится даже как будто все меньше. Долго ли будет так? Шагая взад и вперед по мостику, я всматриваюсь все время на север, всматриваюсь в будущее. Но впереди все то же темное небо, предвещающее чистую воду. Теперь план мой подвергается решающему испытанию.


Счастье как будто повернулось лицом к нам еще с 6 сентября. Впереди – «только чистая вода», как ответил мне Хенриксен из бочки, когда я его окликнул. А попозже, утром, когда он стоял у руля, а я ходил взад и вперед по мостику, он вдруг сказал: «Они там в Норвегии и не подозревают, что мы тут несемся к полюсу по чистой воде!.. Нет, они и не думают даже, что мы зашли так далеко». И это, конечно, верно, я бы и сам не поверил, если бы мне кто-нибудь сказал об этом еще две недели тому назад. Все же это так. В сущности, все идет, как должно, как говорили мои расчеты и предположения: здесь мы и должны были встретить чистую воду, простирающуюся далеко на север. Но редко, когда планы до такой степени оправдываются. Нигде на горизонте не видно ледяного отблеска, даже и сейчас, вечером. За весь день мы не видели никакой земли; утром стояла серая туманная погода, и мы, боясь наткнуться на землю, шли неполным ходом. Скоро будем под 78° северной широты. Но далеко ли уйдем потом? Я все время говорил, что буду счастлив, достигнув 78°; но Свердрупа не так-то легко удовлетворить. Он полагает, что мы пройдем дальше, до 80°, даже до 85°. Он почти всерьез говорит о свободном ото льдов Полярном море, о котором где-то читал. Он не прочь вернуться к этой теме, хотя я и подсмеиваюсь над ним в таких случаях.


Но я готов спросить самого себя: не сон ли все это? Надо же встретить хоть какое-нибудь препятствие, чтобы оценить как следует успех! Так было в Гренландской экспедиции, так, видно, будет и тут.


Dort ward der Traum zur Wirklichkeit,

Hier wird die Wirklichkeit zum Traum.

[Там мечта становилась действительностью.

Здесь действительность становится мечтою.]


Кругом почти никаких признаков жизни. Сегодня видели только одну гагарку (Alca torda) или чистика (Uria grylle), апотом чайку, и то вдали. Зачерпнув вечером ведерко морской воды, обнаружил сильную фосфоресценцию. Тепло… звезды… право, можно подумать, что мы находимся на юге».


«Среда, 20 сентября. Мечты развеялись, как дым! Когда в 11 ч утра я сидел над картой, думая о том, что чаша моих желаний скоро будет полна – мы скоро достигнем 78°, – почувствовался толчок. Я выскочил на палубу. Перед нами лежала, отсвечивая в тумане, кромка плотного льда, словно кто-то швырнул ее поперек дороги. Очень хотелось пройти на восток, чтобы посмотреть, нет ли земли в этом направлении; но похоже было, что на востоке лед встретится уже на более низкой широте и, напротив, можно достигнуть более высоких широт, держась западнее. На мгновение выглянуло солнце и позволило нам определиться. Оказалось, мы на 77°44 северной широты».


Придерживаясь кромки льда, продвинулись вперед в северо-западном направлении; хотелось знать – нет ли впереди какой-нибудь земли? Что-то удивительно много стало попадаться разных птиц. Встретилась стайка куликов, она сопровождала нас некоторое время и потом повернула к югу. Вероятно, они летели с какой-нибудь земли, лежавшей севернее. Однако из-за тумана, который постоянно держится надо льдом, ничего нельзя разглядеть. Позже пролетела еще стая маленьких куличков, что также, по-видимому, указывало на близость земли. На следующий день прояснилось, но земли не было видно. Мы находились значительно севернее того места, где, по мнению Толля, должен был лежать южный берег Земли Санникова,[134] но примерно на той же долготе.


По всей вероятности, эта земля – лишь небольшой остров, и во всяком случае она не может заходить далеко к северу.


21 сентября снова был густой туман. Дошли до северного края какой-то бухты во льду. Так как идти дальше некуда, я решил выждать более благоприятной погоды и тогда выяснить, есть ли возможность дальше пройти на север.


По расчетам, мы должны были находиться почти на 781/2° северной широты. В течение дня несколько раз пытались измерить глубину, но 400-метровым тросом дна не достали.


«Пятница, 22 сентября. Снова яркая солнечная погода и ослепительной белизны лед на севере. До сих пор мы стояли неподвижно из-за тумана и никуда не могли выбраться; теперь можно оглядеться вокруг, но по-прежнему не знаем, куда идти. Впечатление такое, что находимся у северной границы открытого моря. На западе кромка льда отодвигается, кажется, снова к югу. К северу лед белый и сплоченный, лишь кое-где виднеются небольшие проходы или маленькие полыньи. Небо на всем горизонте белесое. С востока мы, правда, только что пришли, но видели там, в сущности, немного, а поэтому за неимением лучшего благоразумнее всего пройти немного в этом направлении, чтобы посмотреть, нет ли там прохода во льдах. Не будь столь позднее время, я бы охотнее всего, повернув на восток, прошел бы до острова Санникова или дальше до острова Беннетта, чтобы взглянуть, каковы там условия; но теперь слишком поздно. Скоро море замерзнет, и тогда легко можно застрять в таком месте, где оставаться совсем нежелательно.


Прежние полярные экспедиции старались держаться под берегом. А я, напротив, этого-то как раз и хотел избежать, так как рассчитываю, что меня понесет плавучий лед и берег может только помешать. В сущности, именно здесь очень удобно отдаться во власть льдов, и так как я вдобавок скоро сообразил, что кромка льда на востоке отожмет нас снова к югу, то мы повернули и начали закрепляться у большой льдины. Повсюду чистая вода, кое-где с отдельными крупными льдинами. Мне сдается, что тут-то и будет наша надежная гавань.


Сегодня у нас объявлена жестокая война клопам и тараканам. Понять не могу, откуда взялись у нас на борту эти «зайцы»?


Вооруженные большим паровым шлангом, ищем своих врагов повсюду, где только могли они найти себе убежище, – шпарим матрацы, диванные подушки и т. п. Носильное белье и одежду запихиваем в бочку; плотно забиваем крышку, вводим в отверстие шланг и впускаем туда пар. Внутри слышен гул и свист, пар выползает понемножку в щели, а мы радуемся, думая о том, как теперь им там должно быть тепло и приятно. Как вдруг – пфф!.. Бочка с треском лопается, пар вылетает со всех сторон, и крышку вышибает взрывом на другой конец палубы… Гнусный враг, надеюсь, истреблен полностью. Юлл проделал эксперимент: посадил клопа на конец доски и хотел заставить его ползти на север. Тот, однако, не двигался. Тогда он взял сечку для моржового сала и стал постукивать им по доске, чтобы заставить насекомое двинуться; клоп уперся и только головой вертел, упрямец. «Убей ты его», – посоветовал Бентсен. «Ну, я взял багор и пронзил его», – рассказывал потом Юлл».


«Суббота, 23 сентября. Стоим неподвижно у той же льдины. Сегодня у нас перегрузка угля. Приятный контраст: на корабле все – начиная с людей и кончая собаками – черно и мрачно, а кругом все сияет белизной, снег искрится на солнце. Льда, по-видимому, скопляется все больше».


«Воскресенье, 24 сентября. Перегрузка угля продолжается. Утром туман, попозже прояснилось. Когда туман рассеялся, мы вдруг обнаружили, что со всех сторон окружены довольно сплоченным льдом и между льдинами уже образовалась ледяная спайка, которая скоро в состоянии будет держать человека. На севере все еще виден значительный просвет, однако он тянется не особенно далеко. На юге можно разглядеть в подзорную трубу, сидя в бочке, открытое море по ту сторону льдов. Да, мы здесь, видимо, застряли. Ну что же, пусть так. В таком случае: добро пожаловать, льды! Какой мертвый край; ни признака жизни, только одинокий тюлень (Phoca foetida) плескается в воде, да неподалеку от нас на льдине несколько старых медвежьих следов.



Адольф Юлл, провиантмейстер и кок


Снова попробовали измерить глубину, но так и не достали дна. Странно, что здесь так глубоко!


Трудно вообразить более мрачное зрелище, чем перегрузка угля на судне. Прискорбно, что уголь так необходим и вместе с тем так черен, и ведь все дело лишь в том, чтобы поднять уголь из трюма и наполнить им бункера. Но в этом должны принимать участие решительно все, и вот все и вымазаны углем. Одни стоят возле угольной кучи внизу в трюме и наполняют ведра, другие подают ведра наверх – в этом никто не сравнится с Якобсеном, который огромными своими ручищами перекидывает ведро за ведром, словно это щепки для растопки, – остальные снуют с угольными ведрами взад и вперед между главным люком и шканцами и опрокидывают ведра в бункера; наконец, Амунсен, весь черный, наводит порядок в бункерах. Угольная пыль носится над всей палубой, так что она походит на кочегарку, собаки – грязные и черные – забились по углам, а мы сами – ну, мы-то, конечно, в такой день имеем не очень-то привлекательный вид.


Зато физиономии наши способны поднять упавший дух: темнокожие, татуированные черными полосами вдоль и поперек, белые зубы и сверкающие на темном фоне белки глаз.


Если мы сходим вниз и притрагиваемся рукой к белой стене, то на ней тотчас же отпечатывается черный плакат – пять растопыренных пальцев. Двери особенно богаты этого рода воспоминаниями; подушки и диванные сиденья пришлось повернуть обратной стороной, так как иначе на них остались бы слишком прочные знаки другой, самой мягкой части тела. А скатерти – ну, к счастью, у нас ничего такого нет и в помине.


Короче говоря, перегрузка угля– самое темное и мрачное занятие, какое только можно себе представить в столь светлом окружении. Хорошо еще, что у нас достаточно воды для умывания, ее нам предлагает каждая лужа на льдине, так что не потеряна еще надежда, что мы когда-нибудь снова станем чистыми, – тем более что подобную возню с углем нам приходится затевать, кажется, в последний раз».


«Понедельник, 25 сентября. Крепче и крепче вмерзаем в лед. Прекрасная тихая погода. Ночью было 7 градусов мороза; наступает зима. Нас посетил медведь, который, однако, удалился, прежде чем кто-либо удосужился в него выстрелить».


Глава шестая


Полярная ночь


Похоже было, что мы и в самом деле засели крепко. Я уже рассчитывал, что «Фрам» освободится изо льдов не прежде, как по ту сторону полюса, когда мы приблизимся к выходу в Норвежское море. Стояла поздняя осень. Солнце с каждым днем опускалось все ниже, и температура постепенно падала. Приближалась полярная ночь, грозная и страшная полярная ночь. Нам ничего другого не оставалось, как подготовиться к ее наступлению. Мало-помалу наше судно превращалось, насколько это было возможно, в удобное зимовье.


Прежде всего мы приняли все меры предосторожности против губительного действия мороза, плавучих льдов и других враждебных человеку сил природы, которые, как пророчили, должны были сломить нас. Руль вынули из рамы, чтобы его не повредило при сжатиях льда. Хотели сделать то же самое с винтом, но так как он вместе с железной рамой значительно усиливал кормовую часть судна и, главное, защищал рулевое управление, то в конце концов решили оставить винт на месте. С машиной тоже возни было немало: ее разобрали на части, каждую часть смазали и убрали на зиму; осмотрели и тщательно очистили шатуны, поршни, цилиндры. Эта работа производилась особенно тщательно. Амунсен возился с машиной, как с собственным ребенком; и ранним утром и поздним вечером он был внизу и буквально нянчился с ней. Если кто-нибудь поддразнивал его этим, он вызывающе сверкал глазами, и мы знали, что за этим последует: «Говорите, что хотите, но подобной машины нет во всем свете, стыдно и грешно не позаботиться о ней как следует». И он это делал основательно; за все три года не было дня ни зимою, ни летом, чтобы он не побывал внизу у своей машины, не постучал по ней и не поухаживал за ней хотя бы немного.


Трюм несколько разгрузили, освободив там место для столярной мастерской. Слесарная помещалась у нас в машинном отделении, кузница – сперва на палубе, а потом на льду; жестяных дел мастера работали чаще всего в навигационной рубке; сапожные, парусные и другие работы производились в кают-компании. Во всех этих мастерских в течение всего плавания работали оживленно и весело. Не было предмета – от точнейшего прибора до деревянных сапог или топорища, – которого бы не могли смастерить на борту «Фрама». Когда обнаружился недостаток в лот-лине, на льду была оборудована канатная мастерская.


Затем занялись установкой ветряного двигателя для динамо-машины, чтобы обеспечить электрическое освещение. Во время хода корабля динамо приводилось в движение паровой машиной. Теперь мы довольствовались в наших темных каютах светом керосиновых ламп. Ветряной двигатель установили с левого борта на фордеке, между большим люком и релингом. Понадобилась не одна неделя работы, чтобы оборудовать это важное приспособление как следует.


Для динамо, как упоминалось выше, мы взяли с собой также ручной привод. Я думал, что он пригодится для моциона, когда не будет никакой другой подходящей работы. Такое время, однако, так и не наступило, и приводом поэтому не пользовались. Всегда находилась та или иная работа, и никогда не составляло труда найти каждому дело, которое не только давало достаточный моцион, но так занимало мысли человека, что время не тянулось для него нескончаемо. Надо было внимательно следить за состоянием корабля и оснастки, чинить паруса, осматривать такелаж и т. п.; разыскивать в загроможденном ящиками и бочонками трюме необходимые коку продукты, добывать лед, хороший чистый пресный лед, доставлять его на камбуз, чтобы там получить воду для питья и умывания.


А работа в различных мастерских?.. То «кузнец Ларс» должен выпрямить тяжелые шлюп-балки, погнутые волной в Карском море, то выковать какой-нибудь крюк, или нож, или капкан для медведя, или еще что-нибудь другое. То жестянщик, которым был все тот же «кузнец Ларс», спаивал жестяное ведро для оттаивания снега в камбузе. То механику Амунсену давался заказ на тот или иной прибор, например измеритель скорости течения новой конструкции, или что-либо подобное. Часовых дел мастер Мугст проверял и чистил термографы или вставлял новую пружину в чьи-нибудь часы. Парусных дел мастер получил заказ на крупную партию собачьей упряжки. Наконец, каждый из нас был сам себе сапожником и тачал парусиновые сапоги на толстой теплой шерстяной подошве – по последней модели Свердрупа. Механик получил заказ – изготовить партию цинковых пластинок с нотами для органа – самоновейшее изобретение руководителя экспедиции. На обязанности электротехника лежали осмотр и чистка аккумуляторных батарей, которым грозила опасность замерзнуть. Когда, наконец, был готов ветряной двигатель, за ним пришлось постоянно наблюдать, держать его «по ветру», т. е. разворачивать крылья в надлежащую сторону, а если ветер задувал слишком сильно, лезть наверх и «убавлять паруса» – работа на зимнем холоду не из приятных. Исполнявшему ее не раз приходилось усиленно дуть на пальцы и старательно растирать кончик носа, прежде чем снова спуститься вниз.


Время от времени откачивали воду из трюма. Однако, по мере того как вода вокруг судна и в его пазах замерзала, обязанность эта постепенно отпадала. С декабря 1893 г. и до июля 1895 г. совсем не прикасались к помпам. За это время единственную течь дала кормовая часть машинного отделения. Но и она была незначительна. Дело ограничилось тем, что каждый месяц мы скалывали с днища судна несколько мешков льда и выносили их наверх.



Янтон Амунсен, первый механик «Фрама»


Помимо этих разнообразнейших работ, самой важной были научные наблюдения; они занимали немало времени. Наибольшего внимания требовали метеорологические наблюдения, которые производились и днем и ночью через каждые четыре часа, а большую часть времени даже каждые два часа. Эти наблюдения занимали полный рабочий день одного, а иногда и двух человек. Главным исполнителем этой работы был Скотт-Хансен, постоянным ассистентом Йохансен, которого с Рождества 1894 г. заменил Нурдал.


Ночью эти наблюдения производили вахтенные. Если погода была ясной, Скотт-Хансен и его ассистент через день определяли широту и долготу. За этой работой, конечно, следили с живейшим интересом все участники экспедиции. Каюту Скотт-Хансена, когда он занимался вычислениями, положительно осаждали свободные от работы зрители, жаждавшие узнать результат – подвинулись ли мы со дня последнего наблюдения дальше к северу или отнесены к югу и на какое расстояние? От этих результатов в существенной степени зависело общее настроение на судне.


Кроме того, через определенные промежутки времени Скотт-Хансен вел наблюдения для определения величин элементов земного магнетизма в этой неисследованной области. Наблюдения эти первую зиму производились в специально приспособленной палатке на льду. На следующий год построили большую снежную хижину, которая оказалась более практичной и удобной для наблюдателей.


Несравненно меньше работы было у судового врача. Долгое время он тщетно ждал пациентов и в конце концов с отчаяния принялся лечить собак. Однако и он производил свои научные наблюдения: каждый месяц взвешивал участников экспедиции, брал у всех кровь для исследований на гемоглобин и число кровяных шариков. За этой работой следили тоже с неослабным интересом, так как каждый стремился прочитать в этих исследованиях свою судьбу – не грозит ли ему цинга.


Из прочих научных наблюдений нужно упомянуть об измерениях температуры воды и содержания в ней солей на различных глубинах, о собирании и исследовании животных организмов, встречающихся в этих полярных водах, изучении атмосферного электричества, наблюдениях за образованием, нарастанием и мощностью льда, измерениях температуры в различных слоях льда, об исследовании морских течений подо льдом и т. д. и т. д. Эти работы относились по большей части к моим обязанностям.


Кроме того, велись постоянные наблюдения за северными сияниями, для изучения которых были исключительно благоприятные условия. Довольно долгое время этими наблюдениями занимался я сам, потом они перешли к Блессингу. Оставляя впоследствии судно, я передал ему и другие исследования, которые вел до тех пор. Существенной частью наших научных работ были промеры глубин и взятие проб грунта. На больших глубинах эта работа настолько затруднительна, что в ней должны были принимать участие все; да и самые промеры глубин при том методе, который мы стали применять, отнимали много времени.


Дни на корабле мало чем отличались один от другого, описать один – в сущности, то же, что описать все.


Вставали мы в 8 ч утра, после чего подавался завтрак. Он состоял из сухарей (ржаных и пшеничных), масла, сыра разных сортов (голландского, честерского и швейцарского), творогу, солонины (говядины или баранины), ветчины, копченого языка или же бекона, а также тресковой икры, анчоусов и овсяных галет или английских морских сухарей с апельсинным мармеладом или framefood jelly [желе местного производства]. Три раза в неделю подавался свежевыпеченный хлеб и часто какое-нибудь пирожное.


Вначале через день пили кофе и шоколад; затем кофе стало подаваться два раза в неделю, другие два дня чай, а остальные три дня шоколад.


После завтрака одни шли посмотреть собак и выдать им корм– половину сушеной трески или пару собачьих сухарей, выпустить их погулять, поездить на них или что-нибудь в этом роде. Другие принимались за свои занятия. Все по очереди несли недельное дежурство в кухне, помогали повару мыть посуду, накрывать на стол и подавать. Сразу же после завтрака повар должен был сообщить о том, что предполагается сделать на обед; тут же мною окончательно утверждалось меню.


Обычно некоторые из нас после завтрака отправлялись прогуляться на льду и подышать свежим воздухом, а заодно осмотреть льды и проследить за их сжатием.


В 1 ч все собирались вместе на обед. Обычно он состоял из трех блюд: супа, мясного и десерта, или супа, рыбы и мяса, или рыбы, мяса и десерта, а иногда только из рыбы и мяса. Ко второму блюду всегда подавались картофель, овощи или макароны. Мне кажется, что все единодушно признавали наш стол отличным. Едва ли дома нам жилось лучше, а у многих домашний стол был, пожалуй, куда скромнее. Потому-то все и напоминали откормленных поросят, а двоим пришлось даже бороться против двойного подбородка и брюшка. Обед большей частью запивался слабым мартовским пивом и заправлялся шутками и анекдотами. После обеда курильщики, сытые и довольные, шли, переваливаясь, в камбуз, который служил курительной комнатой; в каютах, за исключением особо торжественных случаев, курить не разрешалось. В камбузе затягивались куревом всласть, болтали, рассказывали друг другу разные истории, подчас завязывались и горячие споры. Затем некоторые из нас могли уйти к себе вздремнуть. Отдохнув, каждый снова брался за свое дело и работал до 6 ч, когда снова собирались вместе на ужин.


Ужин состоял примерно из того же, что и завтрак, с той разницей, что за ужином всегда пили чай. После ужина снова в камбузе курили, а кают-компания превращалась в тихую читальню.


Мы усердно пользовались ценной библиотекой, которой снабдили нас щедрые издатели и друзья экспедиции. Если бы благородные жертвователи видели нас, собиравшихся по вечерам вокруг стола, с головами, ушедшими в книги или иллюстрации, если бы они знали, какими неоценимыми спутниками были для нас книги, они, несомненно, почувствовали себя вознагражденными сознанием того, что сделали доброе дело, помогли превратить «Фрам» в оазис среди великой ледяной пустыни.


В 7 ч 30 мин или 8 ч вечера появлялись карты или другие игры, за ними мы засиживались до поздней ночи. Обычно вокруг стола составлялось несколько партий. Кто-нибудь садился за орган и, вращая ручку, исполнял наши любимые музыкальные пьесы. Или же Йохансен брал гармонику и наигрывал чудесные песенки. Его коронными номерами были: «О, Сусанна» и «Переход Наполеона через Альпы в открытой лодке».


Около полуночи, оставив вахтенных, мы ложились спать. Каждый должен был пробыть на вахте один час. Самой тяжелой обязанностью для вахтенных были, кажется, записи в журнале да еще обязанность – если залают собаки – посмотреть, не появился ли где-нибудь поблизости медведь. Каждые четыре или два часа вахтенный должен был подняться в бочку или спуститься на лед, чтобы сделать метеорологические наблюдения.


В общем, по-моему, можно, не кривя душой, сказать, что время у нас проходило хорошо; благодаря определенному и правильному режиму мы чувствовали себя, несомненно, отлично.


Мои ежедневные записи могут, мне кажется, дать самое лучшее представление о нашей жизни во всем ее однообразии. В этих записях нет сообщений о каких-либо великих событиях; но именно из описания мелочей жизни и составляется подлинная картина– такой, а не иной была наша жизнь. Я приведу здесь некоторые из этих записей так, как они были внесены в дневник, ничего в них не меняя.


«Вторник, 26 сентября. Прекрасная погода. Солнце стоит теперь совсем низко, сегодня в полдень оно поднялось над горизонтом на 9°; зима быстро приближается. Вечерами бывает до 8 градусов мороза, но совсем не ощущаешь холода. К сожалению, сегодняшние наблюдения не обнаруживают, чтобы мы с особенной быстротой подвигались на север; находимся еще под 78°50 северной широты.


Бродил вечером по льду. Нет ничего изумительнее, ничего прекраснее полярной ночи! Сказочная картина, разрисованная красками нежнейших оттенков, какие только может придумать воображение. Это как бы расцвеченный эфир, от легкого колебания один пейзаж переходит в другой, и не знаешь, где собственно начинается один тон и кончается другой, и, однако, все они существуют, все многообразие налицо. Твердых очертаний нет, все мерцает, переливается тихой, дремлющей музыкой красок, далекой бесконечной мелодией невидимых струн. Но разве не так же возвышенна, тонка и чиста, как эта ночь, и всякая красота жизни? Сделайте краски поярче, и это уже не будет так прекрасно.


Небо раскинулось над тобой, как необъятный купол – синее в вышине, зеленое ближе к горизонту, лиловое и фиолетовое совсем внизу. По ледяным полям бегут холодные сине-лиловые тени; и розовеют края льдин, обращенные к отсвету исчезнувшего дня. Наверху, в синеве купола, мерцают так же мирно, как всегда, друзья-звезды, они никогда не изменяют. Луна повисла на юге огромным красно-желтым шаром с желтым кольцом вокруг и легкими золотистыми облаками, плывущими по синему своду.


И вдруг северное сияние расстилает по небосводу свое затканное серебром то желтое, то зеленое, то красное покрывало; вот оно расходится, потом опять беспокойно собирается в волнистые складки, развертывается и колышется серебряной лентой. Ярко вспыхивают снопы огней и гаснут на миг, и вдруг взметываются к зениту огненные языки; их внезапно прорезает снизу от самого горизонта мощный луч, и – все покрывало тает в лунном свете. Чудится – точно вздох отлетающего духа огня; лишь кое-где витают светлые облачка, смутные, как предчувствие, – это пыль, стряхнутая со сверкающей мантии северного сияния. Но вот оно снова вспыхивает, новые молнии прорезают небо – нескончаемая игра! А тишина ничем не нарушается, глубокая, хватающая за сердце, бесконечная, как симфония вечности.


Прежде я никогда не мог понять – как это наша земля когда-нибудь застынет, станет мертвой, голой, пустынной. К чему же тогда вся красота, когда не будет существа, которое могло бы ею наслаждаться? Теперь я понимаю это. Ведь предо мною будущее земли – красота и смерть. Но зачем? На что все эти миры? Читай ответ там, в синем звездном небе…»


«Среда, 27 сентября. Пасмурно, свежий ветер с зюйд-зюйд-веста.


Нурдал, сегодняшний повар, пошел за солониной, которая двое суток вымачивалась в мешке, опущенном в море. Едва вытащив мешок, он испуганно завопил, что тут полно козявок; бросив мешок, он отскочил в сторону, как ужаленный, а «зверюшки» разлетелись во все стороны. Оказалось, что в мясо забрались амфиподы.[135] Их множество как снаружи, так и внутри мешка. Приятное открытие! Стало быть, здесь не умрешь с голода; в случае нужды стоит сунуть в море мешок – вот тебе и съестное!»


«Четверг, 28 сентября. Снег и ветер. Сегодня пробил час свободы для собак. До сих пор они, в сущности, вели плачевное существование: с того времени, как их взяли в Хабарово, они сидели на привязи. При качке их окатывало холодной волной, швыряло из стороны в сторону, они повисали на смычке и жалобно скулили; при мытье палубы на них не раз попадало из шланга. Они страдали от морской болезни; и в непогоду, и в хорошую погоду вынуждены были лежать на одном и том же месте, к которому приковала их безжалостная судьба; никакого движения, кроме нескольких шагов взад и вперед – на длину короткого смычка. Так-то с ними обращались, с этими чудными животными, на которых мы так рассчитывали в час нужды! Зато, если он настанет когда-нибудь, они хоть на короткое время да займут почетное место. Когда их выпустили на свободу, они пришли в дикий восторг: катались по снегу, мылись, чистились, носились в необузданной радости по льду, неистово лая.


Наша льдина, до сих пор такая пустынная, сразу оживилась. Решено с этих пор привязывать собак на льду».


«Пятница, 29 сентября. День рождения доктора Блессинга. По этому случаю был, конечно, большой праздник, первое большое торжество на судне. Да и повод как-никак двойной: наблюдения в полдень показали 79°05 северной широты, следовательно перейден новый градус широты. За обедом было не меньше пяти блюд и богатая музыкальная программа. На машинке было отпечатано следующее меню:


«Ф р а м»


Меню, 29 сентября 1893 г.

Суп жюльен с вермишелью.

Рыбный пудинг с картофелем.

Пудинг Нурдала.

Мороженое по-гренландски.

Домашнее пиво Рингнеса.

Мармелад.

Застольная музыка

1. Вальс «Незабудки».

2. Менуэт из «Дон Жуана» Моцарта.

3. Трубадур.

4. Хор трубачей.

5. «Последняя роза» из «Марты».

6. «Веселый марш» Филиппа Фарбаха.

7. Вальс «Лагуны» Штрауса.

8. Северная песня «Ты стара, ты свежа…»

9. Марш Краля. 10. Полька.

11. «Наш край, наш край родной».

12. Песня охотницы.

13. «Розы», вальс Метра.

14. Соло на рожке.

15. Меланхолический вальс Милекера.

16. Песня родины «О, несчастный».

17. Алмазы и жемчуга.

18. Марш из «Веселой войны».

19. Вальс из «Веселой войны».

20. Молитва из «Волшебного стрелка».


Не правда ли, шикарный обед для 79° северной широты! Но подобные обеды и даже еще лучше сервировались не раз на борту «Фрама» и в более высоких широтах. После обеда подавали кофе и десерт, а после еще более обильного ужина – землянично-лимонное мороженое, или «гранитэ», и безалкогольный грог из лимонного сока.


Сначала в немногих «отборных» словах был провозглашен тост за здоровье новорожденного, затем последовал тост в честь 79° северной широты, который, мы были уверены, являлся первым из многих, которые нам предстояло перейти».


«Суббота, 30 сентября. Я не совсем доволен окружающей обстановкой, для зимней стоянки «Фрама» она не вполне пригодна, с левого борта, приблизительно против середины корабля, на льдине, к которой мы пришвартовались, высится отвратительный торос, он может нанести нам при сжатии чувствительные повреждения.


Сегодня поэтому принялись разворачивать корабль кормою, чтобы перейти на лучшее место. Дело, однако, подвигается туго. Полынью вокруг затянуло довольно крепким льдом, и его приходится рубить и колоть топорами, ломами и баграми, и все же с помощью ручного шпиля шаг за шагом проталкиваем корабль сквозь расколотый лед. Температура сегодня вечером -12,6 °C. Чудесный закат».


«Воскресенье, 1 октября. Ветер ЗЮЗ, погода мягкая. Сегодня разрешили себе отдых. Иначе говоря: едим, спим, курим и читаем».


«Понедельник, 2 октября. Передвигали судно все дальше назад, пока не нашли для него хорошей стоянки внутри недавно замерзшей полыньи. По левому борту теперь лежит прежняя большая льдина с собачьим лагерем – 35 черных псов на белом льду. Эта льдина обращена к нам низким и, следовательно, неопасным краем. С правого борта тоже хороший плоский лед, а между бортами судна и льдинами с обеих сторон недавно образовавшаяся шуга. При развороте «Фрама» она набилась под киль судна, так что корабль лежит теперь на хорошей постели.


Свердруп, Юлл и я сидели после обеда в навигационной и сучили лот-линь. Вдруг в каюту ворвался Педер Хенриксен с криком.


– Медведь, медведь!


Схватив ружье, я выскочил на палубу.


– Где он?


– Там, возле палатки, с правого борта; он шел прямо к палатке, вот-вот схватит их…


И действительно, большой желтоватый медведь топтался у магнитной палатки, обнюхивая каждую вещь. Скотт-Хансен, Блессинг и Йохансен сломя голову мчались к судну. Яспрыгнул на лед и пустился бежать навстречу. Проломил лед, споткнулся, упал и снова понесся дальше. Медведь все обнюхал и решил, вероятно, что железная лопата, ледовый заступ, топор, несколько колышков да и сама парусиновая палатка – слишком тяжелая пища даже для его медвежьего желудка, и мощной поступью отправился догонять убегавших. Вдруг он обнаружил меня и озадаченно остановился, как будто подумав: «Это еще что за червяк?» Я приблизился к нему на расстояние выстрела; он стоял, не двигаясь и в упор глядя на меня. Наконец, он слегка повернул голову, и я послал ему пулю в горло. Не дрогнув ни одним мускулом, медведь грохнул на лед. Я спустил собак, чтобы приучить их к охоте; но они не выказали никакого интереса. Квик, на которую мы возлагали особые надежды, ощетинилась и медленно, осторожно стала приближаться к мертвому зверю, поджав хвост. Постыдное зрелище!


А с товарищами, что первые познакомились с медведем, вот как было дело. Скотт-Хансен сегодня начал устанавливать в некотором расстоянии от корабля, с правого борта, свою палатку для наблюдения. После обеда он попросил Блессинга и Йохансена помочь ему. И в самом разгаре работы они вдруг увидали неподалеку от себя, прямо перед «Фрамом», медведя.


– Т-сс! Стойте смирно, как бы нам его не спугнуть, – сказал Скотт-Хансен.


– Да, да!


Присев за торосом, они стали исподтишка наблюдать за медведем.


– Давайте я попробую пробраться на судно и поднять тревогу, – предложил Блессинг.


– Ладно, ступай! – согласился Скотт-Хансен.


И Блессинг на цыпочках, чтобы как-нибудь «не испугать» медведя, стал красться к «Фраму». А тот учуял и заметил людей и затрусил вперевалку, поводя носом, прямо к ним. У Скотт-Хансена боязнь напугать медведя стала проходить. Тут медведь вдруг заметил Блессинга, осторожно пробиравшегося к кораблю, и пошел на него. Тогда и Блессинг перестал беспокоиться о нервах медведя, он приостановился в нерешительности, поразмыслил немного и пришел к выводу, что втроем, в сущности, чувствуешь себя более уютно, чем в одиночку, и кинулся назад к товарищам значительно быстрее, чем бежал от них. Медведь, взяв то же направление, в свою очередь развил ход. Скотт-Хансен нашел, что положение становится сомнительным и что пора испробовать средство, о котором он когда-то читал: поднявшись во весь рост, он замахал руками и заорал во всю силу своих легких.


Товарищи усердно его поддержали. Но медведь, нимало не смутившись, не изменил ни курса, ни скорости. Положение становилось критическим. Все трое схватились за оружие: Скотт-Хансен за ледовый заступ, Йохансен за топор, Блессинг – ему не было за что хвататься, и, завопив изо всех сил: «Медведь, медведь!», понеслись во весь опор к кораблю. Медведь продолжал двигаться к палатке и, лишь основательно ее исследовав, потрусил за беглецами.


Это был тощий самец. Единственное, что мы нашли у него в желудке, это клок бумаги с печатью фирмы «Люткен и Мон»: обрывок обертки лыжного фонаря, использованный кем-то из нас на льду и затем брошенный. С этого дня большинство членов экспедиции покидало корабль, только вооружившись предварительно до зубов».


«Среда, 4 октября. Северо-западный ветер вчера и сегодня. Вчера было -16°, сегодня -14°. Я целый день производил промер глубин и установил глубину в 1460 м. Проба грунта состоит из 10—11-сантиметрового слоя серой глины сверху, а под нею– бурая глина или ил. Замечательно, что температура на дне +0,18 °C, а на 150 м выше – несколько ниже нуля (—0,4°). Вот и прощай, не только пресловутое мелководье Полярного бассейна, но и представление о чрезвычайно холодной воде Ледовитого моря.


Когда после обеда выбирали из воды линь, лед за кормой «Фрама» треснул и трещина так быстро расширилась, что трое товарищей, оставшихся на льду для уборки ледовых якорей, вынуждены были перебираться через нее по длинной доске и только таким образом смогли вернуться на корабль. Позже вечером началось легкое сжатие льда и несколько новых трещин образовалось позади первой».


«Четверг, 5 октября. Когда я одевался сегодня утром перед завтраком, в каюту ворвался запыхавшись штурман и сообщил, что виден медведь. Я сейчас же вышел на палубу и увидел, что медведь приближается с юга, с подветренной стороны. Еще на дальнем расстоянии он остановился, привстал на задние лапы, обнюхивая воздух. Минуту спустя он залег. Хенриксен и я отправились к нему, и нам удалось поразить его пулей в грудь с расстояния 300 м, как раз когда он намеревался обратиться в бегство.


Теперь мы готовы к зиме и к сжатиям льда. Сегодня после обеда подняли руль. Погода прекрасная, но холодно: в 8 ч вечера -18°. При медицинском осмотре вечером обнаружилось, что у нас на корабле все еще есть насекомые. Не знаю, что теперь и предпринять. Пара у нас больше нет, остается возложить надежды на мороз».


По правде говоря, мне при этом открытии стало совсем не по себе. Если насекомые заберутся в меховую одежду, совсем беда будет. На следующий день было предпринято грандиозное очищение со строгим соблюдением антисептических предписаний. Каждый должен был сдать свою старую одежду, как верхнюю, так и нижнюю, вымыться и одеться с головы до ног во все чистое. Старую одежду, меха и прочее осторожно перетащили на палубу и оставили там на всю зиму. Мороз оказался средством, весьма сильно действующим даже и на этих тварей: – 53° они вынести не смогли, и с тех пор мы их больше не замечали. Недаром в древние времена, когда вошь еще обладала даром слова, она говорила:


Лучше в семи щелочках побывать,

Чем ночь на морозе одну пролежать.


«Пятница, 6 октября. Холодно; около -24 °C. Сегодня принялись оснащать ветряный двигатель. Несколько севернее кормы «Фрама» лед после сжатия образовал торосы. После обеда отвязали собак, боясь, что они, находясь на привязи без движения, могут замерзнуть. Попробуем держать их на воле. Они, понятно, начали с того, что перегрызлись, и часть оставила поле битвы прихрамывая; вообще же радость была большая, они прыгали, скакали, катались по снегу. Вечером было сильное северное сияние».


«Суббота, 7 октября. По-прежнему холодно; дует северный ветер, как все последние дни; боюсь, что он относит нас далеко на юг. Уже два дня назад наблюдения показали 78°47 северной широты, т. е. на 16 южнее, чем неделю тому назад. Это очень много; но мы еще наберем эти минуты снова; мы должны двигаться к северу Пока это значит: нас уносит все дальше от дома. И путь будет очень долгим. Но скоро мы снова начнем приближаться к дому.


Как глубоко прекрасны, но и бесконечно печальны здешние вечера, освещенные вспыхивающими, как мечты, последними блестками. Исчезающее солнце бросает в тишину ледяной пустыни меланхолический огненный луч. Музыка природы, наполняющая собой все пространство, проникнута здесь грустью, потому что вся эта красота день за днем, неделя за неделей, год за годом расточается над мертвым миром. Для чего? Закат солнца всегда навевает грусть, даже на родине. Потому-то он здесь так дорог и так несказанно печален! Красная, пылающая кровью полоса на западе и холодный, холодный снег под ней. Вспоминается море там, на родине, в час заката… Здесь тоже море, но море скованное, мертвое. А скоро солнце совсем покинет нас, и мы останемся во мраке… «И земля же была безвидна и пуста…»[136] …Не то ли это море, что когда-то поглотит землю?..»


«Воскресенье, 8 октября. Погода замечательная. В сопровождении собак ходили на лыжах на запад от судна. Путь сильно портит соленая вода, проступающая сквозь снег с поверхности льда. Молодой, ровный лед перемежается старыми неровными глыбами. Я присел на снежном холме, в стороне от всех, собаки, ласкаясь, жались ко мне. Взгляд скользил по бесконечно пустынной снежной равнине – снег, всюду снег.


Сегодняшние наблюдения принесли далеко не приятный сюрприз: мы опять спустились и находимся на 78°35 северной широты. Это легко, конечно, было предвидеть, поскольку последнее время постоянно дули северные и северо-западные ветры, а не так далеко от нас к югу находится открытая вода. Как только она замерзнет, нас, без сомнения, снова понесет на север; иначе и быть не может. Но сейчас от этого не легче. Некоторое утешение нахожу в том, что одновременно нас отнесло несколько на восток; значит, все же мы держимся по ветру и не уклоняемся обратно на запад».


«Понедельник, 9 октября. Ночью – и вчера, и сегодня меня лихорадило; кто его знает, что это еще за напасть.


Утром, когда я брал пробу воды, неожиданно лот остановился на глубине 145 м. Там, действительно, оказалось дно. Итак, нас снова отнесло к югу, на мелководье. Оставили лот некоторое время лежать на дне и по отклонению линя заметили, что нас относит немного на север. И то хорошо.


После обеда сидели, разговаривая о том о сем, когда вдруг раздался оглушительный грохот и «Фрам» весь задрожал. Это было первое сжатие льдов. Все выскочили на палубу посмотреть. «Фрам», как я и ожидал, держался превосходно. Лед наступал непрерывно, но уходил вниз, под киль судна, а оно медленно выжималось кверху. В течение дня сжатия неоднократно повторялись и были иной раз настолько сильны, что «Фрам» подымался на несколько футов, но лед еще не мог долго выдержать тяжести судна и подламывался под ним. К вечеру сжатие прекратилось, лед разошелся, и мы снова оказались в большой полынье. Пришлось, чтобы нас не отнесло, поспешно пришвартоваться к нашей старой льдине.


По-видимому, лед здесь все время в сильном движении. Сегодня вечером Педер слышал глухой грохот сильного сжатия неподалеку от судна».


«Вторник, 10 октября. Подвижки льда продолжаются».


«Среда, 11 октября. После обеда пришло печальное известие: издох Иов, загрызенный насмерть остальными псами. Нашли его довольно далеко от корабля. Старый Сугген (Великан) лежал возле трупа и стерег его, так что ни одна собака не осмеливалась подойти. Ну и бестии же! Не проходит дня, чтобы они не перегрызлись. Днем в большинстве случаев кто-нибудь из нас находится поблизости и живо прекращает драку; но по ночам они хоть одну да искусают. Бедняга Баррабас был недавно искусан и почти ошалел от страха; теперь он сидит на палубе, не решаясь сойти на лед, где вся стая озверело на него накидывается. В этих псах ни капли благородства: стоит двоим завязать драку, как на слабейшего набрасываются, словно хищные звери, все остальные. Впрочем, разве это не закон природы – помогать в борьбе сильному, а не слабому? Быть может, это мы, люди, переворачиваем природу наизнанку, защищая и поддерживая жизнь как раз во всех слабых?


Лед неспокоен, и сегодня не раз уже порядком напирало. Сжатие начинается слабым треском и шипением у бортов судна. Усиливаясь, оно переходит через все тона: то жалобно плачет на высоких звенящих нотах, то злобно негодующе стонет, то грохочет и ворчит – и судно начинает подпрыгивать. Шум постепенно нарастает, пока не становится подобен звукам мощного органа. Судно содрогается, дергается и подымается кверху то рывками, то тихо и плавно. Приятно сидеть в уютных каютах, прислушиваясь к этому гулу и треску, и сознавать, что наше судно выдержит, – другие суда давным-давно были бы раздавлены. Лед напирает на стенки судна, льдины трещат, громоздятся, поджимаются под тяжелый неуязвимый корпус, а он лежит, как в постели. Вскоре шум начинает стихать, судно опускается в свое старое ложе, и вокруг водворяется прежняя тишина. Во многих местах кругом судна лед сильно наторосило, к востоку от судна торосы достигают значительной высоты. К вечеру лед развело, и «Фрам» опять оказался в большой полынье».


«Четверг, 12 октября. Утром вместе с нашей льдиной двигались по обширной полынье, простирающейся далеко на север; на северном горизонте небо темно-синее. Насколько хватает глаз наблюдателя в бочке, вооруженного биноклем, открытой воде нет конца, и лишь кое-где плавают отдельные льдины. Удивительная перемена! Я стал подумывать: не следует ли приготовиться к плаванию? Но мы уже давно начали разбирать на зиму машину, так что пройдет немало времени, прежде чем можно будет пустить ее в ход. Пожалуй, лучше выждать!


Ясная солнечная погода, свежий, бодрящий зимний день, но все тот же северный ветер. Измерили глубину и получили 90 м. Нас медленно сносит на юг. Под вечер снова сильное сжатие, но «Фрам» не сдается. Днем я закидывал несколько раз примерно на 50-метровую глубину шелковую сетку Мюррея[137] и извлек богатый улов, главным образом мелких рачков (Copepoda, Ostracoda, Amphipoda) и маленького арктического червя (Spadella), свободно плавающего в море. Вообще же здесь нелегко заниматься ловом. Не успеешь отыскать во льду небольшое отверстие, куда может проскользнуть сеть, как начинаются подвижки и сжатия льда; приходится поскорее выбирать линь обратно, чтобы его не обрезало и чтобы не лишиться всего прибора. Это жаль, здесь можно собрать интересный материал. Всюду, где льды чуть разошлись, вода начинает фосфоресцировать.[138] Животный мир здесь далеко не так беден, как можно было бы ожидать».


«Пятница, 13 октября. Ну, теперь мы как раз в том положении, в каком все наши пророки видели главную опасность. Лед теснится и громоздится вокруг со всех сторон; льдины напирают одна на другую, образуют длинные стены и валы, достигающие верхушками снастей «Фрама»; лед напрягает все силы, чтобы стереть «Фрам» в порошок. Но мы сидим совершенно спокойно; даже не поднимаемся наверх, чтобы посмотреть на хаос; смех и шутки продолжаются по-прежнему.



Бернт Бентсен, матрос


Ночью происходило сильное сжатие вокруг нашей старой, «собачьей» льдины; лед взгромоздился на нее выше самых высоких из старых торосов и обрушился, уничтожив колодец, который давал нам до сих пор хорошую пресную воду; теперь он наполнился морской водой. Затем льды навалились на кормовой ледовый якорь и его стальной трос и засыпали их так основательно, что потом пришлось обрубить трос. Потом льды двинулись штурмовать доски и сани, выставленные на льдину. Только тогда вахтенный поднял всех на ноги. Опасность стала грозить собакам. В конце концов льдина треснула посредине.


Сегодня утром чудесно сверкающий на солнце лед представлял печальную картину полнейшего хаоса. Везде вокруг – высокие крутые ледяные стены. Удивительно, что мы оказались на самой границе зоны сильнейших разрушений и отделались всего-навсего потерей одного ледового якоря, конца стального троса, нескольких досок и части других лесных материалов да половинки ненецких саней. Но и это все можно было спасти, если бы мы спохватились немножко пораньше. Экипаж наш, однако, стал так равнодушен к сжатиям, что ни один человек не поднялся наверх посмотреть, не слишком ли ломает льды. Судно выдержит, ну, а тогда чему же там рушиться, кроме самого льда, – полагали они.


Утром лед снова развело, и вскоре мы оказались в большой полынье, точь-в-точь как вчера; и сегодня она также тянется далеко на север до самого горизонта, где видно такое же темное небо, как накануне, что указывает на большое пространство чистой воды. Теперь уж я отдал распоряжение собирать машину; мне доложили, что это можно сделать в полтора, самое большое в два дня. Нужно пройти на север и посмотреть, что там делается. Допускаю, что как раз там именно и проходит граница между течением, которое в свое время несло «Жаннетту», и тем льдом, с которым нас теперь несет на юг. А быть может, там земля?


Наскучило соседство с треснувшей льдиной, и после обеда, когда лед стал опять приходить в движение, подтянулись немножко назад. Под вечер снова началось серьезное сжатие; особенно сильно торосило вокруг обломков старой льдины, и, мне думается, наше счастье, что мы вовремя ускользнули. Очевидно, сжатия здесь связаны с приливами, а быть может, даже обусловлены ими. Они происходят весьма регулярно, через строго определенные промежутки времени: два раза в сутки давление ослабевает, и два раза снова сжимает. Лед ломает всегда в 4, 5, 6 ч утра и примерно в то же время вечером, а в промежутки «Фрам» находится некоторое время на чистой воде в полынье. То, что сжатия особенно сильны в настоящее время, объясняется, по-видимому, тем, что теперь время очень высоких (сизигийных[139]) приливов. Новолуние было 9-го, и как раз это был первый день, когда сжатия стали чувствительными. Начались они тогда сразу после обеда, но с каждым днем наступают все позже, и теперь уже случаются в 8 ч вечера».


Мысль, что сжатия в значительной степени зависят от приливо-отливной волны, не раз высказывалась разными полярными путешественниками. Во время дрейфа «Фрама» мы больше, чем кто-либо, имели возможность изучить это явление, и наш опыт позволяет утверждать, что приливо-отливы вызывают подвижки и сжатия льда в широких масштабах. Особенно сизигийные приливы, притом главным образом в новолуние и меньше в полнолуние. В промежутках обычно сжатия либо слабы, либо они не бывают вовсе. Но эти «приливные» сжатия наблюдались не в течение всего нашего дрейфа. Главным образом замечали их в первую осень, пока находились вблизи свободного ото льдов моря к северу от Сибири, и в последний год, когда «Фрам» приближался к открытому Норвежскому морю. Внутри Полярного бассейна они были менее заметны. Сжатия происходят там не с такой правильностью и зависят главным образом от ветров и вызываемого ими дрейфа льдов. Стоит только представить себе эти громадные массы льда, несущиеся в определенном направлении и внезапно встречающие на пути препятствие – другие ледяные громады, застрявшие или плывущие в обратном направлении, из-за перемены ветра где-нибудь даже в отдаленной местности, – и легко понять, какие мощные давления должны при этом возникнуть.


Подобные столкновения льдов – сжатия – представляют, несомненно, величественное зрелище. Чувствуешь, что стоишь лицом к лицу с титаническими силами, и нет ничего удивительного, если робкие души преисполняются ужаса и им кажется, что ничто в мире не может устоять перед этими силами. Когда сжатие начинается всерьез, то кажется, будто на всей земной поверхности не осталось места, где бы все не смещалось, не сотрясалось, не дрожало. Сперва где-то вдали по этой великой ледяной пустыне разносится громоподобный гул, точно от далекого землетрясения, затем начинает грохотать с разных сторон, грохот подходит все ближе и ближе. Спокойный до сих пор мир льдов вторит грозным эхом, это пробудившиеся исполины природы готовятся к бою. Лед вокруг трещит, потом начинает ломаться, громоздиться… и ты вдруг сразу оказываешься в самом центре хаоса. Кругом тебя гром и скрежет, ты чувствуешь, что лед дрожит, колеблется, взламывается у тебя под ногами. Все в движении, покоя нет нигде. В полутьме ты можешь различить, как льдины, нагромождаясь и взбираясь одна на другую, образуют высокие ледяные валы или гряды, подступающие к тебе все ближе и ближе. Ты видишь, как ледяные глыбы мощностью в 3–5 м дробятся и, словно легкие мячики, взлетают одна на другую. Они надвигаются на тебя, и ты бежишь, спасая жизнь. Но лед раскалывается; перед тобой разверзается черная бездна, из которой устремляется вода. Ты бросаешься в сторону – но там во мраке катятся новые валы из колышущихся ледяных глыб, идут прямо навстречу тебе. Ты пробуешь броситься в какую-нибудь другую сторону, – но и там то же самое. Со всех сторон гром и грохот, точно от мощного водопада, выстрел за выстрелом, как при пушечной канонаде. Они подходят все ближе. Льдина, на которой ты стоишь, с каждой минутой становится меньше, через нее переливается вода– нет иного спасения, как вскарабкаться по колышущимся глыбам, перебраться по другую сторону ледяных валов. Но вдруг все стихает, грохот постепенно удаляется, замирает где-то.


Так оно и идет тут, на Севере, месяц за месяцем, год за годом. Лед трескается и громоздится в различных направлениях. Если посмотреть на него с птичьего полета, покажется, что он весь разделен на квадраты и многоугольники бесконечной сетью ледяных гряд или «заборов» (как мы их называли за сходство с покрытыми снегом каменными оградами, какими у нас на севере во многих сельских местностях огораживают поля). На первый взгляд может показаться, что эти ледяные гряды разбросаны беспорядочно, но при внимательном исследовании я пришел к выводу, что они по большей части возникают по вполне определенным направлениям и обычно перпендикулярно к линии давления.


В отчетах полярных экспедиций часто встречаются описания ледяных гряд и торосов, достигающих 15-метровой высоты.[140] Это – небылицы. Подобные фантастические описания могли возникнуть только из-за того, что авторы их не удосужились произвести измерения. В течение всего нашего дрейфа и моих путешествий по ледяным полям Ледовитого моря я только раз видел торос, высота которого, видимо, превосходила 7 м. К сожалению, мне не удалось точно его измерить, но, я думаю, не ошибусь, если скажу, что высота его была не более 10 м. Самые же высокие торосы, измеренные мною, – а их было немало – имели высоту от 6 до 7 м, и я могу с уверенностью утверждать, что торос морского льда выше 7,5 м представляет очень редкое исключение.


«Суббота, 14 октября. Сегодня снова поставили руль; машина настолько в порядке, что сможем двинуться на север, как только лед утром разойдется. Лед разводит и сжимает с прежней правильностью дважды в сутки, так что мы наперед можем на это рассчитывать. И сегодня с утра опять вокруг нас та же открытая тянущаяся к северу полынья и за ней – насколько могли увидеть – открытое море. Что бы это могло значить? Сегодня вечером сжатие было довольно сильное. Льдины громоздились у середины левого борта «Фрама» и несколько раз грозили обрушиться через борт на палубу. Но тут под этим нагромождением лед вдруг проломился, и в конце концов обломки поджало под судно. Лед не особенно мощный и не может поэтому причинить большого вреда; но сила давления развивается чудовищная. Стремительно напирают все новые и новые массы; казалось бы, ничто не может устоять против их нажима, и тем не менее они медленно и верно разбиваются о бока «Фрама». Сейчас, в половине девятого, давление, наконец, прекратилось. Стоит ясный вечер, мерцают звезды, и полыхает северное сияние».


Окончив писать дневник, я забрался в койку и лежа стал читать о борьбе за существование («Происхождение видов» Дарвина), как вдруг услыхал, что собаки на льду волнуются больше обыкновенного. Я крикнул в кают-компанию, чтобы кто-нибудь вышел взглянуть – не медведь ли там. Пошел Скотт-Хансен и быстро вернулся; ему показалось, будто в темноте он видел крупного зверя.


– Ну так поди, пристрели его.


– Ладно.


Он тотчас отправился наверх в сопровождении еще нескольких товарищей. На палубе над моей головой раздался выстрел, затем еще и еще, девять выстрелов один за другим. Йохансен и Хенриксен прибежали за новыми патронами. Они утверждали, что попали в медведя, так как он ужасно заревел. Но, в сущности, они лишь видели что-то крупное серо-белое, движущееся в темноте среди собак. Теперь они собирались спуститься на лед. Отправились четыре человека и невдалеке действительно нашли мертвого медведя, пронзенного двумя пулями. Это был медвежонок. Мать, должно быть, находилась по соседству, так как собаки продолжали отчаянно лаять. Тут все вдруг стали утверждать, что видели двух медведей, и вполне может быть, что и второй тоже ранен. Йохансен и Хенриксен, которые несколько позже пошли на лед за ножом, оставленным около убитого медведя, слышали вдали стоны. Убитого медвежонка приволокли на корабль и сразу освежевали, прежде чем он успел закоченеть на морозе».


«Воскресенье, 15 октября. К нашему удивлению, после сильного ночного сжатия лед мало развело; и, что еще хуже, сегодня утром не обнаружилось никакого стремления к дальнейшему разрежению. Как раз тогда, когда мы, наконец, совсем готовы к плаванию! Слабые признаки разводьев показались несколько позже; я распорядился развести пары, а сам тем временем прошелся по льду, чтобы посмотреть следы вчерашнего происшествия. Нашел следы не только убитого медведя и второго, более крупного зверя, – должно быть, матери, – но еще и третьего, который, вероятно, был тяжело ранен, так как местами волочил заднюю часть и оставил за собой широкий кровавый след. Пройдя по следу довольно далеко, я сообразил, что, кроме голых рук, у меня нет с собой никакого другого оружия, и счел за лучшее вернуться на судно за ружьем, да заодно захватить с собой несколько товарищей, которые помогли бы притащить медведя на судно. Я еще слегка надеялся, что лед вокруг «Фрама» за время прогулки разведет и мы, после охоты, сможем двинуть «Фрам» на север, но, увы, ошибся.


Итак, я надел лыжи и, взяв с собою несколько собак, отправился снова на поиски медведя. Со мной пошли несколько товарищей. Пройдя немного, дошли до места, служившего медведю ночным убежищем. Тяжко, видно, пришлось бедняге ночью! Тут же виднелись следы матери. Я содрогнулся при мысли о том, как она ходила тут всю ночь, охраняя своего раненого детеныша, у которого, должно быть, был прострелен спинной хребет. Скоро настигли и калеку, который из последних сил тащился по льду. Не видя другого спасения, он бросился в небольшую полынью и попытался, ныряя раз за разом в воду, скрыться. Пока мастерили петлю, собаки носились вокруг трещины, как бешеные. Трудно было их удержать, чтобы они не бросились за медведем в воду Наконец, все было готово. Как только зверь снова вынырнул, ему накинули петлю на лапу и пустили в голову пулю.


Пока товарищи тащили медведя к судну, я пошел по следу медведицы, но не мог ее отыскать. Впрочем, я скоро повернул назад, чтобы посмотреть, нет ли надежды на то, чтобы «Фрам» двинулся в путь.


Однако лед, вместо того чтобы разойтись, начал снова сжиматься как раз в то время, когда ему, по всем расчетам, полагалось поредеть.


После обеда я со Скотт-Хансеном отправился за медведицей. Как я и ожидал, по следам было видно, что она вернулась и некоторое время шла за погребальным шествием ее детеныша, но затем ушла в сторону. Как только стемнело, мы потеряли след среди вздыбленных льдов. Единственное, о чем стоило пожалеть после этого медвежьего визита, это о пропаже двух наших собак – Наррифаса и Лисицы; вероятно, они сбежали от страха при первом появлении компании медведей. Ничто не давало повода думать, что они растерзаны.


Лед вечером оставался спокойным. Лишь небольшое сжатие было замечено в 7 ч».


«Понедельник, 16 октября. Лед спокоен и сплочен. Наблюдения, произведенные 12-го числа, показали, что мы находимся на 78°5 северной широты. Все на юг! Это просто убийственно. Оба беглеца сегодня утром вернулись».


«Вторник, 17 октября. Все время подвижки льда. Ночью он опять слегка разошелся, некоторое время под бортом держалась большая полынья. Вскоре после полуночи было сильное сжатие, а между 11 и 12 ч утра натиск достиг страшной силы; потом лед снова немного разошелся».


«Среда, 18 октября. Утром, отсчитывая показания термометра, наш метеоролог Йохансен обратил внимание на то, что собаки, которые теперь привязаны на палубе, яростно лают в сторону льда. Стоя на корме около штурвала, он нагнулся над бортом и увидел прямо под собой, у самой стенки судна, спину медведя. Йохансен бросился за ружьем и двумя выстрелами положил зверя. По следам выяснили, что зверь обследовал все мусорные кучи вокруг корабля.


Попозже утром я вышел на лед. Скотт-Хансен и Йохансен занимались к югу от судна магнитными наблюдениями. Держалась ясная, солнечная погода. Я остановился около полыньи на некотором расстоянии от судна и рассматривал образование и нарастание нового льда. Вдруг с судна раздался выстрел. Я обернулся и увидел силуэт медведя, убегавшего к торосам.


Хенриксен заметил его с палубы, когда медведь маршировал прямо к «Фраму». Не дойдя несколько шагов, медведь заметил Скотт-Хансена с Йохансеном и направился к ним. Тем временем Хенриксен зарядил ружье, но оно несколько раз подряд дало осечку. У него несчастная привычка так обильно смазывать затвор вазелином, что пружина ходит, как по зеленому мылу. Наконец, раздался выстрел. Пуля пронизала лопатку и грудь медведя. Зверь поднялся на задние лапы, замахал в воздухе передними, опрокинулся и снова вскочил, но, сделав шагов тридцать, свалился окончательно: пуля задела сердце. Скотт-Хансен увидел медведя, лишь когда раздался выстрел. Он бросился к нему и выпустил в голову две пули из револьвера. Медведь был громадный, самый крупный из всех до сих пор убитых нами.


В полдень я сидел в наблюдательной бочке. Несмотря на ясную погоду, нигде ни в одном направлении не удалось разглядеть землю. Свободное пространство воды далеко на севере тоже совсем исчезло, зато ночью около нас образовалась новая широкая полынья, простирающаяся на юг и на север и теперь покрывающаяся льдом. Сжатия, в сущности, ограничены краями этой полыньи, и следы их в виде гряд выжатого льда тянутся в обоих направлениях до самого горизонта. На востоке лед совершенно не взломан, ровный. Мы находимся как раз в центре сильнейших сжатий».


«Четверг, 19 октября. Лед опять немного разошелся и в эту ночь. Перед полуднем я попробовал запрячь ненецкие нарты шестериком. Затем сел и крикнул: прр! пр-р-р-р! Собаки довольно дружно подхватили и помчались по льду. Но благополучно было лишь до тех пор, пока не приблизились к высокому торосу и вынуждены были повернуть. Едва это было сделано, как упряжка с молниеносной быстротой помчалась к судну, и никакими силами ее нельзя было отогнать от него. Собаки бегали взад и вперед, вдоль и вокруг корабля, от одной мусорной кучи к другой. Всякий раз, поровнявшись с трапом правого борта, я пытался, нахлестывая собак, заставить их повернуть, но они неслись во всю прыть вокруг кормы к трапу левого борта. Я пытался их сдержать, ругал, пускал в ход все свои гимнастические способности, но все было напрасно. Я выскочил и пытался удержать сани за задок, упирался в снег ногами, чтобы как-нибудь затормозить, но был сбит с ног, полетел кувырком, и собаки весело волокли меня в скользких штанах из тюленьей кожи дальше по льду то на животе, то на спине, то на боку – словом, как попало. Едва, мне удавалось в конце концов приостановить их на минуту у какого-то тороса или у мусорной кучи, – они снова во всю прыть мчались к трапу штирборта, а я тащился сзади за ними, в ярости клянясь обломать им бока, как только до них доберусь. Эта комедия продолжалась до тех пор, пока собакам, по всей вероятности, не надоело и они не нашли, что для разнообразия можно побежать и по тому направлению, куда я хотел их повернуть. И дело пошло преотлично: псы весело бежали по ровному ледяному полю, пока я не остановил их, чтобы немного передохнуть. Но лишь только я шевельнулся у саней, как собаки повернули и помчались с безумной скоростью обратно по той же дороге, по какой пришли. Я судорожно ухватился за сани, повис сзади, ругался, пускал в ход бич; но чем больше их хлестал, тем скорее они мчались. Наконец, удалось их остановить, упершись ногами в снег и воткнув в лед тяжелый тюлений багор. Но стоило на миг зазеваться, собаки опять рванули, – я полетел вверх тормашками, и мягкая часть моего тела оказалась там, где только что были ноги. А собаки уже неслись стрелой, и эта полновесная часть моего тела проложила в снегу глубокую борозду. Так повторялось несколько раз. Я потерял сначала доску, на которой сидел, потом кнут, рукавицы, шапку… И настроение от этого, само собой разумеется, нисколько не улучшилось. Пару раз я пытался прыгнуть собакам наперерез и принудить их повернуть, замахиваясь на них бичом; но они рассыпались в обе стороны и прибавляли ходу. Постромки опутали ноги, и я полетел головой вниз в сани, а собаки помчались еще более диким галопом, чем прежде. Такова была моя первая самостоятельная поездка на собаках, и я не могу сказать, чтобы очень ею гордился. В глубине души я радовался, что хоть свидетелей-то не было.


После обеда, растопив осколки молодого красновато-бурого льда, которого так много на полыньях вокруг нас, я исследовал полученную воду. Микроскоп показал, что этой окраской лед обязан множеству мелких, главным образом растительных, организмов, по большей части диатомей и некоторых других водорослей, большинство из них имеет весьма своеобразные формы».


«Суббота, 21 октября. Сегодня я просидел целый день, не выходя на воздух, из-за мышечно-ревматических болей в правой стороне тела, которые меня донимают уже несколько дней и от которых доктор, к бесконечной муке для меня, стал лечить массажем. Неужели я действительно так состарился и одряхлел? Или все это одно воображение? Дело дошло до того, что едва ковыляю, но неужели, если понадобится, я не смогу встать и пуститься с кем угодно взапуски?


Распорядился промерить глубину; оказалось, свыше 135 м. Следовательно, глубина увеличивается. Судя по направлению лот-линя, как будто дрейфуем на юго-запад. Просто понять не могу, что означает этот постоянный дрейф к югу. За последнее время давно уже не было значительного ветра; сегодня дул, правда, в течение некоторого времени северный, но не особенно сильный. Что может это значить? На основании всех сведений, всех рассуждений и сопоставлений я, как дважды два – четыре, уверен в том, что здесь не может быть никакого идущего на юг течения; оно должно идти на север. Если бы течение здесь шло на юг, то чем объяснить большое свободное ото льдов море, по которому мы продвигались на север? Или бухту, по которой продвинулись так далеко? Все это может быть объяснено лишь идущими на север течениями, существование которых я предполагал еще раньше. Единственное, что смущает, это наличие течения, идущего на запад, против которого пришлось бороться во время плавания вдоль сибирского побережья. Не придется же нам кружить сперва опять к югу вдоль Новосибирских островов, потом на запад вдоль сибирского побережья, а затем на север к мысу Челюскина, т. е. по тому же пути, которым мы сюда пришли! Этого только не хватало! Во всяком случае, это была бы оригинальная проверка всех наших расчетов.


Как бы там ни было, но куда-нибудь мы в конце концов должны прийти, не век нам тут оставаться. «Все дело в конце», – сказал канатных дел мастер. Но куда бы ни двигаться, лишь бы двигаться скорее. В Гренландской экспедиции нас сначала тоже несло на юг, но дело все же увенчалось успехом».


«Воскресенье, 22 октября. Хенриксен производил сегодня измерение глубины и нашел 129 м. «Если мы вообще движемся куда-нибудь, – заявил он, – то лишь на восток; во всяком случае, движение довольно медленное».


Сегодня и ветра нет совсем. Я сижу в своей берлоге».


«Понедельник, 23 октября. Невылазно в своей берлоге. Сегодня глубина на 10 метров меньше, чем вчера. Лот-линь указывает на юго-запад; стало быть, дрейфуем на северо-восток. Скотт-Хансен перевычислил наблюдения начиная с 19-го; вышло, что продвинулись на 10 к северу и находимся на 78°15 северной широты. Следовательно, с того момента, как ветер улегся, дает себя знать, наконец, течение, идущее на север. Возле нас открылось несколько разводьев, одно вдоль судна, другое впереди, близ старой полыньи. После полудня замечались слабые признаки подвижек».


«Вторник, 24 октября. Ночью между 4 и 5 ч было сильное сжатие; «Фрам» слегка приподняло, по-видимому, снова началась подвижка льдов; сейчас полнолуние и период наиболее сильных приливов. К утру лед развело, и «Фрам» очутился в полынье на плаву. Попозже напор льда возобновился, а в 11 ч наблюдалось короткое, но очень сильное сжатие; затем опять наступило затишье. В 4–4 ч 30 мин сжатие повторилось с новой силой. «Фрам» вздрагивал всем корпусом и сильно приподнялся. Но мы спокойны. По мнению Педера, напор шел с северо-востока, так как он слушал приближение шума именно с той стороны. Йохансен закинул шелковую сеть на глубину 20 м и едва успел вытащить ее обратно. Но улов она принесла богатый. Я все еще не выхожу».


«Среда, 25 октября. Ночью было сильное сжатие. Проснулся и почувствовал, как «Фрам» поднимается кверху, дрожит и качается, а лед трещит, ломаясь о стенки судна. Послушав немного, снова заснул с отрадным чувством, что все-таки хорошо находиться на «Фраме». Было бы неприятно при каждом небольшом сжатии готовиться к высадке на лед или покидать судно с котомкой за плечами, как экипажу «Тегеттгофа».


Темнеет очень быстро. Солнце каждый раз, когда оно появляется, стоит все ниже и ниже. Скоро оно скроется совсем, а быть может, уже и скрылось. Когда наступит долгая мрачная зима, мы с радостным нетерпением будем ожидать весны. Все это ничего, лишь бы только хороший дрейф к северу!.. Дождались юго-западного ветра и, наконец, испытали ветряной двигатель, который готов уже несколько дней. Работает он превосходно; сегодня у нас великолепное электрическое освещение, хотя ветер умеренный (5,8 м в секунду). Великое изобретение – электрическая лампа. Какое магическое действие оказывает свет на человеческое настроение! За обедом экипаж заметно повеселел – как от стакана доброго вина. А как празднично в кают-компании! Все так торжественно. С теплым чувством выпили за здоровье Оскара Диксона и единогласно признали его одним из самых дорогих нам друзей.[141]


Сегодня дивный лунный вечер. Светло как днем, а северное сияние при лунном свете какое-то желтое, странное; вокруг луны большой круг, а внизу – белая, сверкающая ледяная ширь, повсюду близ корабля вздыбившаяся торосами.


И среди этого тихого затканного серебром ледяного моря – ветряной двигатель машет черными крыльями, словно приветствуя темно-синее небо и северное сияние. Удивительный контраст: культура, вторгшаяся в оледеневшее царство духов. Завтра день рождения «Фрама». Какую вереницу воспоминаний будит этот день – годовщина спуска нашего корабля!»


«Четверг, 26 октября. Лот показал сегодня утром 100 м глубины. Быстро несет на север, «чисто на север», – говорит Педер. Да, теперь как будто дела наши пошли лучше.


По случаю дня рождения «Фрама» сегодня большое торжество, открывшееся стрельбой в цель. Затем великолепный обед из четырех блюд, подвергший наш пищеварительный аппарат серьезному испытанию. За здоровье «Фрама» пили с шумным и бурным восторгом. Выступавшие говорили, – несомненно, от чистого сердца, – что «Фрам» для нашего плавания неоценимое судно; корабль– лучше трудно себе и представить (общие аплодисменты), и мы поэтому желаем долго здравствовать ему, а вместе с ним и себе (возгласы: «Слушайте, слушайте!»). После ужина подали земля-нично-лимонный пунш, а затем торжественно раздали возбудившие всеобщее веселье призы за стрельбу в цель. Все получили аттестаты с меткими девизами, сочиненными по большей части нашим доктором. Премированы все без исключения. Первым призом был «деревянный фрамовский крест» на белой полотняной ленте для ношения на шее; последним – зеркальце, чтобы любоваться на свое падшее величие… В этот вечер было разрешено курить в кают-компании, и к трубкам и пуншу прибавился вскоре веселый вист, чем и завершился удачный праздник.


Теперь, когда я здесь один, мысли невольно возвращаются к прошлому году, когда мы стояли там, наверху, на мостках, и она, разбив о форштевень судна бутылку шампанского, сказала: ««Фрам» имя тебе!..» Тяжелый мощный корпус начал тихо скользить со стапелей. Я крепко сжал ей руку, слезы стояли в глазах, сжимало горло, и я не мог вымолвить ни слова. Дорогое судно нырнуло в сверкающую воду, яркое солнце освещало все; нет, никогда я не забуду того, как мы стояли с ней рядом и смотрели на эту картину. А теперь – чего, чего только не было за эти последние четыре месяца. И море, и суша, и лед, и не один еще год впереди – вот что легло и еще ляжет между нами. И все это последствие случившегося в тот день. Как долго это продлится? С трудом верится, что я не скоро еще увижу родной дом. Начиная об этом думать, сознаю, что разлука продлится еще долго, и все же не хочется этому верить.


Сегодня торжественно прощались с солнцем. В полдень в последний раз над ледовым горизонтом показалась на юге тусклая, багровая, плоская и не дающая тепла половина солнечного диска. Итак, вступаем в полярную ночь. Что принесет она? Где будем мы, когда снова вернется солнце? Пока взамен солнца остается восхитительнейшее сияние луны; она день и ночь кружит по небосводу. Как ни странно, сжатия теперь бывают совсем редко, и то незначительные. Лед, напротив, довольно часто вскрывается. В различных направлениях образуются большие разводья; на юге сегодня некоторые имеют значительную величину».


«Пятница, 27 октября. Лот сегодня утром показал глубину 95 метров. Согласно вчерашним полуденным наблюдениям, находимся примерно на 3 севернее и несколько западнее, чем 19-го. Черт побери, как мы тут кружим. И надо же было попасть в такую дыру, где лед только вертится и никуда толком не движется! Время уходит бесполезно, и ничего нельзя предпринять. Вообще одному небу известно, когда все это кончится. Ах, если б задул южный ветер посвежее и выручил нас, погнал судно к северу, вынес из этой мышеловки! Сегодня опять сняли руль. Во время этой работы после обеда вдруг стало светло как днем. Голубовато-белый свет. Йохансен бегом примчался в кают-компанию и сообщил мне и Скотт-Хансену, что сейчас по западному краю неба пронесся великолепный огненный шар, оставив за собой яркий след, видимый до сих пор. Выскочив на палубу, мы действительно увидали светлую дугу в созвездии Треугольника около Денеба.[142] Метеор исчез примерно близ Ипсилона в созвездии Лебедя, но световой след еще долго висел в небе, как раскаленная пыль. Все наши стояли спиной, самого метеора не видели, а потому не могут сказать, разлетелся он на части или нет. Это уже второй большой метеор видим мы здесь, но он был, по-видимому, редкой величины и яркости. Лед обнаруживает удивительную склонность – расходиться без всяких сжатий, и временами судно оказывается на чистой воде. Так было и сегодня».


«Суббота, 28 октября. Ничего достопримечательного. Луна светит и днем и ночью. На юге еще виднеется отблеск скрывшегося солнца».


«Воскресенье, 29 октября. Сегодня утром Педер убил возле самого судна песца. Давно уже, выходя по утрам, мы замечали песцовые следы, а однажды Мугста видел и самого зверя. Он держался поблизости и являлся регулярно, чтобы поживиться остатками медвежьих внутренностей. Вскоре после того, как был убит первый песец, появился еще один. Он подошел, обнюхал мертвого товарища, но тотчас же спохватился и бросился бежать. Примечательно, что здесь, на плавучем льду, так далеко от земли, столько песцов. Но, вспоминая их следы на льду между Ян-Майеном и Шпицбергеном, это не кажется столь удивительным».


«Понедельник, 30 октября. Сегодня температура упала до -27 °C. Я выбрал из полыньи спущенный вчера трал. Он принес со дна два ведерка ила, и я целый день занимался в кают-компании промывкой его в большом ведре, выбирая многочисленных животных. Это, главным образом, морские звезды, морские змеи, медузы (Astrophyton), голотурии, коралловые полипы (Alcyonaria), черви, губки, моллюски и рачки. Само собою разумеется, весь улов тщательно заспиртован».


«Вторник, 31 октября. Сегодня глубина 90 м. Течение быстро несет нас на юго-запад. Ветер благоприятный для нашей «ветряной мельницы». Электрические лампы, ярко горящие целый день, и дуговой фонарь под потолком заставляют совершенно забыть об отсутствии солнца. Да, свет – чудесная вещь, и жизнь, несмотря на все невзгоды, прекрасна…


Сегодня день рождения Свердрупа. Утром по этому случаю стреляли в цель из револьверов. И, конечно, устроен великолепный обед из пяти блюд: суп из птицы, жареная макрель, оленья грудинка с гарниром из цветной капусты и картофеля, пудинг из макарон и грушевый компот с молоком. Кобеду – пиво Рингнеса».


«Четверг, 2 ноября. Температура держится теперь около – 30 °C, но раз ветра нет, холод не особенно чувствуется. Теперь и днем любуемся северным сиянием. Около 3 ч дня видел сияние весьма своеобразной формы. На юго-западной стороне горизонта пылал отсвет солнца. Перед ним теснились легкие облачка, похожие на пыль, поднятую проскакавшей вдалеке кавалькадой. К ним вверх по небу, от самого солнца, тянулись полосы черного флера, как будто солнце притягивало к себе облачную пыль со всего небосвода. Полосы были темными, только на юго-западе, несколько выше, подальше от красного солнечного отблеска, они становились светлыми, блестящими, как тонкий, прозрачный серебристый флер. Распространялись полосы по небосводу как раз над нашими головами и по всей северной стороне горизонта. Явление напоминало северное сияние. Но, быть может, это лишь легкие облака, парящие на большой высоте и озаряемые лучами невидимого солнца. Я долго стоял и смотрел. Сияние оставалось необычайно спокойным. Нет, все-таки это было северное сияние, незаметно переходившее на юго-западе в темные полосы облаков и оканчивавшееся тончайшими облаками там, где виднелся солнечный отсвет. Позже, когда совсем стемнело, это явление видел Скотт-Хансен. Все сомнения рассеялись. Он сказал, что от солнца по всему небесному своду тянулись, как «дольки апельсина», ленты северного сияния».


«Воскресенье, 5 ноября. На сегодня назначены большие состязания в беге по льду. Дистанция отмерена, дорожка подметена, размечена вехами, украшена флагами, повар заготовил призы – пирожные, перенумерованные соответственно их величине. Напряженное ожидание. Когда же дело дошло до самого бега, оказалось, что молодцы наши слишком усердно тренировались последние дни и ноги у них прямо одеревенели, так что никто не мог двинуться с места. Пришлось распределять призы «вслепую»: одному завязали глаза, и он назначал, кому преподнести пирожное, на которое другой указывал пальцем. Этот нелицеприятный способ распределения вызвал общее одобрение; все нашли, что куда удобнее получать призы таким способом, нежели бежать за ними целый километр.


Итак, снова воскресенье. Как медленно все же проходят дни! Я работаю, читаю, пишу, мечтаю. Иногда завожу орган, совершаю прогулки во мраке по льду. Низ горизонта на юго-западе залит темным, густым и горячим багрянцем, в нем как будто воплотились все тайные вожделения жизни, а сам отблеск солнца такой далекий, уходящий вглубь, как страна грез раннего детства. Повыше багрянец переходит в оранжевый цвет, затем, постепенно бледнея, становится зеленовато-голубым; повыше сгущается в глубокую, усыпанную звездами синеву и, наконец, исчезает, как глубокая загадка жизни, в бесконечном пространстве, которого никогда не озарит никакой рассвет. На севере дрожат дуги слабого северного сияния, еще неуверенно трепетные, словно пробуждающиеся влечения, которые затем внезапно, по мановению волшебного жезла, прорвутся, хлынут по темной синеве неба сверкающими снопами лучей – безустанно движущимися, вечно мятущимися, подобно духу человеческому.


Я могу сидеть и смотреть, смотреть без конца, не в силах оторвать взор от этого сказочного горения на западе, где бледный и тонкий серебристый серп луны погружает свой нижний край в кровавый отблеск. Мысли рвутся сквозь этот отблеск к солнцу, которое так далеко-далеко, и к ней, единственной, к нашей будущей встрече… Мне чудится, что, выполнив свою задачу, полным ходом, под всеми парусами, мчится «Фрам» по родному фьорду, приветствуемый народом, раскинувшимися по обеим берегам улыбающимися, залитыми солнцем горными лугами, лесами и жилищами… А затем… О, тысячи часов и дней лишений растают в беспредельном восторге одного мига свидания…


Брр… Леденящий порыв ветра. Я прихожу в себя, вскакиваю и начинаю ходить взад и вперед. Да, мечты, мечты! А цель еще так далеко, сотни и сотни миль между нами, лед и земля, и снова лед. А нас носит здесь вдобавок, как по заколдованному кругу, и ничего еще мы не достигли. Остается лишь ждать, ждать. Чего?


Мне пастбище горное снилось,

Играл со мной солнечный луч;

Проснулся – на острове голом,

Под пологом черным из туч.


Еще взгляд на звезду родины, на ту самую, что сияла тогда вечером над мысом Челюскина, и я взбираюсь на судно, где ветряная мельница машет крыльями на холодном ветру и электрический свет льется через иллюминаторы в ледяную ночь полярной пустыни».


«Среда, 8 ноября. Буря, свирепствовавшая последние два дня, совершенно стихла. Сегодня– ни ветерка; остановилось даже наше ветряное колесо. Прошлой ночью попробовали не брать собак на борт, как делали до сих пор, и оставили их на льду. В результате опять одна собака ночью растерзана другими. На этот раз поплатился жизнью Улябранд, старый, беззубый бурый пес. Той же участи подверглись еще раньше Иов и Моисей.


Наблюдения за вчерашний вечер показали, что находимся на 77°43 северной широты и 138°8 восточной долготы, следовательно, еще южнее, чем раньше. Ничего не поделаешь, но дело дрянь. Мало утешает даже то, что мы теперь восточнее, чем когда-либо.


Опять новолуние, и надо, значит, ожидать сжатия; подвижки льда уже начались; он стал вскрываться еще в субботу и с каждым днем дробится все больше. Полыньи довольно крупные, и подвижки все ощутительнее. Вчера наблюдали первые признаки сжатия; утром, в 5 ч, оно было еще заметнее. Сегодня лед вскрылся вдоль всего судна, и «Фрам» почти наплаву.


…Вот сижу в тихую полярную ночь на плавучей льдине и вижу лишь звезды над головой. Где-то далеко нити жизни переплетаются в замысловатую ткань, которая тянется непрерывно от нежной утренней зари жизни до ледяного безмолвия смерти. Мысли следуют одна за другой, целое расщепляется на части и становится таким мелким, мелким. Над всем этим господствует один вопрос: «Зачем ты уехал?» Да разве мог я иначе? Разве может поток остановить свой бег или побежать вверх по склону?


Мой план рухнул. Построенный из теорий дворец, который я гордо и самоуверенно воздвигал, свысока относясь ко всем вздорным возражениям, при первом же дуновении ветра рассыпался, словно карточный домик. Можно строить самые остроумные гипотезы – будьте уверены, действительность над ними посмеется. Верил ли я сам в них твердо? О да, временами, чаще всего верил. Но то был самообман, дурман какой-то. За всеми доводами рассудка таилось внутреннее сомнение. Кажется, чем дольше и горячее я отстаивал свои теории, тем сильнее росли сомнения. И все же… Нет, нет. Нельзя отбросить такие, например, доказательства, как сибирский плавник. Но если мы все-таки на ложном пути, что тогда? Чьи-то надежды будут обмануты – вот и все. Если мы даже погибнем, – что значит наша гибель в бесконечном круговороте вечности?».


«Четверг, 9 ноября. Сделал сегодня серию измерений температуры и брал пробы морской воды через каждые 10 м, до самого дна. Глубина всего 53 м, причем во всех слоях температура удивительно ровная, около -1,5°. То же самое я наблюдал раньше, южнее. Так вот они – полярные воды. Замечается легкий напор льда; слабые признаки сжатия отмечены утром и небольшое сжатие в 8 часов вечера; кроме того, несколько легких толчков поздно вечером, когда мы играли в карты».


«Пятница, 10 ноября. Возился все утро со вчерашними пробами воды, исследуя их с помощью электрического аппарата Торнё,[143] требующего, ко всеобщему ужасу, соблюдения абсолютной тишины на борту. Люди ходили на цыпочках, разговаривали тишайшим шепотом. Забыться, однако, нетрудно; нет-нет, да кто-нибудь начнет колотить по палубе или вздумает подпиливать что-то в машинном отделении. Однако тотчас же властный голос командира водворял тишину. Дело в том, что измерения эти производятся с помощью телефона, в который слышится чрезвычайно слабый, медленно замирающий звук; момент, когда он совсем затихнет, надо точно заметить. Соленость во всех слоях, вплоть до самого дна, оказалась поразительно небольшой; должно быть, морская вода перемешана здесь с пресной сибирских рек.


Утром был напор льда, длившийся почти до полудня; с различных сторон слышался треск. После полудня лед совсем разошелся и под бортом судна открылась большая полынья. Около половины восьмого началось сжатие, лед нажимал на борта и дробился на мелкие куски. Около полуночи слышался треск сталкивающихся льдин в южном направлении».


«Суббота, 11 ноября. В течение дня произошло несколько сжатий. Молодой лед достигает примерно 39 см толщины. Сверху он крепок, но с нижней стороны рыхлый, пористый. Начал он намерзать в ночь с пятницы, 27-го, на субботу, 28 октября, в большой полынье около нас. За первую ночь ледяная корка достигла толщины 8 сантиметров, а за три первые ночи вместе – 13 см. Таким образом, для нарастания остальных 26 см потребовалось 12 суток. Уже эти беглые наблюдения показывают, что нарастание льда идет быстрее, пока корка тонка, и все больше замедляется по мере утолщения ее; когда лед достигает определенной мощности, нарастание, как показали позднейшие наблюдения, вовсе прекращается.


Любопытно, что сжатие льда продолжалось сегодня весь день; никакого перерыва и ни намека на обычную закономерность».


«Воскресенье, 19 ноября. С 11-го числа жизнь идет ровной, однообразной чередой. Ветер в течение всей недели южный, только сегодня легкий северо-северо-западный. Сжатия были у нас за это время много раз, слышится также грохот на юго-востоке. Вообще же лед необычайно спокоен и плотно облегает судно. После последнего сильного напора мощность льда под килем судна достигла 4–5 м.[144]


Скотт-Хансен вычислил сегодня позавчерашние наблюдения и порадовал сообщением, что с 8-го подвинулись на север на 44 и немного на восток. Находимся теперь на 78°27 северной широты и 139°23 восточной долготы. Так далеко к востоку мы еще не заходили. Ура! Только бы и дальше дрейфовать в том же направлении.


«Фрам» – жилище теплое и уютное. Стоит ли шестиградусный мороз или тридцатиградусный, все равно не топим. И вентиляция первоклассная, в особенности с тех пор, как поставили вертушку. В общем зимняя стужа проходит через вентилятор. Несмотря на морозы, нам и горя мало, – тепло и уютно при одной горящей лампе. Я подумываю, не убрать ли вообще печку: только мешает. По крайней мере, хоть в смысле защиты от зимнего холода расчеты оправдались. И на сырость тоже жаловаться нельзя. Правда, в одном или двух местах, особенно в четырехспальных каютах, она собирается и даже течет каплями, но это пустяки по сравнению с тем, что бывало на других судах; стоит немного протопить, и она совершенно исчезнет.


Когда у меня в каюте недолго погорела лампа, от сырости не осталось и следа.[145] Наши молодцы показывают просто чудеса выносливости по части холода. Бентсен в тридцатиградусный мороз в одних штанах и рубашке выходит на палубу отсчитывать показания термометров».


«Понедельник, 27 ноября. Преобладает южный ветер, по временам легкий юго-восточный. Мороз держится между -25 и -30 °C; в трюме температура упала до -11 °C.


Меня уже не раз поражало, что полосы северного сияния располагаются по направлению ветра, от той точки горизонта, откуда дует ветер. В четверг утром я даже рискнул по расположению полос предсказать, что дувший в то время легкий северо-восточный ветер перейдет в юго-восточный, что и оправдалось на деле.


За последнее время сияние мы видим гораздо реже, нежели в начале дрейфа. Впрочем, слабое и непродолжительное северное сияние бывает каждый день. Сегодня вечером оно снова полыхало вовсю. За последние дни мы наблюдали часто круги вокруг луны, ложные луны и оси, хотя вообще это очень редкие явления.



В полярную ночь (24 ноября 1813 г.)


Акварель Фритьофа Нансена


Если луна стоит так низко, что кольцо касается горизонта, то в месте их пересечения всегда образуется сильно светящееся пятно. Такие же пятна возникают на месте пересечения с горизонтом вертикальной светлой полосы, отходящей от луны. В таких светлых пятнах часто можно наблюдать слабую радугу; сильнее всего разгорается желтый свет, ближайший к горизонту, затем красный и потом, самый верхний, голубой. Те же цвета можно обнаружить и на побочных лунах. Иногда появляются два больших кольца, одно внутри другого, в таком случае побочных лун бывает четыре. По временам я наблюдал также над обычным кольцом часть нового, которое касалось первого над самой луной в горизонтальном направлении. Как известно, все эти кольцевые явления возникают вокруг Солнца и вокруг Луны в результате преломления световых лучей мелкими ледяными кристаллами, висящими в атмосфере.


23 ноября, во время полнолуния и наибольшего прилива, ждали напора льда, но ошиблись: как в этот, так и в последующие дни лед оставался спокойным. 25 ноября, после полудня, однако, услышали на юге отдаленный треск сталкивавшихся льдин, затем треск повторялся в той же стороне ежедневно. Сегодня утром он усилился и постепенно приблизился, а в 9 ч был слышен совсем неподалеку и к вечеру уже раздавался возле нас.


Но все же, по-видимому, мы выбрались из того места, где сосредоточивались сжатия; раньше мы находились в самом центре. Лед вокруг неподвижен и спокоен. По всей вероятности, последние сильные сжатия так сплотили вокруг лед, что теперь, после продолжительных морозов, он смерзся в компактную мощную массу; в других местах лед был слабее и теперь уступает напору. Глубина моря увеличивается, дрейфуем на север. Вечером Скотт-Хансен вычислил сделанные им третьего дня наблюдения и нашел, что мы на 79°11 северной широты. Хорошо, пусть так и продолжается. Это самая северная достигнутая до сих пор точка; сегодня, кажется, прошли еще дальше на север – в последние дни вообще довольно быстро подвигаемся на север. Постоянно возрастающая глубина также указывает на счастливую перемену направления дрейфа. Пожалуй, мы, наконец, попали на верный путь. Проходим около 5 в сутки. Самое утешительное то, что в последнее время и особенно последние два дня почти не было заметного ветра; вчера скорость его равнялась только 1 м в секунду, сегодня – полное затишье. Глубина увеличилась за два дня на 40 м. Значит, действительно мы попали в течение, идущее на север. Но разочарований нас впереди ждет, вероятно, еще немало».


«Вторник, 28 ноября. Разочарование пришло раньше, чем можно было ожидать. Вкралась ли ошибка в вычисления или в наблюдения Скотт-Хансена, но по произведенному вчера вечером измерению меридиональной высоты Юпитера выяснилось, что находимся под 78°36 северной широты. Промер глубины сегодня дал 143 м – почти то же, что и вчера, – а лот-линь показал, что нас несет в юго-западном направлении. Как ни стараешься быть философом, но все же это действует подавляюще. Пытаюсь найти утешение в книгах, погружаюсь в учение индусов, хочу проникнуться их счастливой верой в сверхъестественные силы, в сверхъестественные свойства духа и в загробную жизнь. О, если б обладать хоть частицей такой силы, чтобы заставить ветер постоянно дуть с юга!


Далеко не в радужном настроении поднялся я сегодня вечером наверх, но, едва ступив на палубу, остановился как вкопанный. Вот оно, сверхъестественное. Северное сияние, несравненной силы и красоты, играло на небосклоне всеми цветами радуги. Редко, пожалуй, даже никогда я не видел такого великолепия красок. Сперва преобладал желтый цвет, затем он перешел в зеленый и, наконец, с внутренней стороны дуг у основания лучей начал пробиваться сверкающий рубиново-красный и вскоре разлился по всей дуге. Вдали, на западном крае горизонта, взвился по небу огненный змей; сверкая все сильнее и ослепительнее, он распался на три части. Сначала все три переливались бесконечной игрой огней, но затем и цвета разделились; самый южный змей стал почти совершенно рубиново-красным с желтыми брызгами, средний – совсем желтым, северный – почти сплошь светло-зеленым. Все они протянулись до зенита. Вдоль змеев колебались и снопами взметывались лучи, словно волны, гонимые бурей в эфире. Лучи колыхались назад и вперед, то сильней, то слабей. Хотя я был легко одет и меня пронизывал холод, я не мог оторваться от этого зрелища, пока оно не кончилось и пока не остался лишь один слабо мерцающий змей у самого края небосклона на западе, там, где зародилось сияние. Когда я попозже снова вышел на палубу, световые массы передвинулись к северу и неполными дугами раскинулись по северной части неба. Тому, кто придает мистическое значение явлениям природы, это могло бы служить предзнаменованием.


Дневное наблюдение показало, что находимся под 78°38 северной широты. Не слишком-то быстро мы движемся».


«Среда, 29 ноября. Еще одну собаку загрызли до смерти – погибла Лиса, красивое сильное животное. Ее окоченевший труп нашли на льду за кормой, когда пришли вечером за собаками. Великан, как всегда, лежал на страже у трупа. Что за чудовища эти псы! Теперь я отдал распоряжение, чтобы за ними всегда кто-нибудь наблюдал, пока они остаются на льду».


«Четверг, 30 ноября. Сегодня лот показал 170 м глубины; судя по линю, нас несет на северо-запад. Теперь, должно быть, движемся на север; надежды растут, и жизнь снова становится светлее. Настроение подобно маятнику – если только можно представить себе маятник, совершающий самые неравномерные качания. Бесполезно пытаться смотреть на это дело с философской точки зрения, все равно нельзя отрицать, что меня сильно беспокоит вопрос: вернемся ли мы на родину победителями или побежденными. Я могу твердить себе сколько угодно и весьма легко убедить себя самого самыми неопровержимыми доводами, что, в сущности, самое главное – это завершить экспедицию– удачно или неудачно, все равно – и затем вернуться домой. Не предпринять эту экспедицию я не мог. Я чувствовал, знал, что мой план осуществим, и священной поэтому была обязанность попытаться выполнить его. И если даже он не удастся – что из того, разве это моя вина? Я исполнил свой долг, сделал все, что было в силах, и могу со спокойной совестью вернуться домой к домашнему очагу. Ну какое значение в самом деле имеет то, что случай – или как там его ни назови – пошлет нам удачу и обессмертит наши имена или нет? Самый план своей ценности не потеряет, независимо от того, улыбнется или нет нам счастье. А бессмертие? Не говорите о нем; единственное ценное в жизни – счастье, а оно не в этом.


Я могу повторять себе это тысячу раз, искренне стараясь уверить себя, что результат мне безразличен. Но тем не менее настроение меняется, как облака в небе, в зависимости от того, с какой стороны дует ветер, и от того, показывает лот увеличение глубины или ее уменьшение, а наблюдения – дрейф к северу или к югу. Когда я думаю обо всех, кто вверил нам свои надежды, вспомню о Норвегии, о многочисленных друзьях, отдававших нам свое время, пожертвовавших на наше снаряжение свои деньги, во мне пробуждается неукротимое желание избавить их от разочарования. Вот почему я мрачнею, когда дело идет не так, как бы хотелось. И она, принесшая самую большую жертву, разве она не заслужила, чтобы жертва ее не оказалась напрасной? Нет, счастье должно быть с нами, и оно будет».


«Воскресенье, 3 декабря. Снова воскресенье и с ним отдых, мирное настроение, возможность предаться праздности и мечтам. Часы текут незаметно, не возбуждая угрызений совести.


Сегодня 250-метровый линь не достиг дна. Дрейфовали в северо-восточном направлении. Вчерашние наблюдения показали, что находимся на 78°44 северной широты, т. е. на 5 севернее, чем во вторник. Ужасно медленно движемся мы, но все же движемся и должны двигаться, иначе быть не может».


«Вторник, 5 декабря. Сегодня самый холодный день за все время: – 35,7 °C и режущий ветер с ВЮВ. Наблюдения после полудня дали 78°50 северной широты, это на 6 севернее, чем в субботу; иначе говоря, продвигаемся на 2 в сутки.


После обеда было величественное северное сияние, рассекавшее сверкающими лучистыми дугами все небо с востока на запад. Но вечером, когда я вышел на палубу, небо заволокло тучами, и лишь одна только, одна звездочка проглядывала сквозь пелену – звезда родины. Как я люблю эту звезду! Ее первую ищут глаза, и она всегда озаряет путь. Кажется, ничего худого не может приключиться, пока она со мной…»


«Среда, 6 декабря. Сегодня после обеда с правого борта у кормы образовалась во льду трещина, к вечеру она расширилась. Теперь надо ожидать сжатия, так как не сегодня-завтра новолуние».


«Четверг, 7 декабря. Сегодня, в 5 ч утра, примерно в течение часа лед бился о корму. Лежа в постели, слушал, как вокруг все скрежетало, гудело и ломало. Сразу после обеда тоже было сжатие, настолько, однако, незначительное, что о нем не стоит и говорить. В полдень лед нисколько не разошелся».


«Пятница, 8 декабря. С 7 до 8 ч утра натиск льда. После обеда занялся рисованием, и вдруг раздался сильный грохот прямо над головой – словно большие массы льда обрушились со снастей прямо над моей каютой. Все отдыхавшие в кают-компании вскочили, накинув на себя что попало; прилегшие после обеда вздремнуть, бросив свои койки, ринулись в кают-компанию. «Что случилось?» Петтерсен с такой стремительностью мчался вверх по трапу, что ударил дверью в лицо штурману, который стоял в коридоре, сдерживая Квик, – она с перепугу выскочила из своего «родильного приюта», устроенного в навигационной каюте.


На палубе ничего не обнаружили, кроме того, что происходит подвижка льда и лед как будто отступает от корабля. Еще вчера и сегодня утром у кормы громоздились крупные торосы. Треск последовал, по-видимому, от внезапного напора и сжатия этих нагромождений, в результате чего лед отжало от стенок судна сразу по всей длине. Судно дало сильный крен на левый борт. Треска дерева не слышно, так что «Фрам», во всяком случае, повреждений не получил. Однако было холодно, и мы опять заползли в каюты.


В 6 ч, когда все сидели за ужином, внезапно началось новое сжатие. За стенкой кормовой части корабля поднялась такая возня и грохот, что невозможно стало разговаривать обычным голосом; приходилось кричать во все горло. Время от времени сквозь грохот доносились одна или две ноты из мелодии Кэрульфа «Не мог я уснуть, соловей мне мешал»: это наигрывал наш орган. Понятно, что все согласились с Нурдалом, глубокомысленно заявившим, что куда лучше было бы, если бы сжатия, не тревожа нас тут на корме, ограничили сферу своей деятельности носовой частью судна. Грохот снаружи продолжался еще минут двадцать, затем стихло.


Вечером Скотт-Хансен, вернувшись с палубы, сообщил, что наверху невиданное северное сияние. Световые блики играли повсюду на снежном покрове, а на палубе было совершенно светло. Небо пламенело, особенно на юге, где огненная масса взрывалась и высоко полыхала вверху. Попозже Скотт-Хансен прибежал снова с вестью, что теперь это зрелище прямо бесподобно.


И правда. Огненные полыхавшие массы разлились теперь блистающими многоцветными потоками-лентами, которые волновались, взаимно переплетались, змеились по небосводу как на севере, так и на юге. Лучи сверкали чистейшими хрустальными цветами радуги, преимущественно фиолетово-красными и карминовыми, как рубины, и самым ярким зеленым, как смарагды (изумруды). Всего чаще лучи дуг у основания были красные, а выше искрились зелеными огнями, которые вверху, становясь темнее, переходили в синие или фиолетовые, чтобы затем слиться с синевою неба. Или же в одной и той же дуге они были то ярко-красными, то ярко-зелеными, исчезали и вспыхивали, как бы раздуваемые вихрем. Нескончаемая сверкающая игра красок, фантасмагория, превосходящая всякое воображение. По временам это явление становилось до такой степени грандиозным, что захватывало дух. Казалось, вот предел уже достигнут; сию минуту что-то произойдет – быть может, рухнут небеса. Но как раз когда от напряженного ожидания замирало сердце, огни внезапно слетали легкими и быстрыми блестками вниз. Миг – и нет ничего. Так несколькими быстрыми и легкими аккордами замирает мелодия. Подобная развязка лишена всякого драматизма, но совершается она с такой неподражаемой уверенностью, четкостью, что невольно любуешься ею. Чувствуется опытный мастер, в совершенстве владеющий своим инструментом. То он как будто лишь шутя трогает струны, то одним ударом смычка легко и изящно переходит от наивысшего проявления страсти к тихой, будничной лирике, чтобы вслед за тем несколькими смелыми взмахами снова подняться до пафоса. Иной раз кажется даже, что он решил нас подразнить, издевается над нами. Только что, гонимые 34—35-градусным морозом, хотели мы сойти вниз, вдруг снова начиналась эта дивная игра, и мы застывали опять на месте, отмораживая себе носы и уши. В заключение бурный фейерверк; пламя полыхало так, что ежеминутно казалось: вот-вот огонь охватит самый снег и лед – на небе ему не хватит места. Наконец, я уже не в силах терпеть: одетый кое-как, без шапки, без рукавиц, перестав ощущать свое тело, ноги, руки, ползу по трапу к себе вниз».



Бернар Нурдал, электрик и кочегар


«Воскресенье, 10 декабря. Опять мирное воскресенье. В английском календаре этот день отмечен следующим изречением Юма:[146] «Не is happy, whose circumstances suit his temper; but he is more excellent, who can suit his temper to any circum-stances».[147]


Это верно, и в данную минуту я следую именно такой философии. Лежу при электрическом свете в постели, пишу дневник, пью пиво и закусываю бисквитами. Затем беру книгу почитать на сон грядущий. Целый день дуговой фонарь, словно солнце, озаряет наше существование. Теперь немудрено разобраться в наших грязных картах, отличить черви от бубен. Удивительно все же, какую силу имеет свет. Право, я стану здесь огнепоклонником. И странно, в сущности, что культ огня возник не в полярных странах.


У нас на борту появилась газета «Фрамсия» («Framsjaa»); безответственным редактором ее состоит наш доктор. Первый номер читали вслух сегодня вечером, и он дал повод к большому веселью. Между прочим, в нем помещено одно стихотворение и одно «предостережение».


ЗИМА ВО ЛЬДАХ


(Приложение, к новорожденной «Фрамсии»)


Как во льдах пустынных да корабль лежит,

Снегом густо-густо такелаж покрыт.

Но ты слышишь ясно,

Удивлен ужасно,

Что он не покинут, что в нем живут.

Кто же это, братцы?

Загляни-кось, братцы:

Нансена ребята весело шумят.

Вечер лишь настанет, карты на столе,

Чуть не все играют, гам стоит в толпе,

Вот Нурдал и Бентсен

Заседают вместе.

«Экая ворона», – Нурдал говорит,

Но Бентсен, братцы,

Не смотрит, братцы,

«Сам-то ты ворона», – мрачно он ворчит.

Среди всех и Гейка[148] с широкой спиной,

Увлечен он страшно карточной игрой.

Ларс с ним так играет,

Будто он ставит

Жизнь на карту, счастье, кров свой и почет.

А Амунсен, братцы,

Смотрит на них, братцы,

Головой качает и домой идет.[149]

Свердруп, Блессинг и наш здешний Мон,[150]

Те марьяж избрали своей profession.

Время быстро мчится.

«Надо торопиться»,

Воздыхая грустно, Хансен говорит,

«Звезды наши, братцы,

Ждать не будут, братцы».

И уходит с Моном на палубу он.

Доктор только бедный не у дел совсем;

Нет больных на «Фраме», нету их совсем:

Грустно он вздыхает,

Медленно шагает

Из угла каюты в другой угол он.

Но придумал, братцы,

Себе дело, братцы,

Он для вас газету будет издавать.


Предостережение!!!


Считаю своею обязанностью предостеречь публику от некоего бродячего часовщика, который недавно завелся в нашем хозяйстве, берет у разных лиц часы в починку и не возвращает их. Как долго еще будет существовать подобное ремесло на глазах у властей?


Приметы часовщика следующие: роста среднего, блондин, глаза серые, борода русая, сутулый; в общем и целом кроткого вида.


А. Юлл[151]


Примечание.


Описанная личность заходила вчера в нашу контору в надежде получить у нас работу, и мы считаем своим долгом пополнить ее приметы следующими: субъект часто слоняется тут вокруг со стаей бездомных собак по пятам, усердно жует табак, следы которого виднеются на его бороде. Больше добавить нам нечего, так как нам не дано право, да и надобности нет исследовать его под микроскопом.


Редакция «Фрамсии»


Вчерашнее наблюдение дало 79° северной широты и 138°14 восточной долготы. Наконец-то снова добрались до той широты, на которой были в конце сентября. Кажется, теперь твердо дрейфуем к северу: около 10 за четыре дня».


«Понедельник, 11 декабря. Утром предпринял большую прогулку на запад. Ходить в темноте по торосистому льду так же трудно, как пробираться ночью по моренам. Раз шагнул прямо в воздух, полетел, не удержав равновесия, и ушиб себе правое колено. Погода сегодня мягкая; всего лишь -23°.


Вечером северное сияние имело чрезвычайно своеобразный вид белых блестящих облаков, которые я сначала принял было за освещенные луной. Но никакой луны еще нет. Эти легкие cumulus или cirro-cumulus переходили в светлое небо цвета макрелей [скумбрии]. Я стоял неподвижно и наблюдал до тех пор, пока позволяла легкая одежда, но не обнаружил никакого движения, никакой игры света. Облака сияния тихо плыли по небу.[152] Свет был всего сильнее на юго-востоке, где виднелись также и темные облака. Скотт-Хансен говорил, что потом они переплыли на северную часть неба; облака надвигались и исчезали; некоторое время их было очень много – блестящих и белых, «белых, как барашки», как он выразился, но за ними игры северного сияния не было видно».


В метеорологическом журнале за этот день около 4 пополудни отмечено: «Слабое северное сияние на севере; несколько отдельных пучков (они выглядят, как кружевные золотые ленты) рассеяны на севере-северо-востоке у самого горизонта». В своем журнале северных сияний Скотт-Хансен описывает сегодняшнее явление следующим образом: «Около 8 ч вечера наблюдалась дуга северного сияния, простирающаяся через зенит с востоко-юго-востока на северо-запад. Напряженность 3–4, сильнее всего она на северо-западе. В зените дуга распространялась излучиной к югу. В 10 ч на северной стороне неба было более слабое северное сияние; спустя 8 мин оно поднялось до зенита, а еще через две минуты широкая блестящая дуга прошла через зенит; напряженность 6. Через 12 с от зенита радиусами разошлись огненные лучи приблизительно в восточном направлении. В следующие полчаса северное сияние продолжалось, главным образом, в виде ленты через зенит, вблизи него, или ниже – на южной части неба. Наблюдение окончено в 10 ч 38 мин. Напряженность тогда была 2; сияние рассеялось, растеклось по южной части небосвода. Все это время виднелись облака cumulus различной плотности. В начале наблюдения они появились на юго-востоке и исчезли в конце его; всего плотнее они были около десяти минут 11-го. К тому времени, как широкая блестящая дуга, проходившая через зенит, достигла наибольшей интенсивности, cumulus на северо-западе выглядели совершенно белыми, хотя в этой части неба нельзя было открыть никаких признаков северного сияния. В то же время отражение света на льду было весьма сильным. В пределах северного сияния cumulus казались более темными, почти как серая шерсть. Цвета северного сияния были: желтый, голубовато-белый, молочно-голу-бой – холодного тона». По метеорологическом журналу около полуночи все еще было заметно северное сияние в южной части неба.


«Вторник, 12 декабря. Утром предпринял долгую прогулку на юго-восток. Лед там примерно в том же состоянии, как и на западе: нагроможден грядами, между которыми лежат ровные ледяные поля.


Вечером псы вдруг подняли на палубе невероятный гам. Все наши в это время играли в карты, кто в вист, кто в пасьянс. Я сидел разувшись и потому сказал, чтобы кто-нибудь вышел посмотреть, в чем дело. Пошел Мугста. Гам наверху усиливался. Через некоторое время Мугста вернулся и сообщил, что все собаки, которые только могли добраться до релингов, вскочили на них и лают в темноту по направлению к северу. Должно быть, там появился какой-нибудь зверь. Может быть, это просто песец, так как ему почудился где-то на севере лай песца, впрочем, за верность он не ручается. Гм… черт его знает, что это за песец, из-за которого псы поднимают такой гам.


Так как лай не смолкал, то в конце концов я поднялся наверх; за мной вышел Иохансен. Мы долго и пристально всматривались в темноту по направлению лая собак, но так и не смогли разобрать, шевелится ли там что-нибудь. Что-то там, без сомнения, было, и я не сомневался, что это медведь, так как собаки лаяли, словно одержимые. Пан как-то особенно выразительно посмотрел мне в глаза, словно хотел сказать нечто важное, а потом прыгнул на релинг и тоже залаял в сторону севера. Возбуждение собак несколько удивляло; они не приходили в такую ярость, даже когда медведь подходил к самому судну. Я, однако, ограничился замечанием, что единственный разумный выход– это спустить нескольких собак на лед и пойти за ними к северу. Но ведь на медведя они не пойдут, эти косматые бестии. К тому же так темно, что маловероятно выследить зверя. Но если это медведь, то он придет сам. Вряд ли он далеко уйдет сейчас, в зимнее время, от всего этого обилия «мясного» у нас на борту.


Я махнул рукой, спустился вниз и забрался в постель. Собачий лай продолжался по временам громче прежнего. Нурдал, который был вахтенным, выходил несколько раз наверх, но ничего не мог обнаружить. Я еще читал, лежа в постели, как вдруг почудился странный звук– словно по палубе задвигали ящики и еще какое-то царапанье; было похоже, что это яростно скребется в дверь собака, и я подумал о Квик, запертой в навигационной каюте. Я крикнул в кают-компанию Нурдалу, чтобы он еще раз вышел и посмотрел, что там такое. Вернувшись, он сообщил, что ничего не обнаружил.



Белый медведь и «Фрам»


Литография Фритьофа Нансена


Заснуть было трудно, и я еще долго ворочался на койке. Наступила вахта Педера, и я попросил его подняться наверх и поставить по ветру вертушку, чтобы улучшить вентиляцию. Он довольно долго провозился на палубе с этим делом, потом занялся еще кое-чем, но также ничего не заметил. А гам все продолжался. Наконец, Педеру понадобилось пройти зачем-то на бак, и там он вдруг обнаружил, что три собаки, привязанные у самого трапа с правого борта, исчезли. Спустившись вниз, он сообщил об этом, и мы порешили, что это и было причиной собачьего переполоха, хотя раньше собаки никогда не выражали беспокойства, если кто-нибудь из товарищей отвязывался. Наконец, я заснул, но и во сне еще долго слышал лай».


«Среда, 13 декабря. Не успел я утром открыть глаза, еще в полусне, услышал ту же собачью суматоху Лай не смолкал в течение всего завтрака. Ну, и беспокойные же твари! Значит, пролаяли целую ночь. После завтрака Мугста и Педер пошли наверх, чтобы покормить псов и перевести их на лед. Трех по-прежнему не было. Педер вернулся за фонарем, чтобы хорошенько посмотреть, нет ли около судна следов какого-нибудь зверя. Якобсен крикнул ему вслед, чтобы он захватил с собой оружие, но Педер ответил, что оно ему ни к чему.


Немного спустя, когда я сидел, погрузившись в мучительные вычисления, пытаясь выяснить, сколько мы сожгли керосину и надолго ли его хватит, если будем продолжать жечь его в тех же размерах, наверху в коридоре раздались крики: «Скорей сюда! С ружьем!» Одним прыжком я очутился в кают-компании, куда как раз ввалился, задыхаясь, Педер с воплями: «Ружье! Ружье!» Медведь цапнул его зубами в бок. Я рад был, что не случилось чего похуже; из его несвязных слов можно было понять, что такая крупная мишень представляла лакомый кусок для медвежьих зубов. Я схватил ружье, Педер второе, и мы выскочили на палубу; за нами кинулся штурман со своим ружьем. Не нужно было долго соображать, в какую сторону повернуть, так как с релинга правого борта неслись беспорядочные крики, а со льда под правым бортом отчаянный собачий лай. Я поспешно вырвал из дула пеньковую затычку, открыл затвор, собираясь вложить патрон, – нужно было поторапливаться. Но что за чертовщина! И тут затычка. Я стал выдергивать ее, но никак не мог ухватиться за нее так, чтобы выдернуть. Педер кричал: «Стреляйте же, стреляйте! Мое не стреляет!» Он щелкал и щелкал затвором, но ружье его было забито, как всегда, застывшим вазелином, а медведь спокойно лежал и грыз собаку прямо перед нами, у самого борта корабля. Рядом со мной стоял штурман, стараясь выдернуть затычку, которую он тоже слишком плотно загнал в дуло. Наконец, он с досадой отбросил ружье и стал шарить по палубе, ища моржовый гарпун, чтобы заколоть медведя. Прибежал и четвертый охотник, Мугста; он расстрелял все патроны и, размахивая незаряженным ружьем, кричал, что медведя непременно нужно застрелить. Четыре человека, и ни один не способен выпустить ни одной пули! А медведь был так близко, что его можно было ткнуть дулом в спину Пятый – Скотт-Хансен – лежал в коридоре возле навигационной каюты и, просунув руку в дверную щелку, шарил в каюте, пытаясь нащупать патроны, – дверь открыть он не мог, мешала постель, устроенная для щенной Квик. Наконец, появился Йохансен и пальнул прямо в медвежью шубу. Помогло. Чудовище оставило собаку и заворчало; блеснул еще выстрел, просвистела пуля, и снова только опалила шерсть; еще один, и – белая собака, которую медведь подмял под себя, вырвалась и убежала. Остальная стая бегала вокруг с неистовым лаем. Йохансен выпустил еще одну пулю, так как зверь вновь зашевелился. Теперь, наконец, и мне удалось вырвать затычку из ружья, и я послал для пущей верности последнюю пулю в голову медведя. До тех пор, пока медведь шевелился, собаки с лаем теснились около него, но как только он замер неподвижно, они испуганно отскочили, вероятно решив, что это военная хитрость врага. Оказывается, весь этот переполох поднял худой жалкий медвежонок.


Пока свежевали медведя, я пошел на северо-запад поискать пропавших собак. Не успел сделать нескольких шагов, как заметил, что сопровождавшие меня собаки обнюхивают воздух с севера и норовят повернуть в ту сторону. Вскоре, однако, они стали выказывать признаки страха, так что невозможно было послать их вперед: они жались ко мне или даже пытались за меня спрятаться. Карабкаясь на четвереньках по развороченному и вздыбленному льду, я держал ружье наготове. Глаза напряженно всматривались в темноту, но много ли в таких потемках увидишь! Стоило собакам отбежать от меня на несколько шагов, как я уже с трудом различал их темные силуэты. Каждую минуту я ожидал, что из-за торосов поднимется что-то огромное и двинется прямо на меня. Собаки становились все осторожнее; две, наконец, присели, но потом, устыдившись, вероятно, что оставляют меня одного, медленно поплелись сзади. Чистое наказание пробираться по такому льду! Да и нельзя сказать, чтобы удобно было стрелять, переползая на четвереньках. Медведь мог напасть совершенно неожиданно. Впрочем, если ему не взбредет на ум напасть на меня или на собак, то нет никакой надежды его обнаружить, – если он вообще существует. Мы выбрались на более ровный лед, и сразу стало ясно, что тут поблизости что-то есть: на льду чернело нечто похожее на зверя. Я нагнулся – это был бедный «приятель» Йохансена, черный пес с белым кончиком хвоста, изуродованный самым жалким образом. Совсем рядом лежало еще что-то черное. Я снова нагнулся и увидел вторую из пропавших собак, брата Великана, Стража мертвецов. Ран на нем не было, лишь голова немного покусана: он еще не совсем окоченел. Кругом на льду виднелись пятна крови. Я обошел кругом, но ничего подозрительного не обнаружил. Собаки держались на почтительном расстоянии, поглядывали на своих мертвых товарищей и принюхивались.


Попозже несколько человек пошли убрать собачьи трупы. Взяли с собой фонарь, чтобы поискать новых медвежьих следов: не было ли с убитым медвежонком кого постарше? Мы карабкались по торосам, призывая Бентсена с фонарем: «Сюда, сюда, посвети… Не следы ли это?» Бентсен подходил и освещал углубления в снегу – действительно, медвежьи следы, но все того же юнца, который побывал около корабля. «Смотри-ка, вот тут эта свинья волокла за собой собаку». При свете фонаря можно было проследить тропу и следы крови между ледяными торосами. Наконец, подошли к мертвым собакам, но и там нашли те же небольшие следы, принадлежавшие медвежонку. «Приятель» Йохансена при свете фонаря имел совсем ужасный вид. Мясо, шкура и внутренности были съедены; от собаки остался только остов: хребет да несколько обломков ребер. Досадный конец для такого отличного сильного пса. У него был лишь один недостаток: нелюдимость. Особенно не терпел он Йохансена: лаял и скалил зубы, едва тот показывался на палубе или в дверях; даже когда Йохансен сидел в бочке, насвистывая во мраке ночи, «друг» его Черныш (Свартен) отзывался далеко на льду злым воем.


Йохансен наклонился с фонарем над останками.


– Ну, вы довольны, Йохансен? Нет больше на свете вашего недруга.


– Нет, мне жаль.


– Почему?


– Мы не стали друзьями перед его смертью.


Новых медвежьих следов не нашли и, взвалив трупы собак на плечи, направились к дому. По дороге я спросил у Педера, что это у него, в сущности, вышло с медведем.


– Да, видишь ли, когда я пришел с фонарем, гляжу– у фалрепа кровь. Понятно, это могли и собаки сами себя поранить. Но под фалрепом на льду разглядели следы медведя. Тогда, видишь, мы пошли на запад, а все псы помчались далеко впереди. Отошли это мы немножко – слышим, впереди страшный гвалт, гляжу – прямо на нас несется зверюга, и вокруг него собаки скачут. Как разглядели мы, что это такое, так со всех ног к кораблю припустились. Мугста был в комагах и дорогу знал лучше, так он, видишь ли, добежал до судна скорее меня; а я в деревянных башмаках отстал, да еще впопыхах наскочил на большой торос, западнее корабля, знаешь? Тут я обернулся, посветил фонарем назад, чтобы посмотреть, нет ли медведя; ничего не разглядел и побежал дальше, да и грохнулся там в торосах, поскользнулся на своих деревянных подошвах. Ну, вскочил и пустился дальше по ровному льду, прямо к судну. Вдруг вижу, что-то темное подходит ко мне справа; сперва я подумал – собака; в темноте, видишь ли, нелегко разобрать. Но не успел я разобраться, как оно прыгнуло прямо на меня и цап в бок. Руку-то, видишь ли, я поднял вот так, он и вцепился мне в бедро, а сам ворчит и фыркает.


– Что же ты подумал в эту минуту, Педер?


– Что я подумал? Признаться, я подумал, что конец мой пришел, вот что я подумал. Оружия при мне никакого, я взял да и хватил его фонарем по морде так, что фонарь отлетел далеко на лед. А медведь от неожиданности присел и глядит на меня. Я хотел было бежать дальше, но он поднялся, – хотел опять меня цапнуть или еще что, не знаю. Да тут примчалась собака; он ее увидел и пустился за ней. А я – к себе на судно.


– Кричал ты, Педер?


– Кричал? Да я орал во всю глотку! Можно было поверить, – он совсем охрип.


– Ну, а куда же девался Мугста?


– Да, видишь ли, он добрался до судна куда раньше меня; но не додумался крикнуть других, а схватил со стенки ружье и решил, что один справится. А оно у него не выстрелило, и медведь отлично мог сцапать меня под самым его носом.


Тем временем мы подошли к кораблю; Мугста, слышавший с палубы конец разговора, стал оправдываться, чтобы над ним не тяготело обвинение. Он сказал, что подбежал к трапу как раз, когда Педер закричал. Трижды он прыгал и падал, прежде чем ему удалось попасть на борт. Времени у него осталось ровно столько, чтобы схватить ружье и кинуться на помощь Педеру. А медведь, выпустив Педера, погнался за собаками, и вокруг него опять заметалась вся свора. Он прыгнул и подмял под себя одну собаку; тогда остальные вцепились в него сзади, и он вынужден был выпустить свою добычу и защищаться. Потом он прыгнул на другую собаку, и снова на него набросилась вся свора. Так они плясали взад и вперед по льду, пока не приблизились к кораблю. Там, у самого фалрепа, стояла собака, просясь на борт.


В один миг медведь прыгнул на нее и… распростился с жизнью.


Расследование на корабле показало, что крючок ошейника Черныша был совсем выдернут; у Старика (Гаммелена) ошейник переломан; у третьей собаки крючок лишь слегка отогнут, так что непохоже, чтобы это сделал медведь. У меня появилась слабая надежда, что собака еще жива, но сколько ее ни искали, найти не могли. В общем, досадная история. Позволить медведю безнаказанно взобраться на судно и потерять сразу трех собак! Плохо у нас с собаками, теперь осталось всего двадцать шесть. Большая бестия этот медведь, даром что мал. Сперва вскарабкался по трапу, отбросил в сторону стоявший перед трапом ящик, затем кинулся на ближайшую собаку и уволок ее. Утолив первые муки голода, он явился за вторым блюдом; если ему дали бы волю, негодяй продолжал свои подвиги до тех пор, пока не осталось бы ни одной собаки. После этого он, пожалуй спустился бы потихоньку вниз и «помахал бы на прощанье рукой» Юллу в камбуз. Не думаю, чтобы Черныш чувствовал себя приятно, когда стоял на привязи в темноте и смотрел, как медведь лезет на борт!


Когда, после всей этой медвежьей суматохи, я спустился вниз, Юлл, стоя в дверях камбуза, сказал:


– Ну, сегодня, значит, Квик ощенится. У нас на борту всегда так: либо ничего, либо одно за другим так и сыплется, словно рождественский снег.


И он угадал: вечером, когда все сидели в кают-компании, пришел Мугста, охотно возившийся с собаками, и сообщил о появлении на свет первого щенка. Вскоре появилось еще два. Это было бальзамом для наших ран. Квик получила хороший, теплый, обитый мехом ящик наверху в коридоре правого борта; там так тепло, что она лежит вся в испарине; надеемся, что щенки останутся живы, хотя снаружи трещит тридцатиградусный мороз.


Сегодня, кажется, все попризадумались над тем, каково без оружия ходить на лед. Появились на свет наши штыкиножи (bajonetkniven); я тоже запасся таким товарищем. Должен признаться, что до сих пор я был убежден в невозможности здесь, так далеко на севере, да еще в середине зимы, встретить медведя. Мне и в голову не приходила мысль о такой встрече, когда совершал продолжительные прогулки по льду и когда у меня не было даже перочинного ножа в кармане. Опыт Педера показал, что при всех обстоятельствах хорошо иметь под рукой хотя бы фонарь. Отныне в обиход для постоянного ношения при себе вводятся длинные ножи.


Потом Педера часто поддразнивали тем, что он отчаянно кричал, когда его схватил медведь. «Гм… кричал, – говорил он, – послушал бы я, как вы кричали бы! Я кричал тем храбрецам, которые боялись испугать медведя и шагали сразу по семи аршин».


«Четверг, 14 декабря. «Ну, Мугста, сколько у вас теперь щенят?» – спросил я за завтраком. «Теперь пять». Но немного спустя он пришел с известием, что их по крайней мере двенадцать. Помилуй бог, вот вознаграждение за потери! И все-таки мы очень обрадовались сообщению Йохансена о том, что он слышал далеко на льду, на северо-западе, вой пропавшей собаки. Многие пошли послушать. Да, явственно слышен вой. Он звучал так, будто собака сидит на месте и воет в отчаянии. Быть может, она находилась у какой-нибудь трещины, через которую не могла перебраться. Блессинг, оказывается, тоже слышал этот вой на своей вахте ночью, но он был дальше на юго-западе. Когда Педер после завтрака вышел наверх, чтобы накормить собак, пропавший пес стоял у фалрепа, просясь на борт; он сильно изголодался и первым делом бросился прямо к кормушке; вообще же оказался целым и невредимым.


Вечером пришел Педер и рассказал, что слышал шаги медведя на льду; он был в этом совершенно уверен; и он и Петтерсен стояли и слушали, как зверь царапает лапами по насту. Я набросил на себя меховую блузу, схватил двустволку и поспешил наверх. Весь экипаж уже стоял на корме, всматриваясь в ночной мрак. Спустили Уленьку и Пана и пошли в том направлении, где должен был находиться медведь. Стояла непроглядная темь, но если только есть след, собаки должны его учуять. Скотт-Хансен убедил себя в том, что видит, как что-то задвигалось между торосами возле корабля, и он поспешил предупредить меня. Но мы ничего не нашли и ничего не услышали, а когда и другие тоже сошли на лед и тоже ничего не обнаружили, все полезли назад на корабль. Удивительно, как много чудится и слышится в этом громадном безмолвном пространстве, освещенном таинственным светом мерцающих звезд».


«Пятница, 15 декабря. Сегодня утром Педер за кормой на льду увидел песца. Попозже Мугста, выйдя с собаками, тоже видел его. Замечательно, что теперь появились и медведи и песцы, а ведь долго не видно было ни единого живого существа. В последний раз видели песца значительно южнее, вероятно, возле Земли Санникова. Не приближаемся ли мы снова к земле?


После обеда пошел посмотреть на щенят нашей Квик. Их было тринадцать. Странное совпадение: тринадцать щенят родились тринадцатого числа, и у нас на корабле тринадцать человек. Пятерых щенят умертвили. Квик не справилась бы со всеми. Оставшихся она сможет прокормить. Бедная мамаша, Квик так беспокоилась за своих щенят, пыталась влезать к ним в ящик и отнять их у нас. Нетрудно заметить, что она очень ими гордится.


Вечером пришел Педер и заявил, что по льду, должно быть, бродит привидение; сейчас он слыхал точно такое же хождение и царапанье, как и вчера вечером; кто-то крадучись бродит по льду. Выходит, что тут очень бойкое место или «в тихом омуте черти водятся».


Согласно наблюдениям, произведенным во вторник, результаты которых теперь вычислены, мы находились в тот день примерно на 79°08 северной широты. Следовательно, за три дня начиная с субботы продвинулись на 8 , дело идет все лучше и лучше.


Почему нет снегу? Приближается Рождество, а что за Рождество без снега, падающего густыми хлопьями. За все время дрейфа ни разу не шел снег. Твердая крупа, падающая изредка, не может идти в счет. О, чудесный белый снег, так мягко и тихо сыплющийся с небес и сглаживающий все неровности своей бархатистой чистотой – нет ничего красивее тебя! Чудесная, мягкая белизна! Эта бесснежная ледяная пустыня похожа на жизнь без любви, в ней нет ничего, что смягчало бы пейзаж; следы борьбы и ледяных сжатий резко выступают, будто они только что возникли; труден путь путешественника по этой бугристой, неприветливой поверхности.


Любовь – это снег жизни; она проникает глубже и мягче всего в раны, полученные в битвах жизни. Любовь белее и чище, чем сам снег. Что жизнь без любви? Она похожа на лед, холодный, пустынный, истерзанный, гонимый ветром и бурей. Ничто не закрывает зияющих щелей, ничто не смягчает ударов от столкновений, ничто не округляет острых ребер разбитых льдин – и ничего нет вокруг, кроме голого, истерзанного льда».


«Суббота, 16 декабря. После обеда спокойно вошел в салон Педер и рассказал, что слышал на льду много разнообразных звуков; с севера доносится звук, совершенно похожий на то, как будто лед ударяется о землю. Затем вдруг в воздухе разнесся такой гром, что даже собаки вскочили и залаяли. Бедняга Педер, над ним смеются, когда он приходит с рассказами о своих бесчисленных наблюдениях. А между тем он, действительно, самый тонкий наблюдатель».


«Среда, 20 декабря. Когда я завтракал, ворвался Педер и закричал, что он, кажется, видел на льду медведя и что Пан умчался, как только его спустили с привязи. Я с ружьем выскочил на лед и увидел там при лунном свете множество людей, но никаких признаков зверя. Прошло немало времени, пока вернулся Пан; он, видно, преследовал медведя далеко на северо-запад. Нашли его следы, зверь подходил совсем близко к судну.


Свердруп и кузнец Ларе соорудили большой медвежий капкан, который сегодня установили на льду. Я опасаюсь, что в западню больше будут попадать собаки, чем медведи; поэтому капкан подвесили на перекладине так высоко, чтобы собаки не могли допрыгнуть до приманки – куска сала, прикрепленного около зажима капкана. Все собаки сидят теперь вечером на борту и без умолку лают на это новое сооружение на льду, освещенное луной».


«Четверг, 21 декабря. Удивительно, как быстро и однообразно течет время. Сегодня самый короткий день, хотя, в сущности, у нас здесь нет никакого дня; но теперь мы снова идем навстречу солнцу (и лету!)… Пробовали сегодня измерять глубину, вытравили 2100 метров линя и не достали дна. Длиннее линя у нас нет – что же делать? Кто мог предвидеть, что встретим такую глубину! Целый день на небе стояла световая дуга, как раз напротив луны; выходит, что есть и «лунная радуга», но, насколько я мог разглядеть, без красок».



Ивар Отто Иргенс Мугста, матрос


«Пятница, 22 декабря. Ночью убили медведя. Первым заметил его стоявший на вахте Якобсен. Он выстрелил и попал в лапу. Зверь обратился в бегство. Тогда Якобсен прибежал в каюту и объявил об этом. Мугста и Педер вышли на палубу, за ними Свердруп, которого разбудили. Медведь снова шел к кораблю, но тут он разглядел перекладину с капканом и повернул туда. Он долго пялил глаза на это сооружение, оглядывал его сверху донизу, затем поднялся осторожно на задние лапы и, опершись правой лапой на подпорку как раз у самого капкана, уставился в раздумье на великолепный кусоксала. Видимо, ему не по душе пришлась безобразная зубчатая рама. Свердруп стоял на палубе и наблюдал: все кругом было залито мягким лунным светом. Сердце Свердрупа усиленно колотилось; с минуты на минуту он ждал, что капкан захлопнется. Но медведь подозрительно помотал головой, медленно опустился снова на все четыре лапы, обнюхал осторожно стальной трос капкана, прошел вдоль него по льду до того места, где трос был обмотан вокруг большого тороса, обошел самый торос, словно исследуя, как все ловко устроено, потом снова прошел медленно вдоль троса, поднялся, как и раньше, опираясь передними лапами на один из столбов, еще некоторое время поглазел на западню и – снова помотал головой, вероятно подумав: «ловкую штуку соорудили эти негодные плуты для меня», и… снова направился к кораблю. Когда он находился шагах в шестидесяти от борта, раздался выстрел Педера. Медведь кувырнулся было, но быстро вскочил и обратился в бегство. Тогда выстрелили Якобсен, Свердруп и Мугста. На этот раз медведь свалился между ледяными торосами. Его сейчас же ободрали и в шкуре нашли дыру лишь от одной пули, на которую заявили претензию трое – Педер, Якобсен и Мугста. Свердруп от своих притязаний, поскольку он стрелял со шканцев, отказался. Так как медведь упал сразу же вслед за выстрелом Мугста, тот кричал: «Это я его угостил!» Якобсен клялся, что это он попал, а Бентсен, стоявший в роли наблюдателя, готов был хоть сейчас отдать голову на отсечение, что медведя уложила пуля Педера. По этому важному вопросу так и не было достигнуто соглашение в течение всего плавания.



Теодор Клаудиус Якобсен, штурман «Фрама»


Чудесно светит луна! В разных направлениях сжимаются льды. Сегодня перенесли на палубу наши запасы пироксилина, пушечного и ружейного пороха, здесь не так опасно держать их, как в трюме. В случае пожара или чего-нибудь подобного взрыв в трюме мог бы разнести стенки корабля, и мы пошли бы ко дну, не успев даже глазом моргнуть. Часть пороха сложили на баке, часть на капитанском мостике, откуда его легко, в случае надобности, сбросить на лед».


Глава седьмая


Первое Рождество и Новый год на «Фраме»


Суббота, 23 декабря. Сегодня, как говорят в Норвегии, «маленький рождественский сочельник». Утром я отправился далеко на запад и домой вернулся поздно. Лед повсюду торосистый, но местами попадаются и ровные поля. Вдалеке наткнулся на новую полынью, но не решился через нее переправиться, так как лед был слишком тонок. После обеда попробовали в виде рождественской забавы взорвать лед четырьмя шашками пироксилина. Большим железным буравом, который взяли с собой специально для этой цели, пробуравили во льду отверстие, затем опустили заряд с куском электрического провода примерно на 30 см ниже поверхности льда. Все отошли. Нажали кнопку, глухой треск и – вода с осколками льда брызнула кверху Хотя взрыв произошел на расстоянии 37 м от судна, «Фрам» так тряхнуло, что все на нем задрожало и со снастей осыпался иней. Во льду мощностью около 1,2 м пробито сквозное отверстие; вообще же, если не считать небольших трещин вокруг, взрыв не оставил заметных следов».


«Воскресенье, 24 декабря. Сочельник. 37 градусов мороза. Сияющий лунный свет и бесконечная тишина полярной ночи. Брожу одиноко по льду. Первый сочельник вдали от дома. Как я тоскую! Наблюдение дало 79°11 .Никакого дрейфа. Находимся двумя минутами южнее, нежели шесть дней тому назад».



Рисунки из рождественского номера «Framsjaa»


В дневнике моем ничего больше нет об этом вечере, но когда я о нем вспоминаю, – все встает передо мной, как воочию. На борту царило необычайно торжественное настроение. Сокровенные мысли всех и каждого, по-видимому, уносились к родному очагу, но ни за что на свете нельзя было обнаружить этого перед товарищами; поэтому люди шутили и смеялись больше обыкновенного. Все лампы и свечи, имевшиеся на судне, были зажжены, не осталось ни одного темного угла ни в кают-компании, ни в каютах, все было залито светом. Пир в этот день превзошел, конечно, все предыдущие – в сущности, ведь только едой мы и могли отметить наши праздники. Обед был первоклассный, ужин также, а на десерт появились целые горы рождественских пирожков, которые Юлл прилежно пек в течение нескольких недель. Затем наслаждались вкуснейшим пуншем и сигарами; само собой разумеется, в этот день было разрешено курить в кают-компании. Праздник достиг своего апогея, когда были принесены два ящика с рождественскими подарками – один от матери Скотт-Хансена, другой от его невесты, фрекен Фоугнер. Трогательно было видеть детскую радость, с которой каждый принимал свой подарок, будь то трубка, ножик или какая-нибудь другая безделушка; она ведь была как бы весточкой оттуда, из родного дома. Затем произносились речи и появился экстренный выпуск «Фрамсии» с иллюстрированным приложением, рисунки для которого были сделаны знаменитым полярным художником «Хуттету».


В поэме, написанной по поводу сегодняшнего дня, говорилось:


Толстый лед заковал корабль,

И зима раскинула свой плащ,

Мы несемся по ветру во льду

И о родине думаем вновь.

Счастья полного в Новом году

Пожелаем всем нашим родным;

Из далеких полярных краев

Через год мы вернемся к ним!


Было много и других стихов, в частности один, в котором описывались важнейшие события последнего времени:


Там медведи, тут щенята,

В праздник масса пирожков.

Устоял Педер, ребята,

От медвежьих, от зубов,

Мугста щелкает курком,

Якобсон трясет копьем… И т. д.


Затем следовала длинная поэма «О похищении собак с палубы «Фрама»:


Наш вахтенный и наш гарпунщик,

Квирре-вирре-вип бум-бум!

Выходят вместе прогуляться,

Квирре-вирре-вип бум-бум!

Вахтенный наш, не будь дурак,

Квирре-вирре-вип бум-бум!

С собой взял хлыст для собак,

Квирре-вирре-вип бум-бум!

Но гарпунщик беспечный,

Квирре-вирре-вип бум-бум!

Фонарь взял первый встречный,

Квирре-вирре-вип бум-бум!

Идут они и говорят:

Квирре-вирре-вип бум-бум!

Медведя видеть-де хотят,

Квирре-вирре-вип бум-бум!

Но вот медведь явился,

Квирре-вирре-вип бум-бум!

Вахтенный заторопился,

Квирре-вирре-вип бум-бум!

Он бежит, как лань,

Квирре-вирре-вип бум-бум!

А гарпунщик и отстань,

Квирре-вирре-вип бум-бум!


Между объявлениями находилось следующее:


Школа фехтования


Вследствие отсрочки нашего отъезда на неопределенное время может быть принято еще некоторое ограниченное число учеников для обучения фехтованию и боксу.


Маяков,


учитель бокса;


за квартирой доктора, следующая дверь.


Еще одно:


«Из-за недостатка места в настоящее время по Насосной ул. № 2[153] распродается партия подержанной одежды. Поскольку неоднократные приглашения убрать ее остались безрезультатными, я вынужден с нею разделаться. К сведению покупателей: вещи не протухли, так как хорошо просолены».


После чтения газеты перешли к музыке и пению. Разошлись только поздней ночью.


«Понедельник, 25 декабря. Первый день Рождества -38 °C. Совершили прогулку к югу при восхитительном лунном освещении. Около вновь образовавшегося тороса я ступил ногой на молодой лед и провалился. Вымок насквозь. Но при таком морозе это ничего не значит, – вода сразу превращается в лед, и потому не особенно холодно; скоро чувствуешь себя совсем сухим.


Дома сегодня, наверно, вспоминают нас и посылают нам сочувственные вздохи. По их представлениям, мы ведь так страдаем в холодной и полной жути ледяной пустыне. Боюсь, что сочувствие их охладело бы, если б они могли заглянуть к нам, послушать, как мы веселимся, посмотреть, как хорошо нам живется. Я думаю, лишь немногие там, дома, живут лучше нашего.


Во всяком случае, я никогда не вел более сибаритского образа жизни и никогда не имел большего основания опасаться изнеженности. Послушайте хотя бы, какой у нас сегодня обед:

1. Суп из бычачьих хвостов.

2. Рыбный пудинг с картофелем и соусом из масла, стертого с желтками.

3. Оленье жаркое с горошком, фасолью, картофелем и брусничным вареньем.

4. Крем из морошки со сливками.

5. Крендель и марципан.


Последнее блюдо было приятным подарком кондитера экспедиции, которого мы не раз благодарили за его заботы.


И ко всему этому столь знаменитое мартовское пиво Рингнеса… Похоже ли это на обед людей, приучающих себя к ужасам полярной ночи?


К вечеру все были настолько сыты, что не могли даже дотронуться до обычного ужина, – пришлось его отменить. Попозже было подано кофе со слоеным ананасным пирогом, медовыми пряниками, ванильными печеньями, кокосовыми пирожными и прочими рождественскими лакомствами – произведениями нашего неподражаемого кулинара Юлла. А на закуску – винные ягоды, изюм и миндаль.


Если привести еще меню праздничного завтрака, то получится полная картина. За завтраком подавались кофе, свежеиспеченный хлеб, датское фермерское масло, рождественский торт, честерский и голландский сыры (один из них с тмином), бычачьи языки, солонина и апельсиновый мармелад. А если кто подумает, что этот завтрак был из ряда вон выходящим по случаю Рождества, тот ошибается. За исключением торта, это обычный завтрак.


Если ко всему изобилию добавить хорошее, надежное жилье, теплую кают-компанию, освещенную в те дни, когда не действует электричество, большой керосиновой лампой и несколькими поменьше, постоянное веселое настроение, игру в карты, сколько угодно книг и иллюстрированных журналов, чтение, дающее много тем для разговоров, и, наконец, крепкий спокойный сон – можно ли желать большего?..


…Но, полярная ночь, ты похожа на женщину, пленительно прекрасную женщину с благородными чертами античной статуи, но и с ее мраморной холодностью. На твоем высоком челе, ясном и чистом, как небесный эфир, ни тени сострадания к мелким горестям человечества, на твоих бледных прелестных щеках не зардеет румянец чувств. В твои черные, как смоль, волосы, развевающиеся в пространстве по ветру, вплел свои сверкающие кристаллы иней. Строгие линии твоей горделивой шеи, твоих округлых плеч так благородны, но, увы, какой в них непреклонный холод. В целомудрии твоей белоснежной груди – бесчувственность льда, покрытого снегом. Непорочная, прекрасная, как мрамор, гордая, паришь ты над замерзшим морем; сверкающее серебром покрывало на твоих плечах, сотканное из лучей северного сияния, развевается по темному небосводу. И все же порою чудится скорбная складка у твоих уст и бесконечная печаль в глубине твоих темных глаз. Быть может, и тебе тоже знакома жизнь, жаркая любовь южного солнца? Или это отражение моего собственного томления? Да, я устал от твоей холодной красоты, я стосковался по жизни, горячей, кипучей! Позволь мне вернуться либо победителем, либо нищим, для меня все равно! Но позволь мне вернуться и снова начать жить. Здесь проходят годы; что они приносят? Ничего, кроме пыли, сухой пыли, которую развеет первый порыв ветра, новая пыль появится на ее месте, новый ветер унесет ее опять. Истина? Почему всегда так дорожат истиной? Жизнь – больше, чем холодная истина, а живем мы только один раз».


«Вторник, 26 декабря. Второй день Рождества. Сегодня -38 °C. Это самый холодный день за все время. Во время дальней прогулки к северу я нашел крепкое, затянутое молодым льдом озеро с открытой полыньей в середине. Лед под ногами заколебался, и в полынье заплескались волны. Странно видеть игру лунных бликов, отражающихся на черных, как уголь, волнах, в памяти воскресают знакомые картины.


Прошел вдоль озера на север, и мне почудились сквозь дрожащую дымку лунного сияния контуры высокой земли. Я пошел по этому направлению, но контуры расплылись в облачную гряду, просвечивавшую сквозь освещенный луной пар, подымавшийся из полыньи. С высокого тороса видно, что полынья эта тянется далеко на север, насколько хватает глаз.


Сегодня такой же праздничный день, как вчера. Обед из четырех блюд. Целый день с азартом пускаем взапуски стрелы в мишень. Приз– папиросы. Мишень и стрелы– рождественский подарок Йохансену от невесты».


«Среда, 27 декабря. После обеда задул ветер со скоростью 6–8 м в секунду, ветряная мельница снова вертится, и свет дуговых электрических ламп озаряет наше существование. По этому случаю Йохансен вывесил объявление на сегодняшний вечер: «Стрельба в цель. В тире электрическое освещение и бесплатная музыка». Не следовало бы ему соблазнять людей, – и сам он и многие другие прострелялись в пух и прах, и пришлось им всем по очереди проститься с надеждой на папиросы».


«Четверг, 28 декабря. На некотором расстоянии от форштевня «Фрама» появилась новая широкая полынья, поперек которой свободно мог бы уместиться «Фрам». Ночью она затянулась льдом, в котором началось слабое сжатие. Прямо странно, до чего мы равнодушны к этим сжатиям, приносившим раньше полярным исследователям столько тревог. До сих пор мы не думали ни о каких мерах на случай несчастья: на палубе нет ни продовольствия, ни палаток, ни одежды. Это похоже на легкомыслие с нашей стороны, но на самом деле нет никаких оснований опасаться каких-либо бед от напора льда. Мы уже по опыту знаем, на что способен «Фрам», и свысока смотрим с борта нашего великолепного судна, как надвигаются на его бока ледяные валы, разбиваются, ломаются и поджимаются под судно, а затем из мрака катится новый вал, чтобы претерпеть ту же участь.


То здесь, то там с оглушительным грохотом поднимаются громадные льдины и грозно кидаются на шканцы, чтобы тотчас же потонуть, погрузиться в пучину, подобно своим предшественницам. Но временами все же, когда среди обычной мертвой тишины ночи раздается рев сильного сжатия, невольно вдруг вспоминаешь, какие несчастья приносили с собой эти необузданные силы.


Я читаю теперь описание экспедиции Кэна 1853–1855 гг. Бедняга! Снаряжение у него было неважное; пуститься в путь с такими средствами было, на мой взгляд, непростительным легкомыслием. Почти все собаки у него подохли от плохого корма, люди болели с самого начала и по той же причине цингой, затем на них обрушились снежная слепота, обмораживания и прочие бедствия, какие только могут постигнуть полярных путешественников. Его почтительный страх перед арктической ночью поэтому вполне понятен. Немудрено, что он в своих записках говорит:


«Я чувствую, что мы ведем борьбу не на живот, а на смерть с непреодолимыми силами природы. И полярная ночь, и полярный день старят человека быстрее и неумолимее, чем целый год, проведенный где-нибудь в ином месте нашей многострадальной земли».


Далее он пишет, что цивилизованные люди не могут не страдать от полярной зимы. Поистине опыт у него был печальный. И не у него одного. Вспоминаю разговор с известным английским полярником; он тоже весьма пессимистически смотрел на условия жизни в Арктике и, в противовес моему глубокому убеждению, что цингу предотвратить можно, считал, что она неизбежна и что все экспедиции страдали от нее, хотя и называли ее по-разному. Несколько удивительный взгляд на вещи, как мне кажется. К счастью, я могу теперь утверждать, что такой взгляд неправилен; было бы интересно посмотреть – не пришлось ли изменить своего мнения им обоим, если бы они побывали здесь, у нас.


Со своей стороны могу сказать, что я не заметил на себе влияния полярной ночи, способного в каком-либо отношении состарить или ослабить, – напротив, я помолодел. Эта спокойная, размеренная жизнь действует благотворно, и я не могу припомнить себя когда-либо столь здоровым физически и уравновешенным духовно, как сейчас. Я готов порекомендовать полярные страны как отличный санаторий для слабонервных и надломленных, – говорю вполне серьезно. Мне почти стыдно той жизни, какую мы тут ведем, – никаких расписанных мрачными красками бед и лишений, якобы неизменно сопутствующих долгой зимней ночи и каждой серьезной полярной экспедиции. Нам, когда вернемся домой, писать будет не о чем. О своих товарищах могу сказать лишь то же, что о себе: выглядят они здоровыми, дородными и сытыми, нет ни одного традиционного бледного и осунувшегося лица. И никаких следов уныния. Послушать только, как звенит смех в нашем салоне и как «шлепают по столу засаленные карты», – говоря словами песни, сочиненной Юллом. Да и с чего бы появиться здесь болезням? Питание у нас исключительно обильное и разнообразное, ешь сколько хочешь; каждый день подается что-нибудь новое, так что самым завзятым гурманам стол не успевает прискучить; хорошее жилище, теплая одежда, превосходная вентиляция; движение на свежем воздухе по желанию, никакого переутомления работой, хорошее занимательное чтение по всем отраслям, а для развлечения шахматы, домино, хальма,[154] музыка, рассказы – как же тут чувствовать себя плохо. Время от времени можно услышать высказывания, говорящие о полном довольстве. А весь секрет в разумном снаряжении и особенно в выборе пищи.


Особенно хорошо действует то, что мы все живем вместе в одном помещении и что все у нас общее. Это первый такой опыт, насколько мне известно, и он удачен, его смело можно рекомендовать. Кое от кого я слышал жалобы на бессонницу.


Обычно ее считают неизбежной спутницей арктического мрака. Что касается меня, то могу сказать, что ничего подобного не испытываю; я сплю по ночам спокойно и крепко. Поэтому не очень-то верю в эту бессонницу. Но надо добавить, что я никогда не позволяю себе отдыхать после обеда, как это вошло в привычку у большинства моих товарищей; а раз они поспят несколько часов днем, трудно ожидать, чтобы им крепко спалось всю ночь. «Некоторую часть суток ведь надо бодрствовать», – полагает Свердруп».


«Воскресенье, 31 декабря. Вот подошел и канун Нового года. Да, долог был этот год и много принес с собой и хорошего и плохого. Начался он с хорошего – подарил мне маленькую Лив. Но как тяжела была разлука… И с тех пор не оставляет меня это вечное внутреннее томление.


«Свободным хочешь от тоски и горя быть, —

Не должен на земле ты ничего любить».


Но стремление – это еще не самое худшее. Все хорошее и прекрасное вырастает в нас под его сенью; все исчезло бы, если бы мы перестали стремиться вперед…


Одряхлел ты теперь, старый год! Ты унес нас не так далеко на Север, как следовало. Но, в сущности, могло быть и хуже, ты не так уж был плох. Разве надежды и расчеты наши не сбылись, даже в большей мере, чем мы ожидали? И разве не плывем мы как раз туда, куда я мечтал и надеялся? Одно нехорошо: дрейф наш оказался более извилистым, чем я ожидал.


Эта новогодняя ночь так прекрасна, как только может быть прекрасна новогодняя ночь. По всему небу, особенно на севере, горит разноцветными развевающимися лентами волшебное северное сияние. Тысячи звезд мерцают на синем ковре, расстилающемся между сполохами, и мертвенная ледяная равнина уходит безмолвно в ночной мрак. На небосводе резким силуэтом выступают темные, заиндевевшие мачты «Фрама».


В кают-компании оживление. Читаем газету; на этот раз в ней сплошь стихи, между прочим и следующие:


Новому году


Здравствуй, мальчик! Покажи нам, что ты родня

Старому году и не унизишь

Своего высокого происхождения, но будешь смело бороться

За то, что получил хорошего в наследство.

Заметь хорошенько: мы не привыкли

Стоять на месте и только глядеть вперед.

В старом году мы плыли отлично

И того же хотим в этом году.

Смотри же, мальчик, разведи льды!

Смотри же, чтоб мы завоевали победу!

Смотри, чтобы мы рождественского поросенка

Зарезали в следующий раз уже по ту сторону

Северного полюса!


Сегодня вечером угощались ананасами, печеньем, винными ягодами и конфетами; около полуночи Скотт-Хансен принес пунш, а Нурдал – сигары и папиросы. В тот миг, когда старый год опочил, все встали, и мне пришлось произнести нечто вроде краткой речи. Я напомнил о том, что принес нам минувший год, – в сущности, одно хорошее; пусть в новом году будет не хуже; потом я поблагодарил всех за дружную товарищескую жизнь и за все доставленные друг другу радости и удовольствия; наконец, я выразил уверенность, что наша совместная жизнь в наступающем году будет столь же согласна и дружна, как в прошлом.


Затем мы спели песни, посвященные нам на прощальных вечерах в Христиании и Бергене:


Не плачь, родина-мать. Это от тебя

Сыны твои унаследовали страсть к путешествиям,

Которая увела их с обычного пути,

Научила держаться вдали от берегов.

Ты указала им на открытое море.

Своим мысом, как пальцем;

Ты наделила их сильным влечением

И окрылила их белыми парусами.

Да, это ты, наша отчизна-мать,

Вскормила таких молодцов,

И ты почувствуешь себя гордой и довольной,

Когда заключишь их в свои объятья.

И слезы радости упадут из глаз

Доброй старой матери,

Когда снова с веселой песнью

«Фрам» войдет в фьорд.


Затем я прочел последний привет с родины, телеграмму, полученную в Тромсё от профессора Мольтке Мо:[155]


Счастливый путь. Солнца над головами, Солнца в душе, Попутные ветры Пусть открывают ворота, Бегут вперед и расчищают Дорогу судну.


Пусть оно вперед подвигается,

И пусть громоздятся

Позади торосы и льдины!

Терпенья хватит, мужества тоже.

Хватит разума, рвения и стойкости.

Полюс достигнете,

Светлое знание в мир вы принесете.

Счастливого пути тебе и твоим товарищам.

Добро пожаловать быстрее в родные горы.


После этого достали томик стихотворений Винье[156] и долго читали и пели. Странно думать, что вот мы здесь уже празднуем смену старого года новым, а дома новый год наступит только через восемь часов. Сколько мыслей несется к нам оттуда сегодня вечером!


…Теперь почти четыре часа. Я хотел было подождать, пока и в Норвегии настанет новый год; но нет, лучше заберусь в постель, засну, и пусть мне приснится, что я у себя дома.


Итак, спасибо, старый год, за все – и за хорошее и за плохое».


«Понедельник, 1 января 1894 г. Год начался хорошо. Меня разбудил веселый голос Юлла. Он пожелал счастливого нового года и принес на подносе чашку великолепного турецкого кофе. Это рождественский подарок от невесты Скотт-Хансена.


Чудесная, ясная погода, – 38 °C. Мне чудится, что полоска зари на юге увеличивается; верхний край ее сегодня достиг 14° высоты над горизонтом.


В 6 ч вечера у нас сегодня был превосходный обед:


1. Суп с томатами.


2. Тресковая икра с картофелем и топленым маслом.


3. Оленье жаркое с зеленым горошком, картофелем и брусничным вареньем.


4. Кисель из морошки, с молоком. Пиво Рингнеса.


Не думаю, чтобы такое меню говорило о больших страданиях и лишениях.


Лежу на койке. Пишу, читаю и мечтаю. Странное чувство овладевает человеком, когда в первый раз записываешь цифру нового года. Тогда впервые отдаешь себе отчет о том, что старый год канул в вечность, наступил новый год, и нужно быть наготове, чтобы вступить с ним в борьбу. Как знать, что он несет с собой. По всей вероятности, тоже и хорошее и плохое. Но больше хорошего. Станем ближе к цели и дому – иначе быть не может. Да, да. Приведи нас, если не к цели, – это было бы слишком скоро, – то по крайней мере поближе к ней; укрепи наши надежды. Но может быть… нет, обойдемся без «может быть»!.. Мои храбрые молодцы заслуживают того, чтобы мы добились успеха. В их сердцах нет места для сомнений; каждый из них всю свою душу вкладывает в то, чтобы двигаться вперед, к северу, я читаю это по их лицам, вижу по их глазам. Всякий раз, когда мы узнаем, что нас несет на юг, вырывается единодушный вздох разочарования, и вздох облегчения, когда несет на север, в область неведомого. Они верят мне и моим теориям. А что, если я ошибся, если я повел их по ложному пути? Но иначе поступить я не мог. Мы все – орудия высших сил. Рождаемся либо под счастливой, либо под несчастной звездой. До сих пор моя звезда была счастливой; неужто теперь она померкнет? Быть может, это суеверие, но я верю в свою звезду.



Парад для фотографирования


Слева направо: Амунсен, Хенриксен, Мугста, Блессиг, Свердруп


А ты, родина, что старый год подарил тебе и что несет тебе с собой новый? Размышлять об этом бесполезно. Я смотрю на наши картины, подарки Вереншельда, Мунтэ, Китти, Хьелланда, Скресвига, Ханстена, Эйлифа, Петерсена и чувствую себя на родине, на родине».


«Среда, 3 января. Старая полынья приблизительно в 400 м впереди «Фрама» снова вскрылась, образовав широкое разводье, покрытое заиндевевшим льдом.


Когда лед образуется при такой низкой температуре, на его поверхности выступает крепкий рассол, который замерзает в виде красивых цветов, похожих на кристаллы инея. Температура держится между -39 °C и -40 °C. Если к этому морозу прибавить резкий студеный ветер со скоростью 3,5 м в секунду, то надо сознаться, что «в тени прохладно».


Сегодня мы со Свердрупом сошлись на том, что пора рождественским праздникам положить конец и приниматься за обычную работу. Чересчур долгое безделье вредно. Наша жизнь не особенно разнообразна и не слишком богата событиями; но мне кажется, в том и состоит ее преимущество, что все ею довольны, принимая ее такой, какова она есть.


В машинном отделении еще идут работы; но через несколько дней чистка котла закончится, и тогда все там будет готово. После этого будем устанавливать в трюме токарный станок, а для него нужно выковать необходимые инструменты. «Кузнец» Ларе загружен работой; на баке часто пылает пламя в горне, которое бросает красные блики на обледенелые снасти, вздымающиеся к мерцающему звездами небу, и на пустынный лед вокруг корабля. Далеко разносятся в морозной ночной тиши звенящие удары молота о наковальню. Во время одинокой прогулки по льду еще издали слышишь эти знакомые звуки, видишь красноватые отсветы горна и невольно вспоминаешь другие, менее безлюдные места. А потом стоишь и смотришь. Вдруг на палубе скользнул свет фонаря, затем пополз по мачте кверху: это Йохансен лезет в дозорную бочку отсчитывать температуру.


Блессинг опять считает у нас красные кровяные шарики и исследует содержание в крови гемоглобина. Это кровожадное чудовище, презирая протесты противников вивисекции, каждый месяц цедит из нас кровь.


Скотт-Хансен со своим ассистентом занимается наблюдениями. Метеорологические наблюдения должны производиться каждые четыре часа, и это специальность Йохансена. Сначала он записывает показания термометра, гигрометра и термографа на палубе (впоследствии их перенесли на лед); затем показания барометра, барографа и термометра внизу в кают-компании; потом надо подняться наверх в бочку и посмотреть там минимальный и максимальный термометры (для измерения температуры в более высоких слоях воздуха) и, наконец, спуститься на лед для отсчета термометров, лежащих на снегу и дающих представление о лучеиспускании с поверхности, иногда вдобавок приходится заглянуть для измерения температуры в трюм. Аккуратно через день производится наблюдение над звездами, чтобы определить наше местонахождение и проследить за нашим черепашьим продвижением на север. Эти наблюдения при -30° и -40 °C представляют довольно сомнительное удовольствие. Стоять неподвижно на льду, работать с разными тонкими приборами, отвинчивая и завинчивая голыми пальцами металлические винты, не слишком приятно. Усердным наблюдателям частенько приходится похлопывать руками и попрыгивать взад и вперед, топая ногами. Исполнив вдвоем над нашими головами громоподобную негритянскую джигу, от которой трясся весь корабль, они спускались к нам вниз, и мы невинным тоном осведомлялись: не прозябли ли они там наверху? Этот вопрос всегда вызывал в кают-компании бурное веселье.


– Да нет, что вы, – отвечал Скотт-Хансен. – Погода удивительно мягкая и приятная.


– Но, может быть, у вас ноги немного озябли?


– Не могу пожаловаться, разве немножко пощипывало пальцы.


Скотт-Хансен недавно отморозил-таки два пальца и все же отказался носить костюм из волчьего меха, которые я велел выдать метеорологам. «Пока еще слишком мягкая погода, нехорошо нежиться», – заявил он. Однажды утром Скотт-Хансен, кажется в сорокаградусный мороз, выскочил на палубу производить наблюдения в одной рубашке и кальсонах. Ему, видите ли, некогда было одеться.


Через известные промежутки времени те же двое производят на льду магнитные наблюдения. Я вижу, как они стоят там с фонарями, нагнувшись над своими приборами, потом вдруг пускаются бешеным аллюром по льду, чуть не распластываясь на бегу и размахивая руками, как мельница крыльями при ветре скоростью 10–12 м в секунду. Но спросите их и услышите: «Право, не так уж холодно».


Невольно вспоминаются утверждения участников прежних экспедиций, будто при такой температуре «невозможно производить наблюдения». Но наших ребят, очевидно, «такой» температурой не проймешь; требуются морозы покрепче. В паузах между наблюдениями и вычислениями слышу громогласный разговор в каюте Скотт-Хансена, – это значит, что шеф накачивает своего ассистента сведениями по астрономии и навигации.


Ужас, до чего у нас пристрастились к картам. Демон картежного азарта свирепствует вечерами в кают-компании до поздней ночи. Даже наш почтенный Свердруп одержим теперь этим бесом. Правда, товарищи еще не проигрались до последней рубашки, но хлеб свой насущный они проигрывают друг другу в буквальном смысле этого слова; двое бедняг должны теперь целый месяц обходиться черствым, так как проиграли партнерам свои порции свежего хлеба. И тем не менее игра в карты остается у нас здоровым и невинным развлечением, всегда вызывающим много шуток и веселья.


Есть ирландская поговорка: «Будь счастлив, а если не можешь быть счастливым, будь беспечен; если же не можешь быть беспечным вообще, то будь беспечным насколько можешь». Это – хорошая житейская мудрость, которая… нет, к чему тут пословицы? Они здесь ни при чем, когда жизнь в общем и целом течет счастливо. Амунсен вчера воскликнул вполне искренно: «Ну, не говорил ли я, что мы самые счастливые люди на белом свете! У нас нет никаких забот, нам все дается без труда, всегда из всех затруднений мы выходим здоровыми и невредимыми». «Да, – согласился Скотт-Хансен, – мы ведем, несомненно, беззаботную жизнь». А через некоторое время Юлл подтвердил со своей стороны в не менее сильных выражениях то же самое. Кажется, его больше всего восхищает то, что здесь нет вызовов в суд, не существует никаких долговых обязательств и никаких кредиторов. А я сам? О да, и я скажу, что мы живем без забот, ничто нас не обременяет – никаких писем, газет, никаких помех. Чисто отшельническая жизнь, далекая от мира; такая, о какой я мечтал юношей, жизнь, позволяющая человеку спокойно отдаться своим занятиям и труду. Я тоже счастлив. Тоска, пусть даже самая глубокая, самая томительная, не может назваться несчастием. Во всяком случае, человек не имеет права не быть счастливым, раз судьба дает ему полную возможность жить согласно своему идеалу, избавляет от повседневной прозы будней, чтобы он с ясным взором мог стремиться к другим, более высоким целям…


«Где труд, там и победа», – сказал один поэт из страны труда. Да, я работаю, не щадя сил, – стало быть, и победа не заставит себя ждать. Лежа на диване, читаю о злоключениях Кэна, пью мартовское пиво и курю папиросы, – да, я должен признаться, что погряз в этом пороке, который раньше сам так сильно осуждал. Но плоть человеческая слаба. И вот я пускаю облака дыма у себя в каюте, предаваясь приятным мечтам. Это, правда, трудная работа, но стараюсь выполнить ее возможно лучше».


«Четверг, 4 января. Заря как будто становится все заметнее; но, возможно, это всего лишь воображение. В общем у меня на сердце легко, хоть дрейфуем снова на юг. Но что за беда, в сущности? Пользы для науки это, быть может, дает не меньше, и, в конце концов, если хорошенько разобраться, то достижение или недостижение Северного полюса лишь вопрос тщеславия. Ведь теперь я, во всяком случае, имею приблизительное понятие о том, каково должно быть на полюсе («благодарю покорно», – скажет читатель).


Несомненно, глубокое море, над которым мы сейчас находимся, связано с глубинами Атлантического океана и является его составной частью. Я уже убедился, что все полностью согласуется с моими расчетами – когда ветер дует попутный. Разве этого мало для начала? Ведь многим и до нас приходилось ждать ветра. А тщеславие? Это детская болезнь, от которой вылечиваешься с годами и которую теперь нужно преодолеть.


Расчеты оказались правильными, за одним исключением. Мы прошли вдоль берегов Азии, где многие пророчили нам большие трудности; зашли на север дальше, чем я мог допустить в самых дерзких своих мечтах, и находимся как раз на той долготе, как я желал; мы вмерзли в лед совершенно так, как я того хотел. «Фрам» великолепно выдержал все сжатия, и при каждом напоре льда легко выскальзывает кверху, хотя он тяжело нагружен углем и сидит глубже, нежели предполагалось. И это несмотря на то, что самые опытные люди сулили ему при таких обстоятельствах верную гибель. Лед, встреченный нами, оказался не тяжелее и не менее проходимым, чем я предполагал. Последнее и самое главное: удобство жизни, теплота в помещениях и вентиляция не заставляют желать ничего лучшего, в снаряжении экспедиции до сих пор так же не ощущается никаких пробелов, провиант взят превосходный. Несколько дней назад Блессинг и я сошлись во мнении, что мы питаемся здесь не хуже, чем дома; у нас нет недостатка ни в чем; у нас не текут слюнки даже при мысли о бифштексте а ля шатобриан или свиной отбивной с шампиньонами и с бургундским. Мы просто равнодушны к таким вещам.


Снаряжение экспедиции стоило нескольких драгоценных лет моей жизни, но я о них нисколько не жалею; эти годы потрачены не зря; мы добились того, чего хотели. Мы проводим зиму во льдах, и жизнь эта не только во всех отношениях лучше, чем в предыдущих экспедициях, но совсем такая же, будто мы захватили с собой в плавание маленький уголок Норвегии или Европы. Живем все вместе, все у нас общее, все мы вместе составляем небольшую частицу родины и с каждым днем все сильнее привязываемся друг к другу.


Только в одном пункте, и, к сожалению, одном из важнейших, расчеты не оправдались. Я предполагал встретить здесь мелководное полярное море, так как наибольшей известной до сих пор глубиной в этих областях считалась глубина в 150 м, установленная «Жаннеттой». На этом основании я полагал, что все течения здесь ярче выражены, а течение, образуемое сибирскими реками, относит лед на порядочное расстояние к северу. И вдруг мы нашли здесь такую глубину, что ни один наш линь не достает дна, глубину, по крайней мере, в 1800 м, а может быть, и вдвое большую. Это сразу уничтожает всякую надежду на большое влияние течений. Мы или вовсе не найдем никакого течения или же найдем крайне незначительное; вся моя надежда теперь на ветры. Колумб открыл Америку благодаря неправильным расчетам, в чем он сам даже не был виноват. Кто знает, к чему приведет моя ошибка? Но я повторяю еще раз: сибирский плавник у берегов Гренландии обманывать не может, и мы должны проделать тот же путь, что и он».


«Понедельник, 8 января. Сегодня нашей маленькой Лив исполнился год. Там, дома, конечно, большой праздник. Ах, чего бы я ни дал, чтобы увидеть тебя сегодня! Я представляю себе, как ты хлопаешь в ладошки, смеешься, лепечешь и ползаешь, а быть может, и ходишь немножко. А ты, наверное, уже давно меня забыла и не подозреваешь, что у тебя есть отец. Да и узнаешь ли ты об этом когда-нибудь?


После обеда я, лежа на диване, читал, как вдруг Педер просунул голову в дверь каюты и попросил меня подняться наверх посмотреть на необычайную звезду, только что показавшуюся над горизонтом и яркую, как маяк. Я был совершенно ошеломлен, когда, выйдя на палубу, увидал сильный красный огонь над самым краем льда на юге. Он мигал, меняя оттенки, будто кто-то шел с фонарем по льду. На мгновение я забыл, где нахожусь, и мне показалось, что с юга действительно идет кто-то. Это была Венера, мы сегодня увидали ее впервые, так как раньше она находилась под горизонтом. Красное сияние ее чудесно. Странно, что она взошла именно сегодня. Должно быть, это звезда Лив, так же как Юпитер – звезда моего родного дома. Юпитер сияет день за днем тем же манящим ясным светом; сегодня, как и год назад, когда я находился еще далеко на юге, он стоял как раз над мачтами «Фрама», мерцанием своим как бы указывая на север. Он – око, следящее за нашим путешествием.


День рождения Лив – счастливый день для нас: опять пошли на север. По нашим определениям, находимся, по крайней мере, на 79° северной широты. В день моей свадьбы, 6 сентября, подул попутный ветер, благодаря которому мы прошли вдоль берега; а день рождения Лив не даст ли начало попутному ветру, который понесет нас к северу? Быть может, под ее звездой он будет дуть с большой силой, – она ведь стоит еще низко, но будет подниматься каждый день».


«Пятница, 12 января. Около 10 ч утра замечена была подвижка льда в полынье перед судном, но когда через некоторое время я отправился туда, никакого движения не обнаружил. Прошелся немного к северу вдоль полыньи. При сорокаградусном морозе и ветре, который дует прямо в лицо со скоростью 5 м в секунду, довольно свежо. Но теперь под счастливой звездой Лив нас быстро несет на север. В конце концов мне все же далеко не безразлично, несет ли нас на север или на юг. Когда «Фрам» идет к северу во мне словно пробуждаются новые силы и вечно юная надежда пробивается, как молодая зеленая травка из-под толщи зимнего снега. Я вижу тогда перед собой открытую дорогу, вижу и далекое будущее – возвращение домой, и это столь чудесно, что боязно даже верить в это».


«Воскресенье, 14 января. Снова воскресенье. Время бежит, и день все прибывает.


Пока вычислялись наблюдения за вчерашний вечер, все сильно волновались, гадая, как далеко мы продвинулись на север. Многие полагали, что должны теперь быть примерно на 79°18 или 79°20 , но, по-видимому, некоторым представлялось, что мы уже на 80°. Вычисления дали 79° 19 северной широты и 137°31 восточной долготы. Хороший шаг вперед!


Вчера лед был спокоен, но утром в различных направлениях замечен довольно сильный напор льдов; одному Богу известно, почему теперь происходят сжатия, – ведь прошла уже целая неделя после новолуния.


Я совершил большую прогулку на юго-восток и очутился как раз в полосе сжатия. Внезапно вокруг того места, где я стоял, льды стали напирать. Подо мной и вокруг мгновенно все загрохотало, и со всех сторон задвигались глыбы. Это было так неожиданно, что я вскочил и, как заяц, побежал, будто никогда раньше не слыхал ничего подобного. Дальше к югу лед был удивительно ровный. И чем дальше, тем ровнее; замечательный санный путь. По такому гладкому льду можно сделать за день много миль».


«Понедельник, 15 января. Утром и в полдень было сжатие впереди судна, хотя грохотало больше в северной стороне. Свердруп, Мугста и Педер ходили в этом направлении, и им преградила путь большая открытая полынья. Немного спустя я с Педером отправился дальше на ССВ мимо большого разводья, у которого побывал перед рождеством. Здесь блестящий гладкий лед, великолепный санный путь, итак, дальше на север дорога становится все лучше.


Чем больше я хожу и присматриваюсь к этому льду по всем направлениям, тем больше у меня зреет план, который уже давно занимает мои мысли. По такому льду можно на санях и собаках попытаться достигнуть полюса, если, конечно, совсем покинуть корабль и обратный путь совершить через Землю Франца-Иосифа, Шпицберген или по западному берегу Гренландии. Это будет даже не такой уж трудный путь для двоих мужчин…


Конечно, пускаться в путь этой весной было бы слишком опрометчиво. Сначала нужно посмотреть, куда и как далеко на север понесет нас летом. Кроме того, меня мучают сомнения: правильно ли будет с моей стороны покинуть товарищей? Подумать только – вдруг я вернусь домой, а они нет? Но, с другой стороны, разве я отправился в экспедицию не для исследования неизвестных полярных областей? На это жертвовал свои деньги норвежский народ. Значит, первая моя обязанность – сделать все, что в моих силах, для достижения этой цели или по крайней мере для получения наибольших результатов в этом направлении. Ну, посмотрим еще, а выход на крайний случай у нас есть».


«Вторник, 16 января. Лед сегодня неподвижен. Не тупеет ли человек от тоски? Или же она в конце концов ослабевает, гаснет? Одолевают мысли о пустоте жизни вдали от дома. Не влияние ли это весны, которая рождает жажду действия, чего-то иного, поновее нашего вялого прозябания? Разве душа человека – не сборище чувств и настроений, безотчетных, изменчивых, как порывы ветра. Быть может, я устал. Денно и нощно мои мысли вертятся вокруг одного и того же – возможности пройти через полюс и вернуться домой. Быть может, мне нужен теперь покой и сон. Или я боюсь рисковать жизнью? Нет, не то. Но что же меня тогда удерживает? Тайное сомнение в выполнимости плана? Ничего не понимаю, все перепуталось, я сам для себя стал загадкой. Я устал и все же почти не ощущаю усталости. Или, может быть, это происходит оттого, что ночью я долго читал в постели? Но все вокруг меня и во мне опустело. Смотрю на картины, взятые из дому, и на меня вдруг глупейшим образом нападает какая-то тупая грусть. Заглядываю в будущее, и мне начинает казаться, что совершенно все равно – вернусь я домой этой или будущей осенью– лишь бы знать вообще, что когда-либо да вернусь, через год или два безразлично. Прежде я так никогда не думал. Теперь у меня нет желания ни читать, ни заниматься живописью, ничем на свете… Глупости! Может быть, пойти почитать Шопенгауэра. Нет, лучше лягу в постель, хотя спать не хочется. Видимо, я на самом деле хочу теперь чего-то гораздо большего, чем когда бы то ни было. Единственное, что помогает мне, это дневник – попытка высказаться на этих листках и потом посмотреть со стороны на самого себя. Нет, жизнь человека – лишь смена настроений, состоящих из воспоминаний и надежд».


«Четверг, 18 января. Начинавшийся вчера ветер дул сегодня в течение всего дня с ЮЮВ, ЮВ и ВЮВ со скоростью 5–6 м в секунду. Наверное, он значительно продвинул нас к северу. Но теперь, кажется, совсем стихает; к полуночи ветер упал до 4 м, а барометр, который все время поднимался, вдруг стал падать: лишь бы мы не попали в максимум и не подул бы ветер с севера.


Интересно, что при таких сильных ветрах всегда наблюдается повышение температуры; сегодня термометр показывает почти -25 °C. Вообще же южный ветер, даже при малой скорости, приносит похолодание, а умеренный северный, напротив, – потепление.


Пайер считает причиной такого повышения температуры нагревание воздуха при прохождении его над открытыми пространствами воды. Это, однако, едва ли правильно, по крайней мере в данном случае, так как полыней вокруг нас немного или их даже совсем нет. Я скорее склонен думать, что повышение температуры обусловливается опусканием воздуха более высоких слоев вниз, ближе к поверхности земли. Известно, что верхние слои воздуха теплее, чем нижние, где температура понижается от соприкосновения со снеговой и ледяной поверхностью, охлажденной лучеиспусканием. Наши наблюдения вполне это подтверждают. К тому же опускающийся вниз воздух адиабатически нагревается.[157] Сильный ветер, даже если он возникает не в верхних слоях атмосферы, неизбежно вызывает хотя бы небольшое перемешивание воздушных масс.


Ночью мне приснился странный сон, будто бы я приехал домой. Во мне еще сильно ощущение трепетной, смешанной со страхом радости, с которой я приближался к родным местам, к первой телеграфной станции. Я выполнил свой план, достиг полюса и оттуда добрался до Земли Франца-Иосифа. Но ничего, кроме дрейфующих льдов, я там на полюсе не увидел. И когда люди спрашивают меня, каково там и почему мы знаем, что были у самого полюса, – я не знаю что отвечать. Я забыл сделать точные наблюдения и только теперь начал соображать, как все это глупо у меня вышло.


Странно, что мне приснился почти такой же сон, когда мы неслись на льдинах вдоль восточного берега Гренландии и, казалось, все дальше удалялись от нашей цели. В тот раз мне тоже снилось, будто я вернулся домой, перейдя ледяное поле Гренландии, но мне было стыдно, что я не могу рассказать ни о чем из виденного на пути, – я все забыл. Не кроется ли доброе предзнаменование в сходстве этих двух снов? Первой цели, как ни мрачны были перспективы, я достиг. Может быть, удастся достигнуть и второй? Будь я суеверен, я бы определенно поверил в это предзнаменование. Но хотя я совсем не суеверен, у меня крепнет твердое убеждение, что предприятие наше должно удасться. Это убеждение – не только результат двухдневного южного ветра, но какой-то внутренний голос уверяет меня, что мы завоюем успех. И я смеюсь теперь над собой, над своими сомнениями, над своими минутными слабостями.


Я способен часами сидеть, смотреть на яркий свет лампы и мечтать, как при возвращении, весь дрожа от нетерпения, едва держась на ногах от волнения, подхожу к первой телеграфной станции, пишу одну телеграмму за другой, спрашиваю телеграфного чиновника, не слышал ли он о моих домашних, как они живут…»


«Пятница, 19 января. Великолепный ветер со скоростью от 4 до 9 м в секунду; значит, быстро несемся на север. Заря к полудню разгорается таким ярким заревом, что будь мы в более южных широтах, можно было бы ожидать с минуты на минуту что над горизонтом взойдет во всем своем великолепии лучезарное солнце; нам же придется подождать еще с месяц».


«Суббота, 20 января. Велел вынести из трюма на бак около 270 кг пеммикана и примерно 90 кг хлеба. Явно неблагоразумно не иметь на палубе немного провианта на случай пожара или другого непредвиденного происшествия».


«Воскресенье, 21 января. Совершили большую прогулку к северо-западу, по этому направлению лед тоже оказался довольно ровным. На некотором расстоянии от корабля я и Свердруп поднялись на большой торос. В этом месте происходило сильное сжатие, но торос в самом высоком месте имел не более 5–6 м высоты, и все же это один из самых высоких, виденных до сих пор.


Вечернее измерение высоты луны дало 79°35 северной широты; я так и предполагал. Мы теперь настолько привыкли определять направление дрейфа в зависимости от ветра, что довольно точно можем сказать заранее, где находимся. Сделан, значит, добрый шаг на север. Побольше бы таких…


В честь дня рождения короля у нас пир: винные ягоды, изюм и миндаль».


«Вторник, 23 января. Утром, когда я поднялся на палубу, Кайфас сидел на льду с левого борта корабля и не переставая лаял на восток. Я понял, что там есть что-то, и, послав вперед собаку, побежал за ней с револьвером; немного спустя присоединился Свердруп, тоже с револьвером. Когда я нагнал Кайфаса, он бросился навстречу и тотчас же опять повернул к востоку, продолжая лаять. Потом пустился бежать по тому же направлению впереди нас. Очевидно, он учуял там зверя, и, разумеется, медведя. На севере низко стояла полная красная луна, бросая слабые косые лучи на торосистый лед. Я пристально высматривал зверя во всех направлениях – не выглянет ли он где-нибудь из-за торосов, отбрасывавших длинные изломанные тени, но ничего не мог различить в этом хаосе льдов. Продолжали идти, впереди бежал Кайфас, насторожив уши, ворча и лая. За ним я, ежеминутно ожидая, что вот-вот перед нами вынырнет медведь.


Двигались на восток вдоль полыньи. Вдруг собака стала идти осторожнее, потом она остановилась, перестала лаять и лишь потихоньку ворчала. Ясно было, что приближаемся к зверю. Взобравшись на торос и оглядевшись кругом, я заметил какой-то темный предмет, который то нырял, то всплывал среди ледяных глыб и как будто двигался на нас.


– Там какая-то черная собака, – сказал я.


– Нет, это медведь, – возразил Свердруп, который стоял несколько в стороне и видел со своего места лучше.


Теперь и я разглядел, что это крупный зверь; с головы я принял его за собаку. Ухватками-то он походил на медведя, но, как мне казалось, для медведя был слишком темной масти. Но, если это не собака, значит – медведь, пусть даже черный. Я выхватил револьвер и бросился вперед, собираясь всадить в зверя все заряды, если понадобится. Но когда я уже находился в нескольких шагах от него и уже приготовился стрелять, вдруг зверь поднялся на дыбы, и я увидел, что это морж. В тот же миг он бросился в сторону и исчез в полынье. Мы так и застыли на месте. Палить в такого молодца револьверными пулями – все равно, что поливать гуся водой.


Немного спустя в лунной полосе на фоне темной воды снова обрисовалась огромная черная голова. Морж долго глядел на нас, нырнул, подплыл под водой поближе, вынырнул, стал раздувать ноздри, потом спрятал голову в воду и еще ближе подвинулся к нам. Можно было прийти в бешенство; будь у нас с собой гарпун, ничего не стоило всадить его зверю в спину. Да, если б…


Мы со всех ног бросились бежать назад к «Фраму», чтобы захватить гарпун и ружье. Но гарпун и линь разыскались не сразу. Их запрятали подальше, не предполагая, что придется так скоро их доставать. Кроме того, гарпун еще нужно было заточить. Все это заняло время, и сколько мы потом ни ходили вдоль полыньи, и к востоку и к западу – моржа обнаружить не удалось. Кто его знает, куда он исчез, ведь, кроме этой полыньи, далеко кругом нет ни одного отверстия во льду.


Мало толку было теперь нам со Свердрупом злиться на себя за то, что сразу не догадались, какой мог там оказаться зверь; тогда бы он наверняка не ушел от нас. Но кто же мог ожидать здесь, среди сплоченных льдов, над тысячесаженной глубиной темной полярной ночью встретить моржа? Никто из нас не слыхал никогда ни о чем подобном; этот факт для меня– полнейшая загадка. Пришло на ум, что, быть может, мы попали на мелководье или оказались вблизи какой-нибудь земли, и поэтому после обеда велел сделать промер глубины. Спустили 240-метровый линь; дна, однако, не достали.


По вчерашним наблюдениям, находимся на 79°4Т северной широты и 135°29 восточной долготы. Широта хорошая. И ничего не поделаешь, если нас при этом относит немного на запад; в общем счете это пустяк. Вечером облака быстро несутся на север, гонимые сильным южным ветром; надо ожидать, что скоро и нас понесет добрый попутный ветер; пока же с юга дует лишь слабый, едва ощущаемый бриз. Но и такой ветерок, едва только он подымется, окрыляет нас, сулит подвинуть на север и приносит на судно хорошее настроение.


Полынья за нашей кормой идет примерно с востока на запад. Когда ходили искать моржа, то на западе не обнаружили конца ее; Мугста и Педер отходили от судна на полмили к востоку. Но и там полынья оставалась такой же широкой».


«Среда, 24 января. Сегодня вечером за ужином Педер рассказал несколько замечательных историй из своей жизни на Шпицбергене и об одном из своих товарищей, Андреасе Беке.


– Так вот, понимаешь, это было на Голландском, или Амстердамском, острове.[158] Мы с Андреасом сошли на берег. Ходим и бродим это между могил, и взбреди нам вдруг на ум взглянуть, – что в них такое; мы возьми да взломай несколько гробов. И что ты думаешь – они были там. У многих еще на скулах и на носу уцелело мясо; другие так даже лежали с шапкой на голове. Ну, Андреас, видишь ли, был с чертями запанибрата, он как двинет палкой по черепам, они во все стороны и покатились. А потом взял несколько штук, насадил на палки да и давай палить в них. Потом ему пришло на ум поглядеть, есть ли у мертвецов мозг в костях, и он возьми да обломай одному бедро. И там был-таки мозг, провалиться мне на этом месте. Андреас взял и выковырял его щепкой.


– Да как у него духу хватило?


– Так это же, понимаешь, какой-то голландец был. Ну, а ночью Андреасу вдруг сон приснился страшный, все мертвецы пришли за ним и хотели схватить его, да он удрал от них на бом-кливер[159] и, сидя там, орал, как полоумный. Мертвецы выстроились перед ним на баке, и впереди всех тот, у кого он обломил бедро. Он приковылял и требовал, чтобы ему поставили бедро на место. Тут Андреас и проснулся. А, видишь ты, мы с ним спали на одной койке. Я сидел на койке и до слез хохотал, слушая, как он орет. Будить его я не хотел, – было интересно слушать, как ему круто приходится, понимаешь.


– А ведь это плохо было с твоей стороны, Педер, принимать участие в таком кощунстве над трупами?


– Так я же ничего худого мертвецам не делал. Я только один раз разбил гроб, чтобы разжиться дровишками и кофе вскипятить. Но когда открываешь гроб, труп ведь рассыпается прахом. А дерево было такое маслянистое, жирное, как самая роскошная сухая, смоляная сосна: и костер же мы развели! Кофе получилось – кипяток…


Один из слушателей долго сидел, погрузившись в размышления, а потом спросил:


– Ты говоришь: он двинул палкой по черепам, и они покатились. Какие такие черепа?


– Черепа? Ты что, не знаешь, какие бывают черепа? Череп – так он и есть череп… Был один лопарь, он из черепа, как из чашки, кофе пил…


Взрыв смеха.


– Вот так чашка, черт побери!


– Да, вишь ты, у него другой не водилось, понимаешь. Вот он и приспособил себе такую; чем не чашка?


– Н-да, – завел Якобсен рацею, – это у них обычай такой: стрелять в черепа, как в мишень; находят особое удовольствие стрелять по черепам, что ли, или за неимением другой мишени, или еще по какой другой причине. Стреляют в глазные дыры.


Я спросил Педера о гробе Тобисена,[160] не вырывали ли его когда-нибудь, чтобы убедиться, верно ли, что его и его сына убила собственная команда.


– Нет, его никогда не вырывали.


– Я, видите ли, заходил туда в прошлом году, – завел опять Якобсен, – но на берег не съезжал. Кажется, однако, насколько припоминаю, его однажды все-таки вырыли.


– Вырыли? Э, вздор! Его никогда не вырывали.


– Да, – сказал я, – мне сдается, я тоже слышал что-то в этом роде. И даже, кажется, именно здесь слышал, на «Фраме». Не ты ли это рассказывал, Педер?


– Н-нет, никогда я не говорил ничего такого. Я говорил только, что кто-то проткнул гроб гарпуном и что он до сих пор торчит там.


– Зачем же он это сделал?


– А он хотел знать, если ли что-нибудь в гробу, и не хотел его открывать, понимаешь. Пусть его, значит, лежит, где лежит».


«Четверг, 25 января. Педер и я прошли сегодня около 12 км на восток вдоль полыньи и обнаружили, что она упирается в гряду старых сдвинутых торосов; длина ее в общем более 13 км. Когда возвращались, лед пришел в движение, все время он напирал, порой довольно сильно. Передвигались по молодому льду, образовавшемуся в разводье, он гнулся и беспрестанно трещал под ногами. С обеих сторон бывшей полыньи на глазах росли высокие ледяные гряды, так что шли как бы по улице, на которой не смолкал шум: то слышался визг и вой, похожий на вопли замерзающей собаки, то разносился гром и грохот, подобный реву могучего водопада. В нескольких местах вынуждены были спасаться бегством и перебираться на старый лед, так как попадалась открытая вода, по которой кружили обломки льда, или же начиналось сжатие льда поперек разводья и ледяной вал, точно застывшая волна, преграждал нам дорогу.


Лед к югу от «Фрама», казалось, сдвигается к востоку, или же по северной стороне судна лед несет к западу. Во всяком случае льдины переместились друг относительно друга.


Видели следы небольшого медвежонка, который накануне проходил вдоль полыньи. К сожалению, он отправился на юго-запад и у нас из-за беспрерывного южного ветра мало надежды, что он почует судно и придет полакомиться чем-либо съедобным».


«Суббота, 27 января. День заметно прибывает: теперь в середине дня даже можно читать «Verdens Gang» при дневном свете.


Около полудня Свердрупу показалось, что он видит за кормой землю, темную, неровную и местами довольно высокую; впрочем, он допускал, что это мог быть и мираж. Я около часу вернулся с прогулки и сразу поднялся на мачту, но не обнаружил ничего, кроме льдов и полосы тумана. Быть может, эта полоса тумана и смутила Свердрупа. Но возможно, что я пришел слишком поздно. (На следующий день мы убедились, что это был мираж.)


Вечером происходило сильное сжатие. Началось оно в 7 ч 30 мин в полынье за кормой и продолжалось ровно 2 ч. Раздавался грохот, словно от водопада необычайной силы. Слышно было, как тяжелые льдины раскалывались и с шумом разбивались одна о другую; они опрокидывались, громоздились высокими валами, которые, должно быть, протянулись вдоль всей полыньи и на запад и на восток. Грохот сжатия слышится со всех сторон; вот он все ближе и громче, и вдруг судно начинает сотрясаться от сильных толчков, словно волны идут по льду от кормы к носу судна. Вглядываюсь в ночь, но не видно ни зги. Внезапно затрещал и зашевелился торос с правого борта; треск растет и ширится… наконец, гул водопада немного ослабевает, становится прерывистым, и ничего страшного в нем уже нет; паузы между раскатами увеличиваются.


Я достаточно иззяб и спустился вниз. Но едва я уселся и приготовился писать, как пол подо мной снова затрясло, а за стенками корабля явственно зарокотал гул нагромождающихся льдин. Медвежьему капкану грозила опасность, и трое из нас отправились посмотреть, что там творится. Оказалось, что сжатие происходит на расстоянии пятидесяти шагов от стального троса, которым укреплен капкан, и можно оставить капкан на месте. Нагромождения льда, несмотря на то что в темноте ничего толком нельзя разглядеть, производят жуткое впечатление.


Опять начинается сильное сжатие; нужно выйти наверх посмотреть. Едва откроешь дверь, в нее врывается рев водопада. Теперь он грохочет и впереди судна и где-то за кормой. Очевидно, лед сжимает и громоздит по обе стороны полыньи; если ледяные валы сблизятся, они стиснут корабль и он поднимется из воды легко и грациозно, как молодая девушка. С обеих сторон ледяные валы совсем близки от нас.


Затрещала снова старая ледяная глыба с левого борта; треск усиливается, и, насколько я могу разглядеть, глыба медленно поднимается. Поперек большой льдины с левого борта судна вскрылась полынья, в ней заблестела черная вода. Сжатие усиливается. Вокруг нас со всех сторон грохот и рев; судно вздрагивает, и я чувствую, что сам медленно поднимаюсь над ледяными барьерами вместе с кормой, на которой стою, созерцая хаос льдов. Ледяные валы походят на исполинских змей, которые извиваются и перевивают огромные свои тела под тихим, усеянным звездами небом, покой которого нарушают лишь мятущиеся, полыхающие языки северного сияния на северо-востоке.


И снова мысль о «Фраме» наполняет сердце чувством бодрой уверенности, и я с некоторым презрением смотрю на это бесцельное буйство природы.


Вдруг я вспомнил о превосходном термометре, установленном в пробуренном во льду отверстии против левого борта; он теперь находится по ту сторону полыньи и, несомненно, в опасном положении. Я спрыгнул вниз на лед, выбрал место, где можно перескочить через полынью, и стал шарить в потемках до тех пор, пока не нашел льдину, которой было прикрыто отверстие; тяну за шнурок, и– термометр спасен. Довольный, возвращаюсь назад на корабль и спускаюсь в теплую каюту, чтобы мирно выкурить трубку, – как ни прискорбно, приходится сознаться, что этот порок все больше и больше укореняется во мне. С наслаждением прислушиваюсь к шуму за стенками корабля; от него все содрогается, как при сильном землетрясении, а я вот сижу тут и спокойно пишу дневник. Мы чувствуем себя в полной безопасности в наших уютных каютах, и я не могу не подумать с чувством глубокого сожаления о всех тех, кто плавал на плохих кораблях и вынужден был в часы таких сжатий подолгу стоять на палубе в полной готовности при первой опасности покинуть свое утлое судно и искать спасения на льду. Бедный экипаж «Тегеттгофа» – несладко ему приходилось временами; а у этой экспедиции все-таки был хороший корабль по сравнению со многими другими. Теперь половина двенадцатого, и шум снаружи, кажется, утихает.


Странно, что это сильное сжатие происходит именно теперь, хотя луна в последней четверти и прилив сейчас как раз квадратурный;[161] это плохо вяжется с нашими прежними наблюдениями. Следует отметить, что третьего дня напор льда наблюдался от 12 до 2 ч пополудни, потом в 2 ч ночи, и теперь мы его наблюдаем от 7 ч 30 мин до 10 ч 30 мин вечера. Не играет ли здесь роли какая-нибудь земля?


Температура сегодня -41,4 °C, но ветра нет, и погода, какую мы давно уже не видали, – самая приятная для прогулок здесь, на севере, где в безветрие она кажется почти мягкой.


Нет, напор льда еще не окончился. Когда я без четверти двенадцать был на палубе, сжатие опять началось вблизи кормы. Потом стали раздаваться один громовой удар за другим; судно дернулось, затем немного осело, и снова водворилась тишина. Слабое северное сияние».


«Воскресенье, 28 января. Странно, что целый день не было сжатия; вечером его тоже нет; лед кажется совершенно спокойным. По торосам видно, что вчера за кормой сжатие происходило довольно сильное. В одном месте вал достиг высоты 6 м над поверхностью воды;[162] это раскололось ледяное поле мощностью до 2,5 м, и огромные четырехугольные глыбы взгромоздились одна на другую вперемежку с мелкобитым льдом. В одном месте огромная глыба стала торчком, словно мощный надгробный монумент.


За этим ледяным барьером не видно сколько-нибудь значительных разрушений; лишь кое-где наторосило лед, да ледяное поле с левого борта пересекли четыре или пять огромных трещин; они, вероятно, и были причиной треска, который слышался вечером. С правого борта лед тоже во многих местах треснул. Очевидно, напор льда шел с С или же ССВ и отличался чрезвычайной силой; образовавшийся за кормой торос один из самых высоких, какие я вообще когда-либо видел. Мне думается, что если бы «Фрам» стоял в том месте, он был бы выжат наверх целиком. Прошел некоторое расстояние на северо-восток, но там никаких следов сжатия не обнаружил.


Итак, снова воскресенье. Хорошо, что время проходит так быстро. Настроение неплохое, – должно быть, потому, что беспрерывно движемся на север. По предварительному вычислению сегодняшнего наблюдения, мы уже под 79°50 северной широты. С понедельника это небольшой шаг вперед, но вчера и сегодня почти штиль, да и вообще ветер слабый; только один или два раза скорость его доходила до 3 м, остальное время только 1 и 2 м. Благодаря свету время, пожалуй, пошло быстрее. Свет гонит прочь тоску, несет веру в успех и жажду действия, – мысли устремлены теперь вперед, к лету, к усиленной работе.


Вчера после обеда раскачались совершить великое дело: повесили, наконец, как следует картину Мунте «Три принцессы». Следовало сделать это еще при нашем отъезде с родины, да все как-то не хватало энергии для такой сложной работы, – дело ведь шло о том, чтобы вбить в стену целых четыре гвоздя, – и картина то и дело обрушивалась на кого-либо из тех, кому случалось сидеть под ней на диване».


«Вторник, 30 января. Послеобеденное наблюдение дало 79°49'северной широты и 134°57 восточной долготы, тогда как воскресное послеобеденное наблюдение дало 79°50 северной широты и 133°23 восточной долготы. Этот поворот на юго-восток не был неожиданным, так как с воскресенья ветра почти не было. Объясняю дело таким образом: когда ветер долгое время дует в одном направлении, он приводит лед в движение и льды мало-помалу сплачиваются; когда же ветер стихает, наступает реакция, и льды движутся в обратном направлении. Подобная реакция, по моему мнению, и была причиной сжатия льдов в субботу. С тех пор не было заметно ни малейшей подвижки льда. По всей вероятности, сжатие отмечает момент прекращения дрейфа.


Сегодня ветер дует с юго-востока и востока-юго-востока; вначале слабый, он постепенно доходит почти до силы «мельничного». Снова идем на север; теперь, наверное, перейдем восьмидесятую параллель».


«Среда, 31 января. Ветер со свистом проносится над громадными торосами и гонит снег мощными тучами. Вой, шум; небо и лед сливаются воедино. Темно. Мороз кусается, но попутный ветер несет нас на север, «душа поет, играет…».


«Четверг, 1 февраля. Такая же ветреная погода, как вчера, но совсем мягкая: только -22 °C. Метель – точь-в-точь как зимою у нас на родине. Ветер стал несколько слабее и более южным, он дует с ЮЮВ. Теперь, вероятно, уже прошли 80-й градус северной широты и потому сегодня вечером устроили канун празднества: финики, изюм, миндаль и затем стрельба из лука, при которой я имел удовольствие пополнить свой запас сигар».


«Пятница, 2 февраля. Сегодня большой праздник в честь достижения 80-го градуса. Начался он тем, что к завтраку подали свежий ржаной хлеб и печенье. Потребовалась продолжительная утренняя прогулка, чтобы запастись аппетитом к обеду. Утреннее наблюдение показало 80°10 северной широты и 132°10 восточной долготы. Ура! Прекрасно плыли! Жаль, что никто не захотел держать пари, которое я предлагал. Обед: суп из бычачьего хвоста, рыбный пудинг, картофель, рыбный паштет, зеленый горошек, турецкие бобы, морошка с молоком и каждому по целому стакану пива. После обеда – кофе и сигары. Можно ли требовать большего. Вечером были вареные груши и персики, медовые лепешки, сушеные бананы, винные ягоды, изюм и миндаль.


Праздничный отдых в течение всего дня. Читали вслух записи о дискуссиях по поводу экспедиции, которые велись еще до нашего отъезда, и порой от души хохотали над многими возражениями. Но тем, кто остался дома, пожалуй, не до смеха, если они перечитывают эти протоколы».


«Понедельник, 5 февраля. Сегодня за обедом мы распили последние остатки пива. Печально».


«Вторник, 6 февраля. Ясная, безветренная погода. Яркая заря над горизонтом на юге, а над нею желтая, зеленая и светло-голубая полосы; остальное небо глубокого ультрамариново-синего цвета. Стоял утром на палубе и, глядя на это небо, думал: бывает ли небо Италии более синим? Не нахожу. Странно, что эта густая синева обычно появляется вместе с холодом. Быть может, она вызывается воздушными течениями, идущими из северных районов, где воздух еще более сухой и более прозрачный. Окраска неба сегодня такая замечательная, что невольно приковывает к себе внимание. Красные надстройки «Фрама» и белый снег на тенте и мачтах представляют яркий контраст небесной синеве. Лед и торосы в тени, т. е. там, где дневной свет не падает на них непосредственно, кажутся совершенно фиолетовыми. Эта окраска особенно бросается в глаза на покрытых снегом ровных ледяных полях.


Температура -47 и -48 °C. В кают-компании температура +22 °C и, следовательно, разница с наружной достигает 70 °C. Все же холода не ощущаешь, даже если выйдешь на палубу в чем был, т. е. без верхней одежды и без перчаток; можно даже безнаказанно взяться за медную ручку двери или за стальные тросы вант, и– ничего. На глаз, впрочем, холод заметен: дыхание вылетает изо рта густым пороховым дымом; плевок еще налету обволакивается облачком морозного пара. От «Фрама» по направлению тока воздуха тянется над ледяным пространством облако густого тумана, а человека или пса можно обнаружить издалека среди хаоса ледяных глыб и торосов по передвигающемуся вместе с ним столбу пара».


«Среда, 7 февраля. Прямо удивительно, до чего непрочная вещь надежда, или, вернее, настроение человеческое. Сегодня утром дул слабый бриз с ССВ, всего 2 м в секунду, при температуре -49,6 °C, и у меня брови сразу же нахмурились и начало казаться безразличным, каким образом мы вернемся домой, лишь бы это было побыстрее. Пока что мне рисуется суша на севере, откуда дуют эти холодные ветры, приносящие ясную погоду, трескучий мороз и ярко-синее небо, и у меня готово заключение, что эта обширная земля должна представлять полюс холода с постоянным максимумом воздушного давления, который вызывает северо-восточные ветры, отгоняющие нас к югу.


После обеда становится пасмурно, в воздухе туман, и настроение улучшилось. Наверное, будет южный ветер; однако температура еще очень низкая. Но вот и температура повышается, сомнений больше нет: будет южный ветер. Действительно, вечером поднялся ветер с ЮЮЗ, к полуночи он достиг скорости 3,5 м в секунду, а температура повысилась до -42 °C. Это к добру. Скоро мы достигнем 81-го градуса. Земля на севере исчезла.


За обедом вчера и сегодня пили лимонный сок с кипятком и сахаром вместо пива. Напиток имел успех. Назвали его вином, и все единодушны в мнении, что он лучше сидра.


Вечером производилось взвешивание. Прибавка некоторых в весе продолжает внушать опасения: кое-кто (например, Свердруп, Блессинг, Юлл) приобрел за последние месяцы по два с лишним килограмма; Юлл своим весом – 86,2 кило – завоевал пальму первенства.


– Никогда еще в жизни я не весил так много, как теперь, – говорит Блессинг.


Вообще по всему фронту у нас «ожирение». Что и говорить, – изнурительная экспедиция. Но и пища наша какова! Сегодняшний обед: бобовый суп из лодыжек, ростбиф «в спальном мешке[163]», картофель, рис в молоке и брусничное варенье; вчерашний обед: рыба au gratin с картофелем и французскими бобами, черничный и брусничный крем с молоком. На завтрак у нас был вчерашний свежеиспеченный пшеничный хлеб, сегодня – свежий ржаной хлеб.


Да, как я ожидал, ветер вовсю свищет в снастях; верно, разыграется настоящий шторм – применительно к нашим условиям».


«Суббота, 10 февраля. С вчерашним ветром ничего толком не вышло. Надеялся, что мы пройдем порядочное расстояние на север, и каково же было разочарование, когда вчерашнее наблюдение показало 79°57 северной широты; значит, спустились на 13 к югу, вместо того чтобы подняться к северу. И плохо же я застрахован от разочарований! Опять тоскливо на душе, и цель опять кажется такой далекой, даже сомнительной. И как нарочно по ночам снится, будто я вырвался из ледяных тисков где-то западнее Исландии. Надежда – слишком утлый челн, чтобы вверяться ей. Сегодня совершил большую поездку на собаках. Все сошло гладко».


«Воскресенье, 11 февраля. Утром ездили на двух упряжках. Дело идет хорошо; сани легче, чем я ожидал, скользят по такому снегу. И собаки тянут хорошо: по ровному льду четыре собаки везут двух человек даже по глубокому, наметенному вьюгами снегу».


«Вторник, 13 февраля. Вчера совершили далекую поездку на собаках по направлению на юго-запад; сегодня в ту же сторону еще дальше ходили на лыжах. Хорошая прогулка на морозе в -42… – 44 °C при пронзительном северном ветре. Природа так прекрасна и чиста, лед ослепительно бел, голубые тени наступающего дня удивительно прелестны на свежевыпавшем снегу, стройные, покрытые инеем снасти «Фрама» резко вырисовываются на ярко-голубом небе – и мысли летят домой, вот бы там побегать на лыжах».


«Четверг, 15 февраля. Вчера ходил на лыжах к северо-востоку и зашел дальше, чем когда-либо до сих пор. И все же над льдами продолжали маячить высокие мачты нашего судна. В этом направлении лед очень ровный, и я быстро продвигался на лыжах. Сегодня поехал по тому же пути на собаках. Изучаю способы управления ими, чтобы уметь пройти всюду, и не перестаю строить планы на будущее.


До чего же все-таки преувеличены все рассказы об ужасах полярного холода! В Гренландской экспедиции мы померзли, и здесь, правда, тоже не теплее – днем держится температура около -40… – 42 °C. Между тем вчера я оделся на прогулку, как всегда: кальсоны, потом короткие брюки, носки, грубошерстные гамаши, зимние носки и лопарские каньги, а на теле обыкновенная рубашка, меховая куртка и куртка из тюленьей шкуры – и вспотел, как мышь. Сегодня я сидел на санях, не шевелясь, а сверх обычной одежды на мне были: тонкие холщовые брюки, шерстяная фуфайка, жилет, исландская вязаная куртка, еще куртка из грубошерстного сукна и куртка из тюленьей шкуры. Я оделся по погоде, чувствовал себя хорошо, но все-таки слегка вспотел. На лицо и вчера и сегодня надевал красную фланелевую маску. Но в ней стало слишком жарко, и пришлось, несмотря на резкий северный ветер, снять ее.


Ветер продолжает дуть с севера, по временам со скоростью до 3–4 м в секунду. Но он, кажется, все-таки не относит нас к югу. Продолжаем держаться приблизительно на 80° северной широты или даже минуты на две севернее. Как это объяснить?


Напор льда наблюдается каждый день, но непродолжительный и слабый. Странно, что сжатия опять совпадают с переменой фазы луны.


Луна стоит высоко, и, кроме того, у нас теперь дневной свет. Идем навстречу светлому времени года. Скоро покажется солнце, и мы устроим в его честь шумный праздник».


«Пятница, 16 февраля. Ура! Меридиональное наблюдение сегодня утром дало 80°01 северной широты; значит, с прошлой пятницы продвинулись на несколько минут к северу, хотя с понедельника постоянно дуют северные ветры. Это нечто совсем удивительное. Быть может, – я предполагаю так, судя по облакам и легкому туману в воздухе, – южнее нас дует южный ветер, который препятствует перемещению льдов в этом направлении? Или же мы наконец попали в настоящее течение? Недавно нас, несмотря на южные ветры, относило к югу, а теперь относит к северу вопреки северному ветру – странно. Тут, очевидно, действуют какие-то новые, неизвестные нам силы.


Сегодня случилось еще нечто удивительное: около полудня увидели солнце, или, вернее, изображение солнца, так как это было лишь его отражение в воздухе. Своеобразное впечатление производит это яркое пламя, вспыхнувшее над самым краем льда. Судя по восторженным описаниям многих полярных путешественников, первое после полярной ночи появление этого бога жизни должно было вызвать взрыв бурного восторга. Но со мною, однако, этого не случилось. Мы ожидали солнце не раньше, чем еще через несколько дней, и появление его теперь вызвало скорее горестное впечатление, принесло разочарование: ведь нас, стало быть, отнесло назад дальше, нежели мы предполагали. И я с самой живой радостью обнаружил затем, что это еще не могло быть само солнце.


Вначале отражение солнца представлялось в виде плоской раскаленной полосы над горизонтом. Затем оно разделилось на две огненные полосы, одна над другой, между ними сохранялось темное пространство. С марса[164] я увидел четыре, даже пять огненных горизонтальных линий одну над другой; все одинаковой длины. Это было как бы матовое красное четырехугольное лжесолнце с темными поперечными линиями. Настоящее солнце, согласно сегодняшнему послеобеденному наблюдению над звездами, должно было в полдень находиться на 2°21 ниже горизонта. Во всяком случае, самого солнечного диска мы не сможем увидеть над горизонтом раньше вторника.


Виденное сегодня явление – результат рефракции, весьма сильной в этом холодном воздухе. Тем не менее мы отметили сегодняшнее отражение солнца маленьким «праздником солнца», – за ужином у нас был десерт из винных ягод, бананов, изюма, миндаля и медовых пряников».


«Воскресенье, 18 февраля. Вчера ходил на лыжах на восток от корабля и нашел в этом направлении отличную лыжную и санную дорогу. Сначала было довольно трудно пробираться среди торосов и ледяных нагромождений, но затем предо мной раскинулась широкая ледяная равнина, которая простирается, по-видимому, на многие мили к северу, востоку и юго-востоку. Сегодня я поехал туда на восьми собаках (езда теперь наладилась превосходно); несколько товарищей сопровождали меня на лыжах…


По-прежнему северный ветер. Скучная история; хорошо, что хотя бы погода стоит ясная и светлая. Ходим на лыжах, ездим на собачьих упряжках, читаем научные книги и беллетристику, пишем, ведем наблюдения, играем в шахматы и карты, болтаем, курим, едим и пьем. Но все-таки это проклятая тоскливая жизнь, если она долго будет продолжаться; такой, во всяком случае, представляется она временами.


Когда смотрю на картину, изображающую наш прекрасный домик в блеске вечернего солнца и ее, стоящую в саду, то в такие минуты мне кажется невозможным жить долго такой жизнью. Только безжалостные норны[165] могут знать, когда мы снова будем вместе стоять в саду, смотреть на улыбающийся фьорд и чувствовать прелесть жизни.


Когда принимаешь все это во внимание, то, говоря по чести, и на самом деле находишь наше положение незавидным.


Пребываем теперь примерно на 80° северной широты, а в сентябре были на 79°. Ровно один градус; как выговаривается, так и пишется: всего один градус за пять месяцев. Если будем и дальше продвигаться с такой скоростью, то на полюс попадем через 45 или, скажем, через 50 месяцев, а через 90 или 100 месяцев достигнем 80° северной широты по ту сторону полюса, с вероятным расчетом через 1 или 2 месяца выбраться изо льда и вернуться на родину. В лучшем случае при такой скорости будем дома только лет через восемь, не раньше.


Вспоминается одна статья проф. Брёггера, напечатанная до моего отъезда. Упомянув о том, что я сажал «для потомства кусты» (деревья в нашем саду), он прибавил: «Кто знает, как длинны будут тени от этих деревьев, пока Нансен вернется?» Да, теперь они гнутся под снегом, но весною оденутся листьями, дадут новые побеги, вырастут… И сколько раз еще это повторится… Только бы тени не стали за это время слишком длинными.


О, как угнетает бездеятельность! Ближайшее будущее темно, как ночь вокруг нас; лишь прошедшее и далекое будущее озарены солнцем. Порой кажется, что необходимо уйти из этого мертвенного застоя и найти простор для приложения своих сил. Неужто здесь ничего не может произойти… Разве не может пронестись ураган, чтобы взломать лед и вздыбить его высокими волнами, как открытое море. Пусть попадем мы в беду, – лишь бы закипела борьба, лишь бы двинуться вперед. Всего ужаснее – роль праздного зрителя. Надо иметь вдесятеро большую силу духа, чтобы положиться на свои теории, предоставить решение силам природы, не иметь возможности пальцем шевельнуть для достижения цели – это в десять раз труднее, нежели положиться на одни свои силы, – это легче легкого, когда у тебя пара здоровых, крепких рук.


Ну вот сижу и горько жалуюсь, как старая баба. Будто я не знал всего этого раньше, отправляясь в плавание. Дело идет ведь ничуть не хуже, чем я ожидал, скорее даже лучше. Куда же девались смелые надежды, расцветавшие навстречу солнцу и дню, где гордые мысли, которые молодыми орлами парили навстречу светлой стране будущего? Они теперь прячутся, как подшибленные вороны, во мраке уныния. Конечно, они вернутся снова с южным ветром. Но до той поры я нуждаюсь в помощи; вытащу-ка я снова из-под спуда одного из древних философов.


Вечером опять небольшое сжатие, наблюдение показывает, что дрейф как будто отнес нас на 3 к югу.


11 ч вечера. Напор льда в полынье за кормой. Лед ломается о стенки судна и потрясает его до основания».


«Понедельник, 19 февраля. Давно сказано, что ночь всего темнее перед рассветом. Сегодня начался южный ветер, и скорость его достигла 4 м в секунду. Утром пробурили лед и нашли, что толщина его у бакборта достигла 1,875 м, а толщина снегового слоя над ним 4 см. Впереди судна мощность льда равна 2,08 м, включая 5–6 см снежного покрова.


Прирост льда за целый месяц нельзя назвать большим, если принять во внимание, что температура падала до -50 °C.


И вчера и сегодня мы видели то же отражение солнца; сегодня оно стояло высоко над горизонтом и скорее походило на диск. Некоторые из товарищей утверждают, что видели верхний край самого солнца, а Педер и Бентсен – даже, по крайней мере, половину диска, не говоря о Юлле и Скотт-Хансене, по мнению которых над горизонтом виднелось солнце целиком. Боюсь, они так давно не видели солнца, что забыли, каково оно с виду».


«Вторник, 20 февраля. Сегодня большой «праздник солнца» без солнца. Мы уверены, что увидели бы его, если бы небо у горизонта не затянуло облаками. Но не позволим надуть себя в смысле праздника. Можно будет ведь отпраздновать и еще разок, когда действительно появится в первый раз солнце. Праздник начался утром стрельбой в цель; затем подоспел обед из 3–4 блюд с «фрамовским вином» (лимонный сок); затем сервирован был кофе с «фрамовским печеньем»; вечером мы угощались ананасом, миндальными пирожными, винными ягодами, бананами и конфетами. Потом забрались на койки и ощущали, что слишком много пили и ели, вто время как маленький «штормик» с ЮВ нес нас на север. Сегодня ветряной двигатель был все время в ходу, и если настоящее солнце и не почтило нашего праздника своим присутствием, то и во время обеда и вечером за ужином нас озаряло электрическое солнце. Праздник был отмечен вдобавок большим омовением. Помилуй бог, однако, на что мы в конце концов станем похожи! Многие уж смахивают на откормленных поросят, а округлость двойного подбородка и брюшка у нашего повара Юлла прямо вызывает беспокойство. Наблюдал его сегодня в профиль, это брюшко, честное слово, трудненько будет тащить по льду, случись такая необходимость. Право, пора подумать об уменьшении порций».


«Среда, 21 февраля. Продолжает дуть южный ветер. Сегодня выбрал сети, закинутые третьего дня. В самой верхней, висевшей ближе к поверхности, оказались большей частью амфиподы; в сеть Мюррея, висевшую примерно на 94-метровой глубине, набрались различные мелкие ракообразные (Crustacea) и другая мелюзга, настолько сильно фосфоресцировавшая, что содержимое сети, когда я опорожнил ее при свете лампы в камбузе, напоминало огненный сплав. К удивлению, линь, к которому были привязаны сети, указывал на северо-запад, тогда как ветер, по нашим соображениям, должен был сильно относить нас на север. Чтобы выяснить дело, после обеда снова спустил сеть под лед, и линь снова показал прямо на северо-запад и после этого оставался в том же положении до самого вечера. Чем это объяснить? Быть может, мы все же попали в северо-западное течение? Будущее покажет. Если отнести два румба (221/2°) на неправильность показаний и магнитное склонение, тогда окажется, что течение идет на СЗ.


Происходит, очевидно, большая подвижка льда; во многих местах лед вскрылся и образовались полыньи».


«Четверг, 22 февраля. Линь, к которому привязана сеть, целый день показывал на запад; теперь, после полудня, он висит отвесно; значит, по всей вероятности, стоим неподвижно. Ветер сегодня ослабел. После полудня наступило совершенное затишье. Потом задул легкий бриз с юго-запада и запада, а вечером установился наконец и северо-западный ветер, которого давно опасались. В 9 ч поднялся уже довольно свежий ветер с ССЗ. Произведенное днем наблюдение за Капеллой[166] указывает, по-видимому, на то, что мы, во всяком случае, стоим не севернее 80°11 , и это после упорного, почти четырехсуточного южного ветра. Что это значит, черт возьми? Не попал ли лед в «мертвую воду», в которой не может двинуться ни вперед, ни назад?



Слоистая структура льда:


a – слой снега; b – лед; c – торос, под тяжестью которого прогнулась льдина



Волнообразные изгибы льда:


a – лед над водой; b – лед под водой; c – торосы; d – куски льда, втиснутые давлением под ледяное поле


Лед с правого борта за медвежьим капканом вчера слегка треснул. Мощность цельной льдины равняется 3,45 м, но под нее, кроме того, набился мелкий лед. В трещинах ясно видна резко выраженная слоистость льда, несколько напоминавшая слоистость глетчеров. Нет недостатка и в более грязных или темных слоях, окрашенных живущими в воде коричнево-красными организмами, которые я встречал и раньше. Местами слои обнаруживают прогибы и изломы, подобно геологическим пластам земной коры, что, очевидно, обусловлено горизонтальным давлением льдов при сжатии. Это в особенности заметно в одном месте возле большого ледяного нагромождения, образовавшегося при последнем сжатии.


Вид слоев приблизительно такой, как показан на чертеже. Странно видеть, что льдина, мощностью более чем в 3 м, изогнулась большими волнами, но не взломалась. Это, очевидно, произошло от давления и особенно ясно заметно вблизи торосов, которые придавили льдину своей тяжестью так, что поверхность ее местами оказалась на одном уровне с поверхностью воды; в других местах льдина выдалась из воды на полметра или даже больше; здесь ее выпирает кверху поджатый снизу лед.


Все это указывает на чрезвычайную пластичность ледяных полей даже на таком морозе, при котором температура льда у поверхности равнялась -20, – 30 °C. Во многих местах изгиб слишком велик и льдина дала трещины; их частично занесло рыхлым снегом, и в них легко провалиться, – точь-в-точь, как при переходе через опасные глетчеры».


«Суббота, 24 февраля. Дневное наблюдение показало 79°54 северной широты и 132°57 восточной долготы. Странно, что нас отнесло так далеко к югу, хотя северный или северо-западный ветер дул всего одни сутки».


«Воскресенье, 25 февраля. Впечатление такое, что лед движется теперь на восток.


О, я вижу перед собой картины солнечного лета с зеленой листвой и журчащими ручьями. Читаю о жизни на горных пастбищах, о высоких вершинах и становлюсь таким удрученным, расслабленным. К чему думать об этом? Пройдут еще дни и годы, прежде чем я увижу все это снова. Ползем, как улитка, убийственно медленно, но не так уверенно, как она. Мы везем с собой наш дом. Достигнутое сегодня уничтожается завтра.


Звезда Лив нас покинула, но звезда родины еще светит в ночи. Вечером играло чудесное сияние густых вишнево-красных оттенков; образовался настоящий шатер из лучей, протянувшихся со всего южного горизонта к короне в зените. Северное сияние – всегда чарующее зрелище!»


«Понедельник, 26 февраля. Нас несет на северо-восток. Кружит снежная метель, ветер дует порой со скоростью более 11 м в секунду. Он воет в снастях, со свистом проносится над ледяными полями. Снег метет так, что в двух шагах ничего не видно.


В трубах и вентиляторах завывает ветер, точно мы сидим у себя дома в Норвегии. Крылья нашей мельницы крутились сегодня с такой быстротой, что почти сливались в одно. Вечером вынуждены были совсем остановить двигатель, так как батареи полностью заряжены. Крылья хорошо закрепили, чтобы их не сорвало бурей.


Это сильнейший ветер за всю зиму. И если вообще что-либо может взломать лед и погнать нас на север, то лишь такой ветер. Но барометр падает слишком быстро, наверняка скоро опять подует северный ветер. Надежда много раз обманывала нас; она перестала быть эластичной, и ветер больше не производит большого впечатления. С нетерпением жду весны и лета и той перемены, которую они должны с собой принести.


Но полярная ночь, страшная полярная ночь, все-таки миновала; пришел день, светлый день. Удивительная вещь – солнечный свет. Прежде мы считали, что у нас день, когда светили угольные лампочки. Теперь же, когда спускаемся с палубы вниз, от дневного света к искусственному, кажется, что ты попадаешь в погреб, хотя тут светят все те же лампочки. И, когда, как сегодня, целый день горел под потолком большой дуговой фонарь, а потом вместо него зажглись угольные лампочки, – разница тоже небольшая».


«Вторник, 27 февраля. Дрейфуем на ВЮВ. Пессимизм оправдался. Почти целый день дул сильный западный ветер. Барометр стоит низко, хотя и начал скачками подниматься.


Температура самая высокая за всю зиму: максимальная температура сегодня —9,7°, в 9 ч вечера -22 °C. Температура повышается и падает почти в полном соответствии с барометром, но в обратном порядке. Дневное наблюдение показало приблизительно 80°1Т северной широты».


«Среда, 28 февраля. Сегодня прекрасная погода, почти безветрие, и температура всего лишь от -26 до -30 °C. На юге облака, так что солнце показывается редко; но теперь удивительно долго бывает светло. Я со Свердрупом ходил днем на лыжах. Это первая послеобеденная прогулка в новом году. Вчера и сегодня пробовали откачивать воду из трюма; мы не ожидали, что воды окажется много, но ее вовсе не оказалось, или, во всяком случае, она не попала в насос, хотя промыли его горячей водой и прочистили солью. Возможно, что вода замерзает вокруг насоса, а быть может, ее все-таки нет вовсе. В машинном отделении вода не показывается уже больше месяца, и в носовом трюме ее тоже нет, по крайней мере, теперь, когда нос судна приподнят сжатием. Таким образом, вода, если она вообще есть, может быть только в большом трюме, в котором заметна небольшая течь. Безуспешность попытки откачать воду, пожалуй, все-таки следует приписать главным образом морозу. Водонепроницаемость судна зависит, таким образом, от холода.


Вечером ветер снова подул с ЮЮЗ, и барометр стал падать, обещая попутный ветер; но барометр моих надежд все же не подымается выше своего нормального уровня.


Вечером вымылся в жестяной лоханке на камбузе. После ванны, постригшись, чувствуешь себя опять человеком».


«Четверг, 1 марта. Стоим почти неподвижно. Прекрасная, мягкая погода, только -19 °C, небо пасмурно, легкий снежок и слабый ветер. Попытались сегодня измерить лотом глубину, надставив наш пеньковый лотлинь обыкновенным стальным тросом. Но последний оторвался вместе с лотом. Укрепили новый лот и вытравили весь линь длиной в 3475 м, но дна не достигли. Когда стали выбирать линь, оказалось, что стальной трос опять лопнул. Результат таков: дна мы так и не нащупали, а два свинцовых лота, каждый по 50 кг, отправили его искать. Бог весть, дошли ли они все-таки до дна. Честное слово, Бентсен прав, когда говорит, что земная ось уходит в бездонную дыру, а мы ищем в этой дыре дно».


«Пятница, 2 марта. Щенята, пребывавшие до сих пор в навигационной рубке, порядком там набедокурили – изгрызли ящики с приборами Скотт-Хансена, судовые журналы и пр. Вчера их в первый раз вывели на палубу, а сегодня они пробыли там все утро. Они проявляют большую любознательность, исследуя в этом новом для них большом мире все окружающие предметы и особенно внутренность всех собачьих будок».


«Суббота, 3 марта. Стоит раскрыть книгу, и я сразу же нахожу что-нибудь уводящее мысли в живой мир, в родной дом. Все, все напоминает мне о нем, влечет к нему. Предо мной встают родные картины, в которых столько красоты и столько грусти. Очень мудрым человеком был тот, кто сказал: «Если есть что-нибудь прекраснее природы, прекраснее искусства, прекраснее науки, так это человек, который не падает духом в несчастье». Но прекраснее всего – родимый дом…»


«Воскресенье, 4 марта. Продолжаем дрейфовать на юг; сегодня тоже дует ветер с северо-запада, хотя и не с той силой.


Я уже думал, что мы окажемся далеко на юге, но сегодняшнее дневное наблюдение показало 79°54 северной широты. Следовательно, в последние дни, перед тем как задул этот ветер, мы, должно быть, хорошо подвигались на север. Вчера и сегодня неприятная погода: холодновато, – 37 и -38 °C, да еще при скорости ветра до 11,5 м в секунду. Замечательно, что теперь северные ветры постоянно приносят холод, а южные тепло. В начале зимы было наоборот».


«Понедельник, 5 марта. Свердруп и я предприняли большую прогулку на лыжах на северо-восток. Лыжный путь отличный; ветер хорошо распорядился – засыпал, насколько позволило скудное количество материала, и сравнял все ледяные нагромождения».


«Вторник, 6 марта. Совсем ни с места. Тяжелый выдался день: температура от -44° до -46 °C, а скорость ветра свыше 5,8 м в секунду. Превосходный случай обморозить лицо и руки; двое не преминули этой возможностью воспользоваться. Ветер все время с СЗ. Я начинаю проникаться тупым безразличием к ветру. Сфотографировал сегодня Йохансена за измерением скорости ветра у анемометров, а он, позируя, успел отморозить себе нос.


Вечером опять всеобщее взвешивание. За взвешиванием следят с большим интересом, любопытно знать, прибавил ли в весе каждый или сбавил. Большинство на сей раз действительно несколько потеряло в весе, хотя щеки у всех по-прежнему красные и круглые. Быть может, причина некоторой потери в весе– переход с пива на лимонный сок. Один Юлл неутомим – снова прибавил 400 г. Доктор, впрочем, тоже не очень отстает: 300 г на этот раз. Плохо ему тут приходится, бедняге, – хоть бы один пациент! С отчаяния у него самого заболела голова, но ему не удалось донести эту головную боль до следующего дня. В последнее время он занялся изучением собачьих болезней, в надежде, что профессия ветеринара окажется более выгодной».


«Четверг, 8 марта. Дрейфуем к югу. Сегодня мы со Свердрупом на лыжах хорошо пробежались на север и на запад. Ветер стих, лыжный путь после ветра великолепный. Мы летели, как гонимый ветром пух чертополоха, и брали без труда самые трудные ледяные барьеры.


Прекрасная погода, всего -39 °C. Но вечером стало гораздо прохладнее: – 48,5 °C при скорости ветра от 5 до 8 м. При такой погоде возиться наверху, поднимая или убирая крылья ветряного двигателя, – работа не из приятных, расплачиваемся потрескавшимися ногтями, а порой и побелевшими щеками. Но делать эту работу надо, и она делается. Все эти дни мы богаты «мельничным ветром», и электрический свет не гаснет у нас третью неделю. Жаль только, что ветер все время северный или северо-западный. Бог весть, когда этому будет конец. Неужели там, на севере, земля! Нас безобразно относит все время на юг. И трудно сохранять надежду; но поживем – увидим.


После долгого покоя «Фрам» днем сегодня снова получил здоровый толчок. Взломался и нагромоздился лед в полынье впереди судна. Собственно говоря, нам и следовало ожидать сжатия с наступлением новолуния; но мы уже отвыкли следить за приливной волной, так как последнее время она мало давала знать о себе. Вообще же с приближением равноденствия сжатия должны усилиться».


«Пятница, 9 марта. Линь планктонной сети сегодня утром слегка отклонился к юго-западу; а линь с головкой сыра, спущенного сажени на две под лед, чтобы он оттаял, показывает обратное направление. Не работает ли тут, наряду с ветром, южное течение?.. Гм, из этого что-нибудь да выйдет. Или, может быть, это только приливно-отливные явления.


Упорно держится северный ветер. Он безостановочно несет к югу. Так вот какую перемену принес нам март со своим равноденствием! Уже более двух недель дуют северные ветры. Не могу дальше скрывать от самого себя, что начинаю впадать в уныние. Медленно, но безжалостно рушится одна надежда за другой – так разве не вправе человек погрустить? Разумеется, я невыразимо стосковался по дому, и неизвестно, приближаюсь ли я к нему или удаляюсь от него, но во всяком случае неутешительно видеть, что осуществление твоих планов отодвигается и отодвигается, а быть может, они и вовсе потерпят крушение из-за убийственно медленного, однообразного дрейфа. Природа безучастно совершает свой древний тысячелетний кругооборот, зима сменяется весной, весна уступает место лету, а мы продолжаем блуждать в хаосе дерзких планов и разбитых надежд; при каждом повороте колеса судьбы наверху оказывается попеременно то одна, то другая сторона обода. Но воспоминания нежной рукой шевелят свои звучные серебряные струны то сильно, как бушующий водопад, то тихо и плавно, как замирающие вдали звуки рога.


Гляжу на этот пустынный ледяной ландшафт, на его равнины, возвышенности, долины; гляжу, как солнце льет свой живительный свет и на ледяные поля, и на торосы, а между ними неподвижно лежит плененный «Фрам». Когда же ты, прекрасный, гордый корабль, снова поплывешь свободно в открытом море?


Ich schau dich'an, und Wehmuth

Schleicht sich in's Herz hinein.

[Я гляжу на тебя,

И тоска закрадывается в сердце.]


На этих ледяных массивах, дрейфующих по неведомым путям, так долго были сосредоточены мысли жалкого человека, что он сумел наконец заинтересовать ими целый народ, который дал ему возможность проникнуть в этот край. Но, быть может, народ этот нашел бы лучшее применение для своей энергии и готовности к жертвам. К чему они? Да, если только расчеты были правильны, то эти ледяные громады, с которыми никто не может бороться, окажутся превосходными союзниками; но если в расчеты вкралась ошибка, то дело плохо. А часто ли расчеты оказываются безошибочными? Но если бы я сейчас оказался свободен? Я бы немедленно начал все сызнова, пошел бы тем же путем. Нужно терпеть, не сдаваться, пока не научишься рассчитывать правильно.


Я смеюсь над цингой – нет в мире лучшего санатория, нежели мы нашли здесь. Я смеюсь над стихийной силой льдов – мы живем в неприступной крепости. Я смеюсь над морозом – он ничто. Но над ветром я не смеюсь: ветер – все, его не покорить ничьей воле.


Но к чему вечно мучить себя мыслями о будущем? К чему терзаться вопросом: несет ли нас вперед или назад? Отчего не дать дням течь спокойной рекой? Время от времени ведь попадаются быстрины, которые немного убыстряют время. Как удивительно устроена жизнь! Вечное стремление вперед, все вперед, вперед… Куда? А потом приходит смерть и обрывает нить прежде, чем цель достигнута…


Сделал сегодня на лыжах большую прогулку На небольшом пространстве к северу много вновь образовавшихся трещин и торосов, через которые довольно трудно переходить. Однако терпение преодолевает все, и я вскоре выбрался на обширную равнину, по которой идти превосходно. Правда, довольно холодно: – 47 и -48 °C при пятиметровой скорости северо-восточного ветра, но он не очень чувствителен, наоборот, свеж и приятен. На мне была надета обыкновенная одежда, приблизительно такая же, какую я ношу дома, да сверх того куртка из тюленьей шкуры и парусиновые штаны, а также полумаска для защиты лба, носа ищек.


Сегодня сжатие происходило в различных направлениях. К нашему удивлению, измерение высоты солнца вчера в полдень дало 79°45 северной широты. Значит, за четыре дня, с 4 марта, нас отнесло к югу всего на 9 . Этот медленный дрейф вопреки сильному ветру просто удивляет. Быть может, и впрямь там на севере земля? Я все больше и больше склоняюсь к такому заключению.[167] Существование земли на севере сразу объяснило бы также, почему мы не продвигаемся дальше на север и почему так медленно движемся к югу. Но, быть может, объяснение следует искать в том, что сжатия сплотили льды и они затем смерзлись в одну компактную, мощную и тяжелую массу. Меня удивляет, что здесь так часты северо-западные ветры и по