Л.В. Шапошникова | Тайна племени Голубых гор
|
Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Философия КультурыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | География

Л.В. Шапошникова | Тайна племени Голубых гор



Людмила Васильевна Шапошникова

Тайна племени Голубых гор

Академия наук СССР

Л.В. Шапошникова

Тайна племени Голубых Гор


Часть первая.

Племя Голубых Гор


Я еду к тода


— Посмотрите. Разве это не удивительно? Какие странные постройки…


На стол, заваленный осколками древней посуды, черепами и амулетами, легла пачка фотографий. Сарасвати, перебирая снимки смуглыми тонкими пальцами, продолжала:


— Видите эти остроконечные хижины? Во всей Индии вы не найдете таких.


— Где это? — спросила я.


— В Бенгалии, — Сарасвати подняла голову, и в ее темных продолговатых глазах светился восторг и какой-то испуг.


Шарма лениво протянул пухлую руку к снимкам, взял один из них, и черный ежик его волос надо лбом неожиданно задвигался.


— Хм, — солидно произнес он поначалу. Ведь каждому ясно, что солидность должна быть неотъемлемой чертой человека, занимающего пост заведующего Департаментом антропологии в Государственном музее. Даже если этот человек молод.


— Хм, — еще раз повторил Шарма, а потом по-мальчишески резко вскочил из-за стола, ринулся к шкафу и выволок оттуда, потихоньку чертыхаясь, толстый и тяжелый альбом.


— Вы думаете, что только в вашей Бенгалии живут странные племена? Да?


— Я этого не говорила, — смутилась Сарасвати. — Я как представитель Антропологической службы Индии побывала в том районе, где живет это интересное племя.


Но Шарма уже не мог остановиться. Он лихорадочно листал альбом и, найдя, наконец, нужный лист, с торжествующим видом бросил альбом на стол.


— Ну, что вы скажете? Думаете, это не удивительно? И это, между прочим, в нашем штате — Мадрасе.


С фотографии смотрели бородатые люди, завернутые в полосатые тоги. Они стояли у полукруглых хижин с низким входом.


— Тода? — спросила Сарасвати.


— Конечно. — И Шарма бросил хитрый взгляд в мою сторону. — Они самые. Вот вы говорите: «Странные племена, странные постройки». А сколько их в Индии? В каждом штате свое странное и загадочное племя. — И, подперев круглую мальчишескую голову рукой, заведующий Департаментом антропологии задумчиво посмотрел в окно. За окном свежий океанский бриз раскачивал кроны кокосовых пальм. Ослепительно сверкали в лучах тропического солнца розовые стены публичной библиотеки Мадраса.


— А тода, пожалуй, самое интересное племя из всех них. — И Шарма снова посмотрел в мою сторону, но на этот раз почему-то с упреком. — О мой бог, — продолжал он, — кто только их не изучал, этих тода. И англичане, и американцы, и французы, и датчане, и немцы, и сами индийцы, и даже принц Петр Греческий и Датский. А теперь вот русские… Им мало спутников, космических кораблей и Луны, им, оказывается, нужны и тода.


— А вы занимались тода? — оживилась Сарасвати, и в ее глазах вновь появилось восторженно-испуганное выражение.


— Я хотела бы ими заняться, — ответила я.


— Ну вот, видите, — безнадежно махнул рукой Шарма. — Ну что за народ! Занимаются космосом. И всему миру известно, как хорошо они это делают. Но нет, им этого, оказывается, мало. Этим людям надо влезть в каждую дырку на нашей дряхлой планете. Ох и беспокойный же вы народ, русские!


Нападки Шармы на русских я не воспринимала всерьез. Я хорошо знала, что ему нравились беспокойные люди, он и сам был такой же. Его воркотня была вызвана не особенностями русского характера. Просто в первый же день знакомства с Шармой я неосторожно коснулась его больного места. Этим больным местом оказались тода. Или, вернее, тайна их происхождения. И Шарму можно было понять. Действительно, исследования племени, которые велись на протяжении последних ста лет, почти не дали никаких результатов. Тайна по-прежнему оставалась тайной. И оттого, что литература о тода каждый год пополнялась новыми работами, проблема не становилась яснее. Престиж заведующего Департаментом антропологии лучшего музея Юга страдал. Племя явно вызывало в уравновешенном Шарме раздражение и какую-то внутреннюю неудовлетворенность. И вот теперь Шарма, сев на своего конька, не мог остановиться. После русских досталось англичанам и американцам, больше всех индийцам, а заодно и Сарасвати, хотя она не имела никакого отношения к тода. А может быть, именно потому, что не имела никакого отношения. Наконец, устав от собственного красноречия и глядя на нас с Сарасвати в упор, Шарма требовательно спросил:


— Можете вы мне сказать, кто такие тода?


— Нет, — беззаботно ответили мы.


— Я так и знал.


Шарма уселся вновь за свой стол и стал рассеянно перебирать глиняные черепки. Я решила, что наступил удобный момент сказать о том, ради чего я, собственно, и зашла в Департамент антропологии.


— Шарма, — осторожно начала я. — Хочу с вами попрощаться.


Шарма удивленно поднял голову:


— В Москву едете?


— Я еду к тода.


— И вы туда же! Эх! — И покачал головой так, будто упрекал меня в чем-то; но ругаться у него уже не было сил. — Не забудьте зайти к Венкатараману.


Мир и спокойствие воцарились в просторной комнате Департамента антропологии.


Бунгало Венкатарамана находилось на одной из оживленных улиц Райяпеты. На каменной ограде висела табличка: «Общество слуг Индии». Мистер Венкатараман являлся секретарем этого общества. Каждый из двухсот его членов служил Индии чем мог. Это были в основном старые респектабельные брахманы, последователи либеральных идей Гокхале и Шастри. Каждый из них трудился в одиночку на избранном им поприще, не жалея ни сил, ни времени, ни денег. Поприщем Венкатарамана было племя тода.


Не по-стариковски подтянутый и сухощавый Венкатараман сидел в деревянном кресле с прямой спинкой на открытой террасе бунгало. Вдоль террасы стояли застекленные шкафы, наполненные книгами. Рядом с креслом за маленьким письменным столом сутулый юноша, близоруко щуря глаза, стучал на машинке. Каменные плиты террасы были политы водой, и легкие облачка пара стлались над полом. День был жаркий, и вода испарялась тут же на глазах. Увидев меня, Венкатараман сделал юноше знак остановиться и двинулся мне навстречу, шлепая босыми ногами по лужам.


— Намаскар, намаскар! Здравствуйте! Входите. А я все думаю, куда это Людмила пропала? Вчера вам звонил. Хотел зайти в ваш колледж, да вот все недосуг. Очень много работы.


Конечно, двести стариков на такую страну, как Индия, это немного. Но, ей-богу, в этом разморенном тропической жарой Мадрасе вряд ли кто-нибудь работает больше, чем семидесятилетний «слуга Индии» Венкатараман. С утра до вечера он диктует медлительному и рассеянному Раджу какие-то статьи, отчеты, программы заседаний, письма, прошения, меморандумы правительству. Раджу в задумчивости пропускает целые абзацы, но это, к счастью, не отражается на деятельности общества. Одним абзацем больше, одним абзацем меньше, разве в этом дело? Главное — служить Индии.


— Теперь у вас каникулы? — И Венкатараман как-то по-молодому вскинул седую голову.


— Да, теперь каникулы, и я хочу поехать…


— Куда, куда? — оживился старик.


— К тода.


— Тода… — задумчиво произнес он. — Я был еще совсем молодым, когда первый раз увидел это необычное племя. У меня там есть друзья. А что говорит Шарма?


— Ругается.


Венкатараман засмеялся.


— Тода задели его за живое. Когда я был молодым, мне тоже хотелось узнать, кто они такие. Тайна всегда волнует, особенно молодых. Я часто к ним ездил. А потом учредил для них школу. Вы слыхали об этом?


— Конечно. Вы знаете тода хорошо, и я хотела бы с вами посоветоваться перед отъездом.


— Вы увидите Голубые горы. — Глаза Венкатарамана странно затуманились. — Голубые горы, зеленый простор пастбищ и забытое богом племя. И воздух… бодрящий горный воздух. По утрам он как хрусталь. Вы были когда-нибудь в горах?


— Была, — коротко ответила я и посмотрела на часы. Скоро закроется городская касса, а я хотела заказать билет на поезд.


Но Венкатараман, казалось, уже ничего не замечал.


— Мистер Венкатараман, — попыталась я вернуть старика к действительности. — Я бы хотела посоветоваться с вами насчет…


— «Посоветоваться»? — как эхо отозвался тот. — Слушайте, зачем вам со мной советоваться? — Правда, зачем советоваться? — повторил он громко. — Я поеду с вами. Согласны?


— Еще бы! — Неожиданность была приятной. Венкатараман понизил голос и быстро, как будто боясь, что не успеет, заговорил:


— Вы даже не знаете, как мне все надоело. И жара, и бумаги, и Раджу, который пропускает целые абзацы, и постоянные лужи на террасе. Они думают, — он кивнул на внутренние комнаты, — что это приносит прохладу. А я задыхаюсь от испарений. Ну все, решено. Мы едем.


Старик с заговорщическим видом потер руки.


— Раджу! — крикнул он. — Немедленно поезжай на станцию и закажи два билета до Утакаманда. И смотри не забудь, два. Понял?


Флегматичный Раджу послушно кивнул.


— Мы едем, едем, — скороговоркой начал Венкатараман, но, заметив изумление в глазах Раджу, моментально вновь превратился в респектабельного секретаря Общества слуг Индии.


— До встречи на вокзале, — важно сказал он мне, но не удержался и подмигнул.


В долину Коимбатура (Коямпуттура) наш поезд пришел на рассвете. Багровое солнце поднималось над горной грядой на востоке. По обеим сторонам полотна тянулись пальмовые рощи, манговые заросли, рисовые поля, деревушки с красными черепичными крышами. Повсюду, насколько хватало глаз, то удаляясь к горизонту, то снова приближаясь, высились суровые, лишенные растительности горы. Каменные выходы коричневого цвета всех оттенков придавали горам причудливые и странные очертания. Оттуда, сверху, в долину стекал прозрачный, светлый воздух. И как-то неожиданно на северо-востоке за уступами и скалами вспыхнул синими красками горный хребет. Его призрачные очертания дрожали и расплывались в голубизне утреннего неба. Казалось, над долиной поднялся гигантский сине-голубой мираж.


— Что это? — спросила я Венкатарамана.


— Нилгири — Голубые горы.


Так вот какие эти горы! Там за их голубым миражом живет удивительное племя тода. И древние горы ревниво хранят его тайну.


Какая-то странная расплывающаяся тень легла на чистую акварель их синих вершин. И только через несколько мгновений я догадалась, что это дым. Дым из фабричных труб Коимбатура. Поползли унылые грязно-желтые корпуса знаменитых текстильных фабрик, прокопченные стены городских строений, приземистые бараки рабочих кварталов. В открытые окна нашего купе ворвался шум большого города. Голубые горы растворились где-то за горизонтом, и теперь повсюду тянулись здания-коробки и кривлялись пестрыми плакатами-рекламами своих стен.


Но вот город остался позади, и на горизонте снова выросли Голубые горы. Они приобретали все более четкие очертания. К сине-голубому цвету постепенно стали примешиваться зеленые тона. Потом голубизна так же неожиданно, как и появилась, исчезла, и поезд подошел к хребту Нилгири.


На маленькой станции Метапалаям, прижавшейся к подножию гор, мы пересели в «горный поезд». Его голубые небольшие вагончики своими широко вырезанными окнами напоминали трамваи. Игрушечный паровоз несколько раз свистнул и бодро застучал по рельсам мимо плантаций бананов и арековой пальмы. Через несколько миль начался подъем. В окна врывался пружинистый горный воздух, настоенный на аромате свежих лесных запахов. По отвесным каменным стенам ущелий сочилась прозрачная холодная вода. Дышалось легко и свободно. А там, где-то внизу, остался Мадрас с пыльными жаркими улицами и переулками, с чахлой травой, выжженной безжалостным солнцем, Мадрас, задыхающийся во влажной духоте, беспокойно мечущийся в поту безжалостных тропических ночей. Полотно железной дороги то взбиралось вверх, то вновь опускалось вниз. Паровоз усиленно пыхтел у края пропастей и ущелий, с которых скатывались горные реки и с шумом обрывались водопады. Он шел по рельсам, зажатым отвесными скалами, громко свистел в каменных тоннелях, сотрясал тонкие мостики, переброшенные через обрывы. Поезд останавливался у крошечных станций, прилепившихся у обрывов и каменных стен. А вокруг высились гигантские эвкалипты, уступая напору ветра скрипели заросли бамбука. Зажигались и гасли в лучах солнца алые крупные цветы «пламени лесов». Совсем близко к полотну подбегали обезьяны, корчили рожи и старались догнать поезд. Сделать это было не трудно, скорость не превышала трех-четырех миль в час. В нескольких местах дорогу пересекало шоссе. По узкой асфальтовой ленте время от времени проскакивали грузовики и автобусы. По обочине дороги устало брели плантационные кули, завернутые в грубошерстные одеяла. На склонах лощин и небольших долин были разбросаны чайные и кофейные плантации. Перед самым Утакамандом поезд врезался в облако, и пошел холодный, по-осеннему мелкий дождь. Пассажиры зябко ежились, а Венкатараман достал из чемодана аккуратно сложенный шерстяной китель и облачился в него.


— Когда я был молодым, — объяснил он мне, — я этого не делал.


Тропики кончились. Мы подъезжали к Утакаманду, расположенному на высоте 2200 метров над уровнем моря. Этот город — центр округа Нилгири. Сокращенно его называют Ути. Его слава «королевы горных курортов» началась еще в прошлом столетии. Утакаманд был долгое время типичным английским городом, выросшим в умеренном климате Нилгири и населенным европейскими плантаторами, миссионерами, английскими чиновниками и солдатами.


Мы остановились с Венкатараманом в брахманском вегетарианском отеле «Модерн лодж». Неуклюжее приземистое здание отеля, украшенное аляповатыми колоннами, принадлежало когда-то плантатору-англичанину, уехавшему в 1950 году к себе на родину. Но большой холл, занимающий центральную часть здания и служащий теперь столовой, еще многим напоминает о прежнем хозяине. Узкие окна, скучные темные панели, камин, над которым развешаны охотничьи трофеи. Центральное место занимает оскаленная голова тигра. По стенам пестрят литографии Лондона и английских пейзажей. Посредине холла стоит длинный обеденный стол. Атмосфера скучного благочестия и строгой респектабельности, непостижимо затаившаяся в темных углах столовой, до сих пор угнетающе действует на шумных и темпераментных постояльцев отеля. Когда они попадают в столовую, смолкают громкие разговоры и шутки, все быстро, не по-индийски, едят и стараются поскорее покинуть чопорный и угрюмый холл. Однако дела отеля идут не плохо, постояльцев всегда много, и хозяин старается его расширить. Во внутреннем дворе «Модерн лодж» сделали на скорую руку деревянные домишки с тонкими перегородками. В их комнатах промозгло и сыро. Холодный ветер свободно врывается в щели окон и скособоченных дверей. В этом отеле я сразу почувствовала, что такое октябрь в Нилгири.


Вечером я смотрю на Ути и мне кажется немного фантастическим этот чужой, незнакомый город. Прямо передо мной в обширной котловине ярко горят, переливаясь и мерцая в чистой горном воздухе, его огни. Они наполняют всю котловину, погруженную уже в черную тьму, и странно не рассеивают эту тьму. По краям котловины резкими контурами высятся гребни гор. Зашедшее солнце чуть подсвечивает их призрачным оранжево-сиреневым светом. С ярко-черного неба не мигая смотрят мириады цветных звезд.


Днем картина изменилась. Ути предстал обычным англоиндийским городом с черепичными крышами домов, узкими, пыльными улицами, с традиционным ипподромом в центре, с островерхими шпилями церквей, с фешенебельными бунгало плантаторов и английских клубов. Белолицые дельцы в тропических шлемах и твидовых пиджаках лениво и скучающе смотрят из своих автомобилей на горы, на толпы прохожих и пестроту утакамандского рынка.


По улицам города с деловитым видом снуют сутаны английских священников и католических монахов. А унылый звон церковных колоколов, плывущий над городом, возвещает европейской и индийской пастве об ее обязанностях… Вечерами «высшее общество» английских и индийских плантаторов собирается в чопорных полутемных гостиных бунгало, где ведутся традиционные разговоры о скачках, о предстоящей выставке собак, о видах на урожай чая и кофе. Разговоры щедро размачиваются виски и бренди.


И все же Утакаманд — индийский город. И администрация там тоже индийская. От нее зависело, увижу ли я тода или нет.


Окружной коллекторат Нилгири, куда мы пришли с Венкатараманом, разместился в двухэтажном особняке со множеством галерей и переходов. В коридоре у входа объявление: «Просьба с собаками в контору не входить».


— Тода? — спрашивает удивленно чиновник в приемной коллектора. — Племя, что ли? Такие с бородами?


— Ну да, — объясняем мы с Венкатараманом. — С бородами. Симпатичные такие.


— И вы из Москвы ехали, чтоб их посмотреть? — опять изумляется чиновник, — Чем же они прославились? Вот Утакаманд, это я понимаю. Скачки, вечером в клубе можно посидеть. Общество интересное.


Я начинаю терпеливо объяснять любителю английских клубов, зачем мне надо к тода. Но он слушает невнимательно. Его взгляд рассеянно блуждает с меня на Венкатарамана, с Венкатарамана на меня… Потом его губы растягивает откровенная зевота. Я прерываю объяснение на полуслове. Чиновник, кажется, не замечает воцарившейся тишины. Затем, очнувшись от каких-то своих мыслей, спохватывается.


— Так о чем мы говорили?


— О тода, мистер, — сердито отвечает Венкатараман.


— Ах, о тода! Так при чем же тут я?


— А если ни при чем, так и нечего здесь сидеть, — озлился Венкатараман.


Глаза чиновника становятся жесткими. Он открывает рот, но нужного ответа не находит.


— Коллектор на месте? — спрашиваю я.


— Нет. — В голосе чиновника слышится скрытое торжество.


— А его заместитель?


— Тоже нет. Как будто все только и думают о ваших тода. У них своя работа.


Мы покидаем приемную, и нам почему-то становится смешно.


— Для начала разругались, — констатирует Венкатараман.


Заместителя коллектора мы застали только на следующий день. После долгих разговоров и объяснений он выдал мне свидетельство о том, что «советской гражданке Шапошниковой Л.В. разрешается посещение районов, населенных тода, и свободное передвижение в них сроком на 1 месяц».


— Но учтите, — сказал заместитель коллектора, — никакой помощи мы вам оказать не сможем. Весь наш транспорт мобилизован на сбор налогов с плантаторов. Устраивайтесь как хотите.


— И на этом спасибо, — ответила я.


Теперь все было в порядке. Главное, я могла ехать к тода, туда, где на склонах гор зеленели их пастбища и где не было ни английских клубов, ни заунывного колокольного звона церквей, ни чиновников с их бумагами. Правда, Венкатараман по-стариковски ворчал:


— Нужно было потратить два дня, чтобы застать этого человека. И видите ли, помочь он не может. Просто не хочет. Но вы не беспокойтесь, все устроится.


И действительно, все устроилось. Помощники нашлись. И первым из них был сам Венкатараман. А потом появился доктор Нарасимха, владелец кофейных плантаций Борайя. И наконец за дело взялись сами тода: Ивам Пильджин, Мутикен, Пеликен, Матцод, Апарш, Нельдоди. Все они оказались верными друзьями и прекрасными товарищами в моих скитаниях по стране тода. С их помощью в октябре 1963 года я открыла для себя эту страну. Благодаря им в январе 1965 года я могла сказать, что кое-что знаю о древнем удивительном племени.


страна тода


…У подножия гранитной скалы два жреца добывают огонь. Босые, в коротких черных тогах, укрепленных на одном плече, с длинными всклокоченными бородами, они согнулись над почерневшей палочкой. В палочке обугленными краями зияло отверстие. Один жрец вставил в него вертикально другую палочку и стал быстро вращать ее между ладонями. Нечесаные локоны его длинных волос рассыпались в такт вращению. Через несколько минут палочка оказалась в ладонях другого жреца, и он также сосредоточенно продолжал ее вращать. Наконец из отверстия показалась тонкая синяя струя дыма. Затлели красными огоньками осыпавшиеся кусочки дерева. Один из жрецов осторожно поднял угольки сухими листьями и подул на них. Вспыхнуло пламя. Его поднесли к стоявшему рядом медному светильнику.


— Мать, — сказал жрец, — мы зажгли священный огонь богини Текерзши.


— А где богиня? — спросила я.


— Там, — он морщинистым пальцем, обтянутым кожей-пергаментом, указал на пик Мукуртхи.


Над пиком и соседними вершинами курились голубоватые облака. Чуть выше облаков стлались лиловые тучи с ярко-багровыми рваными краями. В тучах полыхали зеленые ломаные стрелы молний. Солнце ушло за Мукуртхи, и призрачный сиреневый свет затопил вершины гор и узкие каменистые долины между ними. В этом внезапно наступившем сумраке гранитная скала как-то странно начала менять свои очертания, и только полукруглая хижина-храм еще выделялась смутным, размытым пятном на ее фоне. В разрывах туч яркими колкими искрами зажигались звезды. Одна из них выплыла из-за уже померкнувшего багряного края и, обгоняя другие, направлялась к Мукуртхи. «Спутник!» — мелькнула у меня мысль. И тут же рядом раздался чуть надтреснутый голос жреца:


— Что ты там видишь, амма[1]? Нашу богиню?


Оба жреца пристальным взглядом впились в меня.


— Нет, просто… — Я хотела сказать «просто спутник», но вовремя спохватилась. Спутник не был «просто» для них. Так же как и эти полуобнаженные жрецы, богиня Текерзши и огонь из обугленной палочки не были «просто» для меня. Все, что окружало меня в тот момент, своей странностью и необычностью стирало на какое-то время ощущение реальности. Реальным для меня была только движущаяся звездочка спутника, которая связывала меня с миром, откуда я пришла, и которую, как и меня, отделяли от мира, где я сейчас находилась, целые тысячелетия.


Из храма доносилось пение. Странный мелодичный мотив чем-то привлекал, но вместе с тем в нем звучало что-то мне чуждое и непонятное. Слова древнего языка лились свободно и уходили ввысь, к пику, где жила богиня Текерзши…


Стало совсем темно. Прохладный ночной ветер зашумел в кронах деревьев священной рощи. Пение в храме оборвалось, и жрец, кутаясь в черное одеяние, подошел ко мне.


— Ты еще здесь, амма? — спросил он.


— Да.


— Солнце ушло, и страна тода погрузилась во мрак. Иди в манд[2], к людям.


Я пошла…


…Склон горы порос густыми джунглями. Через джунгли наверх идет широкая тропа. Я поднимаюсь по тропе, и совсем неожиданно у самой вершины возникает необычный поселок. Покрытые тростником пять хижин, похожие на кибитки кочевников. Хижины обнесены изгородью, сложенной из грубых, неотесанных камней. Над полукруглыми кровлями кибиток-хижин нависает вершина горы. Чуть повыше виден загон для буйволов. Я останавливаюсь у крайней хижины. Из низкого входа ее, согнувшись, выползает человек. Он распрямляется и пристально вглядывается в меня. Человек высок, окладистая с проседью борода спускается на грудь, длинные волосы лежат по плечам, глаза, широко открытые, смотрят приветливо а немного испытующе. Путукхули[3], украшенный красными и черными полосами, скрывает руки и спускается чуть ниже колен его босых ног. В руках человек держит посох. И тут я сразу осознаю, что ничего подобного я не встречала в Индии и вряд ли смогу встретить. Передо мной стоял кто угодно, но только не уроженец Южной Индии. Относительно светлая кожа, длинный широкий нос, тонкие губы и светло-карие глаза свидетельствовали о том, что человек не имел отношения к дравидам Южной Индии.


— Здравствуй, амма! — улыбнулся человек.


— Кто ты? — спросила я его по-тамильски.


— Ол[4]. Тода.


— Как тебя зовут?


— Кедроз. Я живу в этом манде, — и, сдвинув путукхули на одно плечо, он освободил руку и жестом показал на хижину.


В это время появилась женщины. На них тоже были путукхули. Черные блестящие волосы женщин были закручены в тонкие локоны.


Одна из них, по-видимому старшая, приветливо поздоровалась и спросила:


— Амма, к нам в гости?


— Да.


— Ты пришла посмотреть, как живут тода, и потом больше не прядешь?


— Я буду приходить часто.


— Чужие люди приходят к нам, — вмешался Кедроз. — Щелкают вот этим, — он показал на мой фотоаппарат, — и уходят. Они мало говорят с нами.


— Я буду жить здесь долго.


— Хорошо, — кивнул тода. — Если ты нам понравишься, будешь нашим другом.


Мы стали друзьями. Но не сразу. Весь первый месяц мы внимательно присматривались друг к другу. Тода и я было людьми из разных миров. Между нами лежали тысячелетия, и надо было преодолеть этот барьер. Тода жили при общинно-родовом строе, а я приехала из страны, где уже построили социализм. Мы всё понимали по-разному. Но наступило время, когда пришло обычное человеческое взаимопонимание, которое свойственно людям, даже очень разным. Оно положило начало нашей дружбе. И поэтому, когда Мутикен в порыве откровенности вдруг заявил: «Ты знаешь, Людмила-амма, после меня и Ивам ты самый популярный член нашего племени», я даже, кажется, не удивилась, что он назвал меня «член нашего племени». Правда, точка зрения Мутикена была несколько пристрастной. Отпечаток субъективизма и пристрастности всегда лежал на всем, что делал или говорил Мутикен из рода Карш.


По странным и пока труднообъяснимым причинам жизнь забросила осколок древнего народа в современный мир. На земном шаре этот осколок не единственный. И поэтому, чтобы попасть в прошлое, не надо придумывать машину времени. Современные средства передвижения, в частности «экспресс Нилгири», вполне подходят для этой цели. История сделала человечеству атомного века щедрый подарок. Она сохранила почти в неприкосновенности обычаи, традиции и социальную организацию племени, которое насчитывает не одну тысячу лет. И это, между прочим, в центре района, где построены капиталистические города, где существуют железная дорога и шоссе, где по горам шагают столбы высоковольтной передачи, где воздвигаются электростанции и плотины. Но тода упорно не поддаются влиянию цивилизации и продолжают жить так, как жили их предки в далекие времена. И вот уже второе столетие ученые бьются над загадкой тода.


О тода написано много. И хорошего и плохого. И полезного и бесполезного. Ни один из путеводителей по округу Нилгири не обходит их молчанием. Ибо тода — местная достопримечательность, так же как Утакаманд, плотина на реке Пайкара, летний дворец махараджи Майсура и ботанический сад. Путеводители нередко пишутся людьми, никогда не видавшими тода. А поэтому там иногда появляются строки, возвещающие миру об очередном открытии: «Тода — старейшее племя, мигрировавшее в Нилгири шестьдесят лет тому назад (?! — Л. Ш.). Они почти не работают. Мужчины выглядят поразительно. У них греческий профиль и римский нос»[5]. Как говорится, нарочно не придумаешь.


Ну а что сами тода думают о себе? Писать они еще не умеют. Но Пеликен из поселка Канделманд, который находится на окраине Ути, немного знает английский. Старательно выводя каждую букву чужого ему языка, он написал на замусоленной бумажке интересный и своеобразный отчет. В нем проявились способности его племени к четкому логическому мышлению и к определенному анализу — качества, которые удивили первых европейцев, вошедших в контакт с тода. Как истый тода Пеликен начал с буйволов. «Тода Нилгири, — писал он, — известны развитым культом буйволов. Тода — аборигены этого округа, населяющие различные части гор. Их жилища разбросаны но всему округу. Я думаю, что они первые человеческие существа этого округа. Тода были здесь раньше других племен, которые поселились здесь. Тода собирают дикий мед, дикие фрукты и едят их. Травы используют для лечения. Тода — пастушеский народ. Они верят, что буйволы были созданы для них, как единственный источник пищи и всего остального. Буйволы считаются священными животными, потому что составляют богатство тода. Ссоры и споры разрешаются на совете племени. Тода — веселые, добрые и мягкосердечные. Каждый род тода имеет храм, который используется для молитв, а также как ферма для дойки священных буйволиц. Молочные продукты, приготовленные жрецом в храме, распределяются среди людей поселка. В каждом стаде есть главная буйволица, на которую вешают священный колокол во время периодических кочевок на другие пастбища. Она священна. „Титул“ этой буйволицы наследственный. Тода поклоняются огню, горам, деревьям, рекам, небу, солнцу и луне. Земля, на которой живут тода, была создана богиней Текерзши. Богиня Текерзши — божество тода. Ей молятся, чтобы она защитила тода во всех случаях жизни и в ином мире. Тода не поклоняются идолам. В племени есть две фратрии: Тартарол и Тейвелиол. Существует десять родов в Тартар и четыре в Тейвели. Фратрии были образованы потому, что члены Тейвели становятся жрецами для Тартар, а члены Тартар не могут быть жрецами в храмах Тейвели. А в остальном они равны между собой. Члены одной фратрии с энтузиазмом участвуют в погребальной церемонии другой фратрии. Тода сжигают мертвых и приносят в жертву буйволов во время погребальной церемонии. Они считают, что буйволы, принесенные в жертву, будут использованы мертвыми в другом мире.


Деревни тода называются „манд“.


Тода выше среднего роста, хорошо сложены, у них длинные носы, правильные черты и красивые зубы. Путукхули — единственная одежда, которую носят мужчины и женщины».


Этому сжатому описанию, в котором схвачены все основные черты племени, мог бы позавидовать любой путеводитель. Но солидные издательства дел с тода не имеют. Для них тода — невежественные дикари, своеобразные экспонаты живого музея Нилгири…


…В октябре в Голубых горах буйно цветет мимоза. Ярко-желтые кисти ее пушистых цветов покрывают деревья и солнечно светятся сквозь тонкую резную листву. Над зарослями мимозы стоит желтоватая дымка, сотканная из лучей солнца и цветочной пыльцы. Эти заросли яркими пятнами покрывают страну тода и неугасимо горят в голубизне близких и далеких горных вершин и пиков. Всюду, куда ни бросишь взгляд, на многие мили вокруг тянутся горы. Древние горы тода — царство солнцеликой богини Текерзши. Почти в центре Нилгири высится вершина Додабетта. Она поднялась на 2633 метра над уровнем моря. На Додабетте я побывала в один из первых дней моего визита в Нилгири. На голой небольшой площадке ее вершины даже в самое жаркое время дует пронзительный ветер, от которого коченеют руки и лицо. Если посмотреть на запад, то там за голубеющими вершинами бесконечных гор видны причудливые очертания священного пика Мукуртхи. Где-то за его изломами живет богиня. Щедрое тропическое солнце освещает глубокие ущелья, гряды гор, похожие на застывшие гигантские волны океана, заросли джунглей, тихие зеленые долины, извивающиеся ленты рек. К вечеру над вершинами появляются сначала незаметные дымки, потом они становятся гуще, в них, странно меняя свои очертания, борются синий и лиловый цвета. Кажется, что каждая вершина превратилась в вулкан и эти вулканы неожиданно начали действовать. Но они действуют безмолвно, и в чистом горном воздухе стоит звонкая, ничем не нарушаемая тишина. А дымки все растут и закручиваются в огромные клубы черно-лиловых туч. Они медленно ползут, переваливая с вершины на вершину. За тучами и горами полощется пурпур закатного неба. Солнце уходит за Мукуртхи, и небо в той стороне полыхает ровным багровым пожаром. Призрачный ало-сиреневый воздух затопляет Нилгири, а с востока на небо медленно спускается черно-звездный полог. Долины уже накрыла ночная тьма, и сквозь нее ярко блестят огни Утакаманда, Кунура и Котагири…


С вершин гор, расположенных к западу от реки Пайкары, видны плато Кералы и Майсура — голубые каменные громады, разрезанные глубокими каньонами. И в первозданных каменных громадах, и в застывших волнах вершин и в беспредельности неба есть что-то глубоко древнее, я бы сказала, даже библейское. Так должна выглядеть страна, где живут боги и патриархи. Так выглядит страна, где живут тода и жили их предки…


Тода некогда были многочисленным племенем, которое заселяло горы Нилгири. В небольшом местечке Чамараджанагар в Майсуре сохранился камень с надписью на языке каннада. Она была высечена при великом императоре Вишнувардхане из династии Хойсала в 1116 году. «Великим министром Биттидевы (Вишнувардханы. — Л. Ш.), — гласит надпись, — который устрашил тода, загнал конга в подполье, перерезал Полува, обрек на смерть малаяли, напугал короля Кала, вошел в Голубые горы и посвятил их пик богине победы, был Пуниса». Далее надпись повествует о том, что Пуниса, захватив Голубые горы, стал властителем Кералы. Надпись Вишнувардханы — пока самое раннее упоминание о племени тода. Летописец императора упомянул тода вместе с населением страны Конгу и Кералы. И так же как о победе над крупными народами камень повествует об «устрашении тода». Вряд ли «устрашение» немногочисленного и незащищенного племени удостоилось бы упоминания на камне. С тех пор прошли сотни лет и многое изменилось в стране тода…


В центре Голубых гор вырос город Утакаманд, по склонам вершин, где раньше паслись буйволы тода, легли темно-зеленые полосы чайных и кофейных плантаций, а самих тода осталось совсем немного.


К северу и югу, к востоку и западу от Утакаманда на вершинах гор разбросаны редкие поселки, или манды, тода. Между ними мили, а иногда и десятки миль горной дороги, петляющей среди оставшихся еще кое-где зарослей джунглей, между обрывистыми скалами каньонов. Дорога иногда исчезает, а иногда переходит в незаметную тропинку, ведущую на вершину.


На вершине расположены хижины тода. Эти жилища напоминают разрезанные пополам огромные бочки, срезом поставленные на землю. Окон в хижине нет, и только в передней стенке прорезан вход, размером не более одного метра на метр. Войти в хижину нельзя. В нее вползают на коленях.


После яркого солнца в хижине кажется очень темно. Но вот глаза постепенно привыкают, и можно уже различить отдельные предметы. Первое впечатление — будто находишься внутри большой кибитки. Изогнутые жерди, черные от копоти, поддерживают крышу и стены. Земляной утрамбованный пол чисто подметен. Пахнет дымом, буйволиным молоком и топленым маслом (гхи). Этот специфический запах прочно въелся и в самих обитателей хижин. На передней стене прямо над входом вырезано небольшое треугольное гнездо. В нем установлен светильник, наполненный гхи. Коптящее пламя фитиля ровно горит в теплом густом воздухе помещения. Под светильником висит сделанное из ветвей дерева изображение буйволиных рогов.


Хижина довольно просторна. Справа и слева от входа тянутся прижатые к жердям глиняные суфы. На них лежат циновки, дырявые шерстяные одеяла и путукхули. Левая суфа не доходит до задней стены. Между нею и стенкой в земле вырыто углубление для очага. Над углублением стоят два плоских камня. В горшке, помещенном на камнях над огнем, варится рис, кипятится молоко или готовятся овощи. Тода — вегетарианцы. Зерно, овощи и молоко — их основное питание. Дым от очага поднимается к жердям и, не распространяясь по хижине, через крышу уходит наружу. А тепло очага задерживается в хижине. Зимними холодными ночами здесь всегда тепло, летом прохладно, а в дни дождевого сезона сухо. Над очагом сделано несколько полок, где аккуратно расставлена вымытая кухонная утварь. Традиционные высокие бамбуковые сосуды, в которых держат молоко, масло и простоквашу, оплетены простым изящным узором из тонких бамбуковых лучин. Из них же сплетены и ручки к этим сосудам. Рядом с ними помещаются медные стаканы, сито для просеивания риса, какие-то бутылки, пузырьки, коробочки, ящички, плоский бидон из-под керосина с фирменной маркой «Барман Шелл», глиняные горшки. У самого конька крыши к жердям прикреплены аккуратные вязанки дров и топор с узким лезвием и длинной деревянной рукояткой. Неподалеку от топора за жерди засунут широкий изогнутый нож-секач. Им тода обычно рубят ветви деревьев и кусты. Ближе к передней стене висит сбивалка для масла. Это бамбуковая тонкая палка, расщепленная на конце на четыре загнутые внутрь «лапы». Каждая вещь в доме имеет свое строго определенное место. А если она традиционна, то у нее есть и свое название. Низкий вход в хижину закрывают доской, которую изнутри подпирают камнем. Закрытый вход не дает возможности проникнуть в хижину ни тигру, ни незваному гостю. Обычно тода удаляются в хижину сразу после захода солнца. Чаще всего в манде стоят три-пять жилых хижин. В крупных поселках до десяти. Некоторые хижины размером 3 х 4 метра, некоторые — 4 х 5 метров. Они расположены очень близко друг к другу, перед каждой из них имеется небольшой дворик, отгороженный или земляным валом или камнями. За жилыми домами помещается загон для буйволов. Он обнесен сложенной из неотесанных камней круглой стеной с узким проходом, заложенным жердями. Такой же стеной отгорожен и храм, который внешне ничем не отличается от обычной хижины. Метрах в двадцати от храмовой изгороди поставлены вертикальные камни. Это граница храма. Женщины тода не могут ее пересекать. Позади храма находится второй загон. Там содержатся священные буйволицы. Общую картину манда дополняют несколько небольших обычной формы хижин, построенных для телят.


Манды тода расположены, как правило, в живописных местах, неподалеку от рек и горных потоков, на опушках джунглей и священных рощ. По Голубым горам разбросано более восьмидесяти мандов тода. В каждом из них живут люди, принадлежащие к одному и тому же роду. Во главе манда стоит старейшина. За три месяца моего путешествия по стране тода мне удалось посетить двадцать мандов и подробно познакомиться с их обитателями.


Властительница страны тода — богиня Текерзши была, по всей видимости, ко мне благосклонна, и поэтому мне удалось там увидеть много необычного и интересного.


«миссис ост-индская компания»


Цивилизованный мир узнал о тода сравнительно недавно. С конца XVIII века английская Ост-Индская компания интенсивно «осваивала» Юг Индии. Завоеванные и аннексированные районы разбили на округа, и там начали действовать представители колониальной администрации — коллекторы. Офис английского коллектората был учрежден и в долине Коимбатура. Для новых хозяев Индии не представлялось трудным изучить долину, выяснить ее природные ресурсы и начать регулярную ее эксплуатацию. Зато горы Нилгири, возвышавшиеся на западной окраине долины, были еще не обследованы и по существу не открыты. Непроходимые малярийные джунгли окружали их, и никто из местных жителей не знал дороги к голубым вершинам.


В 1806 году полковник-шотландец Маккензи получил предписание колониальных властей сделать топографическую съемку Нилгири и представить карту будущего округа. Нельзя сказать, что Маккензи обрадовался этому поручению. Он с сожалением покинул удобную квартиру в форте Сент-Джордж в Мадрасе и в сопровождении конного эскорта отправился в Коимбатур. Из Коимбатура он проследовал в небольшое местечко Метапалаям, расположенное у самого подножия Нилгири. Прошел год и еще один, а обещанной карты все не было. Ни полковник, ни его помощники не решились пройти джунгли. Впоследствии коллектор Коимбатура писал по этому поводу: «Топографы были напуганы крайне неблагоприятным климатом и не обследовали ни акра»[6]. Так безуспешно для Ост-Индской компании кончилась первая попытка проникнуть в Нилгири.


Тем не менее слухи о богатствах Нилгири беспокоили и коимбатурский коллекторат и английских чиновников из форта Сент-Джордж. Говорили, что в давние времена Нилгири были богаты серебром и даже золотом. Через несколько лет после неудачной миссии Маккензи в Нилгири отправили чиновника топографического отдела Вильяма Кейса. Кейсу недвусмысленно дали понять, что он не полковник и пренебрежение служебными обязанностями может кончиться для него печально. Ему, мелкому чиновнику, не простят того, что простили Маккензи.


Экспедиция тронулась в путь в начале 1812 года. Много дней люди шли через болотистые джунгли. Москиты не давали покоя ни днем, ни ночью. В некоторых местах приходилось прорубать сплошную стену зарослей. Но Кейс был упрям. Он знал, что его карьера зависит от успешного выполнения этой миссии. Сопровождавшие его топографы аккуратно заносили путь на карту. Экспедиция поднималась все выше и выше. Болота и непроходимые заросли кончились. По ночам люди дрожали у костров от ледяного пронзительного ветра, дувшего с гор. Теперь жаркий и душный Мадрас казался Кейсу землей обетованной. По утрам на горах лежал сырой, промозглый туман. Носильщики начали болеть и не хотели идти дальше. Кейс бил их по головам и спинам крепким английским стоком, и те, еле передвигая ноги, шли дальше. В течение многих дней пути экспедиция не встретила ни одного туземца. Горы казались необитаемыми. Но однажды перед глазами Кейса предстало необычное зрелище. В первую минуту он подумал, что заболел и у него начинаются галлюцинации. На фоне заходящего солнца он увидел стадо буйволов. Буйволы были крупными, с мощными изогнутыми рогами. Кейс никогда не встречал таких в долине. Буйволы мирно паслись на зеленом склоне холма. Чуть поодаль, опершись на посохи, стояли два бородатых человека, и их одежда походила на древнеримские тоги. Кейс истерично рассмеялся. Но видение не исчезло. Более того, пастухи, похожие на библейских старцев, приблизились к пришельцам и вежливо их приветствовали. Тогда Кейс понял, что он здоров и не бредит.


Тода оказали радушное гостеприимство английскому чиновнику и его людям. Они не подозревали, что белый человек из долины был вестником несчастья для всего племени. Несколько месяцев спустя Кейс доносил коимбатурскому коллектору: «Тода были первыми, кто заселил эти горы. Они говорят на отличном от других диалекте, который неизвестен даже их соседям. Они не обрабатывают землю, а пасут только стада буйволов и живут в наиболее отдаленных частях гор около ручьев и потоков в Тоданаде»[7].


Кейс открыл тода, но, как выяснилось позже, это было второе открытие племени. Честь первого принадлежала португальцам. В рукописном отделе Британского музея обнаружили пожелтевший манускрипт. Он был написан португальцами в XVII веке. Первая часть рукописи датирована 1602 годом. Из нее мы узнаем следующее. До епископа португальской католической церкви на Малабаре Франсишку Роза дошли слухи о том, что за восточными отрогами гор «живет раса людей, которая произошла от древних христиан святого Фомы», а их страна называется Тодрамала. Епископ послал туда двух священников. «Потомками древних христиан» оказались тода. «Они (тода.—Л. Ш.), — написано в манускрипте, — в какой-то мере раса с белой кожей и высокой стати; у них растут длинные бороды, и они носят волосы на старинный португальский манер: густые и спадающие на плечи сзади. У них есть все необходимое в изобилии. Именно рис, пшеница, овощи и разнообразное мясо, домашняя птица и дичь, бесчисленный скот и так много молока, что они не могут использовать все и дают его пить скоту»[8]. Преподобным отцам так хотелось найти следы христианства у тода, что они приняли желаемое за действительное. Легенду тода о птице, отце и сыне священники сочли за упоминание о святой троице. Они читали тода проповеди о сотворении мира, и их радость по этому поводу (кто не обрадуется, когда узнает, как был создан мир!) рассматривали как приверженность христианским догмам.


Однако доклад священников не убедил епископа, и он решает в 1603 году послать в страну тода отца Жакоме Финичио. Отчет об этой поездке начинается знаменательными словами: «Благодарение богу, я вернулся из Тодамала, правда с великим трудом и малым удовлетворением, так как я не нашел там того, на что надеялся и чего ожидал»[9]. Отец Жакоме попал в страну тода с большими трудностями. Он и его сопровождающие проникли в Нилгири со стороны Малабара. Путь был долог и утомителен. Преодолев первую гору, преподобный отец решил, что все трудное уже позади. Но оттуда они увидели «другие большие горы и за ними тоже горы». Жакоме, вконец обессиленный дневными и ночными переходами, лез на горы на четвереньках и спускался с них на собственном заду. Но тем не менее шел вперед. Он подбадривал себя и своих спутников пением псалмов. И наконец, в изодранной одежде, грязный, с всклокоченной бородой он предстал перед первым тода. Тот оказался жрецом. Но к своему великому прискорбию, отец Жакоме так и не нашел с ним общего языка. Коллега португальского священника явно придерживался других взглядов. Жакоме пытался читать тода проповеди. Те его вежливо слушали, однако от своих обычаев отказываться не хотели. В конце отчета португалец пишет, что тода не то племя, на которое христианской церкви стоит тратить силы. Епископ согласился с отцом Жакоме, и португальцы забыли о тода.


Открытие Кейса заставило англичан извлечь на свет старинную португальскую рукопись.


Кейс не нашел в Нилгири ни золота, ни серебра, но обнаружил тик и черное дерево. Кроме того, английский чиновник открыл еще одно богатство Нилгири, на которое сам не обратил внимания, — климат. О нем он писал даже несколько раздраженно: «Климат крайне холодный и нездоровый из-за постоянного тумана и облаков»[10]. А климат в действительности оказался прекрасным. Чистый горный воздух при температуре не более 22 °C летом. Зимой по ночам ртутный столбик иногда опускается до 0° и на траве лежит иней. Чиновники, задыхающиеся от жары в душном и влажном Мадрасе, стали мечтательно поговаривать о прохладе Голубых гop.


В 1818 году два молодых чиновника из коимбатурского коллектората вслед за Кейсом побывали в Нилгири. Потом туда отправился и сам коллектор господин Сюлливан. Всем им тода оказывали теплое гостеприимство. За это гостеприимство англичане заплатили сполна. Они отняли у тода их земли. Когда совершался очередной акт несправедливости, изумленным и растерянным тода отвечали: «По распоряжению правительства Ост-Индской компании». А они не знали, что такое правительство и что такое Ост-Индская компания. В их воображении Ост-Индская компания представала в образе женщины злой, жадной и несправедливой. И они, боясь ее, стали почтительно называть эту таинственную женщину «миссис Ост-Индская компания». Бороться против нее они не могли и не умели. Им никогда не приходилось сталкиваться с такими «миссис».


А миссис Ост-Индская компания не унималась. Она сделала тода еще один «подарок». Армейский гарнизон разместился около Утакаманда. Вечерами одуревшие от безделья и скуки английские солдаты шли развлекаться в манды тода. Строптивых женщин уволакивали силой. И неизвестная ранее болезнь поразила племя. Имя этой болезни — сифилис. Племя почти поголовно оказалось заражено им. А потом цивилизация щедрой рукой швырнула в манды тода бутылки с цветными этикетками. Бутылки с их необычным содержимым оказались кстати. Обжигающая жидкость приносила забвение и мужчинам, и женщинам, и детям. Мудрая «миссис Ост-Индская компания» умела, видимо, не только ранить, но и «лечить». Некогда многочисленное племя, имевшее «все необходимое в изобилии», стало вымирать от недоедания, болезней, алкоголя. Все меньше становилось детей в мандах. Сифилис делал женщин бесплодными. И вот результаты: цифры численности племени. В 1603 году Жакоме Финичио насчитал 1000 тода. Подсчет его был очень приблизительным. В 1860 году их было 704, в 1871 году —683, в 1881 году — 675, в 1911 году —676, в 1921 году —640, в 1931 году —597, в 1939 году — 518 и в 1949 году — 484 человека.


«Миссис Ост-Индская компания» поработала на славу. Независимость, достигнутая Индией, по существу спасла тода от вымирания. Согласно переписи 1961 года тода насчитывают 840 человек.


хозяева земли без земли


Когда-то тода были хозяевами земли. Им принадлежала страна Голубых гор, ее леса и пастбища. Право тода на землю было обусловлено давностью владения ею. Никто не может сказать, когда пастухи пришли в Нилгири, но каждое племя Голубых гор твердо знает, что тода — первые пришельцы в этой стране. Кота, курумба, ирула, а позже и бадага безоговорочно признавали за тода своеобразный традиционный титул «хозяев земли». Хозяева были щедры и великодушны. Племенам, поселявшимся в Голубых горах, тода гостеприимно отдавали землю и брали чисто символическую плату за ее пользование. Но «миссис Ост-Индская компания» решила по-своему. Она стала хозяином земли, а за тода сохранился только титул, который не забыли другие племена…


Мы сидим с Пеликеном на зеленом пригорке около Канделманда. Время от времени по шоссе, вьющемуся внизу, проносятся легковые автомобили, джипы и такси. Там, за поворотом, в двух милях от манда начинается Утакаманд. Пеликен поворачивается спиной к шоссе и пристально смотрит на вершины гор, вырисовывающиеся за небольшой рощицей на западе. Шум машин долетает сюда ослабленным и не заглушает звонкого пения птиц. Около небольшой рощицы мирно пощипывают траву несколько буйволов. Прохладный ветер шумит в кронах деревьев, и Пеликен зябко кутается в путукхули.


— Амма, тебе нравится страна тода? — нарушает он молчание.


— Нравится.


— Посмотри, — продолжает Пеликен и, освободив правую руку из-под путукхули, обводит ею вокруг, — Как прекрасна она.


— Да, — соглашаюсь я.


Пеликен внимательно смотрит на меня, и затаенная боль мелькает в его глубоко посаженных глазах.


— Но для тода не осталось места в этой стране, — печально произносит он.


— Я слышала, что тода называют хозяевами этой земли.


— Хозяева земли без земли, — горько усмехается Пеликен. — Все началось тогда, когда еще была миссис Ост-Индская компания, мистер Сюлливан и когда построили Каменный дом. И все продолжается до сих пор. Скоро буйволам негде будет пастись. А раньше земля здесь принадлежала нашим предкам…


Скорбная фигура Пеликена, завернутая в путукхули, сразу возникла у меня перед глазами, когда я увидела несколько переплетенных папок с пожелтевшими документами фонда «Нилгири» в Мадрасском государственном архиве. Я раскрыла одну из них, и со страниц, исписанных английскими чиновниками, поднялось облако едкой пыли. Черви основательно потрудились над фондом «Нилгири», и поэтому в некоторых местах текст был изъеден и уничтожен. «Хозяева земли без земли» — вновь прозвучало у меня в ушах. Все началось вот с этих пожелтевших и рассыпающихся писем и документов. «Когда построили Каменный дом» — вспомнила я слова Пеликена.


Каменный дом был заложен в 1820 году по указанию Сюлливана, тогдашнего коллектора Коимбатура, на западном склоне Додабетты. С этого дома начался Утакаманд, европейские усадьбы, плантации и солдатские казармы. Сюлливан действовал осторожно, и за несколько миль лучших пастбищ он уплатил тода компенсацию — 162 рупии 10 ан. Те не возражали. Они ведь всегда делились землей с пришельцами. А что такое деньги, они представляли себе смутно или совсем не представляли. Тода не знали, что такое собственность. Земли было много, и она принадлежала всему племени. Размашистым крупным почерком Сюлливан несколькими годами позже писал своему коллеге коллектору Малабара: «Никакого разделения земли среди тода я не нашел. Они владели ею сообща, и, когда в 1822 году я впервые столкнулся с их владельческими правами, деньги, которые я уплатил им за землю, были разделены между тода, живущими в Малнаде»[11].


Сообщение Сюлливана вызвало поначалу легкое замешательство среди чиновников и удивило совет директоров Ост-Индской компании. Действительно, у тода не было частной собственности на землю. Поэтому каждый раз, когда колониальная администрация или частные лица хотели отторгнуть тот или иной участок земли, им приходилось иметь дело не с отдельным его владельцем, а с советом племени или старейшинами рода. Это явно затрудняло грабеж и в какой-то мере суживало возможности для всякого рода обманов. Трудности раздражали англичан. Необходимо было вмешаться в дела этого странного племени и разъяснить, что каждая семья имеет право на свой участок земли и пастбища. Но эти разъяснения не помогли. Тода не могли понять, для чего надо делить землю и считать ее своей собственностью.


Вот тогда новая мысль появилась на страницах официальной переписки. Сначала она проскользнула незамеченной, а потом от письма к письму, от документа к документу стала звучать все настойчивее и определеннее. «На каком основании тода владеют своей землей?» — вопрошали чиновники. «У тода нет документов, подтверждающих их права на землю», — писали другие. «Тода ничем не могут доказать своих прав на землю, кроме как свидетельствами кота и бадага, которые утверждают, что земли, культивируемые ими, принадлежали тода», — строчили третьи. «Претензии этих варваров-пастухов основаны на невежестве в отношении прав собственности на землю», — отмечали четвертые.


Начался интенсивный процесс захвата земель тода. Страницы официальной переписки полны признаний, которые чиновники не считали нужным даже скрывать. «Претензии тода на какую-либо компенсацию теперь забыты. Ост-Индские поселенцы берут столько земли, сколько могут», — доносили правительству в 1828 году. Коллектор Малабара писал в 1833 году, что европейские поселенцы продолжают отбирать земли у тода, платя им за большие участки 5—10 рупий, а иногда даже ничего не платя. В том же году Сюлливан сообщил малабарскому коллектору: «Никакой компенсации не было уплачено тода за земли, включенные в кантонмент. Эти земли составляют несколько миль. На них расположены их любимые манды, откуда они были выселены». На пастбища тода был выпущен скот, принадлежавший поселенцам. За выпас чужого скота тода ничего не получили. Земли, отобранные у тода, измерялись не акрами, а квадратными футами. Футы нередко складывались в километры.


Архивные папки хранят обличающие факты. Вот некоторые из них, относящиеся к 1835 году. Сэр Д. Хор получил 2205 квадратных футов земли для своей усадьбы. Выяснить, на каких условиях была взята земля, не представляется возможным. Мистер Дэвис захватил 808 квадратных футов земли. За один из участков, по его словам, он уплатил три рупии. Что же касается остальных, то он не «помнил», платил он за них или нет. Рили даже не пытался «вспомнить». За восемь участков, захваченных им в районе Утакаманда, он ничего не заплатил. Так же бесплатно достались и Хиггинсу 2205 квадратных футов земли. Его сосед Джонс оказался в затруднительном положении. Он не смог «найти» владельца четырех участков, которые ему были нужны для строительства домов. Джонс весьма «сожалел», что участки достались ему бесплатно. Чиновники конторы коллектора Сюлливана подсчитали, что за отторгнутые земли следует уплатить племени тода 3564 рупии. Расчет производился на основании самой низкой цены за землю. Цифру приняли к сведению, но захват земель продолжался.


И вдруг система дала осечку. Англичанин сэр Рамбольд попал в очень щекотливое положение. Приехав в Нилгири в 1833 году, он облюбовал себе красивое место, где размещался священный манд одного из родов и храм. Сэр Рамбольд вызвал к себе старейшин тода и велел им убраться как можно скорее с облюбованного участка. Старейшины, которых всегда было легко уговорить и обмануть, почему-то заупрямились. Они отрицательно качали головами и смотрели на сэра большими добрыми глазами. Это выражение доброты в глазах старейшин раздражало англичанина больше, чем их упрямство. Гордившийся своей выдержкой, он вышел из себя и с ругательствами набросился на старейшин. «Здесь вам ничего принадлежит! — кричал Рамбольд. — Вся земля — собственность Ост-Индской компании. Через два дня я пришлю на участок рабочих, и чтобы вашего духу к этому времени там не было!» Старейшины ушли. Однако беспокойство охватило племя. Почти в каждом манде называли имя Рамбольда. Тода не понимали, почему понадобилась ему их священная земля. Они почти не возражали, когда отбирали у них пастбища. Но священный манд и храм, принадлежавшие предкам, неприкосновенны. Дело дошло до коллектората. Чиновники недолюбливали высокомерного Рамбольда. Сюлливан не желал из-за одного упрямого англичанина портить и без того уж сложные отношения с тода. У местного английского общества не было единого мнения. Кто-то посоветовал старейшинам подать в суд на Рамбольда. Базарный писец из Утакаманда сочинил им заявление, изобилующее грамматическими ошибками. Начался процесс. Он длился несколько лет. Время от времени старейшин вызывали в здание утакамандского суда, и они сидели в большом мрачном зале с деревянными скамьями. Разбирательство дела шло на незнакомом тода языке. Они не понимали того странного спектакля, участниками которого оказались. Но основная игра велась не в зале суда. У сэра Рамбольда были враги среди соотечественников. Они помогли тода выиграть процесс. Не потому, что требования тода были справедливы, а потому, что ненавидели сэра Рамбольда. Не простили ему обид, которые он сумел нанести им за короткое время своего пребывания в Нилгири.


Решение суда обрадовало тода. Казалось, перед племенем забрезжила какая-то надежда. Но за выигранный процесс племя заплатило дорогой ценой. В 1835 году пришел правительственный указ о том, что вся земля в Нилгири принадлежит Ост-Индской компании, тода же могут распоряжаться только участками, где находятся их храмы, священные манды и рощи. Так хозяева земли остались без земли. В сороковые годы XIX столетия новый коллектор Нилгири маркиз Твидейл щедрой рукой раздавал земли тода под кофейные и чайные плантации — теперь уже на официальном основании. Большие участки земли отошли под строительство солдатских казарм в Веллингтоне. А правительство не успокаивалось. Указ следовал за указом, и каждый из них ставил тода все в более трудное положение. Мечтать о возврате прежних земель уже не приходилось. Нужно было удержать то немногое, что еще оставалось в распоряжении племени. В 1843 году совет директоров Компании объявил всех тода арендаторами государства. Прав постоянной аренды племя не получило. Каждому манду было отведено по 45,84 акра земли для всех нужд, в том числе и под пастбища. Ранее многочисленные стада буйволов были загнаны на эти участки и стали гибнуть от недостатка корма. Из огромных пастбищных угодий, которыми располагали тода, им было оставлено всего 5575 акров. И землю и скот обложили налогами. О деньгах тода раньше не имели представления, теперь же рупии оказались необходимыми. В 1847 году тода пришлось уплатить за буйволов и землю 1360 рупий. Для того чтобы достать деньги, мужчины племени спустились с гор и впервые познакомились с рынком в Утакаманде. До прихода англичан тода получали все необходимое у соседних племен. Между племенами издавна сложились прочные традиции натурального обмена. Тода отдавали кота и бадага молоко, масло, иногда буйволиное мясо и получали взамен рис, чамай, ткани и изделия ремесленного производства. Ныне эти традиции рушились. Тода, не знающие, что такое торговля и мир наживы, стали легкой добычей торговцев, скупщиков и ростовщиков, хитроумно расставивших свои сети на рыночной площади нового города. За буйволиное молоко и масло тода получали гроши, а иногда ничего не получали. Торговцы и скупщики «вспоминали» о каких-то долгах, и тода уходили ни с чем. Те деньги, которые удавалось добыть на рынке, надо было отдать в контору коллектора. На еду и одежду ничего не оставалось. И тогда тода узнали, что такое голод и недоедание. На рынок повели буйволов. Буйволы принадлежали большим объединенным семьям, во главе которых стояли старейшие мужчины, патриархи.


Мир в семьях был нарушен. Взрослые сыновья стали делить буйволов, но и это не облегчило положения. Утакамандский рынок стал свидетелем странных сцен. Высокие бородатые тода плакали как дети над проданными буйволами. Они были частью их жизни и их главным богатством. Теперь это богатство уходило из племени. Торговцы, уличные зеваки и нахальные рыночные прихлебатели окружали плачущих тода и громко и непочтительно над ними смеялись. Для завсегдатаев рынка это был веселый спектакль. Для тода — трагедия. Но ни голод, ни нищета не заставили тода поднять руку на священных буйволиц. Их стада, вымирающие от недостатка пастбищ, по-прежнему принадлежали всему племени и его родам.


В 1863 году земли Нилгири были объявлены пустующими и пошли с аукциона без ведома хозяев этой земли. Рос Утакаманд, расширялись плантации, англичанам нужна была земля. В конце века на тода обрушилось новое несчастье. Их земли были отданы в Управление Лесного департамента. Департамент запретил тода без его ведома пасти скот, рубить дрова, собирать траву, пользоваться бамбуком и так далее. Часть земель, которая по правительственному указу принадлежала тода, была отобрана, и на них разбили плантации ценной древесины. Если буйволы случайно забредали на плантации, тода должны были платить штраф три рупии с головы. Племя нищало, его богатства убывали, число людей катастрофически сокращалось. Даже некоторые правительственные чиновники высказывали недовольство по этому поводу.


Для «спасения» гибнущего племени были приняты меры. Сейчас трудно сказать, кому первому пришла в голову эта блестящая идея. А почему бы тода не заняться культивацией? Чего? Не все ли равно? Ну хотя бы картофеля. Да, да, именно картофель может спасти тода. И в 1926 году правительство предписало племени разводить картофель. Каждой семье выделили небольшой участок. Эти участки сократили и без того доведенные до минимума пастбищные земли. А тода не знали, что делать с картофелем и как его культивировать. Но колониальную администрацию это не тревожило. Главное, что были приняты «меры». Племя, которое сотни лет разводило буйволов и знало, как это делать, вынуждено было заняться картофелем. Старейшины ходили вокруг будущих картофельных полей и с сомнением качали головами. Многоопытные жрецы с тоской взирали на мешки с семенным картофелем и ничего определенного не могли посоветовать людям. На рынке в Утакаманде, где местные новости становятся сразу известны, вокруг тода закрутились торговцы и земледельцы-бадага. Они наперебой давали советы. Тода переминались с ноги на ногу и смущенно улыбались в бороды. «Сдайте нам ваши картофельные поля в аренду — суетились бадага, которым тоже не хватало земли. — Мы их обработаем и заплатим вам». Предложение казалось заманчивым. Тода сдали в аренду землю, на которую они не получили юридических прав. Арендаторы действительно обработали поля. Что же касается арендной платы, то ведь наивному и неопытному тода достаточно и мешка картофеля. Многие не получили и этого мешка…


Пока колонизаторы «спасали» при помощи картофеля племя, расхищение земель продолжалось. XX век уже не считался со священной землей. Участки, где стояли храмы родов Карш и Мельгарш, были забраны миссией, принадлежавшей англиканской церкви. Кроме этого род Карш в тридцатые и сороковые годы нашего столетия лишился следующих земель: 17,5 акра были взяты Лесным департаментом для постройки ведомственного бунгало, 15 акров — для иных нужд, 36,7 акра были отобраны правительством и переданы мистеру Данку в качестве частного владения, на постройку дома для кооперативного общества пошло 4 акра. У родов Тарард и Пан Лесной департамент изъял 264 акра. В результате к 1947 году у тода из 5575 акров, оставленных им Ост-Индской компанией в 1843 году, оказалось лишь 2795 акров. И это все, что сейчас имеют бывшие хозяева земли в стране Голубых гор.


С тех пор как тода увидели первого англичанина на своей земле, прошло более ста лет. Кончила свое существование грозная «миссис Ост-Индская компания», ушли из Нилгири и английские солдаты. На базаре в Утакаманде тода узнали, что англичане больше не вернутся и что Индия — независимая страна. Слово «независимость» было новым для тода, но они поняли его смысл. Старейшины говорили, что до прихода белых сахибов тода были хозяевами своей земли и хозяевами своей судьбы. Теперь, наверно, вновь вернулись те времена. Племя ждало перемен. И они наступили.


Везде создавались различные организации. Они представляли петиции и меморандумы правительству. Местные общины требовали восстановления попранных колонизаторами прав. На племенном совете тода долго обсуждали эти перемены. И наконец решили создать свою организацию. Она называлась «Прогрессивный союз тода Нилгири». Пеликен, один из трех грамотных тода, стал его президентом. Но ни Пеликен, ни племенной совет не знали, что такое традиция. Они не имели представления о консерватизме административных чиновников. Они наивно полагали, что достаточно подачи петиции в коллекторат, чтобы получить права на собственную землю. У тода по-прежнему не было денег, и они были должны ростовщикам. Пеликен узнал, что в городе создаются кредитные кооперативные общества, которые избавляют от власти ростовщиков. Старейшины родов собрались на совет. Выяснилось, что племя может дать тысячу рупий, для того чтобы общество начало действовать. Сумма, скажем, небольшая. Но каждая семья при усилии могла дать не более пяти-шести рупий. Это усилие было сделано, но напрасно. Местные власти отказались в 1953 году зарегистрировать общество. Пеликену объяснили, что тода не имеют прав на землю, а поэтому никто не уверен, что они смогут возвратить выданную им в кредит сумму. Так кончилась борьба с ростовщиками, и вновь встал извечный вопрос о земле.


В 1955 году под угрозой оказались земли тода в Венлок-Дауне. Когда-то 19 тысяч акров в Венлок-Дауне принадлежали племени. Теперь у него там только 1500 акров. После 1947 года часть земель была отдана под колонии бывших политических заключенных, часть оказалась занятой Отделом скотоводства и Лесным департаментом. Но тем не менее Венлок-Даун остается основным районом расселения тода. Там живет около половины племени. В Венлок-Дауне расположены старейшие храмы тода, места погребения, загоны для священных буйволиц. И вот власти отказались признать права тода на Венлок-Даун. В указе, изданном правительством Мадраса в 1955 году, говорилось о том, что только земли вне Венлок-Дауна (около 1390 акров) могут быть закреплены за тода. Остальную территорию предложили тода освободить и переехать в район, отведенный для этой цели. Венлок-Даун был последним прибежищем племени. Его земля, храмы и погребения напоминали о предках и прародителях. Тода предстояло покинуть эти места. В мандах появились чиновники. Они хозяйским оком окидывали пастбища и что-то отмечали в конторских книгах. Старейшины объясняли чиновникам, что племя не может покинуть эту землю. Но чиновники не слушали старейшин и продолжали заниматься своим делом. И тогда миролюбию тода пришел конец. Они припомнили все те унижения и все то бесправие, которым подвергались долгие годы, они кричали на чиновников, и в воздух поднялись тяжелые посохи пастухов. Администрация ретировалась. Теперь предпочитали не ездить в манды. Пеликен подал очередную петицию правительству. На нее не ответили.


Президент Прогрессивного союза тода Нилгири посылал петиции в 1957 году, в 1958-м, 1959-м, 1960-м… Их читали на годовых конференциях по благосостоянию племен. Но дело от этого не менялось. Угроза, нависшая над Венлок-Дауном, продолжает оставаться. По-прежнему Лесной департамент хозяйничает на пастбищах тода. Все меньше и меньше становятся стада буйволов…


Но кое-что все же изменилось в жизни племени. Вымирание ему уже не грозит. Однако нищета, по-прежнему, остается уделом тода. Столкновение первобытного племени с современным миром наживы и эксплуатации привело к роковым последствиям. Племя стало добычей торговцев, ростовщиков, чиновников. Внешняя эксплуатация, которой подвергаются тода, привела к нарушению естественных закономерностей в развитии племени. Была задержана имущественная дифференциация, обусловливающая разложение родового строя. Этим в значительной степени объясняется сохранение родового строя тода до наших дней почти в неприкосновенности. Их социальная организация была единственной, которая могла в какой-то степени защитить племя от хищников и эксплуататоров, пришедших из незнакомого мира. Но в условиях капиталистического развития всей страны сохранение родового строя порождает ряд противоречий в самом племени, налагает печать на его психологию, в ряде случаев делает тода беспомощными в их безнадежной борьбе с миром эксплуатации и наживы. Этот мир отнял богатства у племени и обрек его на нищету.


Когда-то огромные стада тучных буйволов паслись па пастбищах Нилгири. Англичанин Хог в 1829 году писал, что у тода десять тысяч буйволов. Теперь их у тода не более двух с половиной тысяч. Простые буйволы находятся в собственности отдельных семей, священными буйволицами владеет сообща род или манд. Раньше священные буйволицы снабжали тода всем необходимым. До сих пор масло, сбитое из молока этих буйволиц, и сыворотка распределяются жрецом поровну между членами рода или манда. Но священных буйволиц осталось совсем немного. В Муллиманде, например, их всего шесть, в Инкиттиманде — три, в Епаршкадрманде — три, в Кишманде — две, и так далее. Доход от них невелик. Нередко все продукты, получаемые от священных буйволиц, приходится сбывать на рынке в Утакаманде. Основной доход тода — от простых буйволов. Почти каждая семья имеет их. Стада времен дедов и прадедов насчитывали сотни голов. Мне называли цифры в 500 и 800. Ныне несколько десятков — очень хорошо. Чтобы получить представление о распределении буйволов в племени, я взяла на выбор несколько мандов. В Тхидкораиманде живут две семьи. Одной принадлежит 15 буйволов, другой — 35. Синикен из Паголкодеманда владеет 50 буйволами. Его семья состоит из семи человек. Талапатери из Талапатериманда принадлежит 40 буйволов. У него жена и пять человек детей. У Мелкада из того же манда 30 буйволов. В Муллиманде самый бедный (Поршвик) имеет 15 буйволов, а самый богатый (Кутнарз) —30. В Епаршкадрманде живут два брата, и у каждого из них по 20 буйволов. У братьев Парана и Кушана из Тхавуткориманда тоже по 20 буйволов. В Инкиттиманде братья Тиленеш и Пенбутути имеют 60 буйволов. Нерону из Кишманда принадлежат 20 буйволов. Список можно было бы продолжить, но в этом нет необходимости. Самым зажиточным в этом районе оказался Кероджь. Ему и его сыну принадлежат 100 буйволов. Однако понятие зажиточности в племени весьма относительное.


Распределение, как мы видим, более или менее равномерное. Ну а что значат 15–40 буйволов для семьи, где пять-семь человек? Если большинство буйволиц дают молоко, это четыре-пять рупий в день. Этих денег хватает не на многое. Рис, чамай и овощи. И то не каждый день. Весной, когда буйволицы дают мало молока, тода голодают. В мандах нечего есть. Женщины скатывают маленькие серые шарики, чамай наполовину с травой, и дают их детям. А у многих не бывает и этих шариков. И тогда «на помощь» приходят рыночные торговцы и ростовщики. Стоит только раз попросить, и ты всю жизнь будешь приносить в лавку торговца или ростовщика буйволиное молоко и деньги, если они у тебя окажутся. Установить, сколько тода должны, невозможно. О своих долгах они имеют весьма смутное представление. Кредиторы также тщательно охраняют профессиональную тайну. Одно можно сказать: каждый тода должен кому-то на утакамандском рынке. По традиции сын продолжает выплачивать долги умершего отца. Я не знаю ни одного тода, который смог бы расплатиться с долгами при жизни. Только смерть освобождает его от них. Произвол и бесправие, царящие при этом, с трудом поддаются описанию. Стоит только полчаса побыть на рынке в Ути, чтобы стать свидетелем того, как обманывают тода. А иногда можно и не ходить на рынок.


Я ехала в автобусе по Майсурской дороге. На одной из остановок в машину влез Наждоць, брат Пеликена. Он втащил за собой большой бидон с молоком.


— Алтышша, амма? (Как поживаешь?) — приветствовал он меня.


— Хорошо, — ответила я по-тамильски. — Ты куда собрался?


Наждоць объяснил, что едет в чайную лавку, которая стоит на перекрестке, в двух милях отсюда. Он продаст в лавке молоко и купит рис в Утакаманде.


Минут через двадцать автобус остановился у чайной лавки. Наждоць спрыгнул и зашагал с бидоном к лавочнику. Лавочник, молодой парень с прицеливающимся взглядом, поманил Наждоця пальцем. Что произошло в лавке, я не видела. Через несколько мгновений оттуда появился Наждоць с пустым бидоном и растерянно остановился у автобуса.


— Что-нибудь случилось? — поинтересовалась я.


— Он не дал мне денег. Сказал: «Будешь возвращаться из Ути, возьмешь».


Но и на обратном пути Наждоць ничего не получил. Когда он возмутился, лавочник пригрозил ему, что вообще не будет покупать у него молоко.


— Разве это справедливо? — жаловался Наждоць. — Я приношу ему молоко каждый день, а он мне платит раз в три дня.


В последнее время у тода появились другие возможности сбывать молоко. С 1946 года в Утакаманде существует Кооперативное общество по снабжению молоком. С 1960 года в него стали привлекать тода. Для того чтобы стать членом общества, надо заплатить 25 рупий. Не у каждого тода есть такая сумма. Поэтому в обществе всего тридцать девять тода. Члены кооперации имеют ряд преимуществ. Они свободны от произвола рыночных торговцев и лавочников. Общество предоставляет своим членам кредит. Но все дело в том, что цена, которую платят в кооперативе за литр молока, ниже рыночной. Это заставляет многих тода, даже членов этой организации, сбывать часть молока на рынке. В обществе дают 8 анн за литр, а на рынке можно получить рупию, а иногда и больше. Каждый день тода сдают в общество около 475 литров молока. Его отправляют в Мадрас. Каждую неделю по вторникам у приземистого здания кооператива пестрят путукхули. В этот день тода получают деньги за проданное молоко. Расчет ведется строгий. Все записано. Каждый член имеет свой счет. В небольшой конторке рядом с цементированным прохладным залом, где хранится молоко, сидит молодой парень — клерк. Он раскрывает передо мной счетную книгу и старательно водит пальцем по строчкам.


— Тода, тода… — шепчет он про себя. — Вот посмотрите, они приносят нам молоко ежедневно, но каждый раз разное количество. Некоторые сдают два литра, а некоторые — тридцать. Часть молока они все-таки продают на рынке. Больше всего мы получаем от них в дождливый сезон. Наша машина курсирует по шоссе и забирает молоко. Самим тода проехать в это время в город на рынок очень трудно.


Потом выясняется, что и машина общества не может охватить много мандов. Она ездит по Майсурской дороге, а там к шоссе подходят только десять мандов.


За приоткрытой дверью конторки мелькнули путукхули и скрылись. И наконец сквозь узкий дверной проем протискиваются сразу две фигуры: Мутикен и Нельдоди. Они чинно садятся на деревянную скамью напротив нас. Светлые глаза Нельдоди полны любопытства, от нетерпения он теребит бороду, но спросить ни меня, ни клерка ни о чем не решается. Мужчина тода должен быть выдержанным.


Я прихожу ему на помощь:


— Как дела, Нельдоди?


Теперь он может вступить в разговор.


— Хорошо, — быстро отвечает он. — А ты что здесь делаешь? Хочешь купить молоко? Да?


— Нет. Просто интересуюсь, как идут дела тода в кооперативе.


Нельдоди хмыкает в бороду и смотрит на Мутикена.


— Спросите у них, — вмешивается клерк, — почему они не продают все молоко в кооператив.


Почему не продают? Мутикен и Нельдоди начинают объяснять.


Все тода кому-нибудь должны, а кредиторы часто требуют уплату долга молоком. Они перепродают это молоко. Если тода не принесут им молока, они будут требовать деньги. Из сетей кредитора не вырвешься, это не каждому под силу. Лавочники не хотят, чтобы тода вступали в кооператив.


— Разве общество не может помочь тода освободиться от задолженности? — спрашиваю я клерка.


На его лице появляется выражение неподдельного ужаса. Он хватается за голову, потом воздевает руки.


— Разве можно разобраться в их долгах? Нам нужно будет судиться с каждым лавочником и ростовщиком. Бог мой, откуда у нас силы для этого?


Нельдоди кивает головой. Откуда, действительно, взять эти силы?


— Удойность буйволов очень низкая, — сокрушается клерк. — Каждая буйволица дает один-два литра в день. Если подкармливать буйволиц, они дадут больше.


— Подкармливать? — переспрашивает Мутикен. — Чем? У нас отняли пастбища. А за корм на рынке надо платить. Чем?


В самом деле, в обществе тода в среднем выручает пять рупий в день. На эти рупии надо накормить семью, а не буйволов.


В кооперативе тода иногда получают кредит, но он еще незначителен. За 1963 год только двадцати тода был дан заем по двести рупий. Но двести рупий на семью в год — очень немного. На них тоже не купишь корма. Кроме того, заем предоставляется под довольно высокий процент — семь в год. Снова клерк старательно водит пальцем по строчкам конторской книги. Нельдоди и Мутикен завороженно смотрят на эту толстую и непонятную книгу. Время от времени они покачивают головами. И трудно понять — в знак одобрения или осуждения.


Общество по снабжению молоком — не единственный кооператив, в котором участвуют тода. Все, кто видел путукхули тода, поражаются искусной вышивкой, заполняющей пространство между черными и красными продольными полосами. Творцы этой вышивки — женщины племени. Если вы придете в любой манд, то всегда увидите вышивающих женщин. Они сидят неподалеку от хижин на солнечных пригорках и аккуратно кладут стежок за стежком. На ткани рождается сложный орнамент, выполненный красными, черными и синими нитками. Это традиционные цвета тода. Я видела много путукхули, но не помню, чтобы хоть на одном из них повторился орнамент. Каждая вышивальщица — подлинный художник. И сочетание цветов, и линия чудесного узора каждый раз по-новому рождаются в голове мастерицы. Она творит орнамент сама, не имея перед глазами никаких заранее установленных образцов. Так работали создатели древних ковров.


Несколько лет тому назад в Утакаманде был создан кооператив вышивальщиц. Здание кооператива помещается на одной из центральных улиц. Тут же находится и центр по продаже вышитых изделий. На прилавках и столиках разложены занавески, полотенца, салфетки и путукхули. Кооператив снабжает вышивальщиц материалом, нитками и иногда предоставляет кредит. «Но вот беда, — жалуются работники центра, — женщины тода очень неохотно берут заказы».


— Как? — удивляюсь я. — Ведь они так любят вышивать!


— Видите ли, — объясняет мне дородная заведующая, — то, что они делают, не удовлетворяет наших покупателей. Мы хотим, чтобы они вышивали по узорам, которые мы им даем, а они не желают. Вы даже представить не можете, как упрямы эти женщины. Поэтому они у нас ничего не зарабатывают.


— Покажите, пожалуйста, узоры, которые вы им предлагаете, — прошу я.


— С удовольствием, — оживляется заведующая. — Вы-то поймете разницу между вот этим, — она бросает пренебрежительный взгляд на путукхули с традиционной вышивкой, — и тем, что я нам покажу. Утакаманд — город европейский, у нас развитые вкусы, — с гордостью добавляет она.


Разницу, действительно, я сразу увидела. Альбомы, разложенные передо мной, заполнены аляповатыми, безвкусными цветами, бабочками, кошками и тому подобным. Рыночная продукция Европы. У плантаторов Утакаманда «своеобразный» вкус. Помимо воли я резко отталкиваю альбом.


— Вам не нравится?


— Видите ли, — осторожно начинаю я, боясь оскорбить «развитой» вкус утакамандцев, — у тода ведь своя традиция. Это подлинное творчество… Они, по всей видимости, не могут и не хотят подражать другим. Каждая из ваших вышивальщиц — самобытный художник.


— При чем тут традиция и творчество? — женщина в сари обиженно поджимает губы. — Они просто ленивы. Да, да, — упрямо и жестко повторяет она, — ленивы и не понимают, что мы хотим сделать им добро и вытащить их из нищеты.


И тут я вспоминаю Ликипуф. Когда я пришла в ее манд, она сидела с вышиваньем около хижины. Я окликнула ее. Ликипуф подняла голову и улыбнулась мягко и задумчиво.


— Вот, амма, — сказала она, расправляя на коленях кусок ткани, — это сделала я. Нравится?


— Очень.


Геометрический орнамент переливался на солнце яркими красками. Замысловатый его узор полз между красной и черной полосами ткани.


— Долго ты вышиваешь это?


— Уже третий месяц. Когда есть настроение, я вышиваю, а когда нет — тогда вышивать нельзя. Все испортишь и узор не получится.


Ликипуф в этой простой безыскусной фразе выразила то, что переживает каждый художник. За покрывало, которое она вышивала, бадага из соседней деревни обещал ей 200 рупий. Но Ликипуф, очень нуждаясь в деньгах, тем не менее не спешила. Профессиональная честь была выше. Ни нищета, ни лишения не заставят поступиться этой честью. Каждая вышивка — творчество. Смысл этого, к сожалению, недоступен дородной даме из центра. Ликипуф для нее тоже лентяйка…


мы — тода


«Тода ленивы, — говорят в Утакаманде, — они не хотят зарабатывать, вышивая цветочки и кошек». «Тода ленивы, — вторят в окрестностях, — они не могут расстаться со своими буйволами и наняться в качестве кули на плантации». «Тода непредприимчивы и глупы, — ползет слух по базару, — они не умеют делать деньги и копить их». «Тода беззаботны и неделовиты, — посмеиваются чиновники в конторе коллектората, — они не заставляют других работать на себя». Тода такие, тода этакие. Кажется, это маленькое племя является вместилищем всех пороков и недостатков, присущих человечеству. Мнение местного населения о тода твердо и непоколебимо. В нем проявляется единство взглядов английского плантатора и индийского чиновника, рыночного торговца и городского ростовщика, крупного землевладельца и плантационного кули. Так осудило капиталистическое общество тода.


Когда вы встречаете тода, то первое, что замечаете в них, это их глаза. Они смотрят на вас открыто, с ласковым дружелюбием. Для тода неважно знать, кто вы. Вы человек. А человек достоин всяческого уважения. Потому так приветливы люди племени с пришельцами, и потому так доверчиво и искренне смотрят на вас эти глаза. В них светится доброта и ум. Примитивный образ жизни, постоянное общение с природой, донесенные до наших дней древние обычаи и традиции сформировали цельный и определенный характер тода. Характер современного человека формируется иначе. Ему приходится испытывать огромное количество влияний, обусловленных сложностью и богатством материальной и духовной жизни цивилизованного общества. Он может быть одновременно добрым и злым, глухим к страданиям других и отзывчивым, искренним и хитрым, трудолюбивым и ленивым, отважным и трусом. В характере современного человека в сложной комбинации переплетаются зачастую противоположные и противоречащие друг другу качества. Поэтому бывает трудно определить человека одним только словом: добрый или злой, эгоист или отзывчивый и т. д. Цельный же, нераздробленный множеством внешних влияний характер тода в большинство случаев позволяет это сделать. В характере тода преобладает одна какая-нибудь черта, а остальные если и присутствуют, то полностью подчинены этой главной черте.


Доброта тода подчас бывает невыносимой. Она угнетает вашу сложную современную психику своей прямолинейностью. У доброго тода ни для кого не существует слова «нет». Даже если ему при этом надо поступиться самым необходимым, начиная с мелочей и кончая крупным. Талапатери я встречаю у опушки джунглей, недалеко от его манда. Борода наполовину закрывает его широкую грудь, густые черные волосы в беспорядке лежат на плечах. В руках у Талапатери искусно сделанные из ветви дерева рога буйвола.


— Покажи, — прошу я.


Он протягивает мне поделку.


— Я повешу ее над светильником. — объясняет он мне.


— Ловко ты сделал рога, — рассматриваю я со всех сторон изящно изогнутую ветвь.


— Тебе нравится, амма?


— Да.


— Вот и возьми ее. — Талапатери отступает от меня.


— Подожди, возьми взамен…


Но он смотрит па меня с мягкой улыбкой и отказывается что-либо взять. Я стою в растерянности с этими «рогами» и чувствую себя последним «бакшишником».


После этого случая я решила быть более осторожной. Но это не всегда получалось. Однажды в Тарнадманде я заинтересовалась посохами тода. Некоторые из них сделаны мастерски и покрыты искусной резьбой. Передо мной разложили все имеющиеся в манде посохи. Я сфотографировала их, чем вызвала немалое удивление присутствующих. Старик тогда протянул мне свой посох. Я, конечно, стала его обладательницей. Взамен ничего не было принято.


— Мое племя и твое племя, — объяснил мне старик, — будут дружить. Это тебе подарок.


Так в Тарнадманде я открыла первую страницу в тода-советских отношениях.


Тайсинпуф из Квордониманда, высокая, стройная, симпатизировала мне с первых дней нашего знакомства. Она была добра. Как только я приходила в манд, она оказывалась рядом. Тайсинпуф просила меня рассказывать о моих родственниках. Я начинала с родителей и тут все шло хорошо. Потом я позорно путалась в двоюродных братьях и сестрах, в племянниках и в дядьях. Тайсинпуф ловила меня на неизбежных в этом случае противоречиях и неточностях и выговаривала:


— Иэх! Амма! Ты не знаешь своего рода!


С точки зрения тода только умственно неполноценный человек не знает своих предков до седьмого колена и живых родственников. Поэтому в ее глазах я была малоприспособленной к жизни. А о таких людях надо заботиться. Тайсинпуф считала своим долгом меня кормить. Если в семье был только кофе, большая его часть принадлежала мне. Рис и чамай постигала та же участь. Каждый раз, усаживая меня на глиняной суфе в своей хижине, Тайсинпуф заботливо накрывала мои плечи путукхули. Путукхули было только одно на всю семью, но она настаивала, чтобы я его забрала. У меня хватило сил и совести отказаться. Однажды Тайсинпуф пришла ко мне с небольшим узелочком, который она с загадочным видом извлекла из-под путукхули. В узелочке оказалось около двух фунтов высохшего печенья, что продают на базаре в Утакаманде. Печенье, как я выяснила, было куплено для меня на всю дневную выручку, полученную семьей от продажи молока. Мой решительный отказ не обидел Тайсинпуф. Она поняла, что в чем-то допустила ошибку. Через несколько дней она сообразила в чем. Я не была ни членом ее семьи, ни родственником, поэтому мне неудобно было принять такой богатый подарок. Тайсинпуф ругала себя, как она сразу не догадалась об этом. Но ошибку можно было исправить. И Тайсинпуф с энергией принялась за дело. Она заставила меня выучить всех ее родственников. Правда, экзаменом осталась недовольна. Тем не менее через несколько дней она обрадовала меня сообщением, что принимает меня в свою семью. С этого момента в любой час дня и ночи я могла найти приют в ее хижине.


Заботиться о слабых, стариках, одиноких, увечных и слабоумных — традиционная обязанность каждого тода. В Тавуткориманде я встретила слепого старика — Казана. Он сидел на камне около храма и, подняв лицо к солнцу, с рассеянной улыбкой слушал мир. Он поворачивал голову к джунглям, когда оттуда доносился подозрительный шорох. Узнав его, старик снова подставлял лицо солнцу. Он слушал, о чем говорят вокруг и узнавал шаги людей, буйволов и даже кошки, живущей в манде. Казан никогда не видел мира. Он родился слепым. Мои шаги ему были незнакомы, и тень легкой тревоги легла на лицо слепого. Я назвала себя, и старик, успокоившись, закивал головой:


— Мутикен говорил мне о тебе, амма.


Казан охотно рассказал о себе. Он из Минниманда, из рода Куетол. Теперь живет здесь. Его жена умерла несколько лет назад. У него есть сын и дочь.


— Почему же ты живешь в манде людей из рода Петол? — спросила я. — Где же твои сын и дочь?


Рассеянная улыбка опять появилась на лице слепого.


— Мне везде хорошо, — ответил он. — Я могу жить в любом манде. Меня кормят и обо мне заботятся. Мне нравится в Тавуткори. Слышишь? — Казан опять поднял лицо к солнцу. — Шумят деревья в джунглях, разговаривают птицы, у каждой свой голос. Они о чем-то спорят. Слышишь? А вот идет маленькая Пандерпуф.


И действительно, из-за крайней хижины появилась серьезная и упитанная Пандерпуф. Она остановилась чуть поодаль, с опаской взирая на меня.


— Иди сюда! — позвал ее слепой.


Но Пандерпуф снова спряталась за хижиной.


— Убежала. — И снова стал слушать джунгли…


Одинокий Сириоф тоже желанный гость в любом манде. С ним делятся всем, что имеют. О столетнем Кулумуки из Квордониманда, сын которого куда-то исчез, неустанно заботятся все его соседи. Кулумуки уже давно не встает с глиняной суфы в своей одинокой хижине. Но каждый раз кто-нибудь разводит его очаг и ставит перед стариком еду.


Чем беспомощнее человек, тем большую заботу о нем проявят в племени. И никто не будет считаться с тем, член ли он его семьи, живет ли он в его манде, принадлежит ли к его роду. Брошенных на произвол судьбы в племени нет.


Да, если человек добр, он добр ко всем. Попросите о чем-нибудь Нельдоди. Принести, например, дикого меда из леса, проводить вас в дальний манд, рассказывать целый день легенды — он никогда не откажет. Соплеменник всегда найдет приют в его хижине, Нельдоди разделит последнюю еду с незнакомым человеком.


В любом племени есть не только добрые и отзывчивые, но есть и злые, грубые, дерзкие. Тода в этом отношении не исключение. И тогда эти неприятные качества проявляются в человеке тоже во всей их монументальности. Увидев такого человека, вы скажете: «Он злодей». До того, как он совершит какой-либо поступок, вы определите его характер по его лицу и глазам. Таков Сингарш из Муллиманда. Откровенно говоря, он мало похож на тода. Волосы коротко подрезаны и перехвачены полосатым шарфом, над верхней губой фатовские усики. В его глазах нет и сотой доли того дружелюбия, которое свойственно большинству его соплеменников. Злобный настороженный взгляд и резкие движения. Сингарш никогда не обращается прямо к интересующему его человеку. Он начинает громко и бесцеремонно расспрашивать о нем других. Эта грубость и бесцеремонность задевает стариков манда.


— Ты видела Сингарша? — однажды спросил меня Матцод.


— Видела.


— Он грубый и злой парень. Даже его родственники не хотят иметь с ним дело.


Когда Сингарш появляется на племенном совете, возникает ссора. Сингарш обязательно кого-нибудь оскорбит. А вот Тиликен подозрителен. Его небольшие глубоко посаженные глаза с недоверием останавливаются на любом человеке. Если Тиликена попросят что-нибудь сделать, он спросит: «Зачем? Кому это нужно?» Вопрос «Кому это нужно?» постоянно мучит его.


Как-то он мне сказал:


— Все чего-то хотят от меня. А зачем это им нужно? Я знаю, все люди себе на уме. Говорят одно, а думают другое. Вот ты щелкаешь этим, — он кивнул на фотоаппарат, — а зачем? Хочешь объяснить, да? Но ты скажешь одно, а подумаешь другое, — и уставился на меня своими исподлобья смотрящими глазами. Тиликен замучил подозрительностью весь свой род.


— Ты был на базаре? — останавливает он очередную жертву.


— Был, вот купил рис.


— А где деньги взял? — продолжает допрос Тиликен. Ему отвечают. Тиликен не верит и требует доказательств. Доказательствам не верит тоже. Наконец, измученный допрашиваемый безнадежно машет рукой и отходит от Тиликена. А тот стоит в размышлении и недобро смотрит вслед удаляющемуся.


— Ты выгнал буйволиц на пастбище? — снова начинается допрос. — Ты был в гостях в соседнем манде?


Завидев Тиликена тода стараются обойти его стороной. Поэтому у него нет друзей. Есть только собутыльники — кули соседних плантаций. Среди тода встречаются разные характеры. Но если определять характер племени в целом, можно сказать — племя доброе.


Эмоции тода также отличаются своей цельностью. Если тода рад, этому нет предела и границ. Он весь светится этой радостью. Веселье тода отличается детской непосредственностью. Они так искренне смеются, что, еще не зная в чем дело, тоже начинаешь смеяться. Они быстро, как дети, переходят от радости к печали, от печали к отчаянию. И это отчаяние не имеет границ. Оно заставляет плакать взрослого сильного мужчину и делает больной женщину. От радости больной может выздороветь, а от печали здоровый может умереть.


Примитивные условия существования формируют психологию тода. Последняя в свою очередь определяет бытующие в племени понятия. Например, собственность. В мире, находящемся рядом с миром тода, собственность — это прежде всего «мое». Человек стремится всеми средствами увеличить эту собственность. Ибо это дает ему преимущество перед другими. И не только преимущество. Владелец обширной собственности может заставить других, у которых ее нет, работать на себя. Чужой труд беспредельно может увеличить собственность и дать человеку власть над другими. Но тода еще не научились возводить собственность в ранг абсолютного «мое» и с ее помощью заставлять соплеменников работать на себя. Чем владеет тода? У него может быть дом, домашняя утварь, одежда, буйволы. Клочок картофельного поля, на которое тода имеет сомнительные права, вряд ли можно назвать его собственностью. Если у крестьянина в долине двадцать буйволов, он будет стараться увеличить свое стадо, даже если это придется сделать за счет несчастья другого. Тода этого делать не станет. Двадцати буйволов ему достаточно, чтобы прокормить семью. Но часто бывает, что у тода мало буйволов или их нет. Но какими-то судьбами у него появилась возможность купить буйвола. В таком случае люди долины идут друг к другу и покупают. Тода не пойдет к тода. Вести взаимные расчеты в племени — значит унизить себя и другого. Поэтому тода отправляется к бадага. Он просит бадага узнать, продаст ли такой-то тода ему буйвола или нет. Если получено согласие, бадага берет на себя функции посредника. Никто при сделке не торгуется.


Эта традиционная деликатность имеет свои основания. Дело в том, что часто тода, имеющий больше буйволов, чем другой, делится с последним. Так, у Кероза из Тидкораиманда сто буйволов. Он помогает менее состоятельным тода. Трех буйволов Кероз на сезон доения отдал Иллигуду из Куичкурманда. Иллигуд пользуется ими бесплатно. Пятнадцать буйволов находятся у соплеменника из Муллиманда. Кероз и ему подобные еще не постигли современного смысла понятия «мое». Если человек нуждается, значит, ему надо помочь. Ни один уважающий себя тода за помощь денег не возьмет. Если в семье есть серебряные или золотые украшения, оставшиеся в наследство от предков, ими может воспользоваться любой попавший в беду. Даже если он и не принадлежит к данному роду. Из манда в манд кочуют украшения и различные ценности, из манда в манд передаются красивые путукхули на «понос» и зонтики. Так же относятся тода и к картофельным полям. Они сдают за мешок картошки два-три акра в аренду. Но иногда не получают даже этого. Талапатери из Талапатериманда имеет пять акров земли около Котагири. Он сдал ее в аренду бадага. Тот давно ему ничего не платит и пользуется землей.


Талапатери только разводит руками и объясняет:


— Земля ведь мне не нужна. Я не умею сажать картофель. А Уди умеет.


— Но твоим детям не хватает еды, — говорю я.


— Ее всегда не хватает. Уди здесь ни при чем. Конечно, можно иметь собственность. Но разве она дана для того, чтобы пользоваться бедностью и несчастьем других? Она для того, чтобы содержать свою семью и помогать другим, — так думают тода.


Что такое деньги? Для племени это, прежде всего, базар в Утакаманде. Каждый вторник, когда тода получают деньги за молоко, сданное в кооперативное общество, они отправляются на базар. На рыночной площади то там, то здесь пестрят их путукхули. Тода резко выделяются среди рыночной публики своим ростом, статностью и тем достоинством, с каким ведут свои дела. Однако их достоинство на рыночных торговцев не производит впечатления. Торговцы обманывают их, а тода по-прежнему сохраняют достоинство и невозмутимость.


Я стою около лавчонки, на втором этаже которой помещается харчевня.


— Амма! Людмила-амма! — слышу я голос откуда-то сверху. Поднимаю голову и вижу Мутикена. Он делает приглашающие жесты.


— Иди сюда!


По узкой грязной лестнице взбираюсь наверх. Толкаю деревянные захватанные створки, занимающие треть дверного проема, и оказываюсь в «кабинете». Здесь за двумя длинными столами, забросанными остатками пищи и засиженными мухами, сидят тода: Матцод, Нельдоди, Кероз, Талапатери, Мутикен и еще несколько мне незнакомых лиц. Перед ними стоят плохо вымытые стаканы, наполненные мутноватой жидкостью скверного кофе. Такой же стакан ставят и передо мной. Все очень оживлены, много шутят и смеются. Облик этих бородачей, завернутых в путукхули, как-то не вяжется с этой полутемной комнатой харчевни, с ее стенами, украшенными грязными подтеками, с ее заплеванным полом и захватанными стаканами. Но тода чувствуют себя здесь уже завсегдатаями. Они требуют еще и еще кофе, и перед ними выстраивается батарея пустых стаканов.


— У вас что, праздник? — спросила я.


Все засмеялись. А Талапатери, радостно сверкая глазами, сообщил, что получил целых десять рупий в кооперативе.


— Что же ты на них купил?


— Кофе на всех.


Кофе на всех, печенье на всех, браслет на всех, зонтик на всех… На оставшиеся деньги можно купить кусок дешевой ткани, фунт риса и опять-таки тот же зонтик. Самая любимая вещь современных тода — зонтик. Даже подозрительный Тиликен в тот день приобрел зонтик. Он стоял посредине рынка и открывал и закрывал свое приобретение, косясь на окружавших его мальчишек. Оп разговаривал сам с собой: «Кому это нужно? Зачем?» Тиликен явно подозревал в чем-то нехорошем свой новый зонтик, а заодно и себя.


А в это время его соплеменники переходили от лавки к лавке, приценивались, переговаривались между собой и время от времени что-то покупали на всех… Дольше всего тода задерживаются у ювелирных лавчонок. Но не у каждой. Некоторые из них торгуют традиционными украшениями для тода. Это серебряные ожерелья и браслеты. Их делают в соседнем племени кота. Когда-то тода выменивали эти украшения на буйволиное молоко и масло. Теперь кота выносят ожерелья и браслеты на рынок, и их приходится покупать. Приобрести украшение жене — тоже традиция. Все деньги, обладателями которых тода становятся во вторник, остаются на рынке. В племени найдется немного таких, кто принесет деньги домой. Всем известно неумение тода копить. Но тода рассуждают по-своему. Как можно держать у себя деньги, если в них нуждается кто-то другой? Среди тода нет ростовщиков— нельзя наживаться на беде и несчастье другого.


Иногда случается, что тода получит сразу много денег. Тогда в манде, где он живет, наступает праздник. Все идут в кино. Если денег достаточно, туда может отправиться и весь род. С кино знакомы только манды, расположенные недалеко от Ути. К началу сеанса тода всегда опаздывают. Они никак не могут рассчитать время. Весь манд или род в середине сеанса вторгается в кинозал. С шумом рассаживаются, потом замирают, широко открытыми удивленными глазами смотрят на экран и… ничего не понимают. На экране перед ними проходит странная, чужая жизнь. Законы этой жизни, ее радости и страдания незнакомы тода. Они считают, что все это ненастоящее. Оснований у них для этого достаточно. До конца фильма высиживают немногие. Тода поднимаются один за другим, и по экрану, где в это время самый разгар страстей и мечутся в непонятной сутолоке герои, медленно проплывают бородатые тени высокогорных пастухов. На тода шикают и неодобрительно ворчат. От напряжения у них за полчаса разбаливается голова, и поскорее надо попасть на свежий воздух. Старики в изнеможении опускаются на землю тут же во дворе кинотеатра. Молодые крепятся, но и они еле держатся на ногах. Некоторые потом даже болеют. Соприкосновение с чужим миром не всегда проходит легко.


Однажды в течение месяца никто из тода не ходил в кино. Дело в том, что в их мандах появился очередной антрополог. Это был высокий серьезный человек, имени которого тода так и не запомнили. Антрополог очень спешил и плохо знал племя. За любую услугу этот странный человек платил. Тода не отказывались. Подарок есть подарок. Взамен этих бумажек тода ничего не могли ему дать… Они ведь хорошо понимали, что деньги ничего не стоят в отношениях между людьми. Деньги приходят и уходят, а люди, их доверие, дружба и помощь остаются. На этом держится мир тода, но антрополог не подозревал этого.


— Послушай, — сказал он однажды Апаршу, — ты знаешь легенды тода?


Апарш сдвинул красную косынку на лоб, отчего еще больше стал похож на старого пирата. Из-под косынки на антрополога смотрели смеющиеся хитрые глаза.


— Знаю, — ответил он.


— Расскажи, — попросил антрополог.


Апарш раскрыл рот и произнес первую фразу: «Давно когда-то жил человек. Звали его Понетан». Но его перебили. Ему предложили по десять рупий за каждую легенду. Это сразу изменило дело. Легенды о предках и богах не буйволиное молоко. Еще никто их не продавал. Не стал этого делать и Апарш. Но десять рупий за рассказ не так уж плохо. И Апарш начал рассказывать. Его природная фантазия хитроумно плела узор историй. Подбодренный вниманием соплеменников, он вдохновенно врал. Он рассказывал день, два, неделю, месяц. Антрополог старательно записывал слова рассказчика в тетрадь. Сидящие вокруг тода от удивления открывали рты, они никогда ничего подобного не слышали. Это было интереснее, чем в кино. Апарш наговорил на пятьсот рупий, он мог бы продолжать и дальше, но антрополог спешил и не мог задерживаться в Нилгири.


Угощение, которое устроил для всего племени Апарш на эти деньги, помнят до сих пор.


Что такое «мое», тода представляет себе еще смутно, но тем но менее он никогда не посягнет на чужое. Если он взял у кого-нибудь деньги, то обязательно их вернет. Если ему отдали что-то на хранение, он никогда от этого не откажется. В мае 1964 года неожиданно умер молодой Пешати. Незадолго до смерти он отдал на хранение сто рупий соплеменнику из манда Каниги. Об этом никто не знал, даже братья Пешати. На следующий же день после смерти Пешати этот тода принес деньги брату покойного. Искушение, которым бы мучился крестьянин из долины, плантационный кули или рыночный торговец, было ему незнакомо. Оно незнакомо большинству тода. Взял, — значит, отдай. Я без боязни оставляла в мандах свои вещи и не всегда помнила, что где оставлено. Если я долго не брала какую-нибудь вещь, мне об этом напоминали. Вещью могли воспользоваться, но она всегда возвращалась ко мне в целости и сохранности. Предметом особой заботы были мои фото- и кинокамеры. Плохо представляя себе, что это такое, тода понимали, что эти предметы важны для моей работы. Если я находилась вдалеке от них, их всегда охраняли. Особенно от детей. В Тарнадманде маленький тода, тихо подкравшийся сзади, зацепил за ремень кинокамеру и поволок ее к своей хижине. Мать, сидевшая в это время па пригорке, моментально сорвалась оттуда и возвратила мне «добычу» ее сына.


В Индии немало племен, разоренных и уничтоженных капиталистической стихией, в водоворот которой они попали. Разрозненные и разобщенные, выброшенные на панели городов, они восприняли пороки современного мира. Стараясь удержаться и выжить в этом незнакомом и чужом мире, они становятся ворами, нищими, пополняют собой армию городского плебса. Эта страшная судьба пока не постигла тода.


Они стараются держаться подальше от города, от его клоак и соблазнов. Родовая солидарность и взаимопомощь сохраняют им их человеческое достоинство, не позволяют гибнуть тем, кто сам не может противостоять жизненным невзгодам. Среди тода вы не найдете ни одного нищего. Никто из них не стоит с протянутой рукой на утакамандском рынке. Племя этого не допустит.


Но вряд ли можно утверждать, что тода полностью свободны от разлагающего влияния окружающего их мира наживы и эксплуатации. Его тлетворное дыхание постепенно заражает племя. Склонность к спиртным напиткам, привитая тода еще англичанами, дает себя знать с каждым годом все больше и больше. Время от времени пьяных тода на улицах Ути забирает полиция (в Нилгири сухой закон) и сажает в камеры городской тюрьмы. Деньги, которые получают тода от продажи молока, нередко пропиваются. В пьяном состоянии тода может, подражая местному жителю, попросить у чужого «бакшиш». Потом он повторяет это уже в трезвом виде. «Бакшишников» в племени пока единицы. Но чем ближе манд к городу, тем больше возможности встретить такого тода. Просить «бакшиш» — определенная ступень падения, отступление от племенной традиции, ее нарушение. Отступник старается защитить и оправдать себя. И тогда приобретаются качества, несвойственные тода. Качества, культивируемые утакамандским рынком, — дерзость, нахальство, известный цинизм. Не ищите в глазах «бакшишника» дружелюбия, доброты и искренности. Вы их там не найдете.


Появились тода, которые научились копить деньги и не так легко с ними расстаются, как другие. Их немного. Пока единицы, но тенденция уже существует. Некоторые из них начинают подражать местным торговцам и предпринимателям. В доме такого тода вы найдете многое из того, что не имеет отношения к традиционному укладу жизни. На стенах висят семейные фотографии и тамильские кинозвезды, тщательно вырезанные из какого-нибудь иллюстрированного издания. Рядом с глиняной суфой стоит стул и колченогий стол. На столе дешевый радиоприемник. Он не действует, потому что в мандах тода нет электричества. Но приемник — своеобразный символ зажиточности и предприимчивости его хозяина. Предприимчивость может быть разная. Тода, например, не сдает свое картофельное поле в аренду, а нанимает для его обработки кули. Можно использовать соплеменника для ухода за буйволами или для доставки молока на рынок. Так делает Кагудан из Уддакораиманда. Шестнадцатилетнего тода, который пасет его буйволов, он кормит. Самый предприимчивый среди тода — Нальгинар из Бедукалманда. На картофельном поле он решил культивировать чай. «Плантация» небольшая, всего два с половиной акра. Но она ставит Нальгинара в глазах его соплеменников в один ряд с европейскими плантаторами. Нальгинар пока единственный «плантатор» среди тода.


К этой же группе принадлежат и те, кто в какой-то мере связаны с местной администрацией и занимают лидирующие позиции в племени. Например, Пеликен — президент Прогрессивного союза тода Нилгири. Он уже хорошо знает цену деньгам и тянется к современным благам. Но таких тода еще слишком мало, и их влияние на традиционный уклад жизни незначительно. Тода-«предприниматель» и малосостоятельный его соплеменник нередко в одинаковой степени страдают от рыночного грабежа и ростовщического произвола.


Тода — трудолюбивое племя. Однако это трудолюбие определяется социально-экономическим уровнем их существования. Отсутствие резкой имущественной дифференциации и внутри племенной эксплуатации позволяет им работать ровно столько, сколько необходимо для обеспечения дневного существования. Не более. Поэтому значительная часть дня оказывается свободной от всякого рода забот. Человеку, привыкшему к строго нормированному рабочему дню в капиталистическом обществе, такое положение кажется странным. Он не понимает, каким образом тода может ходить в гости, когда он хочет, провести целый день на базаре, полдня пролежать на пригорке, днями бродить по лесу в поисках дикого меда и съедобных кореньев. Плантационный кули и батрак в Нилгири работают двенадцать-четырнадцать часов в день. Они работают на своего хозяина и на себя. Тода находится в зависимости от ростовщика и торговца, но ни надсмотрщик, ни хозяин над его душой не стоит. Тода свободно распоряжается своим днем. Повседневных обязанностей у него немного. Племя не занимается ни охотой, ни рыбной ловлей. Буйволы — вот вокруг чего сосредоточена жизнь тода. Идет день за днем, и каждый из них повторяет предыдущий. Только церемонии и посещение рынка вносят разнообразие в их установившийся столетиями порядок.


от зари до зари


…Каждый день над горами страны тода полыхает утренняя заря. Заря — предвестник скорого восхода. В это время тода уже на ногах. Он встает перед рассветом, так же как вставал его отец, дед и прадед. Золотоликая богиня Пирш шлет первый тонкий луч в предрассветный туман. Луч ложится на горы и будит птиц. Он зажигает разноцветными огнями капли росы на сочной свежей траве. Начинается день. Чудо повторяется изо дня в день, из года в год, из века в век. И создательница этого чуда — богиня Пирш, солнце. Чудо пропустить нельзя. Истоки его неведомы и необъяснимы. А все необъяснимое требует поклонения. Тода склоняется перед этим тонким лучом и касается пальцами остывшей за ночь поверхности земли. Тем временем лицо богини в короне из золотых лучей медленно выплывает из-за острых пиков гор. Человек сгибает руку в локте, и ладонь его касается носа и лба. Так он приветствует солнце.


У горного потока с кристальной водой, что течет около каждого манда, тода моется и чистит зубы. Утренняя свежесть и бодрость наполняют его тело. Он возвращается в хижину, где на очаге стоит котелок с кипящим кофе и в глиняном горшке варится рис. Стакан крепкого кофе вливает в него силы. Захватив с собой несколько узких длинных бамбуковых сосудов, тода отправляется к буйволиному загону. Он снимает жерди, закрывающие отверстие, и входит в загон. Крупные животные, покрытые длинной серой шерстью, поводят круто загнутыми рогами и косятся влажными продолговатыми глазами на хозяина. Он ласково называет каждую буйволицу по имени. Заслышав свое имя, буйволица поворачивается к человеку и ждет, что он скажет. Он разговаривает с ними, как с людьми. Рассказывает, что случилось в манде и что он собирается сегодня делать. Буйволицы внимательно смотрят на человека и время от времени покачивают своими круторогими головами. Тода кажется, что они одобрительно кивают. Нет, не кажется. Человек знает, что буйволицы понимают каждое его слово, только ответить не могут. Он уверен, что во времена его предков буйволицы разговаривали. Постепенно сосуды наполняются густым, жирным молоком. Буйволицы щедры, они отдают все, что у них есть. Человек смотрит на длинные сосуды. Над ними поднимается легкий, знакомо пахнущий пар. В этих сосудах все его богатство. Это одежда, рис, украшения для жены. Каждое утро совершается чудо. Ароматная тугая струя бьет в бамбуковый сосуд. И тода поклоняется этому чуду, без которого невозможна его жизнь. Подоить пятнадцать-двадцать буйволиц — труд нелегкий. Человек устает, он чувствует, что голоден. Покидая загон, тода тщательно закладывает вход жердями.


В хижине его ждет свежесваренный рис. Иногда этого риса много, иногда мало. Временами не бывает и вовсе. Но сегодня он есть, — значит, не о чем беспокоиться. Рис горкой сложен перед ним на широком зеленом листе. Скромная трапеза занимает немного времени. Солнце уже оторвалось от горных вершин, и длинные четкие тени от хижин и храма лежат на земле. Молоко от вчерашнего надоя, оставленное на ночь у очага, скисло, и надо сбивать масло. Тода сбивает масло в таком же высоком бамбуковом сосуде или в горшке. Длинная ручка сбивалки вращается между ладоней: вверх, вниз, вверх, вниз. И так много раз. Куски белого, как иней, масла извлекают из горшка и складывают в отдельный сосуд. Оставшаяся сыворотка идет в пищу. Тени от хижин и храма становятся все короче. Человек снова идет к буйволиному загону и снимает жерди. Буйволы, нетерпеливо толкая друг друга, устремляются к выходу. Они быстро отыскивают знакомую тропу и, выстроившись гуськом, идут по ней, наклонив вперед рога.


Когда-то буйволов выпускали из загона, и они сами находили траву но вкусу. Ее было очень много на склонах ближних гор. Теперь этого делать нельзя. Пастбища манда находятся в двух милях от него. Трава около манда не принадлежит тода. Если выпустить на нее буйволов, придется платить штраф Лесному департаменту. Хотя буйволы умные, они все же не могут отличить пастбищ манда от плантаций Лесного департамента. Поэтому человек идет вслед за буйволами. Тропа взбирается на вершину, потом спускается с нее и снова взбирается. Оставлять одних буйволов на пастбищах нельзя. Рядом опять-таки земля Лесного департамента. Тода сам смотрит за стадом или поручает его своему соседу.


Пока буйволы мирно жуют траву, надо заготовить дрова для очага. Это делается раз в три-четыре дня. В джунглях и рощах, разбросанных по окрестным горам, рубить деревья нельзя. Их хозяин — Лесной департамент. Надо пройти еще несколько миль. Там есть роща, где тода разрешено брать дрова. Топор на длинной ручке врезается в древесину и откалывает от дерева продольные куски. Куски укладывают в высокую вязанку. Человек сгибается под ее тяжестью и медленно преодолевает милю за милей, идет с вершины па вершину… Босые жилистые ноги гнутся в коленях от напряжения, но человек продолжает путь. Богиня Пирш равнодушно взирает на него с голубой высоты. Человек не видит своей тени и думает о том, что половина дня уже прошла. Наконец из-за рощи показались хижины манда. Тода аккуратно укладывает дрова в хижине и спускается к ручью за водой. Теперь надо вернуться к буйволам. А если они под присмотром, то тода сходит на рынок и продаст сбитое утром масло. Но это делают не каждый день. Есть еда в хижине, — значит, можно не думать о рынке.


В пять часов, когда солнце приближается к пикам гор, буйволы возвращаются с пастбища. Они идут, отяжелевшие от молока, по знакомой тропе к загону. Тода снова берет узкие бамбуковые сосуды, и снова тугая струя молока бьет в них. Совершается вечернее чудо. С гор на манд ползет туман, и богиня Пирш, посигналив последним лучом, уходит за пик па западе. Сиреневый сумеречный свет затопляет горы, манд и соседние джунгли. Человек берет две сухие палочки. Их он срубил с дерева «кудр». На желтый лист сыплются дымящиеся опилки. Теперь можно подуть на лист, и он вспыхнет оранжево-красным пламенем. Огонь тоже чудо. Он завершает день тода. Человек осторожно подносит его к тонкому фитилю светильника, помещенного над низким входом хижины. Желтое пламя фитиля бросает неяркие, колеблющиеся отсветы на земляной пол. К этому чуду, весело пляшущему на конце тонкого фитиля, тода обращается с молитвой. Молитва бесхитростна и немного наивна. В ней все реально и ощутимо. В ней желания и надежды человека, связанного крепкими узами с далеким прошлым.

Пусть будет хорошо,

Пусть будут здоровыми буйволы и телята.

Пусть будет хорошо,

Пусть не будет болезней.

Пусть не будет разрушений.

Пусть не будет ядовитых существ,

Пусть не будет диких зверей,

Пусть никто не упадет и не поскользнется

с горы.

Пусть не будет наводнений,

Пусть не будет пожара,

Пусть придет дождь,

Пусть появятся облака,

Пусть трава будет сочной,

Пусть бьют горные ручьи.


Это молитва его предков. С тех пор образ жизни тода почти не изменился. И молитва, сочиненная много веков тому назад, каждый вечер звучит в хижинах.


После молитвы тода благословляет склоненных перед ним детей.


Семья усаживается вокруг очага для ужина. Но не всегда ужин есть. Тогда сидят и смотрят на огонь. Но чуда не происходит. Голодные ложатся спать. После захода солнца никто не покидает хижину. Зимними ночами над мандами тода, в горах бушуют ледяные ветры. Мерзнут буйволы в открытых загонах. Огонь очага согревает людей. Так, как он согревал их предков много сотен лет тому назад.


Медленно движется время в стране тода. Один день похож на другой, один год повторяет другой, но все они наполнены тяжелой работой, бедами, иногда голодом. «Пусть будет хорошо», — каждый вечер повторяет тода в своей хижине. Пусть…


сестра ивам


— Меня зовут Ивам Пильджин. Можете просто называть Ивам.


Миловидная женщина небольшого роста, одетая в белое сари и синюю шерстяную кофту, протягивает мне маленькую крепкую руку. Где-то в глубине ее черных глаз вспыхивают веселые искорки.


— Я слышала, вы из России?


— Из Москвы.


— О! — И быстрым движением вынимает из кармана какую-то коробочку. — Читайте.


— «Made in USSR». Что это такое?


— Противостолбнячная сыворотка. Я вожу ее в манды тода. Русское лекарство им помогает. Будем строить наши отношения на основе взаимности. Вы помогаете нам, я помогу вам. Из разных стран приезжали изучать тода, а вот русских не было.


Мы стоим на высокой горе, на которой расположены здания государственного Утакамандского госпиталя.


— Вон там на шоссе, — показывает Ивам вниз, — стоит моя воловья упряжка. Видите? — смеется она, показывая ровный ряд белых крепких зубов. — Не боитесь заразиться, будем ездить вместе.


Я не боялась заразиться, и «воловья упряжка» мне понравилась. Это была машина с небольшим темно-синего цвета крытым кузовом. На борту ее было написано «Передвижной санитарный агрегат». Так я познакомилась с сестрой Утакамандского госпиталя Ивам Пильджин. И «воловья упряжка» стала на долгое время столь же необходимой мне, как и сама Ивам.


Сестра Пильджин. Так тода называют эту женщину. Не потому, что она медицинская сестра, а потому, что она их сестра в прямом смысле этого слова. Она человек их племени, в жилах се течет их кровь. Их язык — ее родной язык, их заботы и волнения — ее собственные. Если вы хотите знать обычаи тода и их суть, то лучшего комментатора, чем Ивам, вы не найдете. Если вам нужны разъяснения во время церемонии, то можете считать, что вам повезло, если рядом с вами Ивам. Но все могло быть и по-другому…


В 1928 году в семье тода-христианина родилась девочка. Пастор дал ей имя Бэрэл. Имя было чужим, как и все остальное, что окружало Пильджина с тех пор, как он неопытным и доверчивым мальчишкой принял чужую веру. Поэтому он дал дочери еще одно имя — Ивам, что значит на языке тода «подарок». В отличие от других тода-христиан Пнльджин не порвал со своим племенем. Там в горах остались его родственники и земля предков. Здесь же, в поселке под Утакамандом, у него был небольшой домик и несколько акров земли. Это была плата за чужую веру. Девочка подрастала и постепенно стала понимать, что ее отец и мать живут двойной жизнью. Нередко в дом вторгались гости с гор. Они были загорелые и бородатые. Их яркие путукхули не были похожи на одноцветные и скучные одежды соседей. Путукхули пахли молоком и свежими горными травами. Гости были неизменно добры и внимательны к маленькой девочке. Каждый раз, когда они появлялись в доме, отец и мать оживлялись и становились как будто моложе. Но гости уходили, и серые будни возвращались. Особенно не любила Ивам вечера. Отец и мать читали толстую книгу в черном переплете. Она называлась «Библия». Каждый раз при этом лица родителей становились строгими и скучными — на лбу отца собирались морщины, а мать поджимала губы и сердилась на дочь по пустякам. До Ивам долетали обрывки непонятных фраз, и ей казалось, что в них заключен какой-то печальный и зловещий смысл. Она не любила и боялась этой книги в черном переплете. Однажды она спросила отца, зачем они с матерью читают ее, а не выбросят в сточную канаву, что позади дома.


— Долг каждого христианина читать библию, — ответил отец.


— Я не буду! — крикнула Ивам и заплакала.


— Почему? — удивленно поднял брови отец.


Но маленькая дочь не могла объяснить почему. Она сказала только, что это страшная книга. Мать крикнула на нее, чтобы она не смела так говорить. Но девочка была упряма и самостоятельна. Мнения своего она не изменила. С тех пор ее все больше тянуло к людям с гор. Они рассказывали ей свои легенды и истории. В них оживали древние герои и боги тода. Перед Ивам открывался новый, чудесный мир, наполненный интересными и волнующими приключениями и опасностями. Это был мир, который существовал на вершинах гор, голубеющих вдали. И эти горы манили и необъяснимо притягивали к себе. Она могла, не шелохнувшись, слушать рассказы о смелом Понетане, хитроумном Квотене, о доброй богине Текерзши. Но не всегда гости приносили радость. Теперь Ивам понимала, о чем они говорили и почему эти бородатые сильные люди иногда плачут в их маленьком домике. Люди, ставшие частью ее жизни, были в беде. Они вспоминали о былом величии своего племени, о многочисленных мандах с крепками хижинами, о прадедах, которые могли поднимать камни весом в сто и двести килограммов, о веселых и здоровых детях, украшавших каждую семью, о пастбищах, тянувшихся без предела по склонам гор, о многочисленных стадах буйволов, кормивших сытно племя. Уделом же настоящего остались нищета, голод и постепенное вымирание. Трагедия племени, кровь которого текла в жилах Ивам, заставляла задумываться не по годам серьезную девочку. Но в жизни было много непонятного.


Однажды мать надела на Ивам чистое платье и отец сказал, что отведет ее в школу. Она смутно представляла себе, что такое школа, но знала, что жизнь ее теперь изменится и она увидит что-то новое. В то ясное солнечное утро она весело шла по Утакаманду, держась за руку отца. Девочка не подозревала, что с этого сияющего утра начинаются ее самые безрадостные дни. Школа принадлежала англиканской церкви. Там учились дети несостоятельных родителей. Что такое быть ребенком несостоятельных родителей, Ивам еще предстояло узнать. На пороге школы их встретила высокая жилистая женщина. У нее было странное имя — «Мисс». Мисс устремила пронизывающий взгляд своих бесцветных глаз на девочку, и от этого взгляда Ивам похолодела. Она в испуге прикрыла глаза, но холод остался. Ивам не помнила, о чем отец разговаривал с Мисс, но хорошо запомнила, что было потом.


— Дети на молитву! Бэрэл, почему ты вертишься? Когда это кончится?


Чужое непривычное имя «Бэрэл» режет слух, и Ивам не сразу соображает, что это назвали ее. Она стоит босиком на холодном цементном полу и не отрываясь смотрит сквозь решетку окна па виднеющиеся вдали вершины гор.


— Бэрэл! Ты будешь молиться?


— Да, Мисс. — И автоматически начинает повторять слова молитвы.


Она не вникает в их смысл, потому что это слова чужого языка и еще потому, что она очень хочет есть. С тех пор как она в школе, чувство голода не покидает ее. Она знает, что после молитвы дадут чапати и банан. Это все, что полагается ребенку несостоятельных родителей. Если прочесть молитву скорее, можно скорее получить банан и чапати. И Ивам начинает быстро произносить слова.


— Бэрэл! — Это опять Мисс— За непочтительное отношение к молитве останешься без ужина!


Опять без ужина! Уже в который раз… А на следующий день снова:


— Дети на молитву! Бэрэл, молись! Ты недостаточно молишься.


— Бэрэл, читай библию! Ты невнимательно читаешь!


И снова острое чувство голода. Строчки расплываются перед глазами Ивам, и сквозь них она видит тарелку с дымящимся рисом. Она не может оторвать глаз от видения.


— Бэрэл! — колоколом отдается у нее в голове— О чем ты думаешь?


— Да, Мисс! — невпопад отвечает она.


— …без обеда! — откуда-то издали доносятся последние слова.


И так день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Школа бесплатная. Но за крохи знаний, пропущенных через скупой фильтр чужой религии, надо платить. Что есть у ребенка несостоятельных родителей, кроме души? Ее он должен отдать своим «благодетелям». И поэтому: «Молись! Читай библию! Молись!» Когда хочешь есть, думать трудно. Но недаром Ивам одна из способных в школе. Ей трудно, но она думает. Почему тода с гор, у которых ничего нет, помогают другим и ничего не требуют взамен? А Мисс с недобрым взглядом, из бунгало которой несется дразнящий запах пекущихся пирогов и бисквитов, всегда чего-то требует? Требует молиться, требует послушания, требует следить за другими и подслушивать их разговоры. Теперь Ивам отчетливо видит два мира. Они так непохожи. Мир людей с гор — человечный и добрый. Мир Мисс — жестокий, как ее голос и взгляд. Ивам скучает по своим друзьям, что приходят в дом отца. Она давно их не видела. Мисс никого не отпускает домой. В школе много детей тода-христиан. У Мисс с тода свои счеты. Вечером на веранде своего комфортабельного бунгало она беседует с местным патером.


— Как тода ни учи, из них трудно выбить язычников. Никто из них не приемлет христианства по-истинному. Каждый норовит уйти к своим буйволам и ложным богам.


Она устремляет на патера пронизывающий взгляд. Даже патер не выносит его. Он стушевывается и в замешательстве роняет бисквит на натертый до блеска пол.


Мисс укоризненно смотрит на патера и продолжает жестким голосом:


— Вот Бэрэл. Ведь ее родители христиане, но в ней все равно сидит дьявол.


— Бэрэл — способная девочка, — пытается робко возразить патер.


— Мне нужны послушные, а не способные, — резко произносит Мисс.


— Да, да, — соглашается патер.


«Послушные, а не способные». Но разве можно быть послушной, если Мисс говорит:


— Тода безнравственны. Они грязные язычники. Само их существование противно богу. Это не племя, а сборище животных, они недалеко ушли от своих буйволов.


— Неправда! — кричит Ивам. — Тода добрые и хорошие.


В этот день она убегает из школы, решив больше не возвращаться. Но Мисс не так легко упускает свою добычу. Она ловит Ивам на полдороге к дому и в пустом зале школы бьет ее тонкой тростниковой палкой. Делает она это с удовольствием, с подлинным религиозным рвением. Палка помогает изгонять язычницу из христианки Бэрэл. Ивам прикрывает голову руками, и палка больно бьет ее по суставам пальцев…


Потом это повторялось не раз. Побег и тростниковая палка.


Только однажды Ивам почувствовала себя человеком. Мисс решила показать местному обществу достижения своей школы. Решено было поставить спектакль. Выбрали пьесу «Флоренс Найтингель». Главную героиню могла сыграть только Ивам. Мисс скрепя сердце согласилась. Как-никак на карту поставлен престиж школы. И вот перед Ивам раскрылся новый мир. Мир Флоренс Найтингель. Первая медсестра. Бесстрашие и самопожертвование. Благородное служение человеку и стремление облегчить его страдания. Мир Флоренс стал миром Ивам.


Как страшный сон, прошли годы в миссионерской школе. Затем миссионерский госпиталь. Грязная, тяжелая работа и чтение медицинских учебников по ночам. А потом весть об освобождении. Трехцветные флаги на зданиях Утакаманда и необычная вежливость европейских миссионеров. Учеба в Дели, стажировка в Калькуттском госпитале. Но ничто не забыто и ничто не прощено. Душными калькуттскими ночами она продолжает думать о судьбе своего племени.


— Тода? — удивленно спрашивают ее. — Кто такие? Значит, вы первая женщина тода, получившая образование? О! Примите поздравления.


И это «примите поздравления» звучит снисходительно и чуть-чуть насмешливо. Ивам знает цену этой снисходительности. За ней всегда скрыта одна и та же мысль: «Медсестра из племени тода? Оригинально! Но ты ведь ничего не сумеешь сделать. Для этого нужна наша культурная традиция». Скрытое недоверие всегда больно ранит. Как преодолеть его?


…В Париже на последние деньги, оставшиеся от билета до Лондона, она купила букет желтой мимозы. Мимоза была тощая, ее шарики усохли, но все равно она напоминала Ивам о Голубых горах и племени, ради которого была предпринята эта поездка. А деньги? Только она знала, с каким трудом удалось их добыть. Длинные, утомительные ночи сверхурочных дежурств, уход за особо тяжелобольными, недели без воскресений, годы без отпуска. И вот теперь этот шумный, незнакомый город. Через два дня грузовой буксир перевез Ивам через Ла-Манш. Англия… Мисс часто рассказывала о ней. Кажется, более добродетельную страну трудно сыскать на свете. Здесь Ивам предстояло прожить два года. С плохо скрываемым страхом ступила она на землю Мисс. В Лондоне встретили Ивам сдержанно, но она уже привыкла к такому приему. Зато клиника была великолепной, оборудованной по последнему слову техники. В Индии таких еще не было. Она начала работать.


Вскоре ее коллеги удивленно стали разводить руками:


— Мисс Пильджин, почему бы вам не стать врачом? Вы столько знаете и так умело обращаетесь с больными.


— Я хочу быть хорошей медсестрой, как Флоренс Найтингель, — упрямо отвечала она.


— Но помилуйте, зачем вам это? Да и Флоренс уже забыли.


— Я не забыла.


Коллеги посмеивались за ее спиной. Такая наивность! Но ведь она, кажется, из совсем дикого племени…


А за стенами клиники ее ждали номера в дешевых гостиницах, меблированные комнаты в прокопченных кварталах, равнодушие и индифферентность соседей, одиночество длинных тревожных ночей, неизменная тоска по солнцу и горам и неутихающее беспокойство за судьбу племени. Она знала: с каждым годом племя становится все меньше.


Когда она вновь появилась в Утакаманде, чуть побледневшая на северном солнце, но все с теми же веселыми искорками в глазах, европейцы приветствовали ее как своего давнего друга. Миссионеры ликовали. Они надеялись, что Бэрэл расскажет их сомневающейся пастве о добродетелях Англии и тем самым укрепит их пошатнувшуюся в последнее время веру. Она не отказалась. Но заговорила не Бэрэл, а Ивам.


— Я жила два года в Лондоне, — сказала она, — и месяцами не знала, кто мои соседи. Их жизнь беспокойна. Никто не довольствуется малым. Каждый стремится всеми средствами нажить себе еще и еще. Меховое пальто сегодня, кольцо с бриллиантом завтра, телевизор послезавтра. Я видела людей, имеющих комфортабельные загородные виллы и машины последних марок, но я встречала и таких, у кого не было ботинок. Люди в этой стране не привыкли помогать друг другу. Дети не смотрят за стариками, ни у кого нет желания заботиться о другом. Все заняты погоней за деньгами.


— Послушайте, Бэрэл, — елейно улыбаясь, произнес патер, — такие вещи можно встретить и в Индии, по вы же не станете отрицать, что Англия — страна благочестивых людей. Еe церкви…


— Да, да, — вскинула голову Ивам, — ее церкви пусты, зато во время футбольных матчей полны стадионы.


Паства непочтительно хохотала.


— Как ты смеешь, Бэрэл! — крикнула английская миссионерка, преемница Мисс, но, спохватившись, проникновенно добавила: — Побойся бога.


— Не боюсь я вашего бога, освятившего эту несправедливость.


Паства ликовала. Миссионеры и патер, злобно поджав губы, демонстративно удалились. Это был окончательный разрыв. Но за этот разрыв пришлось дорого заплатить. По городу поползли слухи, порочащие медсестру. За ее спиной раздавались двусмысленные замечания и смешки. Европейские плантаторы отводили в сторону глаза, встречая ее на улице. Родители плакали и стыдили ее. Христианская община отказалась от нее. Однако и племя тода не считало Ивам своей. Некоторые помнили ее девочкой, приветливо с ней здоровались, но не больше. Ее приглашали в столичный госпиталь. Сестра, прошедшая стажировку в Англии, всегда желанный сотрудник. Она не поехала ни в Дели, ни в Калькутту. Ивам твердо знала, что ее место там, где живет ее племя. Ей надо было преодолеть тяжелую полосу отчуждения. Кто знает, сколько ей пришлось перенести для этого! Тогда ей казалось, что желанная цель близка. Она очень спешила, потому что каждый месяц в мандах шли погребальные церемонии. Тода умирали от голода, от антисанитарных условий, от холода. Сифилис, зловещий «подарок» английской колониальной армии, лишил племя потомства. «Еще десять лет такой жизни, — думала Ивам, — и я буду свидетелем погребальной церемонии последнего тода. Надо что-то делать».


В Утакамандском госпитале ей сказали, что в ее услугах не нуждаются. Сестры-христианки, перешептываясь и хихикая, бесцеремонно разглядывали ее, когда она вышла из конторки старшей сестры. Там ее предложение встретили презрительным удивлением.


— Вы хотите лечить тода от сифилиса? Но правительственный госпиталь этим не занимается. Вы хотите, чтобы у них были дети? Знаете ли, в Индии и так много детей, кто их будет кормить? Вы, конечно, можете идти и лечить их, вам никто этого не запрещает, но при чем тут госпиталь?


Ивам усмехнулась. Эти люди знали хорошо, при чем тут госпиталь.


Она обивала пороги утакамандскнх учреждений. В кабинетах чиновников Ивам встречала ухмылки, плохо маскируемое любопытство, хамство и полное нежелание помочь. По ночам она плакала от бессилия и жалости к себе и тода.


Когда она услышала, что в Утакаманд приезжает премьер-министр, она поняла, что судьба посылает ей единственный и последний шанс. Сейчас или никогда. Она знала о большой симпатии Джавахарлала Неру к людям племен.


…Ивам бросилась в толпу чиновников и высоких лиц, окружавших премьер-министра, как в холодную воду. Ее оттеснили, и она поняла, что тонет.


— Мистер Неру! — в отчаянии крикнула она и взмахнула рукой.


Премьер повернулся на крик и… протянул руку; чиновничий водоворот расступился перед этой рукой, и Ивам выплыла.


— Что с вами случилось? — улыбаясь, спросил Неру.


— Со мной — ничего. С тода. Оказывается, премьер знал ее племя.


— Конечно, конечно, — сказал он, выслушав ее сбивчивый рассказ. — Им надо помочь. Мистер Пракаса, — премьер повернулся к губернатору штата Мадрас, — что вы можете сказать по этому поводу?


— Мы немедленно уладим это дело.


— Как вас зовут? — Внимательные глаза Неру остановились на лице Ивам, как будто стараясь его запомнить.


Через несколько лет, в 1959 году, на публичном митинге в Котагири премьер среди множества лиц нашел Ивам. Она подошла к нему как старая знакомая, и чиновники расступились, почтительно давая ей дорогу…


Губернатор сдержал свое обещание. В 1952 году Ивам стала владелицей «воловьей упряжки». Работать было трудно. Не хватало лекарств, медицинских инструментов, не хватало денег на бензин, обычного человеческого сочувствия и желания ей помочь. С утра до вечера тряслась машина с синим кузовом по ухабистым горным дорогам. Вверх, вниз, вверх, вниз. Навстречу майскому жаркому солнцу, навстречу сентябрьским проливным дождям, навстречу ледяным январским ветрам. Флегматичный шофер-бадага подремывал в кабине, когда Ивам, захватив свой чемоданчик, пробиралась по горному бездорожью к очередному манду.


Результаты первого обследования превзошли самые мрачные ожидания Ивам. Восемьдесят два процента тода были заражены сифилисом и другими венерическими болезнями. В 1948 году у тода родилось всего три ребенка, в 1949 году — семь и в 1950 году — шесть. Многие из них не дожили до двух лет. Практически надо было лечить все племя. Но систематическое недоедание и тяжелый труд тода, а также алкоголь не давали возможности сделать это достаточно быстро. Тода встретили «воловью упряжку» несколько настороженно. Однако настороженность скоро прошла. Ивам знала язык тода, охотно участвовала во всех церемониях племени, помогала каждому, кто нуждался в этом. Ивам начала их лечить. С каждым месяцем, с каждым годом ее популярность в племени росла. Тода понимали, что эта небольшая крепкая женщина спасает их и их детей. Они признали ее своей, членом племени. А для нее каждый пациент был близким человеком. Поэтому, забывая об усталости и сне, она ехала и шла от манда к манду, соблюдая неукоснительно режим лечения и процедур. Конечно, было бы легче, если бы тода приходили в госпиталь. Но они боялись этого, и Ивам не хотела нарушать их традицию. Люди выздоравливали и становились на ноги. Первый результат труда Ивам дал себя знать в 1953 году. В мандах родилось сорок здоровых детей. Многие не хотели верить, что это умирающее племя вновь обрело будущее. За восемь лет население тода увеличилось на двести семь человек. Каждый родившийся ребенок — это и ребенок Ивам. Она огорчается, когда они разбивают себе носы и коленки, подолгу сидит возле них, когда они простуживаются и болеют, ругает матерей, если те не соблюдают необходимую гигиену. Она знает каждого по имени и в каком году он родился. Если долго не приходят за лекарством для ребенка, она приносит его сама.


Из манда в манд кочует песня, сложенная тода о сестре Ивам.

Кто видел двух прекрасных буйволиц?

Кто видел?

Это Ивам и ее машина.

Они пришли к людям семи земель.

Семь земель как корона Нилгири.

О прекрасные буйволицы!

Вы лечите женщин и мужчин,

Вы лечите все их болезни.

Сколько детей вы помогли родить тода!

И они будут жить.

Их отцы умрут, а они будут жить,

И племя будет жить.

О мудрые буйволицы!

Вы уносите с собой волнения людей.

У вас нет ног.

Но вы быстрее всех.

Кто может видеть внутри людей

без глаз?

Ивам и ее машина.

Обе они лечат наши болезни.


— Они прозвали меня буйволицей, но я не сержусь на них, — смеется Ивам. — Надо знать моих тода, чтобы оценить этот комплимент. Буйволица — самое дорогое для них.


— Ну а как насчет машины? — интересуюсь я. — Она, оказывается, тоже лечит.


— Представь себе. Разубедить их невозможно.


От центральной площади Утакаманда вниз ведут каменные ступеньки. Они упираются в небольшую аллею, обсаженную лиственницами. В конце аллеи — одноэтажный скромный дом. Половину его снимает Ивам. Дом не отличался бы от сотен других в городе, если бы не его странные посетители. Каждый день люди, завернутые в путукхули, стучатся в его дверь. Если хозяйки нет, они терпеливо ждут ее во дворе, поросшем зеленой травой. Каждый день у Ивам можно встретить тода. Они сидят на плетеных стульях просторной столовой, пьют чай и рассказывают новости. Некоторые из них не успевают засветло добраться до своих хижин, и тогда хозяйка гостеприимно предоставляет им ночлег. Приходят в одиночку, приходят семьями, а иногда и целым родом.


Характер матери Ивам с годами изменился. Она все чаще посещает церковь и читает библию. Поэтому, когда заходит к дочери, ворчит:


— Разве это квартира образованной леди? Это манд тода. Они скоро начнут пасти буйволов у тебя во дворе.


— Вот и хорошо, — улыбается Ивам. Мать безнадежно машет рукой.


А тода все приходят и приходят. У каждого из них свое дело к Ивам. То кто-то заболел, и нужны лекарства, то буйволы забрели на земли Лесного департамента, и необходимо спасти их владельца от штрафа, то несколько тода напились, угодили в тюрьму, и надо выручать их оттуда, то вновь возникает конфликт из-за земли, и надо отстаивать очередное пастбище. Этих «надо» очень много, и они по существу не имеют отношения к работе медсестры. Но Ивам не только медсестра, она член окружного Совета по благосостоянию племен. Она пишет губернатору штата и идет к коллектору округа, разговаривает с чиновниками из Лесного департамента и требует приема у тюремного начальства. Не всегда ее усилия вознаграждаются успехом. Но Ивам не отступает и настаивает на своем. Ни одна мелочь не ускользает от ее зорких глаз.


Темно-синий фургон сворачивает с шоссе на грунтовую дорогу. Бутыли с лекарствами, стоящие па переднем столике, начинают дребезжать. Раджгопал, помощник Ивам, застенчивый и исполнительный парень, придерживает их рукой. Мы с Ивам сидим на узенькой скамеечке около квадратного столика, укрепленного в стенке кузова. Дорога петляет среди гор, а где-то у самого горизонта по ней бредет человек с буйволом. Ивам пристально вглядывается в эту пару, столь обычную для этих мест. По мере того как мы приближаемся к ним, Ивам становится все беспокойнее. Я знаю ее привычку сажать в машину всех тода, встреченных на дороге. Но далека от мысли, что она посадит человека с буйволом.


— Стой! — неожиданно кричит она шоферу. — Стой! Машина останавливается. Ивам, не говоря никому ни слова, выпрыгивает из кузова и кричит:


— Стой! — Теперь это явно относится к человеку с буйволом. Тот нерешительно останавливается. Я догоняю Ивам. По одежде человека вижу, что владелец буйвола — бадага.


— Ты где взял этого буйвола? — требовательно спрашивает Илам.


— Тебе какое дело, — нехотя отвечает бадага.


— Как «какое дело»?! — горячится она. — Все, что касается тода, мое дело. А буйвол принадлежит тода. Ты где его взял?


Но бадага упорно отказывается говорить.


— Если не скажешь, мы отнимем у тебя буйвола, — грозит Ивам.


— Я купил его в Паголкодеманде, — раздраженно отвечает бадага.


Но Ивам не верит.


— Давай веревку, — требует она.


Бадага не проявляет готовности это сделать, и Ивам вцепляется в веревку. Каждый тянет в свою сторону. Но наши силы явно превосходят силы противника.


Теперь мы с Ивам тянем на веревке за собой буйвола в направлении к Паголкодеманду. До манда не менее двух миль. Бадага идет сзади и грозит нам полицией. У крайней хижины стоит Синикен и, остолбенев, смотрит на необычную процессию, появившуюся из-за холма.


— Чей буйвол? — спрашивает Ивам.


— Мой, — пятясь, отвечает Синикен.


— Вот полюбуйся! Почему не смотришь за буйволом?


— Но, амма, я его продал этому человеку.


Бадага хмыкает. Ивам на мгновение теряется. «Боже, ограбили человека на дороге», — с тоской думаю я.


Ивам быстро приходит в себя и начинает отчитывать Синикена за то, что он продал буйвола. Синикен оправдывается.


— Как ты не понимаешь, — сердится Ивам. — что у тода и так мало буйволов. Они уникальной породы. Если их продавать, у вас ничего не останется. Вы погибнете с голоду.


Но дело сделано, и ухмыляющийся бадага уводит буйвола. Синикен печально смотрит им вслед.


Каждый день надо кого-то защищать, кому-то объяснять. Иногда неудачи и усталость берут свое. Тогда Ивам сидит поникшая. с потухшими глазами. В такие дни она говорит:


— Брошу все и поселюсь в манде. Представляешь, свежий горный воздух, необозримое пространство и я в путукхули вышиваю на пороге своей хижины. Когда хочу встаю, когда хочу ложусь. А вокруг люди, которые заботятся друг о друге и никого не обманывают…


Но, как говорится, каждому свое. И поэтому на следующее утро Ивам садится в свою «воловью упряжку». Снова синий фургон пылит по горам, а сестру Ивам с нетерпением ждут в каждом манде.


«бессонный доктор»


Доктор Нарасимха… Небольшой побеленный домик на окраине Котагири рядом с аптекой. В домике квартира доктора, амбулатория и комната для приема пациентов. Как и Ивам, доктор — желанный гость в каждом манде тода. Как и Ивам, он лечит их от сифилиса и от других болезней. Его джип можно видеть не только в мандах тода, но и в поселках кота, в деревнях курумба и ирула.


— Доктор лечит все племена, — сказали мне. — У него большая практика. Вам обязательно надо его увидеть.


— Но вряд ли он найдет для меня время, — возразила я.


— Найдет, обязательно найдет, — успокоили меня. И вот я в Котагири.


— Доктор Нарасимха? Его сейчас нет. Подождите, он должен скоро приехать.


Чистая прихожая, по стенам которой висят плакаты, полна пациентов. Большинство из них в набедренных повязках, рваные, заношенные фуфайки прикрывают грудь и спины. «Доктор лечит все племена», — вспоминаю я. Среди присутствующих несколько плантационных кули. Пациенты сидят чинно, бережно держа в темных руках бутылочки. За решетчатым окном наступает вечер. Уже нельзя различить лиц сидящих рядом. Неожиданно вспыхнула электрическая лампочка под потолком. На свет лампы налетели бабочки. Пациенты о чем-то тихо переговариваются между собой. Наконец чье-то чуткое ухо улавливает шум мотора.


— Доктор.


Шум мотора становится все отчетливее, и темноту за окном разрезают лучи ярких фар. На пороге появляется высокий человек. На нем простые бумажные брюки и белоснежная рубашка с обтрепанным воротником. Обведенные темными кругами добрые глаза устало смотрят из-под высокого с залысинами лба.


— Доктор! Доктор! — тянутся к нему со всех сторон руки.


— Сидите, сидите. Сейчас всех приму, — и исчезает за белой дверью.


Первый пациент входит за доктором, и через несколько минут оттуда выскакивает долговязый малый. В одной руке у него зажата бутылка, в другой — несколько скомканных рупий. Малый устремляется к аптеке. Эта процедура совершается всякий раз, когда за дверью исчезает очередной пациент.


— Вот так всегда, — вздыхает рядом со мной старик со слезящимися красными глазами. — Знаете, чьи это деньги, на которые покупают лекарства? Доктора. У нас нет этих денег, — и он в доказательство раскрывает пустые сморщенные ладони рук. — А доктор и платит за лекарство, и не берет денег за лечение. Поэтому у него много пациентов и мало денег.


Я вспоминаю обтрепанный воротник рубашки и вытянутые на коленях бумажные брюки. Очередь постепенно рассосалась, и уже последний пациент скрылся за дверью. Часовая стрелка останавливается на цифре 9. Нарасимха появляется в прихожей.


— Кажется, на сегодня все, — улыбается он. — Мне сказали, вы интересуетесь тода. Хотите поехать со мной в несколько отдаленных мандов?


— Конечно.


— Но сейчас я должен снова ехать. Меня ждут в двух деревнях курумба.


Долговязый парень протирает кузов видавшего виды докторского джипа. Нарасимха бережно касается брезентового верха машины и говорит:


— Даже не знаю, что бы я делал без него. Наверно, не смог бы работать.


— Вам пришлось, очевидно, дорого за него заплатить.


— Нет, я за него не платил, — оживляется доктор. — Это подарок. Самого премьера. Когда Неру приезжал к нам, ему рассказали обо мне. Он познакомился со мной, а потом прислал вот этот джип. Сам я вряд ли смог бы купить машину.


Нарасимха садится за руль и включает фары. Два ярких луча освещают засыпающую улицу.


— Доктор, когда вас ждать? — спрашивает парень.


— Между часом и двумя. Раньше не управлюсь. — И дает газ.


Парень смотрит вслед машине и говорит мне:


— Конечно, приедет не раньше двух часов ночи, а встанет в четыре утра. И почему человеку не спится? Какой-то бессонный доктор.


«Бессонный доктор» — эти слова я слышала не раз, когда речь заходила о Нарасимхе.


Тамильская семья, в которой родился Нарасимха, давно обосновалась в Утакаманде. Доктор был не единственным ребенком, и поэтому отец, мелкий клерк, с трудом урывал от своего жалованья деньги, чтобы платить за образование сына. Еще в средней школе Нарасимху манили к себе две вещи: медицина и племена. Когда настало время выбирать профессию, юноша колебался, что предпочесть — антропологию или медицину. Он стал врачом, окончив в 1938 году Мадрасский медицинский колледж. Он стал антропологом, серьезно изучая литературу и практикуя как врач среди племен Нилгири. В 1943 году Нарасимха поселился в Котагири. С тех пор вот уже более двадцати лет его судьба связана с судьбой людей племен. Все, что есть у Нарасимхи, принадлежит этим людям: его время, его деньги, его труд. К тому же Нарасимха — один из руководителей Союза рабочих плантаций Нилгири. Все члены союза бесплатно пользуются его медицинской помощью.


…В ветровое стекло джипа мелкими каплями стучит дождь. Сырой набухший туман стелется по верхушкам эвкалиптов, сбегающих со склонов гор к дороге. Сквозь сетку частого дождя видны размытые очертания чайных плантаций. По шоссе, накрывшись джутовыми мешками, бредут кули. Где-то за поворотом уныло поскрипывают большие колеса крестьянской телеги. И дождь, дождь. Кажется, ему не будет конца. Нарасимха задумчиво смотрит перед собой. Неожиданно на обочине возникает фигура, завернутая в мокрое путукхули. Доктор резко тормозит и подзывает тода. Тот, шлепая босыми ногами по лужам, подходит к машине.


— Здравствуй, доктор! Здравствуй, амма! — вежливо здоровается он.


— Ты куда идешь? — спрашивает Нарасимха. Тода машет рукой в направлении Котагири.


— Ну, значит, не по дороге.


Фигура человека в путукхули исчезает за пеленой дождя.


— Вы знаете, — начинает доктор, — из всех племен, с которыми приходится иметь дело, тода мне нравятся больше всех. В них всегда чувствуется какое-то человеческое благородство. Если тода что-нибудь пообещал, обязательно выполнит. Они надежные товарищи.


Впоследствии я не раз убеждалась в справедливости слов Нарасимхи.


— И легенды у них очень интересные, — продолжает он, — всегда с определенным смыслом. Вот послушайте.


«…Было время, когда луна ночами смотрела на землю и лик ее был прекрасен и чист. А теперь каждый видит на золотом ее диске пятна. Пятна эти не появились сами собой. Вот что однажды произошло. Ранним утром два брата тода отправились в джунгли за диким медом. Солнце только что поднялось, и трава была сырой от росы. Каждый из братьев захватил с собой бамбуковый сосуд для меда. Они бродили по джунглям до полудня, но так и не наткнулись на пчелиное гнездо. Солнце уже начало свой путь к горизонту, когда один из братьев предложил разойтись. „Ты пойдешь на восток, а я на запад, — сказал он. — Может быть, в одиночку нам больше повезет“. Так и сделали. Старший пошел на восток, а младший на запад. Старшему брату в этот день не везло. Только перед самым заходом солнца он обнаружил остатки меда в дупле одного дерева. Меда было так мало, что он едва покрывал дно сосуда. Младший брат оказался более удачливым. Когда братья встретились, младший сгибался под тяжестью полного сосуда. Старший обрадовался: „Теперь у нас будет мед. Мы разделим его поровну“. Так братья делали всегда, когда старший набирал много меда. „Нет, — сказал на этот раз младший, — мед собрал я, и он мой“. Старший пытался его образумить: „Послушай, мы всегда все делили поровну. В нашем роду все так делают. Никто в племени не говорит „это — мое“, если у другого этого нет“.


Младший брат был упрям и жаден. Он спрятал сосуд в расселине скалы, чтобы никто не мог попробовать его меда. А когда он вечером пришел к скале, чтобы взять мед, то увидел пустой сосуд, а около него Змею. Он понял, что Змея выпила мед. Змея сказала ему:


— Я тебя сейчас укушу, потому что ты жаден и не захотел разделить мед со Старшим братом.


Юноша бросился бежать. Кусты хватали его за края путукхули, а ветви деревьев хлестали по лицу. Временами казалось, что Змея вот-вот настигнет его. Бежать было трудно, потому что солнце уже зашло и в лесу было темно. Вдруг из-под его ног выскользнул серый пушистый комочек.


— Кролик! — крикнул Младший, сбросил путукхули на Кролика, а сам побежал в сторону.


Змея приняла Кролика в путукхули за человека и бросилась за ним. Но Кролик оказался проворный. Он увидел в темном небе луну и прыгнул прямо на нее. Змея так и осталась ни с чем. И теперь, если посмотреть на Луну, можно увидеть Кролика в путукхули. Он так и не решился спрыгнуть на Землю».


Дождь перестал. На западе, над вершинами гор, голубел чистый кусок неба.


— А вот и Банкадманд, — сказал Нарасимха.


Манд стоял на открытом месте, и холодный ветер свободно разгуливал между хижин.


Трое ребятишек бросились к джипу, крича:


— Доктор, доктор!


За ними неслась, задрав хвост, черная дворняжка, на лбу которой мелом был поставлен индусский кастовый знак.


— Ну конечно, это дело босоногой команды, — засмеялся Нарасимха, показывая на дворнягу.


Ребята ухватили нас за руки и потащили к крайней хижине. В хижине горел очаг, и в горшке булькало какое-то варево. Было тепло и уютно. Продрогнув в дороге, я по достоинству оценила комфорт жилища тода. Цикмали, немолодая женщина с усталым лицом, поднялась нам навстречу и засуетилась, доставая что-то из пакетиков и узелков.


— Моя пациентка, — сказал Нарасимха. — Я лечил Цикмали и ее мужа от сифилиса. Теперь у нее четверо здоровых детей. Вот самый маленький, — и доктор поднял на руки десятимесячного малыша. В это время другой, лет трех не более, подошел к Нарасимхе и заботливо отряхнул его брюки, испачканные глиной.


— Тебя как зовут? — спросила я.


— Глакско.


— Что? — удивилась я. — Это же детская мука.


— Да, да, — закивала Цикмали и в подтверждение достала желтую жестяную коробку, на которой стояло название фирмы «Глакско».


— Вы не удивляйтесь, — сказал Нарасимха, — это целая история. Глакско в детстве был слабым ребенком, и все думали, что он умрет. Но я стал привозить им детскую муку, и она подняла мальчика на ноги. Вот поэтому его так и назвали.


Цикмали положила перед нами на суфе несколько сухих лепешек и поставила стаканы с горячим кофе. Вся «босоногая команда», не отрывая глаз, воззрилась на лепешки. Нарасимха разломил одну из них и предложил детям. Они отступили и заложили руки за спину.


— Это тебе, доктор, — сказал старший. — Мы не хотим.


Никакие уговоры не помогли. Мальчишки, сверкая голодными глазами, стоически выдержали искушение. И пока мы находились в хижине, они ни на шаг не отходили от доктора.


— А ты откуда, амма? — спросила меня Цикмали.


— Из России.


— Я не слышала о таком манде.


— Это не манд, Цикмали, — засмеялся Нарасимха, — это большая страна. Очень интересная. И люди этой страны наши друзья.


— Амма, возьми меня с собой в эту страну, — серьезно попросила Цикмали.


Я пообещала, и Цикмали успокоилась.


На прощание Цикмали все-таки ухитрилась сунуть в машину еще одну лепешку, очевидно последнюю.


Небо почти расчистилось, но трава и земля были мокрыми, а холодный ветер не унимался. Джунгли отступили куда-то к горизонту, и дорога вилась меж безлесых холмов. На вершине одного из них, мне показалось, стояло несколько фигур. Что-то странное и неестественное было в их позах. Они оцепенели в какой-то неподвижности.


— Кто это? — спросила я Нарасимху.


— Не кто, а что. Идемте посмотрим.


Мы поднялись на холм, и перед нами открылось удивительное зрелище. Несколько десятков плоских камней, напоминающих человеческие фигуры, было вертикально врыто в каменистую почву холма. В неподвижности этих мокрых от дождя камней, открытых со всех сторон ветрам, было что-то очень печальное.


— Ведь это сделали люди, — предположила я.


— Да, сооружение явно искусственное, — отозвался Нарасимха. — Об этих камнях существует легенда. В далекие времена, когда — точно никто не помнит, большое племя кочевников поднялось из долины в эти горы. Они хотели завоевать страну тода. Племя стало обширным лагерем на этом холме. Кочевников было во много раз больше, чем тода. Старейшины понимали, что, если тода примут бой, пришельцы их разобьют. Главный жрец племени воззвал к богине Текерзши. Молитва жреца дошла до нее, и богиня пришла посмотреть на кочевников. Лагерь уже снимался с холма. Повсюду сверкали копья, грозно ощетинились наконечники стрел. Воины были готовы к сражению. Бряцанье оружия и крики команды раздавались от подножия до вершины холма. Некоторые отряды кочевников уже напали на близкие манды. В отдалении пылали хижины тода, и среди горящих жилищ и храмов метались люди и буйволы. И тогда Текерзши закричала: «Назад! Убирайтесь в свою долину!» Но на холме стоял такой шум, что никто не услышал ее. Прекрасные глаза богини потемнели от гнева. Она махнула рукой, и шум внезапно стих. Как-никак на этой земле хозяйкой была еще она. Воцарилась тишина, и только копья со звоном падали из рук каменеющих людей. Каждый воин стал камнем. Вот они до сих пор здесь стоят.


— Это легенда, а что было в действительности?


— Этого никто не знает. — Нарасимха провел рукой по мокрому камню. — Манд внизу холма называется Бедукал, что значит «превращенные в камни». А вот зачем они здесь, кто их поставил и с какой целью, сказать пока нельзя. Слишком много загадочного в этой небольшой стране тода.


К Квордониманду мы шли через джунгли, оставив джип около валунов на вершине горы. Едва заметная тропинка между гранитных скользких глыб вела вниз. Здесь было темно и сыро. Сплетенные корни деревьев пересекали тропинку. Мох различных цветов покрывал толстые стволы. Где-то за зеленой стеной журчал ручей. Ноги то скользили по мокрым камням и по гниющим листьям, то натыкались на замшелые стволы поваленных ураганами деревьев. Нарасимха внимательно вглядывался в джунгли и по-латыни называл встречающиеся по дороге кустарники и деревья. Я была не в состоянии запомнить эти названия, и Нарасимха посмеивался над моим невежеством.


— А вот это дерево вы знаете? — спрашивал он меня.


— Нет.


— Ну как же! Оно же растет у вас на Кавказе. И этот кустарник тоже. А вот цветы. Посмотрите, этот вид тоже встречается на Кавказе. — Он нагнул ветку дерева, поросшую мхом. — Смотрите, какой редкий случай! Мох пророс на листьях. Это я сохраню для ботаников Мадрасского университета.


Как потом выяснилось, доктор регулярно снабжал ботаников Мадраса своими находками и значительно расширил их коллекцию. Наконец джунгли кончились, и мы вышли к пустоши, поросшей густым кустарником с жесткими листьями. Через заросли тек ручей, он-то и вывел нас к Квордониманду.


Завидев доктора, женщины перестали вышивать и окружили нас. Многие из них были обязаны доктору своими детьми и здоровьем. Долгие месяцы Нарасимха проходил каждый день этот путь через джунгли. Утром и вечером. Лечение сифилиса требовало строгой регулярности.


Доктор с трудом протиснул свое крупное тело сквозь низкий вход, и мы оказались в небольшой хижине. На глиняной суфе лежал древний старик. Седые пряди волос спадали с его ложа, борода спутанными космами лежала на ввалившейся груди. На пергаментном темном лице старика жили только глаза. В этих огромных глазах была какая-то одухотворенность, но они странно смотрели внутрь. При виде Нарасимхи старик сделал попытку приподняться, но бессильно рухнул на суфу.


— Дедушка, сколько тебе лет? — спросила я.


— Сто, — неожиданно звонким голосом ответил древний старик.


— Это недалеко от истины, — подтвердил Нарасимха. — Я знаю его с тех пор, как начал себя помнить. — И, вынув из кармана бутылку с микстурой, поставил ее на суфу рядом со стариком.


— Пусть Текерзши воздаст тебе за все, что ты сделал для тода, Нарасимха. А мне уж скоро надо собираться в Аманодр.


— Ну что ты, дед! — как-то по мальчишески вырвалось у доктора. — Ты еще поживешь.


— Нет, сто лет такой жизни слишком много даже для меня. Все мои родственники в Аманодре, я хочу к ним.


На обратном пути я думала, чем же воздает Текерзши Нарасимхе за то, что он делает для тода. Бессонными ночами? Днями, наполненными неустанным трудом? Рубашкой с обтрепанным воротником? Хроническим безденежьем? Нет, не этим. Любовью и благодарностью ее племени. Это все, что осталось у нее самой. А это немало.


богиня текерзши и буйволы


Каждое племя кто-то создал. Занимались обычно этим делом боги и богини. Богини раньше, боги позже. Племя тода создала Текерзши. Послушайте, как это произошло.


Никто не знает, откуда богиня появилась в Нилгири. Ведь тода тогда еще не было на свете. А Текерзши потом не сказала людям, как она попала в Голубые горы. Это очень усложнило проблему. Одни боги возникали из хаоса, другие выходили из моря, третьи выскакивали из раковин, четвертые спускались с неба. А Текерзши не повезло. Она ниоткуда не выскакивала и ниоткуда не спускалась. И Нилгири она не создавала. До нее потрудился кто-то другой. Все семейство богов тода во главе с Текерзши не имело отношения к мирозданию. Богиня жила на священном пике Мукуртхи с незапамятных времен. Характер у нее был беспокойный, и ею владела страсть к путешествиям. Поэтому жилище на Мукуртхи часто пустовало. Текерзши разгуливала по священной горе Мупуф, купалась в реке Кунда, бродила по джунглям и уходила любоваться окрестностями к самой границе Малабара. Она обошла все красивые уголки Нилгири, задерживаясь подолгу в некоторых из них. У Текерзши были родственники и даже дети. Мужа, кажется, не было. Ибо, во-первых, отсутствие такового богиням прощается и, во-вторых, семейство богов отличалось явно матриархальным строем. Текерзши была Великой матерью. Время от времени ей приходилось улаживать ссоры между богами, и это как-то оживляло ее однообразную жизнь. А жизнь действительно становится однообразной, если вокруг тебя одни боги и нет людей. Все время надо держать себя в руках, а вот с людьми проще. И, раздумывая об этом, Текерзши заскучала. Она еще никогда не создавала людей, в этом у нее не было опыта. «Конечно, можно было бы попробовать, — сомневалась богиня, — но что из этого выйдет? Как бы не сделать себе во вред». И она решила создать сначала буйволов.


Текерзши отправилась на гору Пирш, у подножия которой сейчас расположен Мутанадманд, и увидела небольшой водоем Наракер. «Кажется, это подходящее место», — подумала богиня. Неподалеку от Наракера лежала палка. Она взяла ее и ударила палкой по воде. По поверхности Наракера пошли круги. Богиня всматривалась в воду, но там ничего не было видно. «Попробую еще раз», — решила она. Наконец ее усилия увенчались успехом. Из воды поднялась мощная голова, увенчанная загнутыми рогами. Текерзши ахнула и подалась назад. Но буйволица, это была она, вышла из воды и стала мирно пощипывать траву. За ней показалась вторая, а потом третья. Так восемнадцать тысяч буйволов вышли из Наракера. Когда же две последние вышли из воды — кто мог подумать? — за их хвосты держались мужчина и женщина. Это были первые тода. Текерзши не поверила своим глазам. Эти двое выглядели вполне прилично и как две капли воды были похожи на Текерзши и ее родственников. «Могло быть и хуже», — вздохнула облегченно богиня. Потом она радостно засмеялась, потому что опыт, по ее мнению, оказался удачным. Она приказала этим двум смотреть за буйволами, а сама довольная удалилась. Она тогда еще не знала, кого создала.


Люди стали быстро размножаться и все путать. Однажды, например, Текерзши услышала, как один из них утверждал, что богиня Текерзши создала буйволов в источнике, что течет ниже Нодрса. И он даже произнес слова, которые она якобы говорила: «Мои буйволы, выпрыгивайте». Текерзши хотела возразить, но потом махнула рукой. «Не все ли равно, где это произошло». У нее и так хватало дел с этим племенем. Тода было много, и они никак не могли разобраться, кто кому мать, дядька, племянник, сын или дочь. В результате возникали нежелательные ситуации, особенно когда дело доходило до любви. Богиня решила принять крайние меры. Она разделила племя на две части — Тартар и Тейвели. В каждой части учредила отдельные роды и назвала их «палиол». Текерзши запретила выходить замуж и жениться на людях своего «палиола». Во главе каждого из них она поставила старшую женщину и сказала этим женщинам: «Я мать и вы матери, давайте уважать друг друга. Я буду помогать вам, вы мне. Пусть мужчины слушаются вас». Женщины согласились, и с их помощью богиня утвердила свое господство над людьми. Она же разделила буйволов на священных и простых. Священными стали только буйволицы. Текерзши велела построить первый храм на земле тода и назначила туда жреца — «палола». Палолу было предписано каждый день молиться богине. Его молитва начиналась со слов «мать, отец, Текерзши». Богиня установила в племени праздники и церемонии. Но не все сразу. Текерзши создала людей бессмертными, как боги. Никто из тода не умирал. Однажды один тода отправился в джунгли, и там его укусила ядовитая змея. С большим трудом он добрался до своего манда и там умер. Люди окружили его и не знали, что с ним случилось. Они поставили его на ноги, но он снова упал. Тогда каждый стал делать, что мог. Одни плакали, другие танцевали, третьи развели огонь, четвертые побежали за буйволами. Текерзши узнала о случившемся, ей стало жалко мертвого тода, и она отправилась в манд, чтобы его воскресить. Но когда она туда пришла, то увидела, чем занимаются люди. Ей это очень понравилось, и богиня решила не вмешиваться. «Пусть теперь тода умирают, — сказала она людям, — а когда это случится, одни будут плакать, другие танцевать, третьи разложат погребальный костер, а четвертые, приведя буйволов, принесут их в жертву». С тех пор тода так и поступают, когда кто-нибудь из них умирает.


Текерзши не забыла своего договора с женщинами. Она выше всего ставила уважение к матерям и их почитание. За небрежение этим законом наказывала, невзирая на высокое положение и святость. Вот что однажды случилось.


Вы думаете, что священные буйволицы всегда только мычали и не умели говорить? Ничего подобного. Когда богиня Текерзши их создала, они бойко болтали. Они так много говорили, что даже забывали давать молоко. А потом стали забывать и о телятах. У тода становилось все меньше буйволов. Тогда главный жрец племени вежливо попросил их не болтать и заняться своим делом. Но куда там! Буйволицы и не подумали слушаться жреца. Более того, они стали ругаться. Они оскорбили жреца и всех его предков в семи поколениях, а самого обозвали так, что стыдно и повторить. И все это произошло при женщинах. Жрец не стерпел. «О Текерзши! — взмолился он. — Посмотри на этих буйволиц, они ругаются при женщинах». Богиня не замедлила явиться на место происшествия. И когда она все увидела и услышала, вырвала у буйволиц их языки и вставила им другие. А новые языки годились лишь для того, чтобы мычать. Так были наказаны священные буйволицы за непристойную брань в присутствии женщин.


Текерзши вернула тода буйволов, которых хотел угнать в страну мертвых Аманодр бог Ён. Она защищала тода от врагов. Она не сумела только защитить их от английских чиновников и солдат. Но, видимо, даже силы богов имеют предел…


У тода все священные места связаны прежде всего с именем богини Текерзши. Если вы подниметесь на священную гору Мупуф и увидите каменные колодцы древних погребений, тода скажут вам, что это сделала Текерзши. Только она могла поднять на вершину глыбы неотесанных камней. На склоне Мупуф два валуна образуют узкий коридор. Их плоскости, обращенные внутрь, стесаны, и порой кажется, что над ними потрудились человеческие руки. Этот каменный коридор — проход, по которому попадает Текерзши с Мукуртхи на Мупуф. Неподалеку от валунов находится небольшая пещера. Ее вход наполовину закрыт гранитной осыпью. Раз в год богиня зажигает в пещере голубой огонь. Тода в полночь приходят на него смотреть. И конечно, никого не смущает то обстоятельство, что огонь напоминает сияние голубых светлячков Нилгири…


Река Кунда, протекающая около Муллиманда, тоже священна. Здесь не раз купалась богиня. Хотите знать, почему река у манда делает крутой поворот? Все произошло из-за любопытства его жителей. Как-то ранним утром Текерзши спустилась к реке и решила освежиться. Она сняла одежду, аккуратно сложила ее на берегу, распустила золотые волосы и вошла в воду. В это время юноша тода выгонял буйволов и заметил в реке прекрасную женщину. Как истый тода он не мог наслаждаться удивительным зрелищем в одиночку и позвал остальных. Люди подняли такой шум, восторгаясь красотой купальщицы, что богиня их заметила. Ее рассердила и смутила их бесцеремонность. Она круто повернула реку в сторону. Пока люди добирались до нового русла, богиня успела выкупаться и исчезла. С тех пор Кунда и делает поворот у Муллиманда.


Любопытство присуще не только людям, но и богам и их детям. У истоков Верхней Бхавани расположены рядом две вершины. Их трудно отличить друг от друга. Склоны вершин поросли редкими полузасохшими деревьями. Оказывается, это Эзем и Мозем — двое из двенадцати сыновей Текерзши. Если посмотреть вниз, то перед глазами открывается уютная лесистая долина. В восточной части долины у самого подножия гор полуразрушенный круг камней. Сквозь камни пробиваются жесткие ветви мелколистного кустарника. Когда-то на этом месте стоял главный храм рода Пан. Храм и погубил сыновей Текерзши. Братья увидели его сверху, и их одолело любопытство. Они никак не могли понять, что делают в нем люди. А спуститься и спросить — постеснялись. Все же, как-никак, Эзем и Мозем были сыновьями богини и блюли свое достоинство. Они решили просто понаблюдать за людьми сверху. Это их так заинтересовало, что братья до сих пор стоят на том же месте. Только теперь они стали вершинами, потому что даже дети богини не могут долго стоять на одном месте безнаказанно.


Главные почести воздает племя своей богине на пике Мукуртхи. Это случается раз в году, в январе — феврале, когда появляется тонкий голубоватый серп новой луны. Ранними утрами в это время на пастбищах лежит иней. Холодные ветры бушуют на вершинах гор, а лучи нежаркого солнца дробятся в золотистой дымке горных далей и горизонта. Воздух кажется звонким и прозрачным, как тонкие хрупкие льдинки, застывающие на поверхности воды. В день праздника пустеют селения тода. Люди семьями устремляются к Мукуртхи. Они идут в чистых праздничных путукхули. Стариков и немощных несут на себе. В этот день все должны подняться на Мукуртхи. Жрецы гонят священных буйволиц. Путь на пик нелегкий. Едва приметная тропинка, протоптанная многими поколениями предков, почти напрямую ведет к вершине. Тода предпочитают прямые тропинки, они поднимаются на горы держа путь строго, к вершинам. Вереница людей, завернутых в древние тоги, медленно движется от подножия горы к пику. Призывно мычат священные буйволицы, покрикивают на отстающих жрецы. Осколки серого гранита вырываются из-под ног животных. Тихо переговариваются между собой люди. Они идут к пику, где ждет их богиня Текерзши. Наиболее сильные достигают вершины к полудню. Здесь, на небольшой плоской площадке, утрамбованной босыми ногами прародителей и местами взрытой копытами священных буйволиц, свободно гуляет ветер. Он развевает длинные волосы пришедших, рвет бороды мужчин и безжалостно треплет тонкие путукхули. На вершине все напоминает о предках. Их следы, спрессованный пепел костров, вертикальные камни, поставленные в честь богини. Совсем низко над пиком клубятся облака. Внизу на многие километры тянутся застывшие гребни гор.


Последний тода поднимается на площадку, и начинается главное таинство. Два жреца в черных туниках по очереди вращают в ладонях сухие палочки дерева «кудр». Тонкая синяя струйка дыма поднимается вверх и бесследно исчезает там, где клубятся облака. Желтый язычок пламени вспыхивает в сухих листьях. Он перескакивает на искривленные поленья, замирает на мгновение и прячется между ними. Потом вновь появляется и начинает свою веселую пляску. Ветер раздувает его, и он становится все выше и жадно набрасывается на податливое дерево. Желто-красные искры рассыпаются звездами, гаснут и вновь вспыхивают. Горит священный огонь. Он крепнет и дерзко устремляется ввысь. Сотни глаз, не отрываясь, смотрят на него. Что они видят? Огонь? Нет. Веселая богиня в золотистом огненном путукхули пляшет перед ними. Она изгибает свой стан и протягивает пылающие руки к людям. Золотые искры ожерелья мечутся на ее груди. Поющие браслеты тают на ее запястьях и вновь вспыхивают причудливым алым узором. Закрученные кольцами длинные локоны ее волос развеваются по ветру, свиваются синими клубами и задевают облака. Босые пламенеющие ноги отбивают быстрый ритм на изогнутых поленьях и разбрасывают их. Загадочная улыбка огня горит на ее прекрасном лице. Богиня пляшет и дразнит людей. Она раскачивается из стороны в сторону, неистово устремляется к небу и вдруг бессильно сникает, кружится в вихре искр и на мгновение замирает, манит расплавленным золотом длинных глаз и отталкивает жаром гибких рук.


Тода тоже пляшут, и огненная богиня — единственная женщина среди танцующих. Круг мужчин движется в резком воинственном ритме. Вскинутые на плечи посохи и зонтики напоминают копья прошлых времен. Тода крепко сжимают их в руках и поют древнюю песню в честь пляшущей богини. Звучит слаженный хор воинов. Босые ноги с силой вонзаются в землю и оставляют на ней следы. Следы очередного поколения.


Тонкий серп новой луны встает над пиком Мукуртхи, когда вновь оживают манды тода.


Сколько лет живет Текерзши? Кто знает? Может быть, сотни, а может быть, тысячи? Великая мать и творец, она сама — порождение матриархального прошлого племени. Проходят века и тысячелетия, меняются люди и их отношения. На смену материнскому роду «палиол» приходит отцовский род «модол». И Текерзши вынуждена с этим мириться. Видно, она уже начинает стареть. Она и не заметила, как стала служить не матерям, а отцам. Слишком поздно поняла Текерзши, что ступила на опасную стезю. Ведь отцам нужен бог, а не богиня. И каждый раз, танцуя для мужчин на пике Мукуртхи, она испытывает странное чувство. Она понимает, что этим воинам нужен бог-мужчина. Но богиня старается для них, ей не хочется становиться второстепенной, она привыкла быть Верховной и Великой. Она заискивает перед мужчинами и презирает себя за это. Текерзши видит их упрямо сомкнутые губы, их властные глаза и читает в них свое будущее. Она успокаивает себя тем, что люди всегда были безнадежными путаниками, и не хочет признаться в том, что их путаница слишком целенаправленна…


Старый Кенан из Квордониманда во всеуслышание заявил, что первого человека сделал из глины бог его рода — Котаныр. Потом выяснилось, что Матцод из Муллиманда распространяет слухи не лучше. «Бог, — сказал Матцод, — создал первого мужчину, а из его ребра — женщину». Это было уж слишком. Матцоду следовало бы знать, какой бог. Не так уж много их у тода. Да и сотворить женщину из ребра мужчины — кому такое может прийти в голову? Как будто мало материала без этого ребра? Текерзши подозревает, откуда дует ветер. О библии она, во всяком случае, слыхала.


Но все это не так уж страшно, если бы не бог Ён. Ни она, ни тода не помнят, кем он ей приходится. Отцом? Братом? Мужем? Сыном? Во всяком случае, он ее родственник. А родственники так себя не ведут. Вот уж больше полувека Ён напустил на себя таинственный вид и усмехается, когда встречает Текерзши. А с некоторых пор стал бесцеремонно совать нос в ее дела. За все, что она сделала для него, Ён платит ей черной неблагодарностью. По чьей воле Ён занял сразу почетную должность верховного жреца-палола в ее племени? Разве, когда случилась с ним эта трагедия, она препятствовала ему уйти в Аманодр, поселиться там и царствовать над мертвыми? Тогда, кажется, у него была жена. Как же ее звали? Да, Пинаркуз. У них родился сын Пюв. И его она пристроила при храме в Куудре. Ничего бы не случилось, если бы Пюв не был таким упрямым. Когда он пошел за водой для храма, она подозревала, чем это может кончиться. Она послала ему навстречу черную птицу, и та кричала: «Не ходи! Не ходи!» Но Пюв пошел. Когда он брал воду из источника, кольцо с правого мизинца соскользнуло в воду. Пюв нагнулся, чтобы его достать, но не удержался и упал. И конечно, утонул. Она помнит, как Ён горько плакал и убивался по сыну. Он натянул на голову черную тунику, или тюни палола, и вдруг, как через вуаль, увидел Аманодр. Пюв сидел на пригорке в Аманодре и играл с этим злополучным кольцом. И тогда Ён решил идти в Аманодр. Он созвал всех, чтобы попрощаться, — людей, буйволов, деревья. Но кое-кто не пришел. Ён, он уже тогда отличался скверным характером, сразу это заметил. «Где Арсанкутан из Квордониманда? — спросил он. — Где священные буйволицы арсаи? И некоторых деревьев я что-то не вижу». Мог же он, как любой нормальный бог, не обращать на эти мелочи внимания. Сначала, правда, он сделал вид, что это его не волнует. Благопристойно со всеми попрощался. А под конец все-таки не вытерпел. «Арсанкутан и его семья, — заявил он, хотя его на это никто и не уполномачивал, — умрут от колдовства курумба. Буйволиц арсаи съедят тигры. А невежливые деревья, которые не пришли попрощаться, принесут горькие плоды». Ну и ничего хорошего из этого не получилось. Теперь тода боятся колдовства курумба, боятся, что буйволов сожрут тигры. Ён забрал своих буйволов и отбыл в Аманодр в качестве правителя.


И вот теперь этот Ён, по утверждению некоторых тода (их правда, пока немного), оказывается, сам сотворил буйволов и людей. И все почему? Потому что Ён — бог, Ён — мужчина. А она кто? Только богиня и женщина. Кто мог подумать, что ее тода так с ней обойдутся и сделают Ёна ее соперником? Видно далеко зашло дело, если его жене, бездарной Пинаркуз, некоторые осмеливаются приписывать сотворение простых буйволов…


Впрочем, сотворение буйволов становится модой среди богов. Когда Текерзши в одиночестве, терзаемая муками творчества, пыталась создать что-то приличное из этих животных, никто ей не помог. А теперь только и слышишь: тот сделал буйволов, этот сделал буйволов. Взять хотя бы Анто, второго сына Ёна. Огромного роста, косая сажень в плечах, а волосы как канаты. С утра до вечера неустанно трудился, и, кажется, с пользой. Вкатывал огромные камни на вершины гор, увязывая их собственными волосами. А потом взял и сотворил буйволов. Как будто кто-то его об этом просил. Или, например, Кулинкарш, обычный рядовой бог рода Карш. И тот умудрился создать двух буйволов. Хотя всем известно, что лучше Текерзши никто этого делать не умеет. Она научила этому искусству и своего сына Корато. Правда, он был способным мальчиком, не то что эти два разини Эзем и Мозем, которые до сих пор торчат около храма рода Пан. Но сколько пришлось вынести Корато, пока строптивые боги не признали его равным себе. Все дело в том, что они никак не могли простить ей Квотена, простого смертного. Но о Квотене потом. Сейчас о Корато. Она родила его в пещере Тевилкарш, что находится около источника Катипа. До восьми лет он жил у своего дяди Тепакха в реке Кунде. Тепакх, брат Текерзши, бог рек. В восемь лет Корато сделал буйвола и буйволицу, построил храм и загон и соткал черное тюни для жреца. Правда, может быть, ему не следовало позволять этого делать. Некоторые теперь утверждают, что Текерзши, как все женщины, не имела отношения к храмам и жрецам. Но пусть это останется на их совести. Когда буйволица отелилась, Корато сделал из бамбука сосуды для молока. Потом отлил колокол и стал палолом в Одрто. Он предписал законы, по которым должен жить палол. Назначил палола из рода Пиедр и колтмокха, его помощника, из рода Мельгарш и ушел в горы. Там он жил в железной пещере, потому что боги его не признавали. Корато был очень зол на них и все думал, как поступить, чтобы его признали. В джунглях около пещеры росло высокое дерево. Он приказал пчелам слепить на нем триста гнезд. Дерево согнулось под тяжестью этих гнезд. В это время в джунгли пришли собирать мед курумба, ирула и тода. Ирула и курумба залезли на дерево и не пустили туда тода. Когда весь мед был собран, дерево почувствовало облегчение и распрямилось. Ирула и курумба упали на землю и разбились.


Потом Корато встретил в лесу женщину курумба, ударил ее по голове железной палкой, и та понесла. В тот же вечер она родила девочку. Девочка была так прекрасна, что Корато женился на ней. Когда некоторые тода услышали о всех чудесах Корато, они пришли к нему и попросили место для жилья. Он дал им его и назвал Керодр. Еще дал им священных буйволиц миниапир. Все люди рода Керодр стали считать его своим богом. А за ним его признали и боги. Вот что могут сделать люди.


А что они сделали с бедной многострадальной Пузи? Жила богиня спокойно около рода Норш, там, где Текерзши была по совместительству родовым божеством. Сначала они приняли Пузи за Текерзши, как будто неясно, кто есть кто? Потом обозвали ее богом. Пузи, ко всем ее несчастьям, не хватало только этого. У нее мягкий характер, она рассеянная, никогда не знает, чем кончится тот или иной ее опыт, и всегда делает все вопреки здравому смыслу и логике. Поэтому от нее и ушел сын. Он сделал мать несчастной, но Пузи сама в этом виновата. Кто мог подумать, что эта тихая и застенчивая богиня родит огонь? Все рожают нормальных богов, а Пузи родила огонь. И сама, как всегда, ничего не поняла. Правда, сначала он был мальчик как мальчик, и Пузи назвала его Куриндо. А потом сын вспыхнул. Пузи, вместо того чтобы оставить его в покое, стала брызгать на него водой. Огонь угас и снова стал мальчиком. Но потом опять вспыхнул. Догадаться бы Пузи, что в этом сила сына. Так нет. Она поставила его на гору против своей и каждый раз, когда он вспыхивал, брызгала на него водой. Кому это может понравиться? Куриндо был единственным богом, который получил способность гореть, а мать обливала его холодной водой. И он сбежал. Сначала попал к какому-то бродячему племени, а потом, говорят, поселился где-то на горе около Майсура.


А теперь о Квотене. Он не был богом. Но каждый знает, что Квотен — это личность. И хотя он был первым смертным, кто отказался признать Текерзши богиней, она любила его. Квотен происходил из рода Пан и даже имел жену Квотерпани, но она не любила его и изменяла ему с Парденом из Канодрса. Квотен долго гонялся за ним и, наконец, убил его. Родственники Пардена подговорили кота, и те убили Квотерпани. Род Канодрс был так напуган событиями, что снялся со своего места и исчез. Квотен совершил многое. Разделил свой род на две части, спал в храме, ел с курумба, ночевал в деревнях кота. У него был беспокойный характер. Однажды он отправился в Пони, потому что не мог долго сидеть на одном месте. По дороге Квотен увидел ручей и захотел напиться. Он зачерпнул рукой воду и увидел на ладони золотой волос. Волос оказался длиннее его самого. Квотен очень удивился и решил узнать, кто же потерял этот волос. Он пошел вдоль ручья, а навстречу ему вылетела птица и закричала: «Не ходи! Не ходи!» Но Квотен был не из пугливых. Наконец, он увидел золотоволосую красавицу, купавшуюся в ручье. «Не подходи близко, — сказала она, — я богиня». «Какая же ты богиня, ты просто прекрасная женщина, краше которой я еще не встречал». Богиня рассердилась, но как женщине ей было приятно, что Квотен оценил ее красоту. Квотен хотел ее обнять, но Текерзши вырвалась и убежала на гору. Квотен вернулся домой печальный. Он был так расстроен, что не захотел спать в хижине. Он взял шкуру, постелил ее на дереве и заснул. А на утро жители обнаружили, что Квотен исчез. Остались только шкура да толстое серебряное кольцо, которое он имел обыкновение носить. Квотена забрала к себе Текерзши. Они долго и счастливо жили на горе Пони, скрываясь от глаз других богов, потому что боги осуждали за это Текерзши.


Но как бы там ни было, а Текерзши еще Верховная богиня. Каждый год на высоких горах она собирает богов и богинь. Некоторые из них, правда, стараются не смотреть ей в глаза и шкодливо отводят в сторону взгляды, особенно боги. Но на заседания пока являются исправно и не очень перечат Текерзши. Каждый год на Мукуртхи, или на Текхидан (как называли пик предки тода), она пускается в огненную пляску, и люди ее племени кричат: «Текерзши! Текерзши!» Для большинства из них она по-прежнему Великая мать, Верховная богиня, создавшая их самих и буйволов…


По отлогому склону горы вьется протоптанная копытами буйволов тропинка. Отсюда как на ладони виден Муллиманд. Внизу, у подножия горы, течет ручей. На его сырых глинистых берегах множество буйволиных следов. Это традиционное место водопоя буйволов. Мы стоим с Мутикеном на склоне и смотрим, как стадо спускается к ручью. Буйволы гордо несут свои крупные головы, увенчанные тяжелыми изогнутыми рогами. Их мощные тела, покрытые светло-серой шерстью, медленно и торжественно проплывают мимо нас. Я делаю шаг в направлении к ним, но Мутикен предостерегающе кричит.


— Не подходи близко, амма, — объясняет он. — Буйволы тода — полудикие. Они могут напасть на человека. Даже тигр боится приблизиться к стаду. Он набрасывается на одиноких буйволов и не всегда выходит победителем.


— Но я ведь не тигр, Мутикен.


— Все равно, амма, они тебя еще не знают.


Три крупные буйволицы остановились и стали смотреть в мою сторону. Казалось, они говорили: «Ну-ка попробуй подойти ближе. Сделай хоть шаг, и тогда увидишь». Я не сделала этого шага, но буйволицы продолжали меня бесцеремонно рассматривать и не собирались уходить. Их глаза не предвещали ничего хорошего. В них застыло угрюмое и предостерегающее выражение.


— Машк! Машк! — не выдержав, позвал Мутикен. Стоявшая справа буйволица повернула к Мутикену голову и вопросительно посмотрела на него.


— Машк… — в голосе Мутикена зазвучали просительные нотки.


Он подошел к буйволице и что-то зашептал ей на ухо. Она наклонила голову к Мутикену, как это делают иногда люди, и слушала его с несколько рассеянным и задумчивым видом. Время от времени она встряхивала рогами, очевидно в знак согласия. Дипломатическая миссия, которую взял на себя Мутикен, кончилась успешно, и Машк, бросив на меня взгляд, полный любопытства, повернулась и издала короткое мычание. По-видимому, это означало «пошли!», потому что две другие буйволицы, наклонив головы и кося глазами в нашу сторону, последовали за Машк к ручью.


— Мутикен, — спросила я, — о чем ты говорил с Машк?


— Я объяснил ей, кто ты. Буйволы все понимают. Они только говорить не могут.


— А Машк, что, твоя знакомая? Стадо ведь не из твоего манда. Откуда ты знаешь Машк?


— Как «откуда»? — поразился Мутикен. — У меня все буйволы знакомые. Каждому тода известно, как кого из них зовут.


Имена буйволиц, особенно священных, тода помнят и знают, как имена людей. Из поколения в поколение передаются имена священных животных, созданных богиней Текерзши. Первых буйволиц в роде Норш звали Ножер, Нонбит, Кажорф, Кенох, в роде Карш — Мунонбишти, Мукеяш, Инатвон, Инатвишт, в роде Тарард — Муцедван, Мухурдашк, Ирготх, Ирвив. Прародительницами священных буйволиц в роде Мельгарш были Нажель и Нательнох, в роде Пан — Мацедван и Мухурдашк, в роде Керодр — Мунияпер и Мавалынкар, в роде Кетол — Нашпажер и Нажевов, в роде Петол — Хушерегаль и Пошорданум, и т. д. Со временем буйволицы размножились, а у тода появились храмы, и при каждом из них живут священные животные. «Святость» храмов неодинакова. Самый высокий из них «по», самый низкий— «тарвали». Степень «святости» буйволиц определяется их принадлежностью к тому или иному храму. Роды племени владеют различными храмами. И буйволов люди разделили на своеобразные группы или классы. Организация священного стада в какой-то степени повторяет организацию самого племени тода. Фратрия Тейвели владеет священными буйволицами «пастир». Зато Тартар имеет более разнообразный набор «классов» священных буйволиц. Буйволицы, принадлежащие храму «курдпали», называются «нодродвайр». Это общее название. Если же «нодродвайр» находится во владении рода Карш, их величают «мартир», в роде Норш — «норшпеттир», в роде Пан — «пинейпир», в роде Мельгарш — «першасир». При храме «уршали» буйволицы рода Квордони носят имя «кайтанкурсир», буйволицы рода Пан — «кудейпир», рода Керодр — «мониапир», рода Норш — «мерсгурсир», родов Карш и Тарадр — «пюдрехтипир». Священные животные, содержащиеся при храме «кугвали», называются «кугвалир». Особенно тщательно соблюдается градация в стадах храмов «по». Эти буйволицы принадлежат к группе «персинир». Кроме того, род Карш разделил своих «персинир» еще на «парсир» и «пюрсир». Род Норш далеко превзошел Карш, и поэтому его «персинир» разделены на «унир», «атир», «тейртир», «варсир». А последняя группа еще имеет два подразделения: «кулатир» и «перитир». И если вам представят священную буйволицу как Нодродвайрноршпеттирмашк, то вы должны сразу сообразить, что ее преосвященство спит в загоне у храма «курдпали», снабжает маслом род Норш и откликается на имя Машк.


Если в самом племени патриархальные традиции начинают вытеснять матриархальные, то священное стадо находится на стадии расцвета «матриархата». Вожак такого стада — старшая буйволица, на шее которой висит священный храмовой колокол. Тода нередко падают перед ней на колени и воздают ей всевозможные почести. Если случается, что такую буйволицу приносят в жертву на погребальной церемонии, весь род плачет и убивается по ней больше, чем по умершему близкому родственнику. «Святость» передается только по «женской» линии: от матери к дочери. Телку обычно вводят в священный сан лишь после смерти матери. При «посвящении» соблюдается строгий ритуал.


Жрец надевает на шею телки колокол и речитативом несколько раз повторяет:

Как прекрасна была твоя мать!

Сколько молока она давала!

Будь не менее щедра!

Тогда ты будешь священной среди нас.

Пусть наши загоны не упадут.

Приноси тысячу телят!


Но даже при матриархате трудно обойтись без быка. Поэтому он существует в каждом священном стаде. Поскольку стадо священное, быку приходится пройти обряд очищения. Только после этого он получает доступ к буйволицам. Трудно удержаться и не привести остроумное замечание французского исследователя Э. Реклю по этому поводу. «Уважение, — писал он, — оказываемое принцу-консорту (быку. — Л. Ш.), — лишь бледное отражение почитания, проявляемого по отношению к его женам и особенно королеве-матери, вождю стада. Мы здесь находимся в самом матриархате, старшинство принадлежит женщинам»[12].


Молоко священных буйволиц простым смертным пить запрещено. У тода существует поверие, что человек, выпивший такое молоко, может умереть. Обычно оно употребляется для сбивания масла, на подкормку «священного» потомства и во время религиозных церемоний. Каждый вечер после захода солнца жрец произносит молитву перед загоном со священными буйволицами:

Дайте больше молока!

Дайте больше телят!


И они дают больше телят и больше молока, чем простые буйволицы— «путнир». Потому они и священны. Ведь «святость» тоже никому не достается даром. Ее нужно заработать. Да поможет этим труженицам Текерзши!


жрецы и храмы, пророки и колдуны


Примитивные верования и представления тода можно характеризовать двумя словами — культ буйволов. Это обстоятельство всегда поражало всех тех, кто входил в контакт с племенем, начиная от преподобного Жакоме Финичио и кончая современными этнографами. Культ буйволов — наиболее яркая черта образа жизни тода. Этот культ свидетельствует о многом. И прежде всего о том, что первобытная религия возникла на реальной основе. Тода обожествляют то, что дает племени ежедневную пищу и поддерживает его существование. Что такое храмы тода? Это, по сути, фермы, где содержатся священные буйволицы. Кто такие жрецы тода? Это люди, наиболее опытные в уходе за такими буйволицами. Строгий ритуал, которым отличается жизнь на священной ферме, возник, по-видимому, позже, когда элементы религии получили достаточное развитие. Но и существующий ритуал, за некоторым исключением, то же самое, что делает обычный тода в повседневной жизни. Религия канонизировала этот образ жизни и придала ему на ферме некоторую таинственность, связав его с богами и необъяснимыми силами природы. Каноны, выработанные в течение многих сотен лет и сохраняющиеся в наши дни, придали оттенок исключительности и священной буйволице, и ферме, где она содержится, и жрецу, который за ней ухаживает. Культ буйволов содержит в себе противоречие, пока еще трудно объяснимое, как и многое, что связано с племенем тода. И действительно, существование такого культа свидетельствует о начальном этапе в развитии религии. Однако развитая ритуальная сторона культа буйволов, более характерная для поздних религий, поражает своим несоответствием существующему примитивизму и заставляет задумываться исследователя. Объяснение этому, очевидно, надо искать в истории племени, в том пути, который оно проделало, перед тем как попало в Нилгири, и который нам, к сожалению, еще неизвестен.


Таинственные храмы тода, так непохожие на общепринятые места поклонений, еще с начала прошлого века будоражили воображение европейских путешественников, миссионеров, чиновников и исследователей. Одни храмы не отличались от обычных хижин тода, другие имели причудливую коническую форму. Среди европейского населения ходили слухи о том, что в конических храмах тода держат золотых идолов и тайно им поклоняются. Слухи эти усиленно поддерживались христианскими миссионерами. «Каждый дом имеет своего идола», — писал датский миссионер Кофоед-Григерсен в 1905 году. Ему вторил Моди, утверждая, что в храмах стоят золотые идолы. Отец Метц был более осторожным. Он не утверждал, что у тода ость идолы, но писал, что они поклоняются «материальному предмету».


В то время уже хорошо было известно, что в храмы не могут входить непосвященные соплеменники, не говоря уж о чужих. Но для европейцев запретов не существовало. В конце XIX века английский антрополог Маршалл проник в конический храм. Выбрав ночь потемнее, Маршалл с приятелем появились в манде, где находился храм «по». Манд спал, буйволы мирно жевали жвачку. Отвалив камень у входа, оба англичанина, как воры, пролезли в «храм дикарей». Они зажгли свечи, но не обнаружили там ничего, кроме глиняных и бамбуковых сосудов для молока и сбивалки для масла. Разочарованные авантюристы, по словам Маршалла, «выскользнули обратно, как две степные собаки». Другим пришельцам повезло больше. В результате из некоторых храмов были похищены древние предметы, игравшие роль священных реликвий. Так, в сороковые годы нашего века у тода была украдена золотая ваза, которой очень дорожило племя.


Когда-то тода часто строили новые храмы, потому что стада священных буйволиц разрастались и необходимы были новые фермы. Теперь постройка храма — дело сложное. Священных буйволиц становится все меньше и меньше, храмы пустуют и разрушаются. На починку старых и постройку новых требуется дерево и трава для покрытий, но Лесной департамент давно запретил тода собирать траву и рубить деревья. Для того чтобы получить на это разрешение, приходится преодолевать столько формальностей и трудностей, что подчас это не под силу даже целому роду. Тем не менее разрешение иногда добывают, и тогда постройка нового храма превращается в событие, которое долго помнит племя. Строят храм коллективно, всем родом. Ранним утром мужчины в чистых путукхули отправляются к священному источнику. Там они совершают омовение и «очищаются». Затем в месте, отведенном для постройки храма, тода исполняют церемониальный танец. Только после этого приступают к работе.


Архитектура храма всегда традиционна. Трудно сказать, сколько сотен лет она бытует в племени. Комнаты в храме расположены одна в другой. Если в обычной хижине тода одна комната, то в храме две или три. А когда-то в храме было семь комнат. Внутренняя комната называется «илкурш», внешняя— «пормункурш». Если есть третья, то это «хедркурш». Внутренняя комната — самая священная, туда имеет доступ только жрец. Там хранятся бамбуковые сосуды, глиняные горшки, сбивалка для масла и священный колокол «мани», если он положен храму по его рангу. Из всех предметов только колокол имеет чисто ритуальное значение. Остальные вещи необходимы для ухода за буйволицами. Однако кроме «мани» в этой комнате могут находиться и другие реликвии. Каждая из них имеет несомненно историческую ценность. Реликвии когда-то принадлежали предкам тода. Выносить эти предметы из храма нельзя, и поэтому я не могла их рассмотреть. В некоторых храмах хранится древнее оружие, украшения, драгоценности. Род Пан обладает копьем и серебряным кольцом Квотена, которые он оставил вместе с оленьей шкурой на дереве в ту роковую ночь. Золотая ваза, инкрустированная серебром, до своего исчезновения находилась в главном храме рода Карш. Во внешней комнате храма стоят сосуды для воды, корзина с рисом, лежит топор и секач. Это имущество жреца. Тут же имеется очаг «кудрварс», сложенный из четырех камней. Третья комната — «хедркурш» — обычно используется во время погребальной церемонии. Если умерший — мужчина, его тело перед кремацией помещают в храм.


Градация храмов в племени довольно сложная. Они отличаются друг от друга по степени «святости», по родовой принадлежности, по архитектуре. Типы храмов традиционны, они сложились еще во времена далекого прошлого. Фратрия Тартар имеет самый низший храм— «тарвали». Более высокий по значению храм — «кудрпали». За ним следуют «уршали» и «кугвали». Большинство храмов последнего типа находится в роде Тарадр. И наконец, самый высокий храм— «по». Он конической формы, расположен обычно в священном манде рода, который называется «Тиманд». В большинстве случаев в Тиманде нет жилых хижин. Здесь находится только храм и загон для священных буйволиц. Загон сооружается так, чтобы посторонние не могли видеть священных животных. «По» принадлежит всему роду, а остальные храмы — мандам. В манде может оказаться несколько типов храмов.


Камдельманд расположен в трех милях от Утакаманда. В нем живут люди рода Карш. Манд разместился на пригорке, вплотную к которому подходит роща. У самой рощи, рядом с горным ручьем стоят два храма. Они внешне ничем не отличаются от обычных хижин, только вход в них еще меньше. Один из храмов— «уршали», второй— «кудрпали». Фасады обоих храмов обращены на восток. Вокруг каждого из них сооружена циклическая ограда из неотесанных камней. Чтобы попасть в узкий, чисто подметенный дворик храма, надо спуститься на две ступеньки. Между «уршали» и «кудрпали» сложены круги из камней. В центре каждого из них стоит вертикальный камень из серого гранита. Это жрецы оставили по себе такую память. За храмами находятся загоны с такой же циклической оградой. Там держат священных буйволиц. Если их перегоняют на другое место, храм перестает действовать. В Муллиманде можно увидеть тоже два храма: «тарвали» и «уршали».


Когда я приехала в Тарнадманд, мне показали три храма: «тарвали», «кугвали» и «уршали». Они стояли чуть в стороне от манда, в небольшой ложбине, поросшей кустарником. «Кугвали» — самый большой из них. Его стена по фасаду сложена из плит серого гранита, а в центре красуется изображение буйвола. Мутикен, который почему-то надел ботинки и видавшее виды пальто по случаю нашего визита в Тарнадманд, к храму подойти не смог. Для этого нужны были босые ноги и путукхули.


Я приблизилась к ограде храма и услышала предостерегающий возглас:


— Не подходи близко, амма!


Завернутый в короткую черную тунику, на коленях стоял человек. Он поднялся, сверкнув светлыми пятками, и уставился на меня.


— Ты кто? — спросила я.


— Я сейчас скажу, но ты, амма, еще отойди. Я подчинилась.


— Меня зовут Карикутан! — прокричал человек. — Я жрец! (паликартмокх). Ко мне нельзя близко подходить!


— Сколько комнат в твоем храме?


— Две!


Таким оригинальным способом я выяснила, что находится внутри «кугвали». Но когда я вынула фотоаппарат, чтобы заснять храм, Карикутан заволновался. Дело в том, что из-за ограды торчала только его голова.


— Ты подойди поближе, амма!


— Не могу, ты не велел! — злорадно закричала я.


Из-за ограды теперь показались и плечи жреца. Он пристально посмотрел в сторону манда и, не обнаружив непосредственной опасности его престижу, крикнул:


— Теперь можно! — и, опустив руки по швам, застыл у входа в храм.


Потом он охотно объяснил, что в его храме только один очаг и один колокол «мани». А в самом высоком храме «по» — два очага. На одном из них жрец готовит пищу себе, от другого зажигает храмовую лампу. В лампе должно быть семь фитилей, не меньше. Когда-то у тода было много храмов «по», а теперь осталось три на всю страну.


Еще в начале прошлого века почти каждый род имел свой «по». Когда англичане пришли в Нилгири, таких храмов было семь, а в конце века их стало только пять. Один из них находился в Мутанадманде, другой — вблизи Шолура, третий — на реке Кунда, четвертый — около Брикапатти, пятый стоял у подножия Мукуртхи. Теперь только «по» в Мутанадманде может еще гордиться своим стадом священных буйволиц. Два других сохранившихся храма пришли в полный упадок. Конический храм в Мутанадманде принадлежит роду Норш. Это своеобразное строение высотой 15–18 м расположено у склона горы, где Текерзши создала первых буйволов и людей. На что оно похоже? Сравнение найти трудно. Круглое гранитное основание венчает коническая башня, крытая тростником. Вот, пожалуй, и все. Этой башне молятся тода, падая перед ней на колени и касаясь лбом ее изгороди.


Если от Утакаманда идти на запад, к границе Малабара, можно встретить на пути разрушенные священные манды и циклические каменные фундаменты бывших «по». У истоков Верхней Бхавани когда-то находился главный храм и Тиманд рода Пан. Теперь там осталась только груда камней, среди которых шныряют ящерицы. Милях в двадцати от Малабара на склоне горы лежат руины «по», принадлежавшего исчезнувшему роду.


Однажды в Усманде Ивам спросила меня:


— Хочешь пойти в священный манд рода Амгарш? Он недалеко отсюда. Когда-то манд действовал, а теперь почти заброшен. Священных буйволиц перегнали в другое место.


Я согласилась.


Вплотную к Усманду примыкали джунгли, и священный манд был расположен где-то за ними. С самого утра лил дождь, и все тропинки превратились в глинистое месиво. Над горами плыли грозовые тучи. Мы пересекли ручей, куда обычно приходят леопарды на водопой. На размякшей земле были видны их крупные следы.


— Здесь водятся и тигры, — сказала Ивам.


— Да? — деланно безразличным тоном ответила я.


— Но тода они не трогают.


— А русских? — поинтересовалась я.


— Русских? — засмеялась Ивам. — До сих пор тоже не трогали. Во всяком случае, я ничего не слышала об этом. Вот буйволов тигры задирают часто. Только за последние полгода они съели шесть буйволов около Усманда.


Утешив себя тем, что, возможно, тигры меня не съедят, я двинулась по скользкой тропе вслед за Ивам. Мокрые ветви деревьев, низко нависающие над землей, цеплялись за плечи и лицо. В некоторых местах тропа была взрыта клыками диких кабанов. Ноги все время попадали в ямы, наполненные дождевой водой. Мои чапали совсем размокли, и я часто выскакивала из них, скользя по грязи и намокшим корням деревьев. Иногда я теряла чапали и останавливалась, чтобы найти их. Ивам уверенно шла впереди, лихо подобрав сари и светя нижней юбкой. Сверху свешивались причудливо переплетенные жгуты лиан и замшелые, похожие на ревматические руки ветви. Сумрачный свет дождливого дня с трудом пробивался сквозь густые кроны и, рассеиваясь, временами терялся на дне этого зеленого колодца. Что-то мрачное и настороженное таилось в зарослях и серых клочках тумана, цеплявшихся за деревья. Наконец джунгли поредели, и мы вышли на небольшую поляну. Лес наступал на нее со всех сторон, и густой кустарник скрывал тропинки. Вывороченные клыками кабанов большие комья земли были разбросаны по всей поляне. Место было расположено высоко, и оттуда были видны окрестные горы, затянутые сеткой дождя. На поляне стояло несколько хижин. Одна из них была храмом, другая жилищем жреца, две предназначались для телят. Несколько камней, врытых вертикально, располагались между храмом и телятниками. Чуть поодаль, за храмом, виднелась каменная изгородь буйволиного загона. Казалось, что люди и буйволы покинули этот манд только вчера. Но когда мы подошли к хижинам, обнаружили, что их давно не касались человеческие руки. Бревна разошлись, трава кусками свисала с крыш, камни выпали из изгородей, оставив щербатые проходы. Вход в храм не был закрыт, и мы, протиснувшись между нагромождениями камней, нырнули в него. Перегородки храма прогнили и лежали бесформенной грудой досок на земле, поросшей травой. Тут же рядом валялись ветви деревьев, пучки тростника и куски бамбука. В широких щелях храма свободно гулял ветер.


Ивам к чему-то прислушалась и вдруг заторопилась:


— Скорей, скорей. Отсюда надо уходить.


Ее лицо стало серьезным, а в глазах появилось настороженное выражение.


— Что случилось? — удивилась я.


— Мы нарушили законы предков, — без тени своей обычной насмешливости зашептала она. — Две женщины в храме тода, это уж слишком. За это наказывают.


— Кто?


Но мой вопрос потонул в страшном грохоте, который обрушился на храм и землю откуда-то сверху. Небо будто раскололось. Ослепительная голубая вспышка осветила полумрак храма, и второй удар грома прокатился по джунглям. Я увидела перед собой белое лицо Ивам и ее широко раскрытые от страха глаза.


— Боги, — с трудом выдавила она. — Они гневаются. Надо уходить, пока не поздно. — И, схватив меня за руку, потащила к выходу.


Конечно, можно не бояться тигров, но боги — это реальная угроза для тода, особенно когда они так грохочут на небе…


Хижина жреца тоже носила на себе следы запустения. Пол, поросший травой, щели, развалившаяся глиняная суфа, сломанный посох в углу. Пока мы все осматривали, из-за туч неожиданно проглянуло солнце и лес огласился пением птиц. От легкого ветра на деревьях раскачивались крупные гроздья белых цветов, которых я раньше не заметила. Промытая дождем трава и листья ярко блестели на солнце. Печать покоя и умиротворения лежала на окрестных джунглях и этой поляне с древними хижинами. В воздухе стоял тонкий аромат незнакомых цветов и растений. Да, тода умеют выбирать места для священных мандов. Жреца также надо уметь выбрать. Профессиональных жрецов в племени не существует. Им может быть всякий мужчина, принадлежащий к определенному роду или фратрии.


Положение жреца в племени тода несколько противоречивое и даже сомнительное. С одной стороны, в руках жреца находятся самые ценные буйволицы, он знаток ритуала, единственный распорядитель на священной ферме. Он читает молитвы и пользуется расположением самой богини Текерзши. Казалось бы, жрец причастен к какому-то таинству. А с другой стороны, любой его соплеменник делает то же, что и он. Простому тода известны методы ухода за священными буйволицами, ему знакомы ритуалы и молитвы, и он уверен, что богиня Текерзши относится к нему ничуть не хуже, чем к жрецу. И таинство, которым так дорожит жрец, оказывается в глазах других самым обычным делом и, конечно, перестает быть таинством. Возникает вопрос: оказывает ли жрец честь племени, ухаживая за священными буйволицами и тем самым демонстрируя свою причастность к «святая святых»; или племя оказывает честь жрецу, доверяя ему буйволиц и давая возможность коснуться самого сокровенного в своей религии. На этот счет в племени единого мнения нет. Одни полагают, что жрец — это штатная единица обслуживающего персонала, короче говоря, слуга. Другие считают, что жрец, имеющий отношение ко всему священному, стоит несколько выше остальных. Этого мнения придерживаются и сами жрецы. А третьи говорят: «Жрец? Подумаешь! Я и сам был жрецом. Почему он выше меня? Он такой же человек, как и все другие». Поэтому до сих пор племя не может договориться о том, какая фратрия выше — Тартар или Тейвели. Тейвели, откуда родом все высшие жрецы, имеет только два типа храмов — «этудпали» и «кидпали», по рангу равные низшему «тарвали». Члены Тартар, где существуют все категории высших храмов, могут быть только низшими жрецами. Конечно, люди Тейвели стараются доказать, что они выше людей Тартар, потому что палолы из их фратрии. А что говорят люди Тартар? Совсем другое. «Самые священные места — Тиманды — наши, — утверждают они. — Самые священные храмы „по“ наши. И палолы из Тейвели только наши слуги, которые пасут и доят священных буйволиц Тартар». Ну что же, у каждой фратрии есть свои преимущества, и поэтому будем считать их равными, пока жизнь не внесет неизбежных коррективов.


Выбрать жреца — это еще полдела. В племени всегда достаточно мужчин, опытных в уходе за буйволицами. Но кандидату в жрецы необходимо пройти испытание. Будущий жрец должен провести в одиночестве ночь в лесу. В зависимости от важности поста, на который он претендует, он обязан спать или не спать, быть одетым или голым. Чем выше жрец, тем труднее испытание. Утром испытуемый может выйти из лесу, если его там никто не успел съесть. Правда, говорят, тигры и леопарды жрецов не едят.


У ручья он должен приготовить себе кашицу из растертых листьев и воды. Для соискателей самого низшего сана жрецов — «тарвалн» — нужно взять листья дерева «мильх». Тот, кто хочет работать в «уршали», ест кору дерева «тыр». Будущий палол поглощает все в гораздо большем количестве. Испытание это не такое легкое, как может показаться с первого взгляда. Однажды Нельдоди сорвал с неказистого на вид дерева лист и протянул его мне.


— «Мильх», — сказал он. — Для жрецов «тарвали».


— Ну и что, лист как лист.


— А ты попробуй. — И бросил хитрый взгляд в мою сторону.


Я попробовала. Но сразу же поняла, что если бы все другие препятствия были устранены с моего пути, то жрецом племени тода я все равно не смогла бы стать. Еда была явно не для простого смертного. Горький привкус «мильх» держался во рту целый день.


Чем отличается жизнь жреца от жизни простого тода? Ограничениями и более строгой ее регламентацией.


Жрец в самом низшем храме — «тарвали» — обычно принадлежит к фратрии Тартар, но к другому роду, нежели владельцы храма. В храме он носит «кувн» — узкую набедренную повязку. Когда доит священных буйволиц, надевает «иркартхтадри» — кусок ткани, закрывающий тело от пояса до колен. Он может на ночь уходить к себе в хижину и спать там, даже с женой. Но в хижине ему разрешено касаться только пола и места, где спят. Если же он наткнется на очаг или ударится головой о жерди крыши, то перестанет быть жрецом.


Жрец «кудрпали», следующего по рангу храма, принадлежит к фратрии Тейвели. Он доит буйволиц в «кувн», спит в обычной хижине лишь в воскресенье, среду и субботу, ходит на свидание только с женщинами из фратрии Тартар, не посещает базара, пьет молоко священных буйволиц и не может войти в храм «тарвали».


Жрец «уршали» тоже из фратрии Тейвели. Обычные люди его не могут касаться. Он носит черную тюни. Спит в храме «тарвали» или «кудрпали». Ходит на свидание с женщинами из Тартар только по воскресеньям и средам. С собственной женой не общается. Из хижины, где ночует жрец два раза в неделю, должны быть вынесены решето, пестик для размола зерна, веник. Очевидно, для того, чтобы не пробуждать в нем воспоминаний о собственном доме и жене. Жрецу запрещено посещать не только свой манд, но и манды его фратрии. Он использует в качестве повара жреца «тарвали» и никогда не поворачивается спиной к храму. Однако даже в самых строгих правилах есть исключения. Оказывается, люди рода Мельгарш из фратрии Тартар тоже могут быть жрецами «уршали».


Вообще род Мельгарш пользуется рядом привилегий, не в пример своим соседям по фратрии. А все из-за того, что много поколений тому назад в Мельгарш родился Квото. Вот как это произошло. Началось все с неприятности. Жена одного человека родила вместо ребенка тыкву. Отцу и матери стало стыдно. Они покрыли тыкву путукхули и сказали людям, что их ребенок умер. Состоялась погребальная церемония, даже принесли в жертву буйвола и водрузили тыкву в путукхули на кремационный костер. На огне тыква раскололась на две части, и одна из них стала ребенком. Ребенок сразу проявил необычайные способности. Он взмыл вверх и понесся куда-то прочь. Родители долго искали сына и обнаружили его на дереве. Они велели ему слезть. Ребенок спрыгнул с дерева и оглянулся вокруг. По дороге шли священные буйволицы. Мальчик, к удивлению родителей, вдруг засмеялся и сказал, что знает, как зовут этих буйволиц. Сына назвали Квото. И чем больше он рос, тем больше чудес с ним происходило. Однажды отец хотел его наказать за то, что он перемазался, но Квото превратился в коршуна и улетел. Конечно, если у человека такие способности, ему нечего делать среди людей. Ему надо идти в боги. Но ведь боги не каждого к себе принимают. На то они и боги. Характер у них недоверчивый и подозрительный. Боги, например, заседали на горе Тикалмудри, а Квото уселся выше этой горы, что было неосторожно с его стороны. Боги сказали: «Как могло случиться, что он сидит выше нас? Это нехорошо». Было вынесено решение убить Квото. Четыре молодых бога охотно взялись за это. Они неоднократно сталкивали его в пропасть, но Квото коршуном вылетал оттуда. Мимоходом он расколол гору Кордто на три части. Боги очень удивились, так как были уверены, что только они обладают такими способностями. Потом боги стали давать Квото задания, которые сами не могли выполнить. С богами это часто случается. «Поверни горный поток», — сказали они юноше. Квото повернул. «А теперь свяжи солнце каменной цепью». Квото связал солнце и привязал его к дереву. Потом свел его к источнику и напоил. До сих пор в Калвои осталась яма там, где пило солнце. Поскольку Квото стащил солнце с неба, стало темно и в этом мире, и в стране мертвых Аманодре. Люди попросили богов вернуть солнце на место. Но боги не умели этого делать, и им пришлось обратиться к Квото. «Что мне за это будет?» — поинтересовался Квото. Боги замялись. Уж очень им не хотелось признавать юношу равным себе, хотя всем было ясно, что он способнее многих из них. «Ах, так! — сказал Квото. — Тогда сидите в темноте». Что до самих богов, они прекрасно устроились бы и в темноте. Но вот люди, — это другое дело. Они все время надоедали богам просьбами вернуть солнце. И боги не выдержали. «Ладно уж, — согласились они. — Пусть Квото будет богом. Мы назовем его Мейлитарз. Квото — не подходящее имя для бога». Так Квото стал богом и вновь выпустил солнце на небо. На радостях он не обратил внимания, что боги ему все-таки устроили подвох. Они не выделили ему определенного места для жилья, и Мейлитарз стал слоняться по Голубым горам. Где понравится, там и живет. Если вы помните, Квото принадлежал к роду Мельгарш. Вот почему этот род имеет привилегии перед другими, а мужчины Мельгарш могут работать жрецами в «уршали».


Честь постройки первого храма «кугвали» принадлежит роду Тарадр. Поэтому и жрецы в этом храме свои. Жрец «кугвали» спит в храме, ходит на свидания с женщинами, носит черную тюни и пьет молоко только с листа.


Самый высокий по чину жрец — палол. «Пал» значит молоко, а «ол» — человек. Попросту «молочник». Палол обычно принадлежит к фратрии Тейвели. Но если храм «по» находится в роде Карш, палолом может быть человек из Мельгарша. Это тоже заслуга Квото. У палола есть помощник «калтмокх». Ограничения и запреты для палола самые строгие. Высокий пост, как обычно, требует жертв. Палол носит две одежды: «кубунтуни» — обычную, и «подштуни» — для службы. Он умывается левой рукой, ни с кем не общается (в роли посредника выступает калтмокх), не покидает священного манда, не стрижет волосы и ногти, не посещает похоронных церемоний, не употребляет в пищу перца и других специй, не ест сладкого, говорит с людьми на расстоянии, переходит реку только вброд, не имеет дела с женщинами и не получает выгоды от своей работы. Впрочем, два последних предписания имеют и отступления. Палолу разрешено раз в несколько лет свидание с женщиной. Оно должно происходить в лесу. Правда, такие операции не всегда благополучно кончаются.


Так случилось, что палол Мутанадманда, трудившийся честно пять лет, одним прекрасным майским днем отправился в джунгли на свидание. Я в это время случайно оказалась в Мутанадманде. Мы сидели на пригорке с Нельдоди, и он рассказывал о том, как ходил в джунгли искать мед. Опушка джунглей почти вплотную подходила к манду. Неподалеку сидели женщины. Они вышивали. Был мирный солнечный день. Чуть ниже в большой луже лежали священные буйволицы. Темный конус «по» резко выделялся на фоне голубого неба. Вдруг со стороны джунглей раздался гортанный на высоких тонах звук. Мне показалось, что где-то завыла сирена. Вслед за звуком из джунглей выскочило какое-то существо, весьма отдаленно напоминающее человека. Существо бросилось на траву, несколько раз перевернулось и затем, издавая тот же пронзительный воющий звук, устремилось к манду. Над ним вился рой диких пчел. Все бросились к джунглям. Первым пришел в себя Нельдоди.


— Так это же палол! — закричал он.


Раскатистый смех потряс манд. Смеялись все. По лицу Нельдоди катились слезы, он тряс седой бородой и не мог произнести ни слова. А несчастный палол выл, катаясь по траве, у подножия священного «по». Разъяренные пчелы жалили обнаженное тело палола, а тот только закрывал лицо руками. Наконец, Нельдоди передохнул и закричал:


— Эй, палол! Вот что получается, когда нарушают запрет!


Как выяснилось, палол Мутанадманда действительно нарушил запрет. На свидание с женщиной палол, оказывается, должен идти голым. Жрец отправился в джунгли с утра, а женщина все не приходила. Вдруг палол заметил гнездо диких пчел. И не выдержал. Пять лет просидеть на рисе и молоке — дело нешуточное. А тут мед сам идет в руки. Правда, палол все же сделал разведку: нет ли кого из жителей манда поблизости. Вокруг все было спокойно, и палол полез на дерево. Он торопился и был крайне неосторожен. Ну а что случилось потом, уже известно. Сладкоежку-палола сместили, и он отправился в свой манд залечивать пчелиные укусы. Запреты и ограничения иногда поворачиваются к палолу и трагической стороной.


Давно, когда еще существовал храм «по» рода Пан, который теперь лежит в руинах, был палол. Лето он обычно проводил в этом «по», а перед дождливым сезоном гнал священных буйволиц в Муллигорд. Место, где стоял «по», было богато дикими ягодами и фруктами и очень нравилось палолу. И он, несмотря на настояния калтмокха, со дня на день откладывал переезд в Муллигорд. Когда же, наконец, они двинулись вместе со священными буйволицами в долгий путь, начались дожди. Вместе с дождями пришли холода. На палоле была традиционная короткая тюни, прикрывавшая только бедра. Палол начал мерзнуть, но буйволиной шкурой, которая была у калтмокха, прикрыться не мог. Он боялся потерять свой сан. Палол не нарушил запрета, но лишился жизни. Он умер от холода у подножия горы Контю, в нескольких милях от Муллигорда.


А что можно сказать насчет «выгоды для себя»?


Однажды, просматривая записки английского путешественника Д. Шортта, я наткнулась на такую фразу: «Эти монахи тода (палолы. — Л. Ш.) ничего не имеют для себя или своей семьи. Все, что они получают, употребляют на покупку буйволов для храма»[13]. Возможно, так и было. Но в руках палола сосредоточено слишком много. Он распоряжается не только священными буйволицами рода. К его услугам — и часть простых буйволов. А буйволы — это молоко и масло. Масло палол обязан распределять между членами рода. Но меняются времена, меняются и палолы. Некоторые из них уже не боятся нарушить запрет и тайком посылают масло и молоко на базар в Утакаманд. После того как кончается срок храмовой службы, число буйволов палола подозрительно возрастает. Когда-то, еще лет сто тому назад, говорят старики, трудно было найти палола. Человека долго уговаривали и наконец просто заставляли. Теперь претендентов на это место оказывается слишком много. После смещения палола Мутанадманда совет племени заседал несколько дней и долго не мог выбрать одного из десяти жаждавших стать палолами. Это тоже наводит на некоторые размышления. Помните спор, кто выше? Люди фратрии Тейвели, поставляющие жрецов, или люди фратрии Тартар, владеющие храмами? Если палолы и впредь будут успешно сочетать служение священным буйволицам и коммерческую деятельность, то явно Тейвели переспорит Тартар. Победа эта, как ни странно, будет одержана с помощью молока и масла, принадлежащих людям Тартар. Впрочем, странного здесь ничего нет. Просто будет сделан закономерный шаг в развитии племени. Кто сумел обогатиться, тот и выше. Богатство превращает слугу в хозяина. Жрецы знают, что делают…


В самой фратрии Тейвели постепенно суживается число родов, мужчины которых могут быть палолами. В этом также есть своя закономерность. Когда-то было четыре таких рода, теперь их всего два. Как объяснить, почему это произошло? Конечно, можно сказать, что эти два рода, завладевшие привилегией поставлять палолов, оказались сравнительно богаче и сильнее остальных. Но это не объяснение для тода. Им нужна красочная легенда. В ней могут быть даже подлинные факты. Для убедительности. Почему, например, из рода Кудр больше не берут палолов? Оказывается, семь или восемь поколений тому назад произошло вот что. В страну тода вторглись воинственные курги. Они напали на священный манд и угнали буйволиц. Палолом в этом манде был человек из Кудр. Когда курги забирали буйволиц, они коснулись палола. И палол, конечно, потерял свой сан. Он был не из храброго десятка и до того расстроился случившимся, что уселся около храма и стал ждать, когда снова станет палолом. А его помощник, который был из другого рода, устремился за кургамн в погоню. Он хотел отнять у них буйволиц и колокол «мани», украденный из храма. Когда курги увидели калтмокха, они пообещали вернуть буйволиц, если тот наполнит «мани» золотыми монетами доверху. У калтмокха была одна монетка, и он положил ее в колокол. И колокол вдруг наполнился монетами. Курги взяли деньги и отдали «мани» и буйволиц. По дороге они обнаружили, что деньги исчезли, и погнались за калтмокхом. Тот увидел, что дела его плохи, и обратился к Текерзши. «Пусть высокие горы расколятся, — взмолился он, — пусть скалы треснут, пусть деревья упадут!» И раздался страшный грохот. Горы раскололись, и деревья упали. Курги испугались и покинули страну тода. Тогда племя решило отстранить трусливого палола от его должности и не брать больше жрецов из рода Кудр.


Целый день жрец занят на своей священной ферме. Его можно видеть сбивающим масло, выходящим из лесу с вязанкой дров, суетящимся около буйволиц. Конечно, когда на руках у тебя хозяйство, отдыхать не приходится. В Кандельманде в «уршали» жрец из рода Мельгарш. Он еще молод, хорошо сложен, копна густых волос спадает ему на глаза. Но паликартмокх, как называют его, всегда мрачен. Он смотрит на мир и на людей исподлобья, как будто недоверяя им. Со мной он не разговаривает и близко не подходит. Это запрещено. Но перед фотоаппаратом позирует охотно и молча выполняет мои просьбы. Я наблюдаю за ним, стараясь понять смысл того, что он делает. Жрец знает об этом, но сохраняет полную достоинства серьезность, как будто ничего не случилось. Он даже не смотрит в мою сторону. Временами мне кажется, что этот человек живет за невидимой прозрачной плоскостью, пройти которую я не могу.


Я вижу, как каждое утро паликартмокх, повернувшись к восходящему солнцу, держит ладонь ребром у лба и носа. Он что-то шепчет, но слова не долетают до меня. Потом опускается на колени у храма и касается лбом изгороди. Через несколько мгновений он, сверкнув пятками, исчезает в низком входе храма. Что жрец делает там, мне пока неизвестно. Он снова появляется, в руках у него две палочки. Он сосредоточенно вращает одну из них и дует на сухие листья. Это огонь для очага. Голубой дымок просачивается сквозь крышу фермы.


Я терпеливо жду. Паликартмокх выносит из храма бамбуковый сосуд, наполненный скисшим молоком, и сбивалку для масла. Он становится над сосудом, и рукоятка сбивалки быстро вращается в его ладонях. К этому времени к храму приходят мужчины манда. Они приносят такие же сосуды, но поменьше. Мужчины падают на колени и касаются лбом изгороди храма. Когда масло готово, жрец разливает в принесенные сосуды оставшуюся сыворотку. После этого ему предстоит подоить священных буйволиц, выгнать их на пастбище, принести дрова в храм, снова пригнать буйволиц, добыть огонь — при помощи все тех же палочек — для очага и лампы, опять подоить буйволиц и водворить их в загон. Перед загоном он читает молитву. Слова молитвы доносятся временами и из храма. У этих слов очень странное звучание. Это молитва-заклинание.

Кешам пожам текертишки,

Ишки ишкво мутышкид мутышкво.

Тожарф кашарф кашти,

Панг упанг пунолькиц наралькиц


и т. д.


Конец молитвы более членораздельный:

Пусть буйволицы понесут,

Пусть женщина родит сына,

Пусть каждый будет благословен.


Солнце исчезает за зубчатой грядой гор, вслед за ним исчезнет жрец, теперь уже до следующего утра.


Внешне жизнь жреца похожа на жизнь любого тода. Главное происходит внутри храма. И опять-таки чем выше храм, тем сложнее ритуал. Жрец «тарвали» два раза читает молитву, в определенное время дня касается сосудов, где держат молоко. Жрец «кудрпали» кроме этого трижды поливает священный колокол сывороткой после того, как собьет масло. В «уршали» читают молитву, поливают колокол сывороткой и молоком, а также приветствуют колокол. В «кугвали» жрец пьет молоко с листа, совершает тут же процедуру с колоколом, что и паликартмокх «уршали», куском бамбука бьет по горшку с молоком и каждый раз при этом говорит «он».


Палол совершает более сложный ритуал, чем все остальные жрецы. Утром он читает молитву в храме и при этом стучит бамбуком сразу по трем горшкам; «кормит» колокол, зачем-то переставляет горшки с молоком с места на место. Подоив буйволицу, он совершает самую священную операцию: молится опершись на палку. Палол пьет молоко с листа, а лист потом прижимает ко лбу, читает молитву по крайней мере четыре раза, переливает молоко из одного сосуда в другой. Короче говоря, каждый жрец делает, что может. И чем бессмысленнее действие, тем оно, конечно, таинственнее.


Непонятный ритуал и есть самое «таинственное» в примитивной религии тода. Все остальное очень реально и объяснимо. Даже боги и те не отличаются от людей. Каждый из них подозрительно смахивает на кого-нибудь из прародителей. А уж родовые боги и богини — почти члены племени. Тода довольно фамильярно с ними обращаются. Матцод из Муллиманда однажды мне сказал, что поссорился с богиней своего рода Мельгарш. На какой основе возник конфликт между Матцодом и Нотирши, осталось для меня невыясненным. Позже он с ней помирился и с чисто мужской снисходительностью заявил, что больше не хочет об этом вспоминать. У каждого рода свой бог или богиня. В Норше — это Поршайнадр, в Карше — Искиднадр, в Тарадр — Гокхерши, в Керадр — Кинишнерш, в Куетол — Котанерш, в Амгарш — Налканерш, в Петол — Тевак, в Конигоре — Кивир и так далее.


Но среди тода есть люди, которые общаются с богами чаще, чем такие, как Матцод. Вот послушайте.


«Вырождающееся племя! До каких пор ты будешь злоупотреблять щедростью небес? Эти стада были вручены твоим заботам, чтобы ты могло иметь все необходимое в этой жизни. Они дают тебе еду, они дают тебе питье и, в избытке своего благословения, тканую одежду и покров. Пресыщенное, твои дома стали пристанищем чужеземцев; нищета и оружие сильного подавили тебя! Но берегись руки судьбы! Искушение богатством сделало тебя корыстным, питье, заслуживающее благодарности, и бесплатную еду, щедрые дары небес, ты отдаешь в обмен на богатство чужестранца. Чума обрушилась на твои стада! Черная участь нависла над землей наших отцов!»


Что это? Пророчество. Его текст был записан капитаном британской армии Харкнессом в начале прошлого века[14]. Давно умерший пророк произнес явно антианглийскую речь. Прорицатели и пророки бродят по земле тода из манда в манд, танцуют на погребальных церемониях и пророчествуют, когда на них нисходит вдохновение. Они — ближайшее окружение богов тода. Правда, некоторые из них время от времени переходят в свиту чужих богов, что обитают в соседних племенах. И тогда пророчество звучит на языке малаялам или каннада. Пророки упорно отрицают, что знают эти языки в нормальном состоянии. Прорицателя я встретила в Квордониманде. Он сидел на каменной ограде рядом с хижиной Тайсинпуф и глазами, полными вековой грусти, наблюдал, как Тайсинпуф стряпала обед на открытом воздухе. Время от времени он втягивал крупными ноздрями манящий запах кари, и тогда его глаза становились еще грустнее. Худые запыленные ноги пророка неподвижно свисали с изгороди, а руки беспрестанно теребили седую с желтизной бороду.


— Здравствуй, теюол[15]! — сказала я.


— Здравствуй, — ответил пророк и посмотрел на меня.


«Что бы еще спросить?» — судорожно соображала я. До этого с пророками я дела не имела.


— Значит, пророчествуешь? — кощунственно поинтересовалась я.


— Пророчествую, — серьезно произнес теюол и повернул длинный нос в сторону Тайсинпуф.


— Ну и как, трудно?


— Нет, не очень, — и небрежно махнул рукой. — А в общем, когда как.


Я подумала, что, если бы наш разговор записали на пленку, он вполне мог бы сойти за репортаж из сумасшедшего дома. Однако пророк продолжал отвечать на мои вопросы будничным голосом.


Нет, его отец не был пророком. Только он, Пунарадж, оказался таким способным в семье. Когда обнаружил эти способности? Еще в молодости. Где с ним это случается? Обычно около храма, у входа. Нет, конечно, жрец его в храм не пускает. Он не имеет к нему отношения. Он сам по себе, а жрец сам по себе. Он не помнит, что говорит. Его нет в это время. Кто-то вселяется в него. Кто? Бог, конечно. Какой? Тоже не помнит, но какой-то все же вселяется. Богов много, и никому из них ничего не стоит вселиться в пророка. На каком языке говорит? Обычно это «теювожь»[16]. Может ли быть жрецом? Конечно. Он однажды им был. Только в то время он не пророчествовал. Жрецу это не разрешено.


Вот тогда я поняла, что жрец тода — это раб традиции и ритуала, а теюол — человек свободного творчества и вдохновения. Известно, что последнее качество всегда сильнее действовало на воображение человека, чем что-либо другое. Поэтому в племени пророки пользуются большей популярностью, чем жрецы. Паликартмокхи племени, видимо, народ бесхитростный и терпеливый. Они не устраивают гонений на пророков, как это делали, например, в древней Иудее, не присваивают себе их функции, как это произошло у некоторых других племен Индии. Оба детища примитивной религии мирно сосуществуют. Жрецы еще не поняли, что к чему. Но, возможно, уже находятся на пути к этому пониманию. Ведь не зря большинство пророков принадлежит к фратрии Тейвели.


В трудную минуту жизни, когда кто-то заболел или умер, что-нибудь случилось с буйволом или что-то пропало, тода идет не к жрецу, который ничего не знает, кроме своих священных буйволиц, а к теюолу. Очередной бог сообщает прорицателю, что нужно в этом случае делать. Правда, эти советы иногда бывают невпопад. У тода из Тарнадманда заболела одна из двух оставшихся в семье буйволиц. Прорицатель посоветовался со своим богом, и в жертву была принесена вторая, здоровая буйволица. Но это почему-то не помогло, и больная подохла тоже. Пострадавший тода прошелся тяжелой палкой по спине пророка и пообещал сделать то же самое с богом-советчиком, если тот когда-нибудь ему попадется. Несмотря на некоторые оплошности в работе пророка, теюол считается полезным человеком. Когда нужен дождь, пророка заставляют молиться. Когда дождь не нужен — тоже. Если трава недостаточно сочная, этому может помочь только теюол. Вез прорицателя не обойдешься еще в одном деле…


Как-то утром в стеклянную дверь виллы плантатора Борайи постучали. Обычно я останавливалась у него, когда мне приходилось задерживаться в Утакаманде дольше обычного. Я вышла и увидела Пеликена.


— Амма, — понизив голос, сообщил он мне, — я привел тебе пилиютпола.


— Кого? — не поняла я.


— Колдуна, — так же тихо объяснил Пеликен. — Он тебя хочет видеть.


«Неплохо, — подумала я. — Боги были, короли были, пророки были, теперь вот колдун».


Я оглянулась вокруг, но никого не увидела. Конечно, от колдуна можно ожидать чего угодно. Известно, что колдуны и волшебники могут внезапно исчезать и появляться. Об этом знают даже дети. Я посмотрела в воздух, но колдун не спешил из него возникнуть. Я глянула на землю, но и та была спокойной. Трещин не было, огня и дыма тоже.


— Где же колдун? — удивилась я.


— Сидит в огороде.


Из-за кустов, росших по обочине огорода, неожиданно выглянула всклокоченная голова с растрепанной бородой. Голова подозрительно повела кругом хитрыми глазками и вновь скрылась. Затрещали кусты, и этот треск был единственным сопровождавшим появление колдуна.


Небольшого роста, в грязном, измятом путукхули, он боком пристроился в кресле гостиной плантаторского дома и поджал под себя босые ноги. На столе перед креслом стоял приемник, из которого текла мелодия «Сентиментального вальса» Чайковского. Передавали концерт из Москвы. Колдун немигающим взглядом уставился на зеленый глазок приемника.


— Заколдуй музыку, — попросила я его.


— Не могу, амма.


— Тогда преврати мою палку в цветок или, по крайней мере, в змею.


— И это не могу.


— Что же ты можешь?


— Напускать порчу, — свистящим шепотом сообщил колдун.


Передо мной сидел злой волшебник, не обладающий никакой фантазией. Мое разочарование не скрылось от его хитрых пронзительных глаз. В порыве самоутверждения пилиютпол быстро заговорил, боясь, что его перебьют.


— Я могу напускать порчу. На всех, кто мне не нравится, кто со мной поссорился, или если мне в чем-то откажут.


В этом мире все явно перепуталось. Москва, музыка Чайковского, вилла плантатора и маленький сухой колдун, как будто вынырнувший из старинной сказки и напускающий на всех «порчу»…


— На меня можешь напустить порчу? — в упор спросила я его.


— Нет, не могу. На тебя зла нет. — И беспокойно заерзал на краешке кресла.


А когда это зло есть? У колдунов оно бывает часто, потому что это люди с капризным и неуживчивым характером. На каждый случай существуют свои козни. Например, колдуну в чем-то отказали. Он берет человеческий волос и пять камней (ни больше ни меньше), завязывает свои реликвии в узелок и произносит над ним заклинание:

Властью богов Текерзши и Ёна

Пусть исчезнет его земля,

Пусть его теленок не проснется,

Пусть отрастут крылья у его буйволов

и они улетят.

Как я пью воду, так и он пусть пьет воду.

Как я испытываю жажду, так и он пусть

ее испытает.

Как я голоден, так и он пусть будет голоден.

Пусть плачут его дети, как мои.

Пусть жена его ходит в тряпье, как моя.


Ночью колдун пробирается к хижине обидчика и кладет под крышу «заколдованный» узелок. Хозяин хижины, конечно, обнаруживает узелок на следующее утро. «Мина», заложенная колдуном, производит самое удручающее действие. Угнетенный и расстроенный, хозяин сам начинает портить свою жизнь. Топор буквально валится у него из рук и обязательно попадает по ноге. Человек идет доить буйволиц и почему-то забывает об осторожности. Бамбуковый сосуд падает, и молоко разливается. За день случается столько неприятностей, что к концу дня он чувствует себя больным. Вот тогда надо идти к прорицателю. Он скажет, какой колдун напустил «порчу», и сможет снять ее. Конечно, колдун делает это не сразу. Его нужно долго уговаривать, что-то обещать, кормить. И все для того, чтобы пилиютпол произнес еще одно заклинание.

Властью богов

Пусть будет его земля.

Пусть уйдет холод,

Пусть придет милосердие,

Пусть теленок будет здоров.

Мой дух очистился от вины,

Лежавшей на мне.

Его дух пусть тоже очистится.


И человек выздоравливает. Он снова крепко держит топор в руках, следит за буйволицей и приносит в хижину надоенное молоко, не раздает подзатыльники детям и может даже сходить на базар в Утакаманд. «Порча» ушла…


Для того чтобы отомстить за нанесенную обиду, достаточно взять кость в правую руку и произнести:

Пусть придет болезнь и погубит его,

Пусть он сломает ногу,

Пусть он сломает руку,

Пусть ослепнет на один глаз.

Пусть его дом и семью посетят все беспокойства.

Пусть все волнения, что причинил мне,

перейдут к нему.

Что случится с этой костью в земле,

Пусть случится с этим человеком.


Колдун закапывает кость в джунглях неподалеку от манда виновника. Жители непостижимым образом сразу узнают об этом. «Порченный» немедленно бежит за пророком, пророк — за колдуном. За такое «расколдовывание» надо платить теленком. Колдун придирчиво осматривает теленка и важно отправляется в лес. И снова:

Пусть болезни уйдут,

Пусть волнения уйдут…


Забрав кость, он с достоинством удаляется. Вот что случается, когда в родном племени есть пророки и колдуны.


Ну а духи? Их, пожалуй, нет. Они не успели еще переселиться в страну тода из селений соседних племен. Правда, некоторые из них время от времени забредают сюда, но не самостоятельно, а с помощью антропологов, у которых пылкое воображение. Уезжают такие антропологи, исчезают и духи. Иногда они находят себе пристанище на страницах толстых журналов. Но только не в стране тода…


Священные буйволицы — для жрецов, боги — для пророков, кости и камни — для колдунов. А что же для обычного тода? Для него все остальное: солнце и облака, деревья и цветы, горы и реки. Он их видит каждый день и каждый день удивляется их красоте. Все, что он видит вокруг, — все реально. И поэтому тода, за немногим исключением, реалист. Достойна поклонения только реальная красота.


— Боги? — переспросил меня однажды Сириоф. — Я не видел богов. О них рассказывают жрецы и прорицатели. Мой отец и дед тоже их не видели. А вот земля и солнце всегда были и есть. Я молюсь им.


чьи боги лучше?


В Мутанадманде на фасаде одного из храмов я видела странное изображение. Три индусских бога — Вишну, Кришна и Лакшми — улыбались с гранитной плиты, и тонкая ирония таилась в их улыбках. Под ними был высечен буйвол.


— Откуда это? — спросила я Нольдоди. Тот безнадежно махнул рукой:


— Брахманские боги, амма, теперь их рисуют везде. Как будто наши боги хуже.


Чьи боги лучше, чьи боги хуже? Эта проблема уже возникла в племени. Большинство тода считают, что все-таки свои боги лучше. Когда им навязывают чужих богов, они вспоминают о своих. Боги тода живут на Голубых горах, озаренных лучами теплого солнца. Они бродят по склонам, покрытым сочной зеленой травой, рядом с людьми и их хижинами. Брахманские боги обитают на высоких вершинах Гималаев, среди блистающих вечных снегов. Снег и холод не для людей, они их не выдерживают. Тода никогда не видели Гималаев, и боги индусов кажутся им далекими и чужими. Но дело не только в том, где обитают те или иные боги. Весь комплекс примитивных верований тода имеет слишком мало общего с господствующим в стране индуизмом. Мне приходилось бывать в других племенах, и там индуизм как-то органически воспринимался приверженцами примитивной религии. Это происходило потому, что индуизм возник на основе племенных религий коренного населения. Между богами племен Кералы и Ориссы и индусскими божествами немало общего. И кхонд, и мудугар, и индус из Мадраса верят в переселение душ. Маннан и гадаба скажут вам, что их сотворил индусский бог Шива. Маласар и донгрия кхонд могут поставить в своем храме бронзовое изображение Минакши и поклоняться ей как своей родовой богине. Религия тода стоит несколько особняком от этих процессов ассимиляции. Индуизм даже в самых его примитивных проявлениях — не вера тода, не вера их предков. Их религия отличается от верований других народов и племен Индии, ее корни взрастила иная земля.


Все, кто посещал племя еще в прошлом веке, с удивлением отмечали, что тода совершенно не подвержены влиянию индуизма. Об этом писали английский топограф Кей, путешественник Джеймс Хог, капитан Генри Харкнесс. «Очень забавно видеть, — отмечал последний, — взаимное презрение брахмана и тода; и я убежден, что тода относятся со страхом и подозрительностью к индусам, которые их окружают»[17].


Сто лет интенсивных контактов племени с индусами — срок немалый. И тем не менее до сих пор влияние индуизма на тода весьма незначительно и часто имеет формальный характер. Иногда на лбу женщин тода вы можете увидеть индусскую «тику». Они ставят ее не в знак приверженности к индуизму, а в подражание местным женщинам. В некоторых хижинах висят лубочные картинки с изображением индусских богов.


— Это, что же, ваши боги? — спросила я в Тавуткориманде, увидев разукрашенные стены хижины.


— Какая ты глупая, амма, — ответили мне. — Какие же это боги? Это просто красивые картинки.


Неподалеку от Утакаманда есть местечко Палани. Туда в индусский храм на ежегодный праздник стекается окрестное население. Там можно видеть и тода. Но большинство из них приходит в паланийский храм, чтобы посмотреть на церемонию, послушать музыку, встретить знакомых. Из этих же соображений тода может зайти и в мечеть. Но посещение храма и мечети не делает его ни индусом, ни мусульманином.


Некоторые герои индусского эпоса и сказаний о богах известны тода, и нередко это приводит к путанице в их взглядах на свое прошлое. Тода знают, что у пяти братьев Пандавов была одна жена. Они нередко объясняют полиандрию, которая до сих пор сохранилась в племени, тем, что Пандавы тоже ее имели. Среди тода существует легенда о Раване. Раньше тода жили в долинах, говорится в ней, и были подданными демона. Но Рама победил Равана и стал господином тода. Его правление было столь жестоким, что тода не вынесли и, забрав свои семьи и стада, ушли в горы.


С некоторых пор индусский бог Шива стал претендовать на роль творца племени. Пукискер из Каккудиманда рассказал мне, как были созданы тода: «Сначала была только вода. Когда вода спала и обнажились вершины гор, на одной из них поселились Шива и Парвати. Но долины еще были затоплены. Шиву такое зрелище приводило в отчаяние. Он даже вспотел. Когда он стряхнул пот с правой стороны лба, на месте, куда попал пот, возник человек. Это был мужчина. Пот с левой стороны лба бога вызвал к жизни женщину. Мужчина и женщина были первыми тода. Сначала они жили тем, что собирали в джунглях фрукты и мед. Потом из лужи стоячей воды вышли первые буйволы. Так Шива положил начало племени».


Из всех индусских богов ближе всего тода оказался бог-пастух Кришна. Некоторые даже утверждают, что Текерзши — его воплощение. Кришну тода называют господином Тышки.


Влияние индуизма, которое испытывает племя, особенно в последние годы, имеет свою политическую основу. Конгрессисты и деятели других общественных организаций стараются при помощи религии укрепить свое влияние в племени. Поэтому некоторые индийские исследователи пытаются доказать, что в основе религии тода лежат индусские традиции. Они отметают все, что связано с духовной традицией самого племени, и считают, что только легенды о Шиве, Раване, Кришне, Раме историчны. Племенем тода интересуются губернатор штата Мадрас, члены партии Индийский национальный конгресс, среди тода работает брахман Венкатараман. Ибо тода — это лишние голоса во время выборов, это еще одна община, популярностью в которой не следует пренебрегать. Конгрессисты и Венкатараман борются за свое влияние в племени. Индусские боги помогают им в этом.


С их помощью и через разного рода привилегии завоевывается в первую очередь верхушка племени. Поэтому тесно связанный с конгрессистами президент Прогрессивного союза тода Нилгири Пеликен бреет бороду и отправляется в паланийский храм совершать индусскую пуджу. Поэтому курятся благовонные палочки перед богом Кришной в хижине владельца маленькой чайной плантации. Поэтому старейшина Пукискер разрисовывает лоб индусскими кастовыми знаками и утверждает, что Шива создал тода. Все они надеются, что Шива или Вишну, Кришна или Парвати облегчат им жизнь. Они знают, что за этими богами стоят сильные люди. А кто стоит за Текерзши? Беспомощное племя да Ивам Пильджин, но у нее самой ничего нет. Она может отдать им свой труд и свою жизнь. Но для Пеликена и Пукискера этого мало. Им нужна власть и влияние в собственном племени. Им может дать их брахман Венкатараман и конгрессист Редди. Борьба за влияние на племя, борьба за влияние внутри племени — все это тесно переплетено в один сложный узел. Нити этого узла подчас скрыты от глаз и только время от времени дают о себе знать в неожиданно возникающих коллизиях и конфликтах.


Венкатараман не появится в манде, если там в это время Ивам. Конгрессистский деятель не пойдет за консультацией ни к Ивам, ни к Апаршу, а будет советоваться с Пеликеном. Пеликен назовет информацию, полученную в роде Норш, необъективной и скажет, что только он знает все досконально о тода. Каждый внимательно следит друг за другом. Венкатараман не хочет признавать заслуг Ивам. Конгрессисты пренебрежительно улыбаются, услышав о Венкатарамане. Ивам каждый раз с нетерпением ждет, когда брахман отбудет в Мадрас, и ругается с конгрессистами.


Венкатараман организовал школу для детей тода в Утакаманде. Ее так и называют «школа Венкатарамана». Она расположена в семи милях от города среди гор и зеленых пастбищ. Три небольших домика, крытых черепицей, несколько подсобных помещений, высокая изгородь — вот, пожалуй, и все. Школа была выстроена на средства Общества слуг Индии и остается до сих пор единственной (исключая миссионерскую), где могут учиться дети тода и кота. Я посетила ее вместе с Венкатараманом. У порога первого домика нас встретил молодой бадага. Его звали Толан, он недавно кончил среднюю школу в Утакаманде. Визиту Венкатарамана он очень обрадовался и все время напоминал ему, что основное здание школы нуждается в ремонте.


— Хорошо. Представьте мне смету, — говорил Венкатараман и каждый раз вздыхал. Вздох означал: «Смету ты можешь представить, но денег на ремонт у Общества все равно нет». На оплату учителей денег тоже нет. Поэтому Толан и директор, и завуч, и учитель.


— Вы из России? — спрашивает меня Толан и, не дожидаясь ответа, продолжает: — Вам будет интересно посмотреть нашу школу. У вас таких уже нет. Я читал кое-что о школах в Советском Союзе. Видел снимки ваших интернатов. Вот где можно действительно работать. А здесь… — он на минуту замолкает, — Здесь у нас тоже школа-интернат. Содержим сорок ребят. Ну, что ж мы стоим? Идемте, я вам покажу.


В прихожей на стене висит портрет Махатмы Ганди. Стены давно некрашены, местами облезли, на них видны грязные подтеки. Толан толкает первую дверь. Это спальня. Здесь стоят ряды деревянных топчанов. На них аккуратно свернуты грубые шерстяные одеяла. В проходах между лежаками — железные сундучки и узелочки, в которых хранится скудный скарб школьников.


— Тут дети спят, — охотно объясняет директор. — Рядом столовая. Кстати, они сейчас завтракают. Взгляните на них.


Соседняя комната полна ребятишек. Они сидят на полу и сосредоточенно отправляют пальцами в рот небольшие горстки риса. Мы несколько нарушаем их трапезу. Они встают и приветствуют нас, по-индусски сложив руки на груди. Не представляет особого труда сразу отличить детей тода от остальных. У маленьких тода большие серьезные глаза, в которых светится природный ум и сообразительность. Мальчики одеты в шорты и вылинявшие рубашки, на девочках не первой свежести сари. В детях не чувствуется живости и подвижности, свойственных их сверстникам, живущим в мандах. В единственной классной комнате стоят деревянные скамьи, висит доска, а над ней портреты Махатмы Ганди и Джавахарлала Неру.


— Вот все, чем мы располагаем, — задумчиво говорит Толан.


Школа начальная, в ней всего пять классов. Преподавание ведется на тамильском языке, а в двух последних классах начинают изучать английский. Толан показывает мне несколько тоненьких книжечек. Это учебники. Грамматика тамильского языка, арифметика, сборник рассказов о подвигах Рамы, о жизни Кришны, об истории Индии. И ничего о самих тода, о Нилгири, о буйволах. Я понимаю, почему так серьезны и печальны глаза маленьких тода. Все близкое и понятное им осталось за оградой школы. Здесь ничто не напоминает им о родителях, о племени. Их заставляют забывать племенные традиции и сказания предков. Чужой, незнакомый мир вторгается в их жизнь и делает ее сложной и тяжелой. Тода лишены необходимой им пищи — молока. Может быть, поэтому так плохо растут дети в школе Венкатарамана.


Из сорока учеников только восемнадцать тода. Это очень немного. Тода неохотно отпускают детей в школу. И не только потому, что они привязаны к ним и недостаточно понимают необходимость образования, но и потому, что воспитание, которое получают дети в школе, чуждо образу жизни и культуре племени. Я не раз наблюдала, как доктор Нарасимха уговаривал тода послать детей в школу. Но каждый раз он, хотя тода ни в чем ему не отказывают, натыкался на сопротивление. Нередко взрослые, уступая настоятельным просьбам детей, забирают их из школы. За десять лет существования школы почти никто из тода не кончил ее. Впрочем, я ошиблась. А Дасарамали? Девушка-тода с индусским именем, с индусским знаком на лбу и в сари.


— Это наш продукт, — с гордостью сообщил Венкатараман.


«Продукт» был довольно симпатичным и застенчивым. Он обитал тут же при школе и помогал экономке. И это было все, что дала девочке школа. Среди чиновников Утакаманда я не раз слышала разговоры о том, что школу надо закрыть. Закрыть легче, чем создать что-то новое. Но каждый решает проблемы, связанные с племенем, по-своему. У каждого свои цели. И этим целям служат свои и чужие боги.


люди тартар и тейвели. отцы против матерей


Говорят, богиня Текерзши начала свою общеполезную деятельность среди тода с того, что разделила племя на две части: Тартар и Тейвели. В каждой из них она учредила роды. Всего двадцать один, как повествует традиция. Но слишком много пришлось перенести племени, и старые роды исчезали. Они вымирали. Некоторые из них возродились только в последнее время. Род Инкити угасал год от году. Его людей косили болезни, дети почти не рождались. Остался всего один манд, где живет несколько человек рода Инкити. Неизгладимая печать вымирания лежит на нем. В роде Конигор остался только старый Сириоф. С его смертью некогда многочисленный и славный род кончит свое земное существование. Теперь в обеих фратриях племени шестнадцать родов. В Тартар входят роды: Мельгарш, Пан, Керер, Керодр, Инкити, Надри, Квордони, Карш, Норш, Тарадр. К Тейвели принадлежат: Кует, Пит, Амгарш, Мартикедр, Конигор, Пиргодр. Между родами фратрий Тартар и Тейвели официально браки запрещены. Фратрии эндогамны. Роды внутри фратрий экзогамны. Современные роды племени ведут свою организацию по отцовской линии. Каждый из них имеет общего прародителя, потомки которого, связанные родственными отношениями, и составляют род. Род, если он достаточно велик, занимает несколько мандов. Самые старые мужчины или старейшины возглавляют род или манд. Например, старейшиной рода Мельгарш является Панк. Женщины обычно берутся из другого рода. Дети принадлежат роду отца. Мельгарш занимает шесть мандов. Род тода, который называется в племени «модол», — патриархальный. Этот род складывался не сразу, и время, пока это происходило, породило ряд запретов внутри фратрий, объяснить которые сейчас очень трудно. Кто знает, почему нет браков между родами Норш и Пан? Говорят, что Квотен из рода Пан хотел когда-то извести Норш. Браки между Мельгарш и Квордони тоже запрещены. Согласно легенде, девушка из Мельгарш была помолвлена с юношей из Квордони. Они отправились в Квордони вместе с буйволом, которого дал отец девушки. Было жарко, и все трое устали в пути. Буйвол вдруг увидел лужу и лег в нее, чтобы освежиться. Солнце уже клонилось к закату, а буйвол все лежал. Юноша никак не мог заставить его выйти из воды. Тогда он взял камень и швырнул в буйвола. Камень попал животному в глаз, и буйвол ослеп. Юноше было очень стыдно, а девушка не захотела идти с ним в Квордони. С тех пор люди Квордони не берут жен из Мельгарш.


Патриархальная племенная организация возникла из более древней системы — матриархата. Процесс перехода от материнского рода к отцовскому долог и сложен. У тода он в силу ряда исторических условий затянулся. До сих пор в племени сохранились матриархальные элементы наряду с новыми, патриархальными отношениями. Если оценивать положение племени в целом, то можно сказать, что тода сейчас переживают период перехода от матриархата к патриархату. Существование значительных элементов матриархата оставляет своеобразный отпечаток на образе жизни тода и их психологии.


Когда-то тода были охотниками и собирателями. Они бродили по джунглям с луками и стрелами, шили одежду из звериных шкур и питались корнями, дикими фруктами и медом. Возможно, тогда они и начали разводить буйволов. Но буйволы еще не были основным средством производства племени. В те времена у тода существовал материнский род, который возглавлялся старшей женщиной. Дело в том, что на ранней стадии развития племени тода для него, как и для других племен, был характерен групповой брак. Дети знали своих матерей, но не знали отцов. Поэтому счет в роду шел по материнской линии, дети принадлежали роду матери, а женщины являлись распорядительницами собственности племени. Мужчины и женщины были равны и в труде, и в социальной сфере. В период развития материнского рода и оформился тот культ женщины-матери, отголоски которого до сих пор сохранились в племени. Постепенно условия существования племени менялись, социально-экономические отношения переходили в более высокую стадию. Скотоводство становилось основным занятием племени. Пастушество же испокон веков было занятием мужским. Завладев основным средством производства, отцы тода решили изменить и свое правовое положение. Так возник в племени отцовский род и мужчины начали бороться за свое мужское господство. И эта длительная борьба идет с переменным успехом.


Что такое на самом деле Тартар и Тейвели?


Можно полагать, что это два бывших экзогамных материнских рода, положивших начало современным фратриям. У тода много легенд, и если уметь их слушать, то многое становится ясным. Оказывается, начало Тейвели положила женщина. Вот как это произошло. Жила в Тартар одна женщина, и была она очень жадная. Однажды во время какой-то церемонии состоялся праздничный пир. Ей дали много еды. Она все съела и потребовала еще. Ей дали. Но и этого ей оказалось недостаточным. Она решила схитрить. Женщина сложила свое путукхули так, что сверток стал напоминать ребенка, и попросила еды для «ребенка». Ей дали. Но потом все увидели, что никакого ребенка нет, а еда лежит у женщины на коленях. Всем стало стыдно, что она оказалась нечестной, и ее решили прогнать из Тартар. Покинув этих людей, женщина стала родоначальницей Тейвели.


Когда Тартар и Тейвели возглавлялись женщинами, между этими частями существовали брачные отношения. До сих пор в племени существует обычай, когда мужчины одной фратрии, женатые и неженатые, могут жить с женщинами другой фратрии. Дети, появляющиеся в результате такого сожительства, принадлежат фратрии матери. Обычно в период такого рода отношений мужчина живет в манде женщины, воскрешая древнюю традицию материнского рода, когда муж жил в доме жены. Но эти отношения имеют свои границы. Женщина на седьмом месяце беременности обязана выбрать себе мужа в своей фратрии или вернуться к прежнему. Жрецы из Тейвели во время исполнения своих обязанностей могут иметь связь с женщиной, но она обязательно должна быть из Тартар. Как и во многих племенах, где сильны матриархальные элементы, у тода существует один обычай, я бы сказала, своеобразный обряд инициации. Девушку, достигшую зрелости, еще до замужества лишают невинности. Как правило, этот обряд выполняет мужчина из другой фратрии. Слово «модол», или отцовский род, было мне хорошо знакомо. Но когда я приехала к тода, я услышала иное слово — «полиол».


— Что это такое? — спросила я однажды у Мутикена.


— Это родственники матери, — ответил он. Родственники матери — это более или менее понятно. Но почему они определяются единым термином? В чем здесь причина? Первоначально все мои расспросы ни к чему не приводили. Я получала те же односложные ответы: «родственники матери». А Матцод, Нельдоди и Апарш вообще не желали разговаривать на эту тему. Каждый раз они смущенно хмыкали, отводили в сторону глаза и немедленно переводили разговор на другую тему. Я решила, что «полиол» — это что-то неприличное, о чем не пристало разговаривать женщине с мужчиной. Исподволь мне удалось узнать, что «за полиол» Текерзши наказывает людей самым жестоким образом. Если уж «полиол» нечто неприличное, подумала я, может быть, мне легче об этом поговорить с женщинами.


— Полиол? — Тайсинпуф нимало не смутилась при этом слове. — Мужчины не хотят об этом говорить? — Она рассмеялась. — Они не признают его. Для них только модол. Как тебе это объяснить, амма?


Тайсинпуф хорошо помнила мою неспособность разбираться в родственных связях. Тем не менее она сумела рассказать мне о «полиол» все, что знала сама. И я поняла, что это древний, материнский род, который существует в племени наряду с новым, отцовским. Подлинными экспертами по части полиола оказались старухи. Выяснилось, что в племени существует шесть таких родов в Тартар и четыре в Тейвели. Родоначальницей каждого из них, по преданию, была женщина. Роды Тартар называются: Пирш, Hep, Квотен (Кутан), Енто, Кон, Пютх. Люди рода Пирш ведут свое начало от богини солнца Пирш. Слово «пирш», или «бирш» («солнце»), на языке тода женского рода. Род Квотен — потомки матери Квотена, род Енто основала мать бога Енто, роду Кону положила начало мать бога Кона. Первым человеком в роду Пютх была Пурш, мать бога Пютха. Каждый полиол имеет свою родовую легенду и прозвище. Род Квотен, например, называется «Орвуткиери», то есть «Шесть лепешек, украденных вороной». Когда-то давно женщина из этого рода спекла шесть лепешек и дала их своему сыну. Прилетела ворона и схватила одну из них. Женщина погналась за птицей, и, пока бегала, ворона умудрилась стащить остальные лепешки. Поэтому люди этого полиол считаются глупыми и непредусмотрительными. Так женщина наградила целый род своими качествами. Другие соплеменницы от нее не отставали. С некоторых пор род Кон называют «Мофконодхмеркхвертва» — «Оленя не видят, а масалу[18] готовят». Об этом рассказывают такую историю. Около истоков Пайкары волк задрал оленя. Женщины, узнав об этом, стали готовить масалу, которая использовалась в качестве приправы к мясу. Пока они растирали перец, волк успел съесть оленя. Люди этого рода считаются жадными. Род Пютх имеет прозвище «Мокхтитхкотч» — «Ребенок около огня». Мать намазала ребенка маслом и посадила около огня. Масло вспыхнуло, и ребенок сгорел. Все произошло оттого, что люди Пютх очень беззаботны.


А представители рода Енто находчивы и смекалисты.


Тода забыли имена полиол, входящих в Тейвели. Но прозвища помнят до сих пор. Там есть, например, род «Нонкотхпаре» — «Кусок сухого дерева из рощи». У богини Мур был сын, такой же бесчувственный, как кусок сухого дерева, и она его бросила. В роде «Пефвитколи», или «Кусок украденного мяса», жила женщина, укравшая кусок жареного жертвенного теленка. Родоначальницей рода «Путкойвен» — «Восемнадцать пригоршней масла» была женщина Перкарс. Ее сын отличался большой силой. Он мог выдоить за час сто буйволиц и съедал каждый день по восемнадцать пригоршней масла. О роде «Аракёджитудинриловой» — «Съела шесть мер муки, а мальчик умер» — легенда рассказывает следующее. Женщина на девятом месяце беременности испекла себе лепешку из шести мер муки. Она ее съела и родила мертвого ребенка.


Если внимательно вчитаться в эти легенды, станет ясно, что носителями тех или иных качеств, присущих людям полиол, являются женщины. В легендах тода можно также обнаружить определенные следы тотемизма. Время изменило легенды, и некоторые из них утратили свой первоначальный смысл, но присутствие в них и в названиях родов таких понятий, как солнце, огонь, ворона, олень, дерево и так далее, свидетельствуют о том, что полиол был тотемистическим родом. До сих пор существуют довольно странные отношения между тода и тиграми. Тода уверены, что тигр их никогда не тронет. И действительно, за все время с момента открытия племени случаев нападения тигров на тода не было. Когда женщины тода видят убитого тигра, они падают перед ним на колени и оплакивают как близкого родственника. По всей видимости, и культ буйволов мог развиться на тотемистической основе.


Полиол, так же как и модол, экзогамен. Существует строгий запрет на брачные и иные отношения в рамках определенного полиола. Этот запрет соблюдается более строго, нежели в еще не устоявшемся модоле. Вот почему мои расспросы о полиоле повергли в смятение мужчин. Как объяснил мне потом Матцод, он думал, что я его подозреваю в незаконных связях. Нарушение табу полиола считается самым тяжким грехом в племени. Если кто-либо женится на женщине своего полиола, этот поступок вызывает не только осуждение. Все стараются показать свое отвращение к нарушившему запрет. Жениться на родственнице матери — все равно что взять в жены родную сестру. Это — нарушение основ родового строя. Что касается наказания за нарушение табу, то оно для тода очень страшно. Известно, что после смерти тода отправляются в страну мертвых Аманодр. На последнем участке пути лежит большой камень. За ним сидит огромная собака Поришной. Тода должны миновать этот камень бегом, потому что Поришной выскакивает и преследует человека. Того, кто нарушил при жизни табу полиол, собака обязательно настигнет и надругается над ним. И все это происходит на глазах родственников, которые приходят встречать очередного умершего. Разве можно потом спокойно жить в Аманодре, если каждый мальчишка знает, что с тобой случилось…


Люди, принадлежащие к одному и тому же полиол, не зовут друг друга по имени. Это табу. Но любое табу, сколь странным бы оно ни казалось, имеет свою рациональную основу. Каждый родственник в полиол, имеет свой термин. Достаточно сказать «моя муми», и все поймут, что речь идет о бабушке этого человека. А вот в отцовском роде «муми» называют еще и тетку, сестру отца. Поэтому там без имен не обойтись. Как в любом другом материнском роде, в полиол тода до сих пор сохраняется особая роль дяди, брата матери. Ведь известно, что брат матери был нередко тем мужчиной, который заменял детям отца. Настоящий отец принадлежал к другому роду и никаких прав на своих детей не имел. У дяди могли быть тоже дети, но они были в роду его жены. Племянники же, члены его рода, были ему ближе своих детей. И хотя теперь отцовский род и отцовство получили свое место в племени, тем не менее дядя по матери еще важная фигура. Без него не обходится ни одна церемония, он главный советчик в трудных делах, защитник и опора. Тода до сих пор называют дядю «мой маленький отец». «Маленький» — чтобы все-таки отличить его от настоящего отца, «большого».


История человечества — это история его борьбы. Борьба между женщиной и мужчиной, борьба между племенным вождем и старейшинами, борьба между феодалом и вассалом, между монархом и народом, борьба между капиталистом и рабочим, которого первый эксплуатирует. Менялись социально-экономические условия, менялся смысл борьбы. Племя тода находится в самом ее начале. Идет борьба между женщинами и мужчинами. Кто должен стать господином и хозяином? Отец или мать? На помощь отцам в этой длительной и сложной войне пришли буйволы. И пастух одержал победу над охотницей и собирательницей. Он основал свой род, объявил имущество привилегией мужчины, узаконил своих детей, создал для «противника» полуоккупационный режим ограничений. Но победа еще не закреплена окончательно. В тылу победителя еще «партизанит» матриархат. Противостоять ему не так легко, потому что именно матриархат взрастил неблагодарного победителя. Поэтому его жизнь полна компромиссов, временных отступлений, неуверенности, двойственности и сомнительной преданности древним традициям. Помощи буйволов недостаточно для утверждения власти отца. Необходимо время, которое предательски работает на мужчин.


Что отнял победитель у женщин? В первую очередь имущество. Женщина тода наследовать его не может. Имущество принадлежит ее отцу, брату или мужу. Когда-то было иначе. Ведь не зря на женской погребальной церемонии сжигают ритуальную хижину и приносят в жертву буйволов. У женщины в Аманодре должен быть свой дом и свои буйволы. Страна мертвых отличается явным консерватизмом, как и положено стране, где еще правят предки. Извечен порядок этой древней земли, установленный матерями. Живые не хотят, чтобы предкам в Аманодре стало известно, что произошло в племени. Женщины, как и прежде, являются туда с домами и буйволами, а мужчины только с буйволами. Кто же там поверит, что в этом мире теперь все по-иному? Главное, перехитрить предков.


Еще в начало прошлого столетия имущество в племени делилось поровну между сыновьями и дочерьми. Капитан Харкнесс приводит в своей книге жалобу тода Пхонкора. «Я потребовал, — пишет Пхонкор, — от моего имени и от имени моей сестры одну треть имущества, принадлежавшего нашей матери и ее первому мужу. Эта одна треть должна быть разделена поровну между мной и моей сестрой. Мое требование соответствует обычаю раздела собственности, существующему у нас»[19].


Кое-какие имущественные права признаются за женщиной и теперь. Вдове, не имеющей сыновей, может принадлежать имущество умершего мужа. Если у нее есть сыновья, младшему отходит хижина, и на нем лежат особые обязанности. Он должен содержать женщин своей семьи и, как говорят тода, «сделать их жизнь счастливой».


Отцы полностью отстранили матерей от буйволов. Дойка буйволиц, уход за ними, сбивание масла, присмотр — все это табу для женщин. Они не могут даже касаться посуды с буйволиным молоком, хотя буйволов создала мать Текерзши, а женщины когда-то даже доили буйволиц. Мужчины долго искали повода, чтобы запретить женщинам приближаться к буйволам, и нашли. Говорят, однажды женщина доила буйволицу и нечаянно зацепила ее своим браслетом по носу. Та взбрыкнула и убежала. С тех пор буйволиц доят только мужчины.


Храмы и священные буйволицы тоже табу для женщин. Около каждого храма лежит камень. Женщины не могут переступать его. Дальше — священная земля, и она не для женщин. Женщинам не позволяют подходить к священным буйволицам, находиться вблизи их загона, оплакивать священных животных, принесенных в жертву на погребальной церемонии, пересекать путь кочевки священных стад. Короче говоря, культ буйволов — дело мужское. Однако возник этот культ не без участия матерей. И если бы не женщины, у тода, может быть, и не было бы теперь священных буйволиц. Помните бога Ёна, который правит в Аманодре? Когда-то давно он послал людям рода Тарадр священных буйволиц. Путь из Аманодра в страну тода долог и труден. По дороге все буйволицы пали, осталась только одна, очень дряхлая. Она была так стара, что даже зубы у нее выпали. Тем не менее буйволица собиралась отелиться. Когда женщины Тарадр увидели ее, то поняли, что буйволица может подохнуть до отеления. Они разрезали ей живот и вынули телку. Женщины ухаживали за телкой и вырастили ее. От той телки и пошло стадо священных буйволиц. Если бы женщины знали, чем это кончится для них, возможно, они и не стали бы возиться с телкой. Но разве можно все предусмотреть на века вперед?


На высшего жреца племени — палола — женщины теперь не могут даже смотреть. Но погребальная церемония возвращает женщину в мир, где правили прародительницы. И в этот мир она приходит, как бы вы думали, в чем? В черной тюни высшего жреца. Да, именно в ней. Тело женщины одевают в четыре одежды, а самая нижняя — ритуальная тюни. Женщины в жреческом одеянии являются в Аманодр исполнять свои обязанности в тамошних храмах. И доверчивые предки думают, что в стране тода все осталось по-прежнему и жрицы читают вечернюю молитву перед священными буйволицами.


Смерть каждый раз перебрасывает мостик в прошлое, вновь приобщает отцов к древним законам и воскрешает в их памяти попранные ими традиции матерей. Охваченные суеверным ужасом перед лицом смерти, они склоняют головы перед древней властью прародительниц. Поэтому во время погребальной церемонии женщина может войти в храм и оплакать умершего в запретном для нее буйволином загоне. Но кончается погребальная церемония, матери вновь возвращаются в мир победивших их отцов и послушно не преступают запретов.


Борьба между матриархальными и патриархальными отношениями, между родом материнским и родом отцовским наполняет раннюю историю многих племен. Эта борьба не всегда была мирной и порождала обычаи, приводившие к физическому уничтожению мальчиков или девочек в зависимости от того, кто в данный момент получал преимущество. Племенные боги становились кровожадными, им нужны были человеческие жертвы. Богиня мать-земля у донгрия кхондов требовала крови мальчиков. Бог отец-солнце кутия кхондов жаждал крови девочек. Богини помогали женщинам, боги — мужчинам. Каждый из них старался сократить численность противника. Раджпутские патриархи убивали девочек. О тода говорят то же самое. Теоретически такой обычай в племени допустить можно. Ну а что же существует в действительности?


Первую весть о страшном ритуале в племени тода принес в 1820 году английский лейтенант Макферсон. «Среди этого народа (тода. — Л. Ш.), — писал он коимбатурскому коллектору, — распространена страшная практика ликвидации женского потомства. Я получил об этом информацию, оставляющую немного места для сомнения. Сами они это отрицают, если их спрашивать, и оправдывают сравнительную малочисленность женского пола тем, что у них рождается больше мужчин, чем женщин»[20]. Через год слова Макферсона подтвердил капитан Уорд. «У них (тода. — Л. Ш.) существует обычай ликвидации женского потомства, по крайней мере тех, кто родился в несчастливые дни недели. Они оставляют их у входа в буйволиный загон, и буйволы топчут их, устремляясь к выходу[21]. Версия была подхвачена английским исследователем У. И. Маршаллом, крайне отрицательно настроенным к тода, затем Торстоном, Реклю. Особенно старательно распространяли ее христианские миссионеры Метц, Кофоед-Григерсен, Катарина Линг. Это давало им лишний повод обвинять языческие племена в жестокости и безнравственности. Преподобные отцы и сестры требовали, чтобы девочек тода, пока их всех не извели, забрали у родителей и сделали добрыми христианками. Кофоед-Григерсен описывает страшную женщину „келачи“, которая специализируется на убийстве девочек, „закрывая им рты и ноздри тканью“. Все сведения об этом обычае потом перекочевали в работы индийских авторов, таких, как Гопалкришна, Суббарайян и другие.


Эти зловещие слухи имеют сомнительную судьбу. Разве не может показаться странным то, что ни один из пишущих об „обычае ликвидации женского потомства“ не наблюдал его лично? Ни один из слухов не подтвержден свидетельскими показаниями. Как правило, источник информации оставался неизвестным. Да и сама информация оказалась крайне неточной. Описания ритуала противоречат друг другу. Известно, что кхонды практиковали человеческие жертвоприношения. И источники свидетельствуют об этом с документальной точностью.


Когда же тода перестали соблюдать этот обычай? На этот счет тоже нет единого мнения. Одни утверждают, что страшный ритуал исчез уже в 1819 году, другие считают, что это произошло в середине прошлого столетия, а некоторые индийские чиновники говорят, что еще пятнадцать лет назад тода его соблюдали.


Остается совершенно неясным, под влиянием каких обстоятельств тода перестали практиковать „ликвидацию женского потомства“. Известно, что англичане не предпринимали здесь никаких эффективных мер, направленных против такого обычая (как это делалось в районе кхондов). Не было издано ни соответствующих указов, ни законов. Трудно поверить, что древний ритуал мог исчезнуть только под влиянием какого-то „общественного мнения“ или самоликвидироваться за такой короткий срок.


Если тода на протяжении последних двухсот лет убивали девочек, это должно было привести к огромной диспропорции между женским и мужским населением. Те, кто писал о „ликвидации женского потомства“, утверждали, что диспропорция существует. Всякое утверждение, если есть возможность, надо проверять. На помощь пришли регулярные переписи населения, которые позволили представить следующее соотношение мужчин и женщин тода (число мужчин принято за сто):


1871 год………. 100:75


1881 год……….100:79


1901 год……….100:80


1921 год……….100:80


1941 год………. 100:80


Действительно, мужское население племени превышает женское. Однако такое превышение характерно для всей Индии и существует и в тех районах, где обычай ликвидации женского потомства никогда не практиковался. Так, к 1871 году пропорция между мужчинами и женщинами составляла: в Пенджабе — 100: 81, в Северо-Западных провинциях — 100: 86, в Ауде — 100: 75. Для всей Индии она была 100: 75. В последующие годы эта пропорция с незначительными отклонениями в ту или иную сторону сохранялась. Если сравнить эти показатели с данными по племени тода, то напрашивается неизбежный вывод, что никаких отклонений в пропорции между мужским и женским населением, противоречащих нормам для всей страны, у тода не было.


Я подружилась со многими тода. Нередко у нас велись доверительные беседы. Но ни одна из них не пролила света на таинственный обычай и не подтвердила его. Мне рассказывали подробно о многих церемониях, на некоторых из них я бывала сама. И опять-таки никаких следов. Кхонды, например, хорошо помнят ритуал человеческих жертвоприношений, потому что он существовал у них в недавнем прошлом. Тода ничего не могут сказать о пресловутом обычае „ликвидации женского потомства“. И все же, как говорится, „нет дыма без огня“. Видимо, в далеком прошлом у тода был какой-то ритуал человеческих жертвоприношений. С чем он был связан, сказать трудно. В памяти поколения, жившего в прошлом столетии, сохранились о нем, очевидно, неясные воспоминания. Возможно, этот ритуал имел отношение к традициям материнского рода. Впоследствии патриархальное мировоззрение несколько трансформировало его, и поэтому появилась версия об убийстве девочек.


Но это только предположения. Устная традиция тода не сохранила ни упоминаний о человеческих жертвоприношениях, ни сведений о ритуале ликвидации женского потомства. Отцы тода, видимо, не были столь агрессивны и беспощадны, как раджпуты или кхонды. Каждое племя имеет свой характер. Мягкость, присущая тода, могла сыграть свою роль и в войне между отцами и матерями. Война эта еще не кончена. Отцы племени еще не превратились в законченных патриархальных деспотов. Слово „мать“ для них по-прежнему значит многое…


матери племени тода


— Ну а если он откажется? — спросила я.


— Как «откажется»? — Мой собеседник явно не понимал вопроса.


— Ведь может такое случиться, — попыталась объяснить я, — что эта женщина ему не понравится, да и к тому же она скоро станет матерью, а ребенок явно не его.


Мгновением позже я почувствовала, что сказала что-то нелепое и даже страшное. Ибо Мутикен несколько раз беспомощно хватил воздух ртом, а в его широко открытых глазах плеснулась боль. Я не ошиблась. Это было выражение физического страдания, как будто его самого неожиданно и грубо ударили. Наконец он снова обрел дар речи.


— Как? Как? — почти шепотом произнес он. — Кто смеет отказать матери? Кто? — И эта произнесенная шепотом фраза громко и резко отозвалась у меня в ушах.


Вопрос, который я задала Мутикену, не представлял ничего особенного с моей точки зрения. Речь шла о «незаконных» отношениях между женщинами и мужчинами Тартар и Тейвели. Женщина на седьмом месяце беременности, возвращаясь в свою фратрию, должна выбрать себе мужа. Я предположила, что мужчина может отказаться от такого предложения. И вот реакция… «Кто смеет отказать матери?» Неосторожно заданный вопрос опозорил меня на все племя. Мне пришлось затратить немало усилий, чтобы восстановить свою репутацию. К моему раскаянию отнеслись недоверчиво.


— А в твоем племени отказывают матерям? — подозрительно спрашивали меня.


— Нет, — вдохновенно врала я.


— Так почему же ты спросила об этом? — допрашивали меня с пристрастием.


Как всегда, меня выручила из беды Тайсинпуф.


— С человеком все может случиться, — философски заметила она, — ведь амма даже своих родственников не знает.


Тода сочувственно и понимающе качали головами. Что взять с человека, у которого мозги явно не в порядке.


Мать… Что может быть выше этого? О высоком призвании матери говорят всегда очень много. Но эти разговоры и рассуждения часто бессильны преодолеть стену предрассудков и предвзятого отношения к матери, оставленного цивилизованному обществу в наследство от патриархальных времен. Женщина ждет ребенка, а кто его отец — неизвестно. И цивилизованный обыватель, пуская слюни от удовольствия, начинает вопить: «Позор!»


«Кто смеет осуждать женщину за то, что она мать?» — скажет тода. У тода никто не смеет. Их культура примитивна, она не достигла «высот» современной цивилизации. Женщины тода, храня традиции матриархального прошлого, пользуются полной свободой до замужества. Отцы племени еще не посягнули на эту свободу. Она ставит женщину в равное положение с мужчиной. «Общественное мнение» в таких случаях всегда на стороне женщины. «Она станет матерью, — говорят тода. — Пусть будет благословение Текерзши над ней». И женщина, ждущая ребенка, самая завидная невеста для тода.


Мать детей, чьи бы они ни были, достойна всяческого уважения и почитания. Для женщины существует только слово «мать». Так называют маленькую девочку и восьмидесятилетнюю старуху. Забота о женщине-матери — священная обязанность каждого члена племени. И она бывает безграничной.


Однажды я шла в Тарнадманд. Он расположен на вершине высокой горы, и узкая, неудобная тропинка петляла между гранитными валунами. Я почти уже поднялась на гору, когда увидела у ее подножия человека. Он на некоторое время задержался у начала тропинки, а потом стал медленно и осторожно подниматься по ней. На спине у человека был какой-то груз. Ослепительное тропическое солнце било в глаза, и я не могла разглядеть как следует ни человека, ни его ношу. Наконец, он приблизился, и я узнала Кероза. Он остановился передо мной и бережно опустил свою ношу на землю. К моему удивлению, ею оказалась небольшого роста совсем седая старушка.


— Здравствуй, амма! — поздоровался Кероз.


— Что ты делаешь? — изумилась я.


Кероз улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы.


— Вот, — показал он на старушку. — Несу свою мать в гости. Хочет навестить родственников, а ноги ее уже не слушаются. Вот я и понес ее.


— Но ведь родственники могли прийти к ней сами, Кероз.


Он опять улыбнулся и искоса посмотрел на мать:


— Ей самой очень хотелось побывать в Тарнадманде. Здесь прошла ее юность.


— Да, да, — закивала старушка. — Здесь я родилась. Отсюда меня забрал отец Кероза.


Потом я еще несколько раз видела, как старых женщин несли на себе мужчины. Если семья тода отправляется куда-нибудь пешком, женщинам не позволяют нести тяжелые вещи. Это делают мужчины. Детей на большие расстояния тоже носят мужчины.


А знаете, как род Карш ездил в гости к роду Квордони? Утром пришел ко мне Мутикен и сообщил приятную новость, что его род едет в Квордони.


— В котором часу? — спросила я.


— Сейчас, амма, — не моргнув глазом ответил Мутикен.


Что такое у тода «сейчас» я узнала позже. Наскоро позавтракав, я отправилась в Кандельманд, где собирался весь род. Однако манд оказался безлюдным. Только перед хижиной сидела жена Мутикена.


— Где же остальные? — поинтересовалась я.


— На базаре в Утакаманде, — хладнокровно ответила женщина.


Я отправилась на базар. Между лавочек и прилавков не спеша разгуливали люди рода Карш. Да, конечно, сегодня все едут в гости. Когда? Сейчас. Сию минуту, и продолжали заниматься своим делом. К полудню все решительно направились из города. Но вдруг выяснилось, что Пеликен не помнит, закрыл ли он буйволиный загон. Наждоць внезапно стал страдать от жажды и пошел пить кофе. Нельдоди не мог обойтись без зонтика. А зонтик стоял под деревом в трех милях от города. Нарикен вспомнил, что не взял бамбуковую кружку, которую обещал Тайсинпуф. Род Карш мгновенно растворился и исчез. Потом все повторилось. Каждый по пути заходил на базар. «Сейчас» растянулось на весь день. Наконец, тода двинулись в путь, когда солнце уже коснулось священной вершины пика Мукуртхи и в горах поднялся порывистый январский ветер.


До Квордони было двадцать миль. Один из участков пути пересекало шоссе, и было решено проехать несколько миль на автобусе. Автобус пришел нескоро, и завернутые в легкие путукхули люди дрожали на ветру. Но вот в темноте показались две яркие фары. Автобус остановился, и началась посадка. Первыми сели женщины и дети, и, пока их не устроили, ни один мужчина не вошел в машину, хотя существовала явная опасность, что автобус не сможет забрать всех. Последний участок пути шли пешком через ночные джунгли. Женщины были впереди, и, если какая-нибудь из них начинала отставать, мужчины останавливались и терпеливо ждали, пока она нагонит остальных.


Такое бережное отношение к женщине, и особенно к матери, отмечали многие, кто побывал у тода на протяжении последних ста лет. Англичанин Шортт в конце прошлого века писал: «Мужья относятся к своим женам с уважением и вниманием, и вопреки традиции большинства индийских народов и жителей Востока в целом они не считают своих жен простыми домашними рабынями. Оставаясь дома, женщины выполняют только то, что европейские жены считают неотъемлемой частью своих обязанностей. Они даже не ходят за водой или дровами, которые для домашних или других целей доставляются одним из их мужей»[22].


Действительно, мужчины тода выполняют самые разнообразные работы и по дому и по уходу за буйволами. Они выгоняют стадо на пастбище, доят буйволов, кипятят молоко, сбивают масло, поят буйволов, приносят в дом воду и дрова, зажигают очаг, а иногда даже готовят пищу. В мандах тода мне не раз приходилось наблюдать любопытные сцены. Например, мужчина сбивает масло, а рядом сидит в рассеянной задумчивости его жена. Или мужчина кормит детей на глазах спокойно вышивающей жены.


Вряд ли стоит идеализировать такое положение женщины. Оно имеет свои причины. Конечно, здесь играет определенную роль традиционное уважение к женщине, оставшееся в наследство от матриархального прошлого. Но в то же время есть и свои социальные моменты. Дело в том, что племя уже миновало матриархальную стадию. И женщина оказалась выключенной из сферы этого специфического производства. Племя теперь не живет охотой и собирательством. Однако низкий уровень производительных сил и относительная неразвитость патриархальных отношений не создали условий, при которых женскую рабочую силу нужно было бы использовать с полной нагрузкой. В результате у женщин тода оказался «отпуск». Он кончится, когда патриархат займет устойчивое положение и женщины племени познают горькую судьбу домашних рабынь. А пока этого не случилось, матери тода могут быть уверены, что все, что нужно, будет сделано мужчинами — от дойки буйволиц до покупки женских украшений.


Живя около трех месяцев в племени тода и имея возможность близко наблюдать их жизнь, я ни разу не видела, чтобы мужчина обошелся грубо с женщиной. Поднять руку на женщину или выругаться в ее присутствии — позор, который человеку не удастся смыть до самой смерти. За это могут даже изгнать из племени. Поэтому женщины нередко выступают в роли арбитров и примирительниц во всякого рода мужских ссорах и даже драках. При этом они абсолютно уверены, что их не ударят и не оскорбят. Мне пришлось быть свидетелем, как на погребальной церемонии в Муллиманде передрались между собой мужчины рода Мельгарш. Этому содействовало изрядное количество выпитой предварительно араки. Страсти накалились, каждый припомнил давние обиды, и разгорелась баталия. То на одном, то на другом конце манда вспыхивали потасовки. В ход были пущены посохи и зонтики. Женщины самым бесстрашным образом растаскивали дерущихся. И я могу сказать со всей ответственностью, что ни разу никто из драчунов не толкнул женщину, не ударил ее, не закричал на нее. Как только кто-нибудь из женщин вцеплялся в дерущегося, тот поднимал руки и выходил из драки. Правда, это не мешало ему, когда женщина отходила, вновь ввязываться в очередную потасовку. Стоило только кому-нибудь из женщин стать между драчунами, как те сразу прекращали бить друг друга. И в этой свалке, где то и дело мелькали поднятые кулаки, палки и зонтики, женщины чувствовали себя в полной безопасности и с успехом выполняли роль миротворцев.


Если женщина выделяется своим умом и рассудительностью, то ее преимущество признается всем племенем. Тода хорошо помнят и хранят истории о таких женщинах. Так, лет пятнадцать назад самым умным человеком в племени считалась женщина по имени Катчери. Как рассказывают, ни одно дело в племени не решалось без ее участия. «Она была главным судьей среди тода, — сказал мне старый Нельдоди, — и ни один мужчина не мог с ней сравниться ни по уму, ни по справедливости». Племя до сих пор помнит и другую женщину, по имени Синарс. О ее красоте и уме сложены легенды. Синарс являлась членом совета тода, и ее слово было законом для всего совета.


Конфликты могут возникнуть в семье и там, где муж почитает и уважает женщину-мать. Тогда женщина требует развода. Развод у тода — дело обычное, и никто в этом ничего предосудительного не находит. Репутация женщин от этого не страдает. Никто не может препятствовать женщине уйти к другому. Мужчина же может требовать развода только в двух случаях: если жена глупая или не желает выполнять то немногое, что обязана делать по дому. Супружеская неверность поводом для развода служить не может. Доказать, что жена глупа и ленива, в примитивном обществе довольно легко, в то время как доказуемость этих качеств в цивилизованном мире — задача сложная и подчас неразрешимая. Инициаторами большинства разводов являются матери. Для обсуждения таких проблем обычно собирается совет племени. Поступок женщины не обсуждается. Решают другое. Сколько буйволов должен получить муж от человека, к которому ушла его жена. Ибо буйволы — это выкуп за жену.


Как-то, направляясь в Усманд, я увидела уныло бредущего Пельмихара, общительного человека, любившего фотографироваться. Снимки его не интересовали. Его привлекал только процесс съемки. Ему нравилось стоять перед объективом фотоаппарата. В такие моменты глаза его по-детски округлялись и он, казалось, ждал какого-то чуда. Затвор щелкал, а чудо не появлялось. Тогда Пельмихар снова становился и снова ждал. Но сейчас он равнодушно скользнул взглядом по моему фотоаппарату и отвернулся.


— Что-нибудь случилось, Пельмихар? — спросила я.


— Плохо мне, амма, — пожаловался он. — Жена ушла к тому человеку из Усманда. Вот иду теперь туда.


— Хочешь ее вернуть?


Пельмихар удивленно вскинул глаза:


— Разве можно так сделать? Матерей тода не принуждают. Она сама решила. В Усманд я иду за буйволами. Совет тода мне присудил шесть буйволов.


Мы пришли в Усманд, но Пельмихар в него не вошел, а сел на пригорке рядом. Он терпеливо дожидался буйволов и не обращал внимания на свою бывшую жену, у которой сразу нашлись дела в хижине, стоявшей близко от пригорка. Она пронеслась несколько раз мимо Пельмихара, бросая на него исподтишка взгляды. Но женское любопытство не вывело Пельмихара из равновесия. Он забрал буйволов и погнал их в свой манд. Не возникло ни ссоры, ни скандала. Ведь матерей тода не принуждают…


Видимо, победа отцов еще не полная. Поэтому женщины тода отличаются от своих сестер в других племенах, где отцы сумели превратить их в забитых и покорных. Самостоятельность, смелость и предприимчивость — обычные качества женского характера тода. Такие определения, как «женская робость» пли «женская застенчивость», не подходят к представительницам племени. Они не боятся чужих и проявляют к ним такое же любопытство и интерес, как и мужчины. В работе среди тода именно женщины оказали мне ряд неоценимых услуг. Они всегда смело отвечали на вопросы, вносили необходимую ясность в запутанные проблемы, охотно фотографировались, нередко давали полезные советы. И если вы хотите стать друзьями людей племени тода, постарайтесь сначала подружиться с его матерями…


мужья-братья. похищение катчери


«У моей матери было три мужа: Тедиди, Тардеван и Киржав»[23],— читаю я. Это говорит тода Пхонкор. Мисс Манаси из женского христианского колледжа заглядывает в книгу через мое плечо. «У моей матери, — начинает она вслух, — было три мужа…» Кажется, мисс подавилась.


— Что случилось, мисс Манаси? — невинно спрашиваю я. Она смотрит на меня так, будто не у матери Пхонкора, а у меня три мужа.


— Это безнравственно, — поджимает она тонкие губы, — читать такие книги.


— Но мисс Манаси, — пытаюсь я заступиться за давно умершую мать Пхонкора, — право, ничего безнравственного здесь нет. Вы ведь знаете, что все человечество прошло через эту стадию и когда был матриархат…


— Человечество через такую стадию не проходило. — Мисс Манаси всегда категорична в своих суждениях. — Почитайте лучше библию.


— Там описаны случаи многоженства, — хватаюсь я за неосторожно предоставленную мне возможность оправдаться.


— Многоженство — это совсем другое. Но многомужество! Это безнравственно, безнравственно! — И, хлопнув дверью, мисс Манаси выскакивает из моей комнаты. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Он не первый и, очевидно, не последний.


Двести шестьдесят лет тому назад португальский священник Жакоме Финичио с плохо скрываемым ужасом писал: «Два брата женятся на одной женщине, она живет со старшим ночью и днем с младшим»[24]. Далее преподобный Жакоме рассказывает о своей встрече с жрецом тода. «Я спросил, женат ли он. Он ответил, что он и его младший брат женаты на одной женщине, но, так как он не может касаться женщины в доме, она всегда живет с его братом, он же посылает за ней, чтобы она приходила в кусты каждую неделю, когда хороший день. И когда он хочет, он посылает за любой женой тодаров (тода. — Л. Ш.), которую он выбрал, и мужья позволяют это ему, покуда он платит им»[25].


Англичане, топографы и чиновники, проникшие в Нилгири и обнаружившие там тода, подтвердили свидетельство Финичио. В газете «Мадрасский курьер» от 23 февраля 1819 года появилось письмо, автор которого делился своими впечатлениями от посещения племени тода. «Только одна женитьба, — отмечал он, — разрешена мужчинам одной семьи, и, если в ней десять или больше мужчин, они имеют общую жену»[26]. Капитан английской колониальной армии Уорд, сделавший топографическое описание гор Нилгири в 1821 году, заметил, что у тода нет формального ритуала брачной церемонии. Уорд в своих записках подтвердил существование у тода полиандрии. «Она (женщина. — Л. Ш.) обязана, — писал он, — в случае, если у него (мужа. — Л. Ш.) есть братья, признать их мужьями и выполнять перед ними супружеские обязанности»[27]. В то же время Уорд одним из первых описал интересный обычай, согласно которому наряду с «официальными» мужьями женщина может иметь еще и любовника. «Кумбхал имеет отдельную власть над ней. В случае, если молодая женщина находится в доме одного из мужей и кумбхал приходит, муж немедленно ретируется и оставляет ее с любовником. Законные мужья содержат ее, а кумбхал снабжает ее ежегодно одеждой, табаком и другими мелкими подарками»[28]. Джеймс Хог в «Письмах…», написанных им в 1826 году, также останавливается на факте существования полиандрии у тода. «Довольно обычным является то, что три или четыре брата делят одну жену»[29].


Когда в Нилгири появились первые христианские миссионеры, брачные отношения, бытовавшие среди тода, дали им повод говорить о «языческой распущенности» племени, о его аморальности и так далее. Будучи не способными разобраться в происхождении этих обычаев, обладая узким кругозором, не выходившим за рамки догматов патриархального христианства, они с упорством невежд считали, что свободные отношения между мужчиной и женщиной, веками складывавшиеся у тода, были результатом испорченности и дурных наклонностей племени.


Первым миссионером, пытавшимся направить язычников тода на «путь истинный», был преподобный Метц, принадлежавший к Базельской миссии. Он однажды присутствовал на совете племени, где обсуждалось дело о разводе, инициатором которого выступила женщина. Метц с возмущением писал: «Оскорбление (имеется в виду желание женщины уйти к другому. — Л. Ш.), нанесенное ею, рассматривалось как нечто обычное, и мужчина (к которому ушла женщина. — Л. Ш.) был оштрафован на три буйвола. Женщины очень смелы и бесцеремонны в своем поведении в отношении к чужим и неверны своим мужьям». И далее: «Так как при заключении брака нет и малой толики торжественности и не дают взаимных обетов, его узы легко расторжимы»[30]. С не меньшей горячностью обвиняла тода в «аморальности» и миссионерка Катарина Линг из англиканской миссии. В своих книгах она настойчиво проводила мысль, что только христианство может вырвать племя из объятий греха, в котором оно погрязло в силу своей «испорченности»[31]. Обвинения, выдвинутые миссионерами против тода, были повторены в ряде статей английских и индийских чиновников.


Полиандрия — своеобразная форма брака, оставшаяся от матриархального прошлого, до сих пор сохранилась у тода. Все начинается с ранней помолвки. Родители мальчика и девочки договариваются между собой. Помолвленные дети продолжают жить с родителями до достижения зрелости. Для девочки это 15–16 лет, для юноши 18–20 лет. В книге английского исследователя Харкнесса я нашла интересную запись его беседы с тода по имени Пинпурз Кутан. Вот что рассказал он о помолвке. «Мне не было и семи лет, когда мой отец, взяв детскую одежду стоимостью в четверть рупии и отобрав лучшего буйвола из нашего стада, пожелал, чтобы я сопровождал его в морт (манд или поселок тода. — Л. III.) Кинори. У этого Кинори месяц или два до этого родилась дочь. Вскоре после того как мы пришли в морт, стало ясно, что Кинори с радостью готов принять предложение моего отца. Мне было приказано поклониться и в присутствии всей семьи припасть к его (Кинори. — Л. Ш.) ноге. Это я сделал. После того как я коснулся лбом его ноги, мы подарили ему буйвола и детскую одежду. Так я был обручен с его дочерью. Мы оставались там в течение нескольких дней, и в это время было решено, сколько буйволов я должен получить в качестве даури (приданого. — Л. Ш.) по достижении брачного возраста. Потом мы вернулись в наш морт»[32]. Далее Пинпурз Кутан рассказал, какие обязанности были наложены на его семью обручением. Каждый год отец Кутана дарил одежду дочери Кинори, приносил в жертву своих буйволов во время погребальной церемонии в семье Кинори. Последняя обязанность выполнялась также и Кинори в отношении семьи Пинпурз Кутана.


Во время своей работы среди тода в 1963–1965 годах я обнаружила, что ритуал обручения по-прежнему сохраняется в том же виде, как он был описан Пинпурз Кутаном более ста лет назад. Так же как и в те времена, современный тода дарит каждый год помолвленной с его сыном девочке одежду и выполняет ряд обязанностей ритуального порядка по отношению к ее семье. Но ранняя помолвка не налагает никаких особых обязательств на молодых людей в будущем. Ее можно легко расторгнуть. Инициатором разрыва в большинстве случаев бывает женщина. Почти в каждом манде вы найдете покинутых «женихов». Так, в Тарнадманде живут три парня: Кашияльф Кутан, Петчир Кутан и Синдол Кутан. Девицы, с которыми они были помолвлены, отказались стать их женами. Они вышли замуж за других. Совет племени присудил каждому «пострадавшему» по пять-шесть буйволов. Их отдали отвергнутым женихам мужья «неверных» женщин. Это компенсация за расходы, понесенные во время помолвки. Теперь эти трое могут жениться. А вот двоюродный брат мужа Ликипуф из манда Пешкидигар оказался в трудном положении. Его «нареченная», отказавшись от него, еще не вышла замуж. Ну а раз так, то и мужчине приходится ждать.


— Ты почему не женишься? — как-то спросила я его.


— Не могу. Она меня бросила. Ты слышала?


— Слышала.


— Но не стала ничьей женой. Я не могу жениться, пока она не выйдет замуж. Такой у нас обычай.


— А ты бы попросил ее дать согласие выйти замуж.


— Хо! — возмутился парень. — Ты, амма, плохо ее знаешь. Она с детства была такая. Никогда не может решить и выбрать. Разве я могу ее заставить?


То, что женщина тода сама выбирает себе мужа, я слышала не раз. Правда, есть и отклонения от этого древнего обычая. Даже застенчивым тода надоедает ждать, когда им сделают предложение. Мужчины пытаются проявить инициативу. Но нередко это вызывает обратную реакцию у женщин.


У скромной и молчаливой Ликипуф оказался твердый характер.


— Я не люблю, — говорит она, склоняясь над вышивкой, — когда мужчина приходит и говорит: «Будь моей женой». Ко мне два таких приходили. Я их прогнала. Разве прилично, когда сам мужчина говорит такие слова? Он должен ждать, — Ликипуф кладет очередной стежок на путукхули. — Женщина сама его выберет. В твоем племени нет таких мужчин? — Она поднимает голову и испытующе смотрит на меня.


Я бормочу что-то невнятное, делая вид, что плохо ее понимаю.


— Ты сама выбрала мужа? — перевожу я разговор на племя тода.


— Конечно, сама, — оживляется Ликипуф. — Если мне нравится мужчина, я приду и скажу ему об этом. Так делали наши матери. Но теперь, — вздыхает Ликипуф, — мужчины стали слишком смелы. Они не хотят ждать, когда их выберут. А молодежь совсем разболталась. — И Ликипуф начинает сердито складывать свою работу.


Все-таки время от времени мужчины тода дают понять, что их долготерпению приходит конец. Отцы вновь восстают против матерей. И тогда…


…Весь род Пан был поднят в один прекрасный день, как по тревоге. Исчезла женщина. Никто не мог вспомнить, когда видели ее в последний раз. Обыскали окрестные джунгли и ничего не нашли. Родственники собрались на совет, и тогда кто-то сказал: «Тиликен». Почему никому в голову раньше не пришла эта мысль? Ведь Тиликен из Мельгарш последние два месяца все время крутился в манде этой женщины. Стали вспоминать подробности. Оказывается, Тиликен часто сидел около ее хижины, а она даже не смотрела на него. В день перед исчезновением они о чем-то долго говорили, и Тиликен ушел перед заходом солнца злой и расстроенный. Так расстроиться мужчина может, когда получает отказ. Теперь всем было ясно, что похититель — Тиликен. Как это ему удалось сделать, никто разбираться не стал. Надо было спешить. Ибо в распоряжении родственников всего девять дней. Если не найдут похитителя и его жертву до этого срока, женщина «законно» будет принадлежать Тиликену.


В Муллиманде Тиликена не оказалось, и никто не знал, где он. Люди рода Мельгарш посмеивались и подзадоривали незадачливых родственников похищенной.


Будь это кто-нибудь другой, а не Тиликен, все кончилось бы иначе. Но Тиликена уже на следующий день эпопеи стал мучить вопрос: «Зачем? Кому это нужно?» Женщину он тоже подозревал. «Почему я похитил именно ее, а не другую?»— терзался похититель сомнениями. «Значит, она в этом виновата». А раз она уже в чем-то перед ним виновата, то зачем ее прятать? Да к тому же… Тиликен ощупал вспухший под глазом синяк. Удар был нанесен опытной рукой. Их нашли на третий день совершенно неожиданно. Несколько мужчин рода Пан проходили мимо рощи около Пайкары и услышали громкие голоса. Любопытство взяло верх, и люди заглянули в рощу. То, что они там увидели, до сих пор вызывает колики от смеха у соплеменников, весьма склонных к юмору. Разъяренная женщина (как выяснилось, она находилась в этом состоянии все три дня) стояла посреди поляны и, не стесняясь, громко поносила Тиликена и всех его родственников до седьмого колена. Тиликен с физиономией, разукрашенной синяками, восседал на поваленном дереве и, горестно прикрыв голову руками, с отрешенно-философским видом взирал на окружающую действительность. Узрев родственников похищенной, он зарыдал от радости и облегчения. А женщина, посадив последний увесистый плевок на его бритую голову, с достоинством удалилась в свой манд.


Трагикомическая история с Тиликеном — одна из немногих. Нередко похищения принимают серьезный оборот.


Паркур похитил Катчери среди белого дня, когда ее муж ушел пасти буйволов. До сих пор неясно, был ли здесь обоюдный сговор, или Паркур проявил свою мужскую волю и воспользовался правом сильного. Девять дней непрерывных поисков не дали результатов. Паркур был ловок и смел. На десятый день, когда стало очевидным, что Катчери теперь, по обычаю, будет принадлежать Паркуру, ее муж покончил с собой. Паркур был старшим из трех братьев. Два других тоже стали мужьями Катчери.


У тода существует два вида полиандрии: так называемая матриархальная, когда мужья не связаны между собой родственными узами, и фратернальная. В последнем случае жена старшего брата автоматически становится женой младших братьев. Брачной церемонии у тода нет. Достаточно уплатить выкуп и получить от отца девушки «приданое», и то и другое обычно в буйволах. В последнее время за невесту все чаще платят деньгами. Буйволов у многих для этого не хватает. Сумма «даури», как правило, небольшая и не превышает десяти рупий.


Фратернальная полиандрия — наиболее устойчивая форма брака у тода. Именно она в свое время вызвала нападки на племя со стороны миссионеров, английских и индийских чиновников. Обвинения тода в «безнравственности» продолжаются и до сих пор. Были сделаны попытки грубого вмешательства в дела племени. Стали говорить о том, что необходимо запретить полиандрию законодательным порядком. Атмосфера нездорового ажиотажа и бесцеремонного и бестактного любопытства, проявляемого местными властями и церковью, создала в племени известную напряженность и способствовала естественному стремлению тода скрыть от посторонних глаз этот обычай и постараться его защитить. В результате в первый месяц (октябрь 1963 года) моего пребывания у тода мне не удалось обнаружить случаев полиандрии. В каждом посещенном мною манде оказывались «благопристойные» семьи, где была жена и только один муж. На подозрения наводило лишь необычно большое число неженатых мужчин в каждом манде. И только во второй мой приезд в Нилгири (май 1964 года), когда моим друзьям-тода стало ясно, что я не осуждаю полиандрию и даже считаю ее естественной в определенных условиях, мне была предоставлена возможность наблюдать истинное положение дел. В мандах, где раньше были только «моногамные» семьи, число неженатых мужчин теперь катастрофически сократилось и, как грибы после дождя, «возникли» полиандрические семьи. Так, в Тарнадманде на семь семей приходилось три случая полиандрии. Приблизительно такое же соотношение было и в остальных посещенных мною селениях. Манды, где не было случаев полиандрии, составляли незначительное меньшинство. Из-за высокой смертности, характерной для племени в колониальный период, многие семьи, базировавшиеся на основе полиандрии, были разрушены. Однако все старики, за редкими исключениями, являлись в свое время мужьями в таких семьях. Что касается старух, то они, как правило, имели по нескольку мужей в молодые или зрелые годы. Число мужей в современной полиандрической семье колеблется от двух до пяти. Больше пяти я не встречала.


Фратернальная полиандрия имеет свое социально-экономическое основание. Глава патриархальной семьи — обычно это отец — старается сохранить объединенную семью и всячески препятствует выделению из нее сыновей. Это выделение, как правило, связано с разделом общей семейной собственности. Одна жена для всех сыновей в определенной степени является фактором, обеспечивающим неделимость такой семьи. Кроме этого важную роль играет проблема выкупа. В семьях тода предпочитают уплачивать буйволами за одну женщину и тем самым обеспечить жену для всех сыновей. Платить за невесту для каждого — обременительно. Сама форма фратернальной полиандрии не противоречит традициям племени, где еще живы пережитки группового брака и матриархальной полиандрии. Фратернальную полиандрию можно, по всей видимости, рассматривать как переходную форму брака, содержащую в себе элементы и матриархальные и патриархальные.


Как любая переходная форма, фратернальная полиандрия не обладает достаточной устойчивостью. Нередко в такой семье появляются «чужеродные» элементы. Это происходит тогда, когда с обоюдного согласия мужей-братьев и их жены в семью допускается еще один «партнер». Этот партнер может принадлежать другому роду данной фратрии или же быть представителем чужой фратрии. Статус такого партнера несколько отличается от статуса «законных» мужей. Он освобожден от уплаты выкупа, может посещать женщину в доме ее мужей, но прав на ее детей не имеет. Его дети остаются в семье «законных» мужей. Вместе с этим у такого партнера существует ряд преимуществ. В большинстве случаев он выполняет супружеские обязанности «вне очереди», согласно собственному желанию. Женщина признает такого рода преимущества и нередко предпочитает партнера собственным мужьям. Мужья же не имеют права вмешиваться в ее отношения с этим человеком. Однако по прочно установившейся традиции партнер может посещать женщину не чаще одного раза в месяц. Когда он приходит, то оставляет свой посох у дверей хижины. По этому посоху мужья узнают, что у их жены гость, и не входят в хижину. Однажды я была свидетелем такого случая. Кероз из Муллиманда как-то обещал показать мне старинные украшения, хранившиеся у его жены. Оба брата Кероза также были мужьями этой женщины. Я пришла в Муллиманд и застала Кероза, сидящим на пригорке недалеко от хижины. Я напомнила ему о его обещании.


— Нет, сейчас не могу, амма, — смущенно улыбнулся Кероз.


— А что случилось? — поинтересовалась я.


— Ничего. — И Кероз показал на свою хижину. — Смотри, его посох у моего порога. Я не могу войти в хижину. Мои братья тоже не могут этого сделать.


После долгих расспросов (надо сказать, что тода обычно сдержанны и неразговорчивы, когда вопрос касается такого рода отношений) мне удалось выяснить, что в семье Кероза был партнер из другой фратрии — Тейвели. Теперь жена Кероза принимала его у себя.


— Ты не возражаешь против этого? — спросила я Кероза.


— Нет, — снова улыбнулся он. — Мы же все договорились между собой, и все согласны. Так делают многие. Почему я должен возражать?


Действительно, в племени тода так делают многие. Бывают даже случаи, когда партнер, освобожденный от выкупа за женщину, платит ее мужьям за свои привилегии.


Казалось бы, что поддерживать мир в полиандрической семье сложно и трудно. Однако в таких семьях редки ссоры и конфликты. Здесь соблюдается строгая очередность в исполнении супружеских обязанностей и слово женщины нередко является решающим для ее мужей.


Как бы медленно ни шло время в стране тода, но оно все-таки идет. Время приносит новое в развитие племени. На смену общеродовой собственности приходит собственность отдельной семьи. Семейная собственность начинает, в свою очередь, также делиться. Раздел имущества между сыновьями нередко дает каждому из них возможность заплатить выкуп за жену и не зависеть в этом отношении от старшего брата. В последние годы на смену полиандрии приходит моногамная семья. Младшие братья предпочитают иметь собственных жен. Среди молодого поколения тода полиандрия уже редка, но традиции матриархального прошлого не минуют и молодежь. «Партнер» может появиться и в моногамной семье. Сожительство жены с другим мужчиной не рассматривается как нечто противоречащее семейным устоям. Мужа это не волнует. Мужчин занимает другая проблема — дети. Вот здесь никаких уступок и компромиссов вы от тода не дождетесь. Каждый ребенок должен иметь отца. Тода не претендует на фактическое отцовство. При существующих условиях установить это довольно трудно. Поэтому отец узаконивается церемонией. Церемония закрепляет детей за отцом, дает ему, если можно так сказать, юридические права на них. И пока тода не беспокоит, соответствует ли юридическое положение мужчины фактическому отцовству.


«лук и стрела»


В Тарнадманде живут три брата: Пештергуд, Синергуд и Кариалгуд. Их отец, старый седобородый Енгуд, очень гордится своими сыновьями. И действительно, все три брата как на подбор: высокие, статные и сильные. Долгое время одно только не давало покоя Енгуду: сыновья были не женаты. А старик хотел увидеть внуков в своем доме еще до смерти. В соседних мандах жили красивые молодые девушки, но никто из них не выбрал себе его сыновей. Только Недиям, изредка приходившая из Муллиманда навестить своих родственников, иногда поглядывала на Пештергуда и перебрасывалась с ним несколькими словами. Потом Недиям перестала появляться в Тарнадманде и Енгуд не знал, что с ней случилось. Прошло полгода. Однажды Синергуд принес новость. Недиям вернулась в свой манд и скоро станет матерью. Енгуд забеспокоился.


— Тебе нравится Недиям? — спросил он сына.


— Да, — ответил Синергуд.


— Тогда дай ей лук и стрелу.


— Но я не знаю, согласится ли она.


— У тебя есть ноги и язык? — повысил голос старик. — Иди к ней и спроси. Мы дадим за нее семнадцать буйволов.


Синергуд пробыл в Муллнманде целый день и вернулся только к заходу солнца.


— Ну что? — опросил Енгуд.


— Она не против. Но сказала, что Пештергуд ей больше нравится и она подумает.


О том, что Недиям думает и что в Тарнадманде состоится церемония «лука и стрелы» — «пурсутпими», сообщил мне вездесущий Нельдоди.


— Кто даст ей лук и стрелу, тот и будет отцом ее ребенка, — разъяснил Нельдоди.


— Но ведь Недиям не замужем, а как же свадьба? — спросила я.


— При чем тут свадьба? — удивился Нельдоди. — Они дадут за нее буйволов, вот и все. А «пурсутпими» будет и свадьбой.


Наученная горьким опытом, я не стала спрашивать, кто в действительности отец ребенка. Я знала, что никто из сыновей Енгуда им не был. Церемония «пурсутпими» должна была сделать Синергуда мужем Недиям и отцом ее ребенка. Нельдоди сказал мне только о «пурсутпими». Церемония, которая должна была состояться накануне, не интересовала его как мужчину, и он о ней промолчал. Это была церемония прижигания. В ней принимают участие только женщины. Как женщина, я не могла ее пропустить. Я узнала о ней слишком поздно и поняла, что до захода солнца в Тарнадманд не попаду. Спасти меня могла только машина. «Бычья упряжка» Ивам стояла на очередном ремонте и надеяться на нее не приходилось. Выручил меня Борайя.


— Поезжайте на моей машине, — великодушно предложил он. — Мне тоже стоит прокатиться. Дела на плантации совсем замучили меня.


Если бы он знал, чем это могло кончиться… Солнце уже коснулось вершин гор, когда Борайя остановил машину на шоссе.


— Восемнадцать миль мы уже проехали. Кажется, здесь должен быть ваш манд.


Посмотрев вокруг, я ничего, кроме лесистых склонов, не увидела. Манд прятался где-то за ними, а дороги к нему со стороны шоссе я не знала. Проблуждав минут сорок в зарослях на уступах, мы все-таки обнаружили тропинку. Она и вывела нас к селению. Но пройти к нему мы не смогли. Тропинку блокировало стадо буйволов, которые подозрительно и настороженно уставились на пришельцев.


Памятуя пример Мутикена, я вкрадчивым и заискивающим голосом позвала:


— Машк, Машк!


Две крайние буйволицы повернулись и, не скрывая своего возмущения, замычали.


Конфликт был в разгаре, когда с пригорка сбежал запыхавшийся Синергуд.


— Здравствуй, амма! А я слышу, буйволицы беспокоятся. — Он закричал на них, и они освободили тропинку.


В манде пахло молоком, доили пришедших с пастбища буйволиц. Неподалеку у рощицы сидела группа женщин. На их праздничных путукхули играли всеми красками традиционные вышивки. Лучи заходящего солнца клали розоватые блики на хижины, траву и оживленную группу женщин. Несколько в стороне молчаливо сидели мужчины. Сегодня они были только наблюдателями. Голубоватый дымок вился над сложенным тут же на траве очагом. Около очага на корточках сидела Недиям и помешивала палочкой в глиняном горшочке, стоявшем на огне. В горшочке варился рис. Когда Недиям наклонялась, ее блестящие черные локоны падали ей на лицо. Женщины наблюдали за Недиям, посмеивались и время от времени отпускали шуточки насчет ее внешности и умения готовить. Недиям была серьезна и сосредоточенна и не реагировала на замечания подруг. Она была центральной фигурой этой странной церемонии и держала себя с подобающим достоинством. Рядом на траве лежали свежие листья дерева «кокудирш». Тут же в землю было вбито два кола, на которых болталось несколько тряпок, имитирующих, очевидно, одежду. Колы означали людей племени курумба. В давние времена в этой церемонии участвовали сами курумба. Они ели рис, приготовленный женщиной тода. Но теперь отношения между обоими племенами безнадежно испорчены и поэтому живых курумба заменяют два кола. Пока Недиям сидела над очагом, из рощицы вышел парень с охапкой ветвей. Он начал сооружать модель хижины. Почему участники церемонии делали так, а не иначе, объяснить никто не мог.


— Так делали всегда, — говорил мне Енгуд, задумчиво поглаживая бороду. — Что все это значит? Ты же видишь сама, амма. Женщина есть женщина, очаг есть очаг, а хижина — это хижина. Больше я тебе ничего не могу сказать.


Действительно, женщина есть женщина. И, по-видимому, она нуждается в своем очаге и своей хижине. Завтра у нее будет то и другое. А сегодня их символы присутствуют на церемонии. Парень кончил «строительство» и опять исчез в рощице. Через некоторое время он вновь появился, держа в руках две зеленые палочки. В палочках были продолблены углубления, и в них налита вода из горного потока. Вдруг раздались крики, и я увидела, как с горы прямо на нас бежала, тряся потными боками, буйволица. Следом неслись в развевающихся путукхули длинноногие юноши. На середине горы юноши настигли буйволицу и поволокли ее вниз. Буйволица упиралась и легко разбрасывала своих преследователей. Я видела, как напряглись мускулы их рук, как сильные ноги упирались в землю, стараясь удержаться. Все вскочили, а Енгуд закричал:


— Берегитесь, берегитесь!


Разъяренное животное поводило глазами, налитыми кровью, и старалось поддеть кого-нибудь на мощные рога.


От всей картины на меня повеяло глубокой древностью. Бескрайние горы, залитые багровым светом заходящего солнца, юноши в тогах, сложенные, как олимпийцы, укрощающие рассвирепевшую буйволицу…


Наконец буйволица была доставлена к месту церемонии, и парень с палочками подскочил к ней и побрызгал на рога водой. Освобожденная от сильных удерживающих ее рук буйволица взбрыкнула задом и галопом помчалась к загону.


Тем временем рис сварился, и Недиям положила перед «курумба» две дымящиеся белые горки. Старая женщина принесла несколько фитилей, сделанных из тряпок, и положила их на листья «кокудирш». Началась церемония прижигания. Недиям подносила фитили к огню, а потом касалась ими кисти руки. От прикосновения к руке фитили дымились и на коже образовывались черные точки — ожоги. По две точки на каждой кисти. Однако лицо Недиям оставалось беспристрастным и сосредоточенным. Она продолжала эту процедуру до тех пор, пока не кончились все фитили.


— Амма, — спросила я старуху, сидевшую рядом, — зачем Недиям прижигает руку?


Старуха провела рукой по морщинистому лицу и посмотрела на меня выцветшими глазами.


— Зачем спрашиваешь об этом? Разве не ясно? Недиям готовится стать матерью. Следы огня на ее руках скажут об этом всем людям.


На какое-то время Недиям исчезла в рощице и вскоре вернулась. Что она делала там, я не заметила. Старуха, с которой я разговаривала, быстро поднялась, и ей передали бамбуковую кружку с молоком. Недиям согнулась перед старухой в поклоне, держа лист «кокудирш», и оставалась в таком положении, пока та лила молоко на лист. Недиям пила молоко с листа и каждый раз брала новый. Так повторилось трижды. Этим завершилась церемония. Последнее ее действие происходило уже в темноте. После захода солнца тода быстро стали расходиться по хижинам. Ко мне подошли Енгуд и Синергуд.


— Амма, — сказал старик, — будешь сегодня нашим гостем. Уже темно. Как ты пойдешь через джунгли?


Но у меня кончилась пленка, и надо было вернуться в Утакаманд.


— Аёо, — покачал головой Синергуд. — Завтра «пурсутпими». Я дам лук и стрелу Недиям.


— Не спеши, Синергуд, — остановил его отец. — Недиям еще не сказала своего слова. Лучше проводи гостей к шоссе.


Мы с Борайей легкомысленно отказались от разумного предложения. Выло уже совсем темно, когда мы с трудом отыскали тропинку, ведущую в заросли. Траву, кусты и деревья покрывала обильная роса, и наша одежда стала мокрой. Над нами висело черное звездное небо, луны не было. Впереди угрожающе темнел лес. Я вспомнила, что на прошлой неделе здесь тигр задрал буйвола. Мы осторожно, ощупью продвигались между зарослями по тропинке, чутко прислушиваясь к каждому шороху. Где-то потрескивали сучья, кто-то рядом вздыхал, откуда-то сверху доносились странные стоны. И вдруг совсем близко, справа, раздалось громкое рычание.


— Тигр, — прошептал Борайя.


Мы остановились, не осмеливаясь двинуться дальше. Рычание повторилось, на этот раз с какими-то руладами. У нас не было с собой даже паршивого перочинного ножа. Единственным оружием являлись спички. Но ветви были такие мокрые, что все наши усилия поджечь хотя бы одну ни к каким результатам не привели.


— Легче поджечь самих себя, — безнадежно констатировал Борайя. — Пусть там рычит. Придется идти дальше.


Мы помнили, что где-то перед шоссе есть крутой склон, по которому поднимались раньше. Но в темноте склон исчез, и мы не знали, где шоссе. После долгого блуждания но мокрым кустам и скользким камням мы наконец напали на какой-то склон. Сколь он был крут и каменист, представить было трудно. Мы бросились вниз, не разбирая дороги, инстинктивно угадывая камни и корни деревьев, неожиданно возникавшие на нашем пути. Рискуя сломать ноги и шеи, сокрушая комья земли, мы спустились вниз, к собственному удивлению так ни разу и не упав. И когда мы ощутили под ногами гладкий асфальт шоссе, издали победный клич. Однако, как выяснилось, радоваться было рано. Машины на шоссе мы не обнаружили. Где мы ее оставили, теперь было трудно сказать. Темные джунгли тянулись с обеих сторон, а с неба смотрели равнодушные звезды. Нас окружала непроглядная тьма, в которой где-то бродили тигры. Все вокруг свидетельствовало о величии мироздания и ничтожности двух отчаявшихся существ. Мы метались по дороге то в одну сторону, то в другую, но машины нигде не было. Усталые и злые, мы сели на камень у обочины и затосковали по уютному огоньку человеческого жилья. До города было двадцать миль, и мы решили идти пешком.


— К утру там будем, — нервно засмеявшись, сказал Борайя.


Я промолчала. Виновата в этом приключении была я. Зачем надо было плантатора отрывать от его дел?


В угрюмом молчании мы двинулись по шоссе к Утакаманду. Идти ночью трудно. Кажется, что только перебираешь ногами, а стоишь на месте. Очевидно, мы прошли уже не менее мили, как вдруг на повороте зачернело что-то неподвижное. Не сговариваясь, мы бросились вперед, и звук, похожий на приглушенное рыдание, вырвался из груди Борайи. Я подозрительно громко засмеялась. В эту минуту нас обоих переполнила нежность к старенькому форду, приткнувшемуся на обочине, и любовь ко всему миру. Мы сели в машину, и мироздание утратило свое величие…


Утро было солнечное, и ночные страхи теперь казались какими-то нереальными и смешными. Мы приехали с Ивам в Тарнадманд, куда уже собрались для церемонии «лука и стрелы» люди родов Тарард и Мельгарш. Повсюду пестрели путукхули. Все были оживлены и несколько возбуждены в ожидании церемонии. Посреди манда было установлено несколько котлов, под ними весело прыгал огонь. Около котлов суетились мужчины. Они варили рис, готовили кофе и жарили лепешки для предстоящего пира после церемонии. Управлялись они со всем этим ловко и со знанием дела. Женщины праздно сидели и, посмеиваясь, комментировали происходящее. Енгуд в новом путукхули несколько смущенный подошел ко мне.


— Амма, — извиняющимся тоном сказал он. — ты вчера у нас была, говорила с Синергудом и даже что-то писала. А теперь у нас изменения.


— Отменили церемонию? — чувствуя какой-то подвох, спросила я.


— Нет, нет, — замахал руками Енгуд. — Но рано утром собрался совет племени и решил, что лук и стрелу Недиям даст Пештергуд, мой старший сын. Ты не возражаешь, амма? Ты ведь говорила с Синергудом…


— Я возражаю? При чем тут я?


— Но ведь ты говорила с Синергудом, ты думала, что он даст лук и стрелу, — оправдывался Енгуд.


— Ну конечно, я не возражаю, — успокоила я старика. — А как Недиям? Пештергуд — старший, и она получит сразу трех мужей, а не я. Что она об этом думает?


— Аёо! — засмеялся Енгуд. — Недиям только этого и ждала. Если женщине нравятся сразу два человека, пусть она их обоих и забирает. Мне тоже легче. Я даю за нее семнадцать буйволов. Уплатить выкуп за трех жен я не в состоянии.


— В таком случае у меня никаких возражений нет. А с Пештергудом я тоже поговорю. Не беспокойся.


— Да, да, — искренне обрадовался Енгуд. — Поговори обязательно и запиши.


Пештергуд был видный парень. Высокий, крепкого сложения, с умным, энергичным лицом. Он стоял в группе мужчин в коротком путукхули, укрепленном на одном плече. Пештергуд был явно взволнован, нехотя отвечал на расспросы и все поглядывал в сторону Недиям.


Нарикен, отец Недиям, вышел из рощи и, увидев нас, помахал рукой. Мы вошли в рощу. Там сидела группа мужчин и старик тода вырубливал четырехугольное гнездо в стволе старого развесистого дерева. Рядом стоял мальчик и держал в руках плошку, наполненную маслом — гхи. Под деревом женщина раскладывала в узелочках горох, рис, чамай. В это время за рощей раздались голоса и смех. В рощу во главе вереницы женщин вошла Недиям. Они расселись полукругом и стали ждать. Когда гнездо в дереве было готово, Недиям и Пештергуд подошли к мужчинам. Они опустились перед Нарикеном и по очереди коснулись лбами его колен. Так они брали его благословение. Процедура повторилась перед каждым родственником Недиям и Пештергуда. Затем оба подошли к женщинам и первой дала свое благословение молодым мать Недиям. После этой церемонии каждый занялся своим делом.


Недиям зажгла светильник в гнезде, приготовленном для этого стариком тода, а Пештергуд отправился делать лук и стрелу. Он долго и придирчиво выбирал ветви низкого кустарника, покрывающего склон ложбины за рощей. Сосредоточенно и старательно связал ветви, и получились лук и стрела. Конечно, они были символическими. Стрелять из такого лука нельзя.


Недиям в это время терпеливо ждала Пештергуда в роще. Наконец он появился. Наступил самый ответственный момент церемонии. Пештергуд приблизился к Недиям и трижды спросил ее: «Дать лук?», а она в ответ трижды произнесла: «Кто этот мужчина?». Пештергуд назвал свой род и протянул Недиям лук и стрелу. Она взяла их и положила под светильник. Оба они некоторое время стояли рядом, молча созерцая колеблющийся язычок пламени. О чем они думали в этот момент, трудно сказать. Разговоры утихли, и лица присутствующих приняли торжественно задумчивое выражение. Совершалось великое таинство приобщения мужчины к отцовству. Один за другим бесшумно исчезали из рощи родственники. Пештергуд и Недиям остались одни перед деревом.


И вдруг в эту тишину ворвался дружный хор мужских голосов.


— Вэй, эхо-хо! Вэй, эхо-хо! Вэй, эхо-хо!


В горах эхо несколько раз повторило: «Эй, хо-о! Эй, хо-о!» Круг танцующих тода ритмично двигался в такт песне. Мелькали путукхули, поднятые посохи, развевались длинные волосы и бороды.


— Вэй, эхо-хо! Вэй, эхо-хо!


Мужчины Тарард и Мельгарш отмечали торжественное событие.


Церемония «лука и стрелы», или «пурсутпими», играет в жизни племени большую роль. С нее начинается семья. Лук и стрелу может дать женщине ее муж, «узаконенный» уплатой выкупа. Могут давать по очереди несколько мужей, может дать не имеющий отношения к ее семье человек. В последнем случае «пурсутпими» будет иметь значение брачной церемонии. Такое же значение она приобретает и тогда, когда человек, дающий лук и стрелу женщине, до этого не состоявшей с ним в браке, закрепляет эти отношения уплатой выкупа. Если женщина уже состоит в браке с несколькими мужьями, не являющимися между собой братьями, то старший из них совершает «пурсутпими» в период ее первой беременности. Затем наступает очередь остальных. Каждая беременность женщины в таком случае требует своей «пурсутпими». Если мужья — братья, церемонию выполняет старший брат только один раз и дети считаются общими для всех братьев. Как известно, женщина может уйти от мужа или мужей, и тогда человек, с которым она стала жить, дает ей лук и стрелу и тем самым закрепляет свои права на очередного ребенка. Может случиться так, что женщина беременна, а «законных» мужей или мужа у нее нет. Тогда церемонию совершает или ее очередной избранник, причем он может уплатить за нее выкуп и сделать своей женой, или любой мужчина, выбранный родственниками. По установившейся в племени традиции не так уж важно иметь мужа, но необходимо быть матерью и иметь «церемониального» отца ребенка. Этим «церемониальным» отцом может быть любой мужчина, принадлежащий к другому роду данной фратрии. Представители чужой фратрии полностью исключаются из их числа.


Иногда наблюдается резкая возрастная разница между людьми, связанными церемонией «лука и стрелы». Однажды в Тарнадманде мне показали двухлетнего малыша, который за месяц до этого дал лук и стрелу двадцатидвухлетней женщине. Это объясняется нехваткой в данной фратрии мужчин соответствующего возраста. Может случиться так, что женщина умирает бездетной. Бездетность, по представлениям тода, один из крупных недостатков женщины. Согласно поверьям, умерший тода должен прийти в страну мертвых полноценным, оставив все свои несчастья и невзгоды в мире живых. Поэтому, если умершая была бездетной, «пурсутпими» соблюдается при погребальной церемонии. Что касается погребальной церемонии для мужчины, то во время нее вместе с его личными вещами (которые ему будут нужны в стране мертвых) обязательно сжигается лук и стрела. Мужчины тода довольно терпимы к фактам сожительства женщин с мужчинами-иноплеменниками, но весьма щепетильны в вопросах церемониального отцовства в таких случаях. Женщина, забеременевшая от иноплеменника, должна, как правило, пройти церемонию «пурсутпими» с тода. В этом отношении характерна история Пергуда из рода Инкитти, кончившаяся убийством. Одна из женщин тода жила с местным мусульманином. Когда стало известно, что женщина ожидает ребенка, Пергуд решил дать ей лук и стрелу. Однако мусульманин воспротивился этому, так как по своей неосведомленности считал, что Пергуд претендует на женщину, как на жену. В одной из очередных ссор Пергуд убил мусульманина, за что был заточен в тюрьму. Его выпустили через несколько лет по амнистии. Он нашел женщину и объявил ее сына своим.


Женщина должна быть матерью — такова древняя традиция матриархальных времен. Патриархат также устанавливает свои традиции — мужчина должен быть отцом. Дети принадлежат его роду. И поэтому на стыке этих двух периодов и возникла своеобразная церемония «пурсутпими». Если ты женщина — ты мать, если ты мужчина — ты отец. Этим сказано пока все. Слова «муж» и «жена» отсутствуют в лексиконе тода. Но пусть представитель развитой цивилизации не усмехается снисходительно, узнав об этом. Настоящее тода — его прошлое. Оно неразрывно связано с ним.


имя на рассвете


Неверный язычок пламени в медном светильнике дрожит и мечется из стороны в сторону. Изогнутые прокопченные жерди потолка и углы тонут в темноте. Из этой темноты возникает призрачная фигура женщины. На ней белая туника, укрепленная на одном плече. Костлявой рукой она держит стакан с аракой. Мутная жидкость, налитая до краев, выплескивается от неосторожного движения. Редкие зубы женщины торчат вперед, и это придает ей сходство с крысой.


Как будто сквозь сон я слышу голос женщины-крысы:


— Пей, ты теперь наша сестра. Ты шла вместе с нами и помогала нам. Род Квордони теперь твой род. Все наше — теперь твое, и все твое — теперь наше.


Я с трудом поднимаю отяжелевшую голову. Кажется, я заболела.


— Нет, амма, — говорю я. — Не буду пить.


Женщина настаивает. Рядом со мной опускается Тайсинпуф.


— Пей сама, — обращается она к женщине-крысе. — Оставь сестру.


Тайсинпуф тянет с меня шерстяное одеяло.


— Возьми путукхули. Я буду танцевать в твоем одеяле. Я заворачиваюсь в путукхули. К моему удивлению, оно оказывается теплым. Завернутая в одеяло Тайсинпуф выплывает на середину хижины. К ней присоединяются другие женщины. На противоположной суфе сидят мужчины. Их бороды отбрасывают причудливые тени на прокопченные стены. До рассвета еще далеко.


…Мы шли долго. Это была длинная дорога через джунгли. Один за другим двигались люди, завернутые в древние тоги. Над джунглями поднялась луна и залила все вокруг голубым призрачным светом. Белые путукхули сверкали в лунном сиянии, а черные и красные полосы четко выделялись на них. Дул резкий, пронзительный ветер. Я завернулась в шерстяное одеяло и, видимо, была единственным инородным пятном в этой длинной веренице движущихся фигур. Шли мужчины, женщины, несли на руках детей. И так миля за милей через ночные голубые джунгли. Шли люди, и древняя гортанная песня плыла над ними. Они шли, как ходили их предки тысячи лет назад. И те же джунгли стояли вокруг. Казалось, время остановилось в заколдованном лесу. Этой ночью на земле существовало только древнее племя тода и его странная неповторимая песня. Песня кочевников. Но наконец где-то в зарослях у потока раздались голоса, и навстречу вышла Тайсинпуф.


— Аё! Амма! — воскликнула она. — И ты пришла вместе с тода?


Взяв меня за руку, она пошла по тропинке в лощину. Совсем неожиданно среди зарослей возник залитый лунным светом манд.


— Сегодня моему сыну дадут имя, — сообщила Тайсинпуф.


Все жители Квордони вышли встречать гостей. Раздавались приветствия, шутки, смех. Мужчины образовали круг и стали танцевать. Гости быстро разошлись по хижинам. Тайсинпуф увела меня к себе. Теперь я сидела и ждала церемонии наименования, которой тода всегда придают большое значение. Восьмимесячный виновник торжества мирно посапывал в углу на глиняной суфе.


А женщины танцевали. Огонь очага отбрасывал красноватые блики на высокие стройные фигуры, завернутые в белые короткие туники. Закрученные локоны распущенных волос, разлетаясь в стороны, отбрасывали причудливые пляшущие тени. Вначале танцы женщин не отличались от мужских. В них была та же воинственная резкость движений и отрывистый ритм песен. Но постепенно в танцах появилось что-то необычное. То, чего я никогда раньше не видела у тода. Движения стали более изящными и мягкими. Женщины грациозно сгибались в талии, воздевали раскачивающиеся руки к небу, их ноги медленно и плавно скользили по земляному полу хижины. Странная мелодия древней песни, как дыхание, поднималась к закопченным прутьям потолка и исчезала вместе с дымом.


Песня пришла из далекого прошлого. Когда-то она свободно звучала на лесных полянах под открытым небом, ее звуки рождались в голубоватом сиянии лунных ночей. Жрицы тода в белых туниках плыли, воздевая руки в таинственном ритуальном танце. Теперь мужчины-жрецы наложили на него запрет, а отцы тода не разрешают матерям танцевать и петь. Но в эту ночь неумирающие традиции прародительниц вновь ожили в этой хижине, освещенной огнем пылающего дерева. Поэтому так свободны и вдохновенны были движения женщин, так весело звенели браслеты на вздымающихся руках и смело блестели их глаза. Это были моменты вдохновенного забвения. Опьяненные аракой и древним танцем, они, казалось, не помнили, что их ожидает на рассвете. Они забыли о табу, наложенном на них отцами. Церемония состоится без них. Ребенку дадут имя только отцы.


Огонь очага то поднимался, то сникал, как будто он плясал под эту песню.


Перед рассветом все печальнее становились глаза танцующих. Вновь взмыла бесконечная песня, но в ней чувствовалось сжимавшее душу отчаяние. Напряженные руки бесшумно поднимались над поникшими головами. В какой-то момент казалось, что это были жесты протеста, но потом руки, сломленные в неравной борьбе, бессильно падали вдоль тел. Временами песня походила на стон, а движения тел напоминали агонию. Руки беспорядочно хватали воздух, тела танцоров, еще недавно такие гордые и стройные, поникли, в глазах потухли живые и страстные огоньки, ноги двигались автоматически, утратив свою первоначальную легкость.


Пламя в очаге сникло, серая пепельная пленка подернула остатки сгоревших дров, и только изредка золотые звездочки искр пробегали в пепле и тотчас гасли.


Наступал рассвет.


Я вышла из хижины. Было еще темно, но над горами уже алела полоска зари. В зарослях шумел предрассветный ветер. Мужчины, завернутые в путукхули, как тени скользнули к храму. Вход в храм светился красноватыми отблесками. Там горел очаг. За оградой храма четверо тода добывали огонь. Палочки отсырели, и их подсушивали на очаге в храме. Удуюсин, дед малыша, вошел за ограду храма и напряженно смотрел, как вращали палочки. Пока не зажжен священный огонь, старший в семье не может назвать имя ребенка. Становится все светлее, и уже отчетливо видны вершины гор. Наконец огонь появился, и жрец унес его в храм. Неожиданно джунгли наполняются птичьим гомоном. Сейчас взойдет солнце. Алая полоска зари растет и заполняет собой полнеба. Удуюсин кладет ребенка на пороге храма, затем берет его снова, сдергивает покрывало с его лица и поворачивает малыша к востоку. Первый тонкий золотистый луч солнца пляшет по стенам храма и ударяет в лицо ребенка. Тот смеется и прикрывает глаза рукой.


— Потажь! — кричит Удуюсин.


— Потажь! — хором отзываются остальные.


— Стань хорошим человеком! — говорит жрец.


— Стань хорошим человеком! — повторяют все.


— Пусть будешь ты богатым, — продолжает жрец. — Пусть будешь ты молиться в этом храме. Пусть ты сделаешь добро людям.


…добро людям, — многоголосо отзывается в горах.


Удуюсин несет малыша к загону со священными буйволицами. Там он опускается на колени и прижимается лбом к земле. Два жреца открывают загон, и буйволицы поднимаются вверх, к своим пастбищам. Потажь провожает их глазами…


соль для буйволов


Всем известно, что скоту надо давать соль. Буйволы не являются исключением из этого правила. Но ни лошадь, ни корова не получают ее с такой торжественностью, с какой получают соль буйволы в племени тода. Церемония давания соли буйволам совершается два раза в год: зимой и весной. Зимой она называется «понюп», что значит «соль на морозе», весной— «коруп» («соль по новой траве»).


Январским утром, как только с травы сошел растопленный лучами солнца иней, в Кандельманде стали готовиться к церемонии. Женщины сидели на пригорке за мандом, они не принимали участия в торжестве. Зато мальчишки, одетые, как взрослые, в путукхули, возбужденно носились, стараясь чем-нибудь помочь старшим. Сегодня они были равноправными участниками церемонии.


Оба жреца, и в храме «курдпули» и в храме «уршали», приводили в порядок свое хозяйство. Пучками зеленых веток они подметали узкие храмовые дворики и буйволиным навозом мазали стенки над входом. Жрец «уршали» подошел к ритуальным камням, находившимся рядом с его храмом. Серые неотесанные глыбы были врыты в землю, и каждая из них имела свое имя. Самый большой камень назывался Канкаш. Затем шли Омурькаш, Оцонкаш, Мацодкаш. Жрец походил между ними, некоторое время постоял около Канкаш и вновь вернулся к храму. В это время Мутикен поставил на ограду «уршали» круглую корзину с солью. Жрец положил на соль кору дерева «тыр» и скрылся с корзиной в храме. Там он прочел над солью молитву и снова поставил корзину на каменную ограду.


На зеленую лужайку между храмами выгнали священных буйволиц. Это были «мортар», принадлежавшие храму «курдпали», «уршалер» из «уршали». В этот день буйволицам не дают пить. И когда одна из них, не зная тонкостей церемонии, направилась к ручью, Нельдоди с палкой в руках преградил ей путь. Буйволица удивленно и жалобно замычала, но все-таки послушно вернулась на свое место. Началась ритуальная дойка. Оба жреца в одних тюни переходили от буйволицы к буйволице, собирая молоко в высокие бамбуковые сосуды. Все мужчины терпеливо ждали, когда жрецы кончат доить, а потом погнали буйволиц к нескольким валунам, лежавшим около памятных камней в честь умерших жрецов. Между валунами был узкий проход, через который обычно проводят телят, когда совершается ритуал приобщения их к священному сану. У камней буйволиц поджидал жрец с длинной бамбуковой палкой. Животные в замешательстве топтались на одном месте и подозрительно смотрели на человека с палкой. Жрец поднял палку и ударил ею ближнюю буйволицу. «Оуп! Оуп!» — закричали мужчины. Буйволица встрепенулась и опрометью бросилась в джунгли. За ней последовали остальные, но жрец успел коснуться палкой каждой, и всякий раз, когда это происходило, возгласы «Оуп! Оуп!» нарушали тишину ясного январского утра. Наконец последняя буйволица исчезла в зарослях, и я увидела, как несколько мужчин карабкаются по склону соседней горы.


— Сейчас они перехватят буйволиц, — сказал мне Пеликен, — и пригонят их в священную рощу.


Мы отправились в священную рощу, находившуюся чуть повыше храма «уршали». Там несколько мужчин мотыгами углубили русло ручья и сделали в нем запруду. На берегу жрец «уршали» наметил место для двух ям. Все присутствующие по очереди копали ямы, и, когда работа была кончена, около ям поставили корзину с солью. Жрец стал бросать на соль кору дерева «тыр», а мужчины и мальчики, приставив ладони ребром к носу, монотонно прочли молитву:

Пусть будет больше буйволиного молока,

Пусть буйволицы принесут потомство,

Будут здоровы и будут долго жить.

Пусть уродится много сочной травы,

Пусть всегда будет с нами бог Ишкетьнор,

Пусть будет с нами его благословение.


Оба жреца набрали в глиняные горшки воду из ручья и всыпали в них соль. Соленую воду вылили в приготовленные ямы. В это время в зарослях раздался треск и крики. Из джунглей гнали буйволиц к ручью.


— Буйволы, буйволы, — тревожно заговорили все вокруг. — Будьте осторожны. Идут буйволы.


Ломая ветви деревьев и подминая кусты, к ручью выскочила буйволица. Она поводила боками и держала рога в состоянии боевой готовности. Мужчины почтительно расступились и дали ей дорогу. Буйволица направилась к яме с соленой водой и стала жадно пить, временами отрываясь и тревожно посматривая на стоящих вокруг людей. Затем появилась еще одна буйволица, и наконец все священное стадо, непочтительно толкаясь, отведало ритуального питья. И каждый раз, когда очередная буйволица склоняла рога над ямой с водой, тода хором восклицали: «Ох-хо! Ох-хо!»


Когда последняя буйволица оторвалась от соленой воды, мужчины и мальчики стали бросать в ямы траву. Опустившись на колени, они прижимали мокрую траву к лицу. Опять зазвучали слова молитвы:

Пусть будет больше буйволиного молока,

Пусть буйволицы принесут потомство,


и т. д.


Закончив на этом церемонию у ручья, люди отправились к храмам. И снова раздалось дружное: «Ох-хо! Ох-хо!» Как подкошенные падали люди у храмов и буйволиного загона, прижимаясь лбами к камням их оград. Последним поднялся на ноги Мутикен.


— Ну вот, — сказал он мне с облегчением, — мы дали соль нашим буйволам.


Я посмотрела на часы. Стрелка приближалась к трем пополудни.


— Да… — покачала я головой. — У нас дают соль скоту гораздо быстрее.


— Как? — удивился Мутикен. — Разве можно дать быстрей? Ты видела, амма, мы все утро были заняты.


«мы разводим огонь, ты уходишь из этого мира''


В мае 1964 года умер старый Матцод из Муллиманда. Я познакомилась с ним еще в мой первый приезд в Нилгири. Матцоду было тогда 75 лет. И вот теперь Мутикен и Нельдоди принесли мне эту печальную весть.


— Собирайся, — сказали они. — Сегодня будет погребальная церемония. Люди рода Мельгарш уже пошли провожать его в далекий путь.


…Мы поднимались в гору, на вершине которой был расположен Муллиманд. Вдруг Мутикен и Нельдоди горестно запричитали: «О-о-о! О-о-о!» С другой стороны горы донеслось такое же «О-о-о!». Я увидела группу тода, направлявшуюся в Муллиманд. Эти группы стекались отовсюду, и горестный крик «О-о-о!» стоял над горами. У входа в манд нас встретил Нарикен. По его лицу и бороде текли слезы.


— Иди, амма, попрощайся с Матцодом. Он часто тебя вспоминал.


— Я ведь не тода, Нарикен. Разве мне можно?


— Тебе можно, — присоединились к нему Мутикен и Нельдоди.


Мы подошли к хижине Матцода. На ее передней стене висело новое путукхули, два зонтика, полотенце и еще что-то, чего я не могла разглядеть. Это были дорожные вещи Матцода. С ними он отправится в страну мертвых Аманодр. В темной хижине на суфе лежал Матцод. На лбу у него была монета, ожерелье из монет украшало грудь, ноги были связаны черной тесьмой. На противоположной суфе и на полу сидели плачущие родственники.


— О-о-о! — причитали они.


Желающих проникнуть в хижину было много, и мы выбрались с Нельдоди на свежий воздух. Неподалеку от хижины стоял жрец в традиционном черном одеянии.


— Ты звонил сегодня в колокол? — крикнул ему Нельдоди.


— Я звонил на рассвете. Его родственники в Аманодре уже знают и готовятся к встрече.


— Это очень важно, — повернулся ко мне Нельдоди. — Плохо, когда человек приходит в Аманодр, а его никто не встречает. Но жрец звонил, и родственники Матцода слышали погребальный колокол.


На пригорке несколько тода мастерили носилки. Они связывали свежеоструганные ветви деревьев корой. Внизу мирно паслось стадо буйволов. Два из них сегодня будут принесены в жертву и отправятся с Матцодом в страну мертвых.


В Аманодре тода живут так же, как и на земле, поэтому и там им нужны буйволы. В небольшой ложбине за мандом складывали нарубленные ветви дерева «кешь» для кремационного костра. Каждый род имеет свое место для кремации. Отдельно для мужчин и отдельно для женщин.


Шесть тода встали в круг и прокричали «Хэ-о, хэ-о!». Начались погребальные песня и танец. Мелодия песни была отрывистой, но в ней чувствовался своеобразный печальный ритм:

У тебя на лбу лежит монета,

Твои ноги связаны черной тесьмой.

Путукхули с красивой вышивкой

покрывает твое тело.

Лучшие серьги рода у тебя в ушах.

«Кейвели»[33] лежит на твоей груди.

Мы влили молоко тебе в рот.

Мы смазали рога жертвенных буйволиц.

Уже готовы для тебя носилки.

Мужчины манда сыплют землю на тебя.

А слезы наши текут, не прекращаясь.

Кешь-дерево срубили мы.

Мы разводим огонь, ты уходишь из этого мира.

Ты уходишь в страну Аманодр.


Тем временем Матцода вынесли из хижины и положили рядом с храмом. Принесли листья дерева «какут» и, набрав в них молока священной буйволицы, трижды влили его в рот умершему. К Матцоду по очереди подходили мужчины и бросали на него землю. Два раза в сторону, один раз на тело. Видимо, тода не всегда сжигали своих покойников, а когда-то хоронили. К жрецу подвели двух упиравшихся буйволиц. Их рога были смазаны маслом. Тода плотным кольцом окружили жреца и буйволиц. Взмах топора на длинной ручке, и сильное крупное животное, пораженное в темя, рухнуло на передние ноги и беспомощно завалилось на бок. Жрец подошел ко второй буйволице. Тода заплакали и запричитали, пожалуй, еще горестнее и громче, чем они это делали над Матцодом. Мертвую руку Матцода положили на рога принесенных в жертву животных. Мужчины опускались на одно колено и, касаясь лбами буйволиц, а потом друг друга, неутешно и громко плакали. Из убитых буйволиц одна была священной, другая — простой. Женщинам разрешается оплакивать только простую, мужчины оплакивали священную. Матцода положили на носилки и понесли к месту кремации. Было душно. По небу ползли низкие лиловые тучи. Матцода положили рядом с дровами, и женщины зашили в его путукхули еду. Вблизи в двух корзинах стоял рис. До Аманодра далеко, и Матцод должен есть в дороге. Завертелись палочки, голубоватый дымок поднялся кверху, вспыхнуло пламя. Покойника трижды пронесли над пламенем, сняли украшения и опустили его на кремационный костер. Туда же бросили и погребальный шест, воздвигнутый рядом. Пламя охватило путукхули, зонтики, которые лежали на мертвом, и взвилось кверху. Матцод начал свой путь в Аманодр…


А над теми, кто остался в этом мире, разразился страшный ливень. Вокруг гремело и сверкало. Это там, в небе, дрались две буйволицы: Можум и Пожум. Когда они сталкиваются лбами, гремит гром. А из их рогов сыплются искры. Искры — это молнии…


Путь в страну мертвых Аманодр долгий. Он длится несколько месяцев, а иногда несколько лет, от церемонии «насе кеду», или «мягкая, зеленая смерть», которую я видела в Муллиманде, до «бара кеду», что значит «сухая смерть». «Бара кеду» называют иногда «марвайнолкедр» — «день, вновь погребальный». Перед кремацией у умершего выстригают прядь волос, а после сожжения трупа забирают череп. Эти реликвии хранит старшая женщина рода до того, когда наступит «день, вновь погребальный». Если вы попадете в главный манд какого-нибудь рода, то обязательно в полукилометре от него обнаружите три интересных сооружения: «азарам», «кедрарш» и ритуальный загон для буйволов. Впервые все это я увидела в Мутанадманде. «Азарам» представляет собой возвышение, обнесенное кольцом неотесанных камней полуметровой высоты. Сам «азарам» не более шести метров в диаметре. В центре его растет дерево, а рядом лежит череп принесенной когда-то в жертву буйволицы. В таком «азараме» обычно сжигают останки во время второй погребальной. Неподалеку в хижине «кедрарш» — «доме мертвых» хранят в ночь перед кремацией череп и локон, завернутые в путукхули. Ритуальный загон играет не последнюю роль во время этой своеобразной церемонии.


«Бара кеду» длится обычно два-три дня. В первый день буйволов, предназначенных для жертвоприношения, помещают в ритуальный загон. Перед этим их держат голодными три дня. Полудикие животные окончательно звереют и, ворвавшись за ограду загона, начинают там метаться, взрывают копытами землю и стараются сокрушить рогами камни ограды. Самые сильные и ловкие юноши и мужчины сбрасывают путукхули и остаются в одних коротких туниках. Вооруженные длинными, похожими на копья, палками с утолщениями на конце, они прыгают в загон и начинают дразнить разъяренных буйволов. Эта своеобразная коррида продолжается в течение нескольких часов. Буйволы, пригнув к земле рога, бросаются на своих обидчиков, и те защищаются палками. Каждое ловкое движение и удачный удар зрители встречают возгласами одобрения. Действительно, требуется большое бесстрашие и сила, чтобы лавировать между буйволиными рогами, стараясь не попасть под копыта беснующихся от голода и ударов животных. Это не всем удается. Нередко в первый день из загона выносят раненых, а иногда и убитых буйволами людей. Испанские матадоры работают в более безопасных условиях.


Когда животные и люди обессилевают, начинается траурная тризна, длящаяся до захода солнца. В полдень следующего дня церемония возобновляется. И снова тода начинают единоборство с буйволами. Затем у загона помещают завернутый в путукхули череп и локон умершего. Жрецы топорами убивают жертвенных буйволов. Их кладут рядом с останками, и весь род оплакивает буйволов и умершего. Главный ритуал церемонии — «азарамкедр» («смерть в азараме») совершается перед рассветом. Завернутые в путукхули люди бесшумно, как тени, под покровом ночи собираются у «азарама». Родственники покойного кладут в «азарам» кости умершего, несколько бамбуковых сосудов с зерном, одежду, лук, три стрелы с железными наконечниками, большие ножи-секачи, топор — все, что необходимо человеку в этой и той жизни. И огонь последнего погребального костра, разгоняя темноту ночи, освещает коленопреклоненных плачущих людей. Но вот огонь постепенно сникает, и в «азараме» остается кучка горячего пепла и искореженные огнем лезвия ножей и наконечники стрел. Все это бережно собирается и опускается в ямку около выхода из «азарама». Над ямой водружается камень. Смолкают плач и рыдания, воцаряется мертвая тишина. Когда над горами начинает рдеть полоска зари, фигура тода, похожая на призрак в этой предрассветной мгле, входит в «азарам». Человек держит над головой глиняный горшок. Он разбивает его и осколки оставляет около камней. В полном безмолвии люди рода умершего по очереди подходят к камню над ямой и касаются его лбом. Это последняя дань умершему. Каждый выполнивший этот ритуал бесшумно исчезает, как и появился. Предрассветный туман поглощает одну фигуру за другой. Первые лучи восходящего солнца освещают безлюдную рощу и пустынный «азарам». И кажется, что здесь никого не было и никто не совершал ночью таинственного ритуала. Ритуала, который знаменует завершение пути умершего в страну предков…


А теперь послушайте вот это: «На вершине Мукуртхи собираются души. „Сухая погребальная“ разорвала все нити, связывающие их с этим миром. С пика бедняги озирают простор, где пасутся счастливые стада, бросают последний взгляд на селение, откуда из-за деревьев поднимается дым, долго смотрят на любимые хижины, перед которыми прыгают, бегают и веселятся телята, собаки и дети. Солнце садится, дробясь в золотистом великолепии запада. Вслед за ним несутся души. Они с пика погружаются в бездну, мечутся в головокружительной глубине до тех пор, пока облака тумана не приостанавливают их падения. Они поднимаются снова в широкий простор воздуха, плывут среди воздушных волн, врезаются в солнечные лучи, касаются белых и розовых облаков, клубящихся островами по воздушному океану, достигают звезд и исчезают в сиреневом тумане»[34]. Картина впечатляющая, не правда ли? Нарисовал ее Реклю. Следует отдать дань его великолепной фантазии. А впрочем, может быть, он и видел это своими глазами? Как говорят, каждый видит, что может. Почему бы христианину Реклю не увидеть души умерших, взмывающие к звездам? Что касается тода, то, как известно, они не христиане и не подозревают, что можно увидеть такое. И поэтому не видят. Их воображение еще не достигло звездных вершин, и их мертвые спокойно, пешком, отдыхая в прохладных рощах, бредут, никуда не взлетая, в страну Аманодр.


страна аманодр


«Аманодр» — значит «другой мир». Он находится на западе страны тода и, по некоторым расчетам, несколько ниже, чем горы Нилгири. Там светит то же солнце, что встает каждый день из-за священного пика Мукуртхи. Однако существует одна особенность: когда в Нилгири день, в Аманодре ночь и наоборот. Потому что, когда солнце уходит вниз, за горизонт, оно неизбежно попадает в «другой мир». В Аманодре, как и в стране тода, есть тихие солнечные долины, по которым струятся реки, наполненные прозрачной холодной водой, пастбища, поросшие свежей сочной травой, леса, где в изобилии растут дикие фрукты и ягоды и где можно накопать съедобных кореньев и найти мед. Там есть горы, защищающие долины от январских студеных ветров. Короче говоря, в «другом мире» имеется все, что необходимо человеку для жизни. У мужчин есть жены и дети, у женщин мужья. И поскольку ни миссионеры, ни чиновники до Аманодра еще не добрались, женщины не стыдятся иметь по нескольку мужей. Мертвые живут в таких же хижинах, как и живые, ходят в путукхули, которыми предусмотрительно снабдили их живые родственники во время погребальной церемонии, и опираются на зонтики, купленные еще при жизни на утакамандском базаре. На просторных пастбищах пасутся стада многочисленных буйволов, принесенных в жертву на похоронах. За священными буйволицами смотрят жрецы и исправно читают каждый день вечернюю молитву перед загонами. Аманодрцы навсегда избавлены от конфликтов с коллектором Нилгири по поводу земли, освобождены от долгов утакамандским лавочникам и ростовщикам. Они пьют араку, не боясь попасть в полицейский участок за нарушение сухого закона. Им не грозят и другие, более мелкие неприятности. В Аманодр, например, не пускают диких кабанов и крыс. Поэтому не нужно охранять пастбища от клыков кабанов и можно безбоязненно оставлять съестные припасы, крысы на них не посягнут. Время от времени тот или иной род, заслышав звон погребального колокола в стране тода, отправляется к границе Аманодра встречать очередного прибывшего сюда родственника. Тода все чинно рассаживаются на зеленом холме и ждут. Помимо хозяйственных забот, это их единственная общественная обязанность. Правит страной мертвых бог Ён. Это он предусмотрел, чтобы все было так хорошо. Но и боги не всегда, как следует все продумывают до конца. Ён допустил одну оплошность. В Аманодре нет транспорта. По его дорогам не пылят утакамандские автобусы и попутные грузовики из соседних городов. Поэтому аманодрцам приходится много ходить. И ноги их от этого снашиваются. Ён прогуливается по своей стране и время от времени поглядывает на ноги подданных. Как только он заметит, что ноги у человека сносились до колен, он отправляет его снова к живым. Но в мире живых он уже будет другим человеком. И имя у него будет другое и облик. Люди фратрий Тартар и Тейвели живут в Аманодре раздельно и не общаются друг с другом. Поэтому проблема, кто из них выше, в царстве Ёна теряет свою актуальность. Люди рода Тарард тоже имеют отдельные угодья и никогда не пересекают их границы.


Живые тода очень заботятся о том, чтобы умерший дошел до Аманодра в приличном виде. Они предусмотрительно кладут тело на кремационный костер лицом вниз. Если сделать иначе, человек отправится в страну мертвых задом наперед. Можете себе представить, какой позор переживут при этом родственники, встречающие умершего на границе Аманодра. Все пришли как люди, а этот явился задом наперед. И самое печальное в том, что и в Аманодре он будет так ходить, пока не сносит ноги до колен.


Тело человека, от чего бы он ни умер, должно быть целым. Если у кого-то была операция, то дела его плохи. Ён любит порядок во всем. И не переносит, когда в теле человека чего-то не хватает, например вырезан аппендицит, удалена почка или, хуже того, продолблен череп. Ён подозрительно относится к таким людям и может даже не пустить в Аманодр. С современными врачами правитель «другого мира» незнаком и авторитета их не признает. Поэтому тода предпочитает умереть в своей хижине, чем лечь под нож хирурга в госпитале, даже если это ему и спасет жизнь. Он твердо верит, что в Аманодре ему из-за этого не будет никакой жизни. Не кто иной, как бог Ён, повинен в том, что тода находятся в постоянном конфликте с современной хирургией.


Случилось так, что молодой тода Пешати, возвращаясь с погребальной церемонии, отбился от своих и заночевал в лесу. Та ночь была очень холодной, температура упала до нуля. Одетый в легкое путукхули, Пешатп не проснулся к утру. Его окоченевший труп нашли в джунглях местные крестьяне-бадага. Когда об этом узнали чиновники утакамандской полиции, они стали настаивать на вскрытии трупа, чтобы установить причину смерти. Весь род Мельгарш, к которому принадлежал Пешати, пришел в страшное отчаяние. Больше всех убивался старший брат Пешати. Он сидел на пороге утакамандского морга и, размазывая слезы, стекающие ему на бороду, безудержно, как малый ребенок, плакал. Время от времени он обхватывал голову руками и горестно причитал: «Брат мой Пешати, как ты пойдешь в Аманодр? Они разрежут тебя, и ты растеряешь все внутренности по дороге. Что скажет Ён, когда ты придешь к нему разрезанный и без внутренностей? Что скажут твои родственники? За что такой позор на наш несчастный род?»


Все люди Мельгарша находились в безысходной тоске целых два дня, живо представляя себе, как бедный Пешати теряет свои внутренности по дороге в Аманодр. Как всегда, на помощь пришла Ивам. Ей удалось уговорить городские власти не давать санкции на вскрытие. Ведь причина смерти была ясна и без этого. Род Мельгарш немедленно перешел от глубокого отчаяния к буйной радости. И только погребальная церемония внесла необходимый оттенок минорности в это странное веселье.


В Аманодр каждый уважающий себя тода отправляется с буйволами. Без буйволов ему там нечего делать. Так же как нечего делать тода без буйволов и в этом мире. Ему останется только сесть на шею своим родственникам, что не в обычае страны мертвых. Однако коллектор Нилгири и местные власти об этом беспокоятся мало. Они запретили жертвоприношение буйволов во время погребальной церемонии. По их мнению, этот ритуал уменьшает стада племени. Что эти стада тают по другим причинам — утакамандских чиновников не интересует. Более того, известно, что тода — вегетарианцы и не забивают буйволов на мясо. А погребальные церемонии случаются не так часто.


Как-то старый Поришки, похожий на ветхозаветного Моисея, оказался в госпитале. Туда его привезла Ивам с симптомами жестокой простуды. Ему было около восьмидесяти лет, и никто уже не надеялся увидеть старика живым. В госпитале Поришки узнал, что коллектор запретил приносить в жертву буйволов на погребальной церемонии. Сначала старик даже не понял, что произошло.


— Как запретил жертвоприношение? — с беспокойством переспросил он.


Родственники, приехавшие его навестить, объяснили «как».


— Я ведь скоро пойду в Аманодр, — растерянно сказал Поришки, приподнявшись на больничной койке.


Родственники печально опустили головы. Они ничем не могли помочь умиравшему старику. Поришки беспомощно и жалобно заплакал.


— Как я пойду в Аманодр без буйволов? — без конца повторял он. — Что я там без них буду делать? Какое горе! Им мало нашей земли, они посягнули на буйволов Аманодра. Что скажет Ён, увидя меня одного?


Страх Поришки перед такой возможностью был настолько велик, что он решил во что бы то ни стало отложить путешествие в Аманодр. На следующий день обессиленный старик поднялся с койки и прошелся по палате. Он выпил разом все лекарства, стоявшие перед ним на тумбочке, и выпросил еще несколько таблеток у своих соседей. На второй день, к удивлению всех, ему стало лучше. Через неделю торжествующий Поришки появился в своем манде и объявил, что раздумал идти в Аманодр, пока коллектор не отменит своего приказа.


Но бывает так, что путешествие в страну мертвых отменить не удается. И тогда на погребальной церемонии нарушается не только сухой закон, но и указ коллектора. Ведь в Аманодр нельзя идти без буйволов. Полиция, присланная к месту погребения, довольствуется мздой, собранной всем родом, и «не видит» жертвоприношения. За приличную и обеспеченную жизнь в Аманодре надо платить в «этом мире». Но как бы там ни было, человек отправляется в Аманодр с буйволами. Звонит погребальный колокол, и родственники-аманодрцы чинно рассаживаются на зеленом холме и ждут его. Они сидят день, два, месяц, год, несколько лет, а умерший все не появляется. Бог Ён начинает нервничать и посылает спросить ждущих, сколько можно сидеть. Родственники разводят руками и ничего не могут ответить. Ни они, ни Ён не знают, что соблюсти вторую погребальную, «бара кеду», еще труднее, чем первую, так как местные власти Нилгири зорко следят за мандами тода. И поэтому идущие в Аманодр никак не могут попасть в страну мертвых. Они застревают где-то по дороге и ждут, пока свершится «бара кеду». Родственники из Аманодра теряются в догадках и наконец, истощив свое терпение, отправляются сами в страну тода разыскивать пропавшего. А это приводит к самым неожиданным событиям. Однажды Наждоць, брат Мутикена, который жил в манде, что на пути в Аманодр, ночью услышал странный звук. Он вышел, но никого не увидел. На следующую ночь звук повторился. И был он очень похож на голос его умершего дяди. Наждоць понял, что дядя застрял на пути в Аманодр и крутится вокруг манда. Так продолжалось несколько месяцев, пока род Наждоця, рискуя быть оштрафованным, не провел вторую погребальную церемонию. После этого странные звуки исчезли, дядя больше не маялся и, по-видимому, благополучно достиг Аманодра. А с Керади, когда он был жрецом, случилась история еще похуже. Он пас священных буйволиц на западных отрогах Нилгири, совсем недалеко от Аманодра. Вдруг в соседней роще он услышал голоса. Керади подумал, что это охотники на тигров. Он спустился к роще и увидел человек сорок тода в путукхули. Они бегали между деревьями и кого-то искали. Многих из них он не знал в лицо. Но внезапно среди них увидел своего умершего отца и старшего брата. Тут Керади сообразил, что это родственники из Аманодра ищут его двоюродного брата, который умер год назад. Керади вспомнил, что вторая погребальная по кузену не была соблюдена и он, конечно, находится где-то между Аманодром и страной тода. Жрец почувствовал себя ответственным за это упущение и понял, что, если мертвые родственники увидят его, ему несдобровать. Страх сковал его тело, и холодный пот выступил на лбу. А аманодрцы все бегали по роще и звали его кузена. Керади не выдержал этого зрелища. Он упал в обморок. Когда жрец очнулся, уже никого не было. Родственники, по-видимому, побежали дальше искать пропавшего кузена. До сих пор Керади считает, что отделался дешево.


— Разве можно шутить с богом Ёном? — качает он укоризненно головой. — Но коллектор и чиновники — индусы. У них свой Аманодр. А до нашего им нет дела.


Каждый делает, что может. Чиновники запрещают жертвоприношение буйволов и сухую погребальную, а мертвые тода в тоске блуждают по дорогам в Аманодр. Их родственники в крайнем беспокойстве сидят на зеленом холме, а бог Ен, защитив ладошкой глаза от яркого солнца, смотрит каждое утро на восток, не появится ли наконец кто-нибудь в его владениях…


последний из рода конигор


Порывистый холодный ветер гнал но небу разорванные тучи. Временами он приносил с собой мелкий, моросящий дождь и тогда горизонт и соседние вершины гор затягивались туманной сеткой. Грунтовая ухабистая дорога, вся в лужах от дождя, была пустынна. Взъерошенные и нахохленные вороны с хриплым карканьем носились над посеревшими от сырости деревьями и грудами камней, разбросанных по склону чуть ниже дороги. На дне мрачной в этот непогожий день лощины, в которую переходил склон, можно было различить заросшие кустарником полуразрушенные фундаменты хижин, храма и развалившийся буйволиный загон. Должно быть, люди давно покинули это место, и тропинки между камней успели зарости жесткой голубоватой травой. Внезапно на противоположном склоне из тумана и дождя возникла одинокая фигура человека. Ветер трепал его седую бороду и длинные волосы. Но человек, казалось, не обращал на это внимания и продолжал неподвижно стоять на склоне. Его лицо было повернуто к лощине, глаза пристально, не отрываясь, всматривались в развалины жилищ и загона. По-видимому, существовала какая-то незримая связь между этой одинокой и согнутой фигурой старика и развалинами, лежавшими на дне лощины.


Я поднялась по склону и, стараясь не нарушать одиночества этой странной фигуры, направилась к размытой дороге. Но у самого края склона я неосторожно зацепила ногой камень, и он с шумом устремился к лощине. Человек вздрогнул от неожиданности и повернулся в мою сторону.


— Сириоф! — позвала я.


— Да, амма, — ровным глухим голосом отозвался старик.


Сириоф посмотрел на меня печальными, выцветшими глазами, плотнее запахнул одеяло, прикрывавшее его худые плечи, и снова погрузился в задумчивость. Как-то мне Ивам говорила, что в этом месте был Конигорманд. По-видимому, он и лежал теперь передо мной в этой узкой лощине. А Сириоф… Да, конечно, все становилось ясным. Сириоф был последним из рода Конигор. Этот одинокий старик и развалины — все, что осталось от некогда многочисленного рода. Путешествие Сириофа в Аманодр оборвет последнюю нить, связывающую Конигор с племенем. О чем думал сейчас Сириоф? О сильном и мудром Ноди, который основал род пять поколений тому назад? Об умерших детях? О колдовстве злых маленьких курумба, которые, как он считает, извели его род? О боли утрат и одинокой старости? Сказать трудно.


…Пять поколений, а может быть, и пять веков тому назад Ноди основал род Конигор. Манды Конигора были разбросаны по западным отрогам Нилгири. Хижины были добротно сделаны, а камни оград храмов и буйволиных загонов тщательно уложены. На пастбищах паслись многочисленные стада священных буйволиц и простых буйволов. Жрецы исправно несли свои обязанности, и люди рода не знали ни в чем недостатка. Они думали, что так будет всегда. Но на последние два поколения обрушились несчастья и беды. Пришельцы забрали пастбища, буйволов пришлось продавать на рынке в Утакаманде, появились неизвестные болезни, и племя узнало, что такое голод. Началась жестокая борьба за существование. В этой борьбе роду Конигор не повезло. Его люди умирали один за другим, исчезали целые семьи, обрывались славные родословные, пустели манды. Но Конигор старался выжить. И когда шестьдесят лет назад появился на свет Сириоф, в роде еще было двадцать пять человек. Три отца Сириофа владели восемьюдесятью буйволами, и это давало возможность сносно кормить детей. А их оказалось двадцать человек: тринадцать мальчиков и семь девочек. Не каждая женщина тода способна на такое. Мать Сириофа поэтому пользовалась большим уважением в племени. Но уважение соплеменников не могло спасти от болезней ее детей. Болезни беспощадно косили их, и дети один за другим уходили на запад, в Аманодр. С тех пор как Сириоф помнит себя взрослым, в последнем манде рода Конигор оставалась только его семья. Он и четыре брата. У всех пятерых была одна жена, родившая им пять сыновей и одну дочь. Потом младшие братья выделились и каждый привел свою жену. Стадо, которым владели отцы Сириофа, частично было продано, а частично ушло на выкуп за жен. Буйволов осталось совсем немного, и тогда семья познала, помимо болезней, голод и нужду. Дети росли слабыми и не выдерживали простой простуды. А тут еще начались счеты с курумба. Тода давно подозрительно относятся к мстительным и злым колдунам из соседнего лесного племени курумба. Сириоф уверен, что именно курумба извели его род.


— При чем здесь курумба? — как-то сказала я ему. — Люди твоего рода мало ели и часто болели. Этого достаточно, чтобы отправиться в Аманодр.


— Нет, — упрямо отвечал Сириоф тихим голосом. — Они болели, но у них все было на месте. Это колдовство курумба сгубило их. Они умирали здоровыми. Ты, амма, еще не знаешь, что такое курумба.


Сириоф пытался задобрить курумба. Он давал им еду и деньги. Но это не укротило злого духа, напущенного ими на род Конигор. Один за другим умерли братья Сириофа, а затем шесть его детей. Пустели хижины Конигорманда, приходили в ветхость, и некому было их чинить. Некому было поправить выпавшие камни в изгороди буйволиного загона. Да и буйволов почти не оставалось. Все они последовали за людьми в страну мертвых. Сириоф выплакал глаза на частых погребальных, и они стали тусклыми и бесцветными. Последняя погребальная состоялась в Конигорманде десять лет назад. Она унесла последнего брата — Пелигаша. Сириоф остался один. Длинными зимними ночами он слышал, как воет злой дух курумба в соседней роще. Дух, напущенный колдунами этого племени, бесновался в темноте и не хотел уходить. Тогда пришлось уйти Сириофу. Он забрал нескольких своих буйволов, собрал в узелок нехитрый скарб, постоял у хижины, где родился, погрозил кулаком злому духу курумба и медленно поднялся из лощины по склону. Он мог идти куда угодно. У него не было рода и не было больше манда. В этот день Сириоф почувствовал, что он уже стар и у него нет сил начинать все сначала. Он боялся будущих утрат и потерь. Их слишком много было у него в прошлом. Сириоф страшился курумба и не был уверен, что злой дух прекратит свою разрушительную деятельность. К заходу солнца, тяжело ступая по высохшей траве, он дотащился до Тарнадманда. Человеку трудно жить, когда у него нет рода, но если есть племя, то еще не все потеряно. Все тода знали, что Сириоф остался один и что курумба сгубили его род и семью. Старейшина Тарнадманда вышел навстречу Сириофу и предложил ему свою хижину. Но Сириоф не обрел покоя. Ночами братья и сестры, жена и дети приходили к нему и звали с собой в Аманодр. Они говорили ему, что бог Ен отдал во владение рода Конигор лучшие пастбища. Что их хижины просторны, а буйволиные загоны крепки. Эти ночные видения возвращали Сириофу его прошлое и лишали целительного забвения. Он понял, что в «этом мире» для него уже ничего не осталось. Отдав своих буйволов другим, он ушел в Карияманд, где о нем так же хорошо заботились, как и в Тарнадманде. Но и там он долго не задержался. Его позвали в другой манд, и он ушел туда. Теперь он бродит из манда в манд, нигде подолгу не задерживаясь. Дружеская помощь и человеческое сочувствие поддерживают его угасающие силы. Время от времени его неудержимо тянет в Конигорманд. Здесь он молчаливо и неподвижно стоит на склоне перед лощиной.


В этот непогожий день он опять пришел в Конигорманд. Его босые ноги измазаны грязью, намокшие волосы космами повисли вдоль плеч. Он не отрываясь смотрит вниз в лощину, как будто кого-то там видит. В глубоких морщинах его щек застряли прозрачные капли. И трудно понять, капли ли это дождя или слезы.


Я вышла на размокшую глинистую дорогу и еще долго видела неподвижного Сириофа около развалин старого манда. Но дорога круто повернула у горы, а за ней исчезла скорбная фигура последнего из рода Конигор.


нельдоди уходит в джунгли


Высокий тода легко шагает по шоссе. Он чуть щурится от яркого солнца и мерно постукивает посохом по асфальту. Я наблюдаю за ним с опушки джунглей, где нашел временное пристанище наш «подвижной медицинский агрегат». Трудно определить, молод или стар шагающий по шоссе человек. Мягкий, теплый ветер треплет его рыжеватую бороду и играет вышитым подолом путукхули. Тода поднимает голову к солнцу, потом переводит взгляд на деревья и горы и начинает петь.


— О-о-о-о-о! О-о-о-о-о! — звучит его сильный голос. В песне нет слов, но какое-то радостное удивление слышится в ее своеобразной простой мелодии.


— О-о-о-о-о! — Какое солнечное утро! — поет человек.


— О-о-о-о-о! — Как легко шагаю я по дороге!


— О-о-о-о-о! — Как весело поют птицы!


— О-о-о-о-о! — Как прекрасны горы и джунгли вокруг!


Человек сворачивает к опушке.


— О-о-о-о! Ох! — и как вкопанный останавливается передо мной. От неожиданности он забывает закрыть рот, а в широко открытых светло-зеленых глазах светится удивление, смешанное со жгучим любопытством. Теперь я вижу, что тода немолод, ему лет пятьдесят, а может быть, и больше.


Наконец он приходит в себя и вежливо представляется:


— Меня зовут Нельдоди. Я из рода Карш. А ты, амма, откуда?


Я показываю на джунгли:


— Оттуда.


Он недоверчиво хмыкает и тактично переводит разговор на общую тему.


— Ты знаешь тамильский язык?


— Немного.


— Хорошо, — одобрительно качает он головой. — А еще какой язык ты знаешь?


— Еще английский, хинди и русский.


— А я знаю язык тода и тамильский, — сообщает он. Вдруг он улыбнулся и двинулся в джунгли. Я решила, что Нельдоди неожиданно встретил своего приятеля, обернулась и увидела, что из зарослей вышла буйволица. Нельдоди остановил ее, похлопал по спине и что-то стал ей говорить. Буйволица внимательно выслушала его и скрылась в зарослях.


Продолжая улыбаться, Нельдоди вернулся ко мне.


— Знакомую буйволицу встретил? — спросила я.


— Да, амма. Она из соседнего рода. Очень приятная буйволица, общительная.


Сам Нельдоди оказался не менее общительным, чем его знакомая буйволица. Я узнала, что у него есть три буйвола, что он ушел от своей жены, что я ему нравлюсь и что временами у него болит живот.


— Живот надо лечить, — назидательно говорю я.


— Нет денег. — И глаза зажигаются хитринкой.


— Иди к Ивам, она тебя будет лечить без денег.


— Нет, она не станет лечить без денег.


Нельдоди смущенно отвел глаза. Он явно хитрил и говорил неправду. Я рассмеялась.


— Тебе хорошо смеяться, у тебя не болит живот, — обиделся Нельдоди.


В это время на дорогу вышла Ивам. Нельдоди неестественно засуетился и, неловко пятясь спиной, начал позорно отступать. Потом он повернулся и походкой занятого человека зашагал по дороге.


— Нельдоди! — позвала Ивам. Он даже не обернулся.


— Нельдоди! Ты слышишь? — рассердилась Ивам.


— Не кричи! Все равно не слышу! — последовал обезоруживающий ответ с безопасного расстояния.


— Видела? — повернулась ко мне Ивам. — Называется мужчина. Боится лечь в госпиталь и вот уже вторую неделю бегает от меня.


— О-о-о-о-о! О-о-о-о-о! — донеслось снова из-за поворота шоссе.


Так в первый раз я увидела Нельдоди. Иногда и в скотоводе просыпается древняя кровь собирателя и охотника. При всей своей дружбе с буйволами Нельдоди старается с ними дела не иметь. Он спокойно помещает своих трех буйволов в чье-нибудь стадо, а сам исчезает. В Кандельманде, где он живет, никто не знает, куда уходит Нельдоди и скоро ли он вернется. Иногда Нельдоди целую неделю живет в манде. Он исправно доит бойволиц, смотрит за ними на пастбище, сбивает масло, посещает утакамандский базар и стряпает на очаге в своей хижине. В такие дни Нельдоди бывает молчалив и необщителен, его глаза гаснут и дает себя знать живот. К концу недели веселый и неутомимый человек превращается в брюзжащего, придирающегося ко всем старика. Это значит, что все возможности его пребывания под родным кровом исчерпаны. Он подолгу сидит за мандом на пригорке и не отрываясь смотрит на горные вершины, синеющие вдали. Созерцать их доставляет Нельдоди удовольствие, но ненадолго. И тогда Нельдоди идет искать свой посох. Из стоящей у него в хижине посуды он выбирает бамбуковый сосуд с проволочной ручкой. Походное снаряжение готово, и можно наконец отправиться в джунгли. Видя эти приготовления, родственники начинают ворчать. «Сколько можно ходить по джунглям? Всем уже надоело смотреть за твоими буйволами. И это называется старейшина манда. На церемониях рода присутствует через раз. Совет племени собирается без него». Но что бы ни говорили в манде, Нельдоди все это оставляет без внимания. В такие моменты он слышит только зов гор и джунглей. На этот зов откликается его душа собирателя и охотника. Он решил уйти в джунгли, и никто его теперь не остановит.


Он просыпается задолго до рассвета и терпеливо ждет первых лучей солнца. Сквозь просвет в дверях он видит, как над горами разгорается алая полоса зари. Она растет и ширится, и наконец ослепительное лицо прекрасной богини Пирш выглядывает из-за соседней вершины. Нельдоди выходит из хижины. Обильная роса лежит на траве и кустах. Он бьет посохом по кусту н видит, как прозрачные капли росы, искрясь и рассыпаясь, исчезают в золотой дымке утреннего воздуха.


— О-о-о-о-о! — поет он. И мелодия сама собой наполняется словами.

О прекрасная земля Ишкитти,

О ты, земля Ишквоф.

Какой народ живет в твоих краях?

Народ рода Карш, народ Кайнордор.

На прекрасной земле стоит храм Ташальф,

На прекрасной земле есть загон Кашту.

На твоей земле буйволицы Инатвын,

На твоей земле буйволицы Инатышть.

Прозрачные потоки бегут по тебе, земля,

Они очищают тебя.

Деревья «тор» растут в твоих краях,

Их сок очищает тебя.

О земля, где стоит храм «уршали»,

Священный «ти» в твоих краях.

Ты земля, по которой ходил Понетан,

Ты земля, по которой иду я.


Так поет, шагая навстречу солнцу, Нельдоди. Песня — его собственная. Каждый уважающий себя тода должен уметь сочинять песни. А Нельдоди славится этим умением. Он поет обо всем, что видит. Джунгли встречают его ароматом трав и цветов. Птицы громко и заливисто поют на все голоса, не хуже, чем сам Нельдоди.


Он поднимает голову и щелкает языком:


— Чвирк-чвирк-тра-тра.


— Что он говорит? Что он говорит? — спрашивают птицы.


— Здравствуйте! Здравствуйте! — объясняет старая ворона.


— Привет, Нельдоди! Привет, Нельдоди! —стрекочут маленькие зеленые попугаи.


Вы считаете, что я это все выдумала? Ничего подобного. Нельдоди знает язык птиц и зверей так же хорошо, как и свой собственный. Спросите об этом у любого тода, и он скажет вам, что это так.


По лесной тропинке Нельдоди ступает мягко и бесшумно. Звери и птицы не любят, когда люди шумят в джунглях. Их это пугает и настораживает. И тогда они не хотят разговаривать. А слушать их очень интересно. Нельдоди умеет это делать. В джунглях, как и в мандах, своя жизнь и свои заботы. Вот сидит ярко-рыжая лиса. Перед ней два лисенка с юркими мордочками. И Нельдоди знает, что случилось. Лиса отчитывает детенышей за то, что они отлучились без разрешения из норы и чуть не угодили в лапы грифу. В схватке с ним мама лиса поплатилась куском великолепного меха из правого бока. Под кустом Нельдоди видит нору крота. Он садится на корточки и приставляет к ней ухо. О чем говорит крот со своей супругой? А, понятно! Чья очередь дальше рыть нору. Вот стоит дерево «кешь». Его замшелые изогнутые ветви покрыты скупой листвой. С тех пор как Нельдоди помнит себя, оно стояло здесь. Еще не настала его очередь пылать в погребальном костре. Нельдоди знакомо не только это дерево. Он знает и остальные по именам. Он подходит к ним, касается осторожно рукой их стволов, и деревья как бы в ответ на внимание человека шумят своими кронами. Деревья как люди. Одни молоды и полны сил, других подтачивает тайный недуг, сушит их ветви, третьи глядят мертвыми корнями в небо. Их сломил безжалостный ураган. Одни умирают, другие рождаются. И только ему, Нельдоди, известны эти смерти и рождения. Он осторожно пробирается сквозь заросли. Ветви хватают его за путукхули. Может быть, они хотят, чтобы он постоял около них. Но он мягко отводит ветви и сворачивает с тропинки. Где-то здесь должны быть ягоды дикого кизила. Нельдоди на ногах с самого утра и голоден. Продолговатые мясистые ягоды утоляют голод, и он идет дальше. Он останавливается у прозрачного лесного ручья и видит крупные следы тигра, отпечатавшиеся на сырой глине. Но Нельдоди не боится тигров. Они никогда его не трогали. Нельдоди миновала беда даже в тот день, когда он нос к носу столкнулся с тигром на узкой тропе. Неизвестно, о чем говорил Нельдоди с тигром. Свидетелей не было. Тигр несколько минут не без интереса рассматривал Нельдоди, а потом свернул в кусты, вежливо уступив тропу человеку. За ручьем в небольшом углублении остатки пепла, прибитые недавним дождем. Здесь Нельдоди ночевал месяца два назад и пек на огне мучнистые сладковатые коренья. Умение отыскивать их — древнее искусство, и Нельдоди владеет им в совершенстве. Но молодым тода оно незнакомо. Никто лучше Нельдоди не может отыскать и дикий мед. Вот и сейчас он видит, как рой пчел опустился на соседнее дерево. Он терпеливо ждет, когда они снимутся, и внимательно следит за их передвижением. Нельдоди осторожно идет за роем, чутко прислушиваясь к отдаленному жужжанию пчел. Они приведут его к, своей медовой кладовой. Он продвигается все дальше и дальше, и наконец джунгли поглощают его. Сколько он там пробудет и когда вернется — никто не знает. Иногда проходят дни и недели, а Нельдоди все не появляется в родном манде. Но родственники не беспокоятся. Они знают, что в лесу с Нельдоди ничего не случится. Он не заблудится, и звери его не тронут.


— О-о-о-о-о! — раздается за мандом. Это, конечно, возвращается Нельдоди. Дети давно ждут его с нетерпением. Они бегут к роще, откуда доносится песня.


— Нельдоди пришел! Нельдоди пришел! — радостно кричат они.


Дети знают, что его бамбуковый сосуд полон душистого меда, а в путукхули завязаны сладкие ягоды. Нельдоди ни разу не обманул их ожиданий.


Может быть, неодолимая страсть к бродяжничеству — причина семейных неудач Нельдоди. Как говорит его родной племянник Мутикен, Нельдоди — холостяк. Однако это понятие в племени весьма растяжимо. Все началось с того, что девушка, с которой был помолвлен Нельдоди в детстве, отказалась стать его женой. Нельдоди тогда не был уверен, действительно ли ему нужна такая жена. Разрыв он пережил легко и весьма обрадовался трем буйволам, выданным ему в качестве компенсации за отказ. Он уже тогда пристрастился к жизни лесного бродяги и чувствовал себя свободным и совершенно счастливым. Так продолжалось до тех пор, пока он не увидел Олиямпуф. Один ее вид отбивал у Нельдоди охоту уходить в джунгли. Олиямпуф действительно была хороша. Она и сейчас, почти двадцать пять лет спустя, сохранила следы былой красоты. Стройная и по-девичьи тонкая, с изящной линией небольшого рта и продолговатыми горячими глазами, она не давала покоя многим. Но и Нельдоди был не из последних. Олиямпуф не отказалась от путукхули, которое он ей предложил, и стала его женой. Первые несколько месяцев Нельдоди сидел как привязанный в своем манде. Но постепенно былая страсть к бродяжничеству вновь овладела им. Сначала он исчезал на один-два дня. Потом на неделю, другую. И однажды, вернувшись в свой манд, он не нашел там Олиямпуф. Она ушла к другому человеку в Тарардманд. Нельдоди бросился туда. Олиямпуф он увидел сразу. Она стояла у крайней хижины и смотрела на дорогу. Увидев Нельдоди, она повернулась и направилась к хижине.


— Подожди! — в отчаянии закричал Нельдоди. Олиямпуф остановилась и холодно посмотрела на пришельца.


— Жду, — сказала она бесстрастным голосом, — Я все время тебя жду. Мне не нужен бродяга. Иди туда, откуда пришел. Пусть тебя ждут другие.


— Я принес тебе меда, — невпопад сказал растерявшийся Нельдоди.


— Отнеси в хижину.


В хижине был «тот человек». Нельдоди до сих пор называет его так. Никакие уговоры не подействовали. Тот человек отказался вернуть Олиямпуф.


— Пусть нас рассудит совет, — сказал на прощание Нельдоди.


Совет выслушал Олиямпуф. Она повторила то, что сказала тогда около хижины. Слово в слово.


— Что же ты хочешь? — спросили Нельдоди старейшины племени.


— Вернуть Олиямпуф.


Его не стали больше слушать. Он пришел в опустевшую хижину и долго не мог собраться с мыслями. Он не знал, что делать. Все племя было против него. И тогда в порыве отчаяния он решился на крайнюю меру. Он отправился на утакамандский рынок и подошел к дежурившему там полицейскому.


— От меня ушла жена, — сообщил Нельдоди ему.


— Ну и что? — полицейский лениво поднял припухшие веки.


— Заставьте ее вернуться ко мне, — стал просить Нельдоди. — Я дам денег.


— Денег? — оживился полицейский. — Давай сейчас.


Нельдоди дрожащими пальцами развязал узелок на путукхули и вынул оттуда смятую трехрупийную бумажку.


Полицейский посмотрел бумажку на свет.


— Придешь завтра. Да не забудь еще денег.


— Вы вернете мне Олиямпуф? — с надеждой спросил Нельдоди.


— А как же! — усмехнулся полицейский. — А теперь проваливай.


Нельдоди послушно пришел на следующий день и принес еще денег. Он носил их полицейскому целую неделю. Для этого пришлось занять под мед у ростовщика. Наконец Нельдоди понял, что полицейский его бессовестно обманывает, и потребовал деньги обратно.


— Какие деньги? — удивился полицейский. Нельдоди терпеливо объяснил какие.


Полицейский схватил его за путукхули и, наклонившись угрожающе спросил:


— Хочешь в тюрьму?


— Нет, — искренне ответил Нельдоди.


— Тогда убирайся! — И полицейский оттолкнул его так, что он больно стукнулся спиной о стену соседней лавки.


Больше Нельдоди никогда к помощи полицейских не прибегал. Он снова ушел в джунгли и два месяца не появлялся. Казалось, радость навсегда ушла из его жизни. Но велика целительная сила джунглей, шума их деревьев, журчания их ручьев и пения их птиц. Нельдоди вернулся в свой манд повеселевшим и бодрым.


Он вспомнил, что в соседнем манде жила Лацарпуф, и решил навестить ее. Лацарпуф была не замужем. А разве девушке запрещено любить? Нельдоди ей нравился, он интересно рассказывал о джунглях, приносил ей ароматный мед и сочные ягоды. Лацарпуф позволила ему приходить в ее хижину. Нельдоди собирался дать за нее выкуп. Однако джунгли опять его подвели. Пока он бродил по ним, выкуп за Лацарпуф дал другой.


— Опять я опоздал, — смеялся Нельдоди.


Он не пошел ни на совет, ни к полицейскому. Эту утрату он перенес стоически. Видимо, Лацарпуф не заняла в его сердце места первой жены.


Теперь, когда Нельдоди возвращается из своих странствий, он отправляется в Пергодманд. Там живет Исмали. У Исмали есть муж — Тедион. Но она не прочь стать женой Нельдоди.


Каждый раз Исмали говорит ему:


— Брось бродяжничать. Смотри за буйволами. Ночуй в своем манде, а не в джунглях. Тогда я уйду от Тедиона. А иначе, что же я буду делать?


Нельдоди обещает сделать все так, как просит Исмали, но при этом отводит глаза в сторону. Исмали сердится и говорит, что она видит Нельдоди насквозь. Он плотнее запахивает путукхули. Ему не хочется, чтобы Исмали видела его насквозь. Потому что все обещания Нельдоди ничего не стоят.


Действительно, что можно поделать, если у человека в своей хижине начинает хронически болеть живот, а в джунглях все боли как рукой снимает. Что можно поделать, если глаза человека гаснут у буйволиного загона, а живут и искрятся на лесной тропе и у огня походного костра.


Если вы поедете в Нилгири, попадете в джунгли и вдруг услышите протяжное «О-о-о-о-о!», знайте, это Нельдоди, лесной бродяга, в ком живет горячая кровь древних собирателей и охотников.


— О-о-о-о-о! — поет он. — Как прекрасна ты, страна тода! Как хороши твои прохладные леса! Как высоки твои необозримые горы! О-о-о-о-о!..


Убийца


Есть племена, у которых убийство не является чем-то экстраординарным. В таких племенах кровная месть с ее неизбежными жертвами — дело обычное. У тода нет кровной мести. Для тода поднять руку на человека так же трудно, как забыть своих родственников или уйти из племени.


И то, что случилось в Керордманде, вряд ли можно рассматривать как преднамеренное убийство. Человек, совершивший его, поплатился за это собственной жизнью…


Хижины Керордманда прилепились к склону горы. Снизу, из узкой лощины, заросшей кустарником, к манду идет крутая тропа. За лощиной зеленеют полоски картофельных полей. Земля под полями принадлежит тода, но всем известно, какие они земледельцы. Как и большинство их соплеменников, жители Керордманда меньше всего заботятся о картофеле. На полях работают бадага — арендаторы. Все знают, какая это аренда. Мешок картошки в год в качестве арендной платы, а то и просто обещание уплатить в следующем году. Самым хитрым среди арендаторов был бадага, работавший на поле Малороджа. Поле небольшое, всего три акра, но в тот год рыночная цена на картофель поднялась и арендатор получил весомую прибыль. Малороджу он сказал, что когда-нибудь сразу заплатит ему за землю. Малородж, может быть, и не обратил бы на это внимания, если бы не лавочник с утакамандского рынка. Во вторник тода принес ему гхи и молоко, лавочник не дал ему за это ни пайсы.


— Мне надо купить сегодня рису, — спокойно объяснил лавочнику Малородж. — У нас ничего не осталось.


— Ты и так мне много задолжал — оборвал его тот. — Я не намерен содержать твою семью.


— Но ведь я приношу тебе каждую неделю гхи и молоко, — попробовал возразить тода.


— Всего молока твоих буйволиц не хватит, чтобы расплатиться со мной. — Лавочник достал толстую тетрадь и стал водить по ней пальцем.


— Вот видишь, тут все твои долги.


Малородж видел, но ничего не понимал в этих крючочках и палочках.


— Сколько я тебе должен? — спросил он упавшим голосом.


Лавочник прищурился и посмотрел на замызганную стену лавки.


— Тысячу рупий, — раздумывая ответил он.


— Где я возьму такие деньги? — Малородж почувствовал, как ослабели его ноги.


— А мне какое дело? — усмехнулся лавочник. — Раз должен, отдавай.


Никакие уговоры не помогли. Совершенно убитый Малородж вернулся в свой манд. За всю его жизнь у него не было такой суммы. Да и во всем племени вряд ли найдется сразу столько денег. На тропинке у лощины его ждал сын. Мавияркутену недавно исполнилось восемнадцать лет. Это был тихий, застенчивый юноша, проводивший дни на дальнем пастбище с буйволами. Когда Малородж сообщил сыну новость, Мавияркутен растерялся.


— Что же нам теперь делать? — спросил он отца. Малородж опустил голову. Он ничего не мог ответить сыну. Через несколько дней они отправились за советом к Пеликену. Тот тоже ничем не мог помочь. У него самого не было денег.


— Если продашь буйволов, может быть и расплатишься с лавочником, — сказал ему Пеликен.


— Как — продать буйволов? — не понял Мавияркутен. — Что же я буду делать без них?


Пеликен задумался и вдруг вспомнил.


— Послушай, Малородж, у тебя же есть земля. На ней, кажется, работает бадага?


— Да, — подтвердил Малородж.


— Он тебе платит?


— Иногда дает картошку и все обещает заплатить. Пеликен был опытным человеком, не зря он возглавлял Прогрессивный союз тода Нилгири. Он прикинул что-то на бумаге и сказал Малороджу, что бадага должен ему по крайней мере триста рупий.


В свой манд отец с сыном вернулись повеселевшими. Малородж пошел к арендатору поговорить насчет уплаты долга. Бадага только рассмеялся.


— Какие триста рупий? — спросил он. — Ты что, Малородж? Я работаю на твоей земле, я платил тебе исправно.


— Но Пеликен сказал, — возразил Малородж, — что ты мне должен триста рупий.


— При чем тут Пеликен? — наигранно возмутился бадага. — Если он тебе сказал, пусть сам и платит.


Малородж ушел ни с чем. Несколько раз после этого он приходил на поле к бадага, но результат был такой же.


В тот день Мавияркутен пригнал буйволиц с пастбища засветло. Он как будто чувствовал, что дома неспокойно. Мать плакала, а отец сидел на суфе, вперив невидящий взгляд в противоположную стену хижины. Лавочник сказал, что посадит Малороджа в тюрьму, если тот не заплатит хотя бы часть долга.


Мавияркутен вышел из хижины, пересек лощину и на дальнем поле заметил синий тюрбан арендатора. Он подошел и вежливо поздоровался. Бадага не ответил на приветствие.


— Почему ты не хочешь заплатить отцу за землю? — спокойно спросил юноша.


Бадага распрямился и смерил Мавпяркутена взглядом. Они стояли друг против друга: сорокалетний упитанный бадага и восемнадцатилетний тода.


— Ты кто такой? — грубо спросил арендатор.


— Мавияркутен.


— Ты щенок! — закричал бадага. — Какое твое дело? Почему ты суешь сюда свой паршивый нос? Сидел бы с вонючими буйволицами и не лез не в свои дела! Убирайся вон отсюда!


— Это наша земля! — неожиданно для себя закричал Мавияркутен.


— Убирайся отсюда, грязная собака, и не заставляй тратить на тебя время.


В какой-то момент перед глазами юноши все поплыло: и лощина, и картофельное поле, и кричащий бадага в синем тюрбане. Никто никогда так не разговаривал с Мавияркутеном. Никто никогда не называл его грязной собакой, а священных буйволиц вонючими. Не давая себе отчета в том, что он делает, Мавияркутен бросился на обидчика и ударил его. В ответ последовал сильный удар, и юноша упал на картофельные кусты. В голове шумело, и ломило челюсть, куда пришелся удар. Он с трудом поднялся и снова бросился на бадага. Он не помнил, сколько времени они дрались, и пришел в себя, когда ощутил странно обмякшее тело противника. Бадага лежал, уткнувшись в смятый картофельный куст, и на его синем тюрбане расползалось и росло зловещее красное пятно. У Мавияркутена не хватало сил даже приподнять лежавшего. Шатаясь, с трудом переводя дыхание, придерживая разорванное путукхули, юноша поднялся по тропинке. Когда отец увидел его, он понял, что стряслась беда. Малородж стоял, опустив бессильно руки, не смея ни о чем спросить.


Мавпяркутен заговорил сам:


— Там, бадага…


И тут земля поплыла из-под его ног, горы завертелись в бешеной пляске и небо закрыла черная пелена. Он потерял сознание.


Те несколько дней, которые Мавияркутен прожил после этого, утратили свою реальность и были похожи на страшный сон. Мертвый бадага в окровавленном тюрбане неотступно стоял перед его взором. Он не исчез даже тогда, когда собрался совет племени обсудить чрезвычайное происшествие. На совет пришли родственники и соседи убитого. Малородж плакал и отворачивался от сына. Бадага вели себя вежливо и спокойно.


— При чем тут полиция? — говорили они. — Никто из нас туда не пойдет. Всем известно, что покойный был грубым и жадным человеком. Оп обманывал не только Малороджа, но и многих из нас. У него были деньги, и он давал нам их под большие проценты. Тода никогда с нами так не обходились, как обошелся с нами этот бадага. Терпение когда-то должно было кончиться. Пусть Малородж заплатит вдове, сколько может. Мы не пойдем в полицию.


Так решили люди, собравшиеся на совет. Бадага не обвиняли убийцу. Они простили его. Но не простило ему этого собственное племя. И сам он не нашел себе оправдания.


Малородж поседел и сгорбился за эти несколько дней. Мать отворачивалась и не хотела смотреть на сына. Несколько раз Мавияркутен слышал за своей спиной:


— Это тот тода, который убил человека.


«Который убил человека» — каждый раз погребальным колоколом отзывалось у него в ушах. Девушки избегали его, и родственники перестали навещать Керордманд. «Я убил человека», — повторял Мавияркутен и видел бадага в окровавленном тюрбане лежащим на картофельном поле так же ясно, как в тот день. Он больше не гнал буйволиц на пастбище, а уходил в лес и блуждал по горам. Он боялся людей, ибо каждый из них был вправе ему сказать: «Ты убил человека».


Широкая ласковая река Аваланче течет через страну тода. Ее голубые воды манят своей прохладой и спокойствием. На третий день скитаний измученный бессонницей и страшными видениями Мавияркутен остановился у ее берегов. Он склонился над тихой заводью и вскрикнул, увидев свое отражение. На него смотрело чужое лицо с беспокойными глазами и воспаленными веками. Лицо тода, убившего человека…


Его тело нашли через несколько дней в нижнем течении реки. Далеко от того места, где Мавияркутен увидел в последний раз собственное отражение.


Кремационный костер — это все, на что мог рассчитывать тода, убивший другого и себя. Погребальной церемонии ие было. Никто не положил на его путукхули узелочек с вареным рисом на долгую дорогу. Никто не просил принести в жертву буйволов. Жрец не звонил в погребальный колокол. И родственники в Аманодре так и не узнали, что Мавияркутен, восемнадцати лет от роду, добровольно ушел из «этого мира»…


вилла, данмиар"


На окраине Утакаманда, на небольшой возвышенности, стоит здание, сложенное из красного кирпича. Зеленые лозы плюща вьются по его стенам и вплотную подбираются к высоким узким окнам. Мощеный ровный двор перед зданием окружен каменной изгородью. Пожалуй, этот дом и двор ничем не отличаются от бунгало зажиточного плантатора. Никому и в голову не пришло бы, что эта мирная вилла с претенциозным названием "Данмиар" имела какое-то влияние на судьбу племени тода и являлась свидетельницей драматических событий. Но тем не менее это так. Ибо вилла — резиденция англиканской миссии. Той самой миссии, деятели которой оказались более удачливыми, чем их конкуренты из Базельской миссии, расположенной в соседнем городке Кетти. Миссия в "Данмиаре" неразрывно связана с именем ее основательницы Катарины Линг. До сих пор это имя вряд ли кого оставляет равнодушным. При его упоминании миссионеры закатывают глаза и издают восхищенные восклицания, европейские плантаторы понижают голос, а глаза тода становятся угрюмыми. Исступленный взгляд светлых глаз, крепко сжатые тонкие губы, ввалившиеся щеки, костистая широкая фигура — такой на меня смотрела мисс Линг с большой фотографии, висевшей в приемной "Данмиара".


— Добрый вечер! — услышала я за спиной.


Я обернулась и увидела перед собой высокую, плоскую как доска, пожилую англичанку. Серые близорукие глаза смотрели за стеклами очков настороженно и отчужденно.


— Мы вас ждали. Мисс Пильджин предупредила нас. — Бледные губы растягиваются в некое подобие улыбки, но глаза сохраняют прежнее выражение. Вежливость и приличие соблюдены. На круглом столе появляются чайник и печенье, аккуратно накрытые белыми салфетками. Чисто вылизанная гостиная с ее салфеточками, вышитыми ковриками, стульями, покрытыми чехлами, вазочками и дешевыми литографиями английских пейзажей на стенах совсем не вяжется с темой нашего разговора.


Тода? В глазах плоской мисс сквозит удивление.


— Вы же из России, при чем тут тода? Я полагала, вас будут интересовать другие вопросы.


— Нет, другие вопросы меня не интересуют.


— Даже наша миссия? Вы ведь против всяких миссий и против христианства.


— Я хотела бы поговорить о тода. Ваша миссия работает среди них.


— О, конечно. Вот мисс Катарина Линг, она многое сделала для них. Царство ей небесное. Она не жалела себя. Многие теперь ей благодарны за это.


— Вы знали ее?


— Я — нет. А вот мисс Китчен, глава миссии, она ее хорошо помнит. Она скоро приедет. Если вы ее подождете, она вам расскажет…


Что сейчас делают среди тода? О, наши силы скромны, но кое-что делаем. Работать очень трудно. Теперь администрация относится к нам враждебно. Когда здесь были наши соотечественники, все было гораздо легче. Английская полиция? О да, они нам хорошо помогали.


И вдруг, сообразив, что сказала лишнее, она умолкает. У подъезда виллы раздается шум мотора, и я вижу, как и окне мелькает по-мужски коротко остриженная голова.


— Кажется, мисс Китчен?


— О да, да! — облегченно вырывается у миссионерки. — Я сейчас ее приглашу.


Она исчезает за дверью и долго не появляется. Оттуда слышен сначала возбужденный шепот, потом чей-то капризный голос и оправдывающийся голос мисс. Наконец она появляется вновь. Серые холодные глаза еще хранят виноватое выражение, дряблые щеки покрыты красными пятнами.


— Очень сожалею, — говорит она, — но мисс Китчен плохо себя чувствует и не может прийти в гостиную.


Я знаю, что это неправда. Плоская мисс тоже знает это. Поэтому так бегают ее глаза за толстыми стеклами очков.


— Передайте мисс Китчен, — говорю я, поднимаясь, — что трусость иногда действительно вызывает физическое недомогание.


— Но… — лепечет мисс, не находя подходящих слов. — Мисс Китчен — образец порядочности.


Миссионерка бессильно опускается на стул и беспомощно моргает близорукими глазами.


— Послушайте, — ее голос становится бесцветным, — хотите посмотреть нашу школу?


Я тотчас же соглашаюсь. Это та школа для "детей несостоятельных родителей", где когда-то училась Ивам Пильджин. Правда, с тех пор ее несколько усовершенствовали, но многое осталось по-старому.


Каждое утро в небольшом полутемном зале школы дети собираются на утреннюю молитву. Они опускаются на колени, и на несколько минут воцаряется молчание. Мисс Масиламани, директор, читает молитву, и дети повторяют за ней. После молитвы завтрак в школьной столовой, где стоят простые деревянные столы. Потом занятия. Классных комнат несколько. Мы идем из класса в класс, и в каждом из них мисс Масиламани поднимает маленьких большеглазых тода. Их в школе около двадцати человек, и все они дети тода-христиан. Я спросила директора, отличаются ли эти дети чем-нибудь от других учеников.


— О да, — живо отозвалась она. — Они наиболее развитые. Материал схватывают на лету, охотно принимают участие в самодеятельности, любят спорт.


— Что они знают о своем племени?


Теперь глаза мисс Масиламани смотрят на меня холодно и подозрительно.


— Они ничего не должны знать об этом развращенном племени. Слава богу, их родители были вырваны нашей миссией из объятий греха. Эти дети — христиане. Пусть забудут, что они тода. Мы не разрешаем им говорить на своем языке. Тамильский — вот их родной язык.


— Но вы ведь сами признаете, — возражаю я, — что дети тода — лучшая часть ваших учеников. По-видимому, здесь играют роль какие-то природные качества, присущие всему племени. Я не думаю, что это плоды христианского воспитания. Для этого необходим более длительный период, чем тот, который был в распоряжении миссии.


— Пути господни неисповедимы, — приводит она неопровержимый аргумент и машет рукой, давая понять, что разговор на эту тему окончен.


В спальнях с низкими потолками стоят в ряд жесткие деревянные топчаны. На них спят только малыши. В распоряжении старших — пол и циновки из рисовой соломы. Дети несостоятельных родителей вполне могут обойтись и этим.


Школа не единственное место в "Данмиаре", где вы можете встретить тода. Здесь существует Промышленный центр тода. Его создала в свое время энергичная Катарина Линг. Женщины тода приходят в центр и получают работу — куски ткани с размеченным узором. Это будущие скатерти и салфетки. За искусно вышитую скатерть миссионеры платят женщинам 5 рупий, а продают ее тут же в Центре за 25 рупий. За салфетку мастерицы получают 2,5 рупии, а миссия — 10 рупий. Таким образом миссионеры грабят каждую неделю около пятидесяти женщин-тода, забыв о "развращенности" и грехах племени. У денег нет религии.


Грабеж на вышивке, пожалуй, самое невинное. Миссия отобрала у тода десятки и сотни акров земли. Там, где сейчас стоит вилла "Данмиар", некогда, стоял зажиточный манд. Там, где расположены картофельные поля тода-христиан, когда-то была священная земля с храмом "по", принадлежавшая роду Карш. Когда вы увидите виллу "Данмиар", не верьте ее мирному и благопристойному виду. Ее обитатели крадут не только души тода, но и то последнее, что есть у племени.


подвижница катарина линг


У мисс Линг был предшественник — преподобный Метц из Базельской миссии. Он был первым миссионером в племени тода. Метц появился в Нилгири в начале прошлого века и провел там не менее тридцати лет. Грузный, с одутловатым красным лицом, в белой рясе и тропическом шлеме, он всегда был чужим в племени язычников. Пыхтя и обтирая пот, он бродил от манда к манду в надежде заслужить себе царство небесное обращением хотя бы одного тода в христианство. Он толковал им об "истинном боге", но его слушали невнимательно и несколько пренебрежительно. Отец Метц был брезглив и никогда не оставался на ночь в манде. Да его особенно и не приглашали. В хижины тода он тоже не рисковал заходить. Там пахло кислым молоком, буйволиным навозом, которым мыли пол, и дымом. Преподобный отец каждый раз подносил к носу надушенный платок, когда чувствовал такой запах. Однажды он попытался войти в хижину, но его неповоротливое тело застряло в узком и низком проходе. Попытки собравшихся тода втолкнуть его внутрь не увенчались успехом. Женщины пытались его вытолкнуть наружу, но тоже потерпели неудачу. Никогда, наверное, ни один миссионер не был в таком щекотливом положении. Полузадушенный Метц вращал глазами, сопел и не мог сдвинуться с места. Непочтительный хохот, раздавшийся в манде, свидетельствовал, что на авторитет в будущем надеяться не приходится. Наконец с большими усилиями Метца извлекли из входа в хижину. Его ободранные бока давали себя знать ноющей болью еще две недели. А потом дела миссионера пошли еще хуже. Метца почему-то невзлюбили буйволы. При виде его они, наклонив тяжелые рога, бросались на проповедника. Он подхватывал подол рясы и проявлял спринтерские способности, несколько неожиданные при его телосложении. Естественно, что это не содействовало популярности "отца" в племени. На его проповеди собиралось не более двух человек, да и те пытались ускользнуть. Метц мучительно думал, с какой стороны подойти к этим язычникам. Он решил взяться за жрецов. Выследив однажды в лесу палола, он хотел ему объяснить, кто такой Иисус Христос. Но тода бдительно наблюдали за каждым шагом странного пришельца. Конфиденциальный разговор Метца со жрецом не состоялся. Ему не разрешили подойти к палолу. Проповеднику вежливо объяснили, что, согласно обычаю, никто не может разговаривать с высшим жрецом.


— Он жертва фальшивой религии! — тонким голосом закричал Метц.


— Это не жертва, а жрец, — сказали ему удивленные тода.


Другой жрец, которого проповедник "засек" в священном манде, вежливо слушал его разглагольствования насчет Христа целых два часа, потом зевнул и заявил, что настало время доить священных буйволиц.


— А как же с Иисусом Христом? — спросил Метц.


— У меня своих дел много, — ответил жрец. — С этим Христом разбирайся сам.


Старейшина манда, куда одно время зачастил Метц, впал в полное отчаяние и сказал, что он и его люди покинут Нилгири. Метц выразил желание последовать за ними. Ночью старейшина поднял манд и откочевал в неизвестном направлении. За много лет своей проповеднической деятельности Метцу не удалось обратить в христианство ни одного язычника. Церковное начальство было им недовольно. Метц бросил безнадежное занятие, уехал из Нилгири, но не мог простить тода, что потратил впустую тридцать лет. Преподобный отец написал о них книгу. В ней он свел счеты с племенем. Книга вышла в Мангалуре в 1864 году и называлась "Племена, населяющие горы Нилгири. Их социальные обычаи и религиозные ритуалы". Со злобным удовлетворением, забыв о христианской доктрине всепрощения, Метц писал, что тода грязны и плохо пахнут, что их аморальные обычаи привели к вымиранию племени, что они грубы и им чуждо чувство поэзии, что они ничего не знают о прошлом своего племени и у них нет даже легенд, что они бесчеловечны и убивают девочек в младенческом возрасте. По мнению Метца, тода не заслужили ни права на жизнь, ни права быть приобщенными к христианству. Книга не сделала его имя бессмертным. О нем вскоре забыли и в Утакаманде и в мандах тода. Рассказы Метца о Христе тоже быстро выветрились из памяти людей племени.


Но некоторое время спустя о чужом боге напомнила тода более зловещая представительница христианского воинства — англичанка мисс Катарина Линг.


Она появилась в Нилгири в конце прошлого века. Дочь британского фермера с детства знала, что такое тяжелая работа. Миссионеркой Линг стала смолоду. Ее человеческие качества как нельзя лучше подходили для этой работы. Будучи физически выносливой, она обладала целеустремленной волей, всегда добивалась намеченного, не стесняясь в средствах для достижения цели. Катарина Линг была начисто лишена сентиментальности и душевной отзывчивости. Это был сильный характер, "сдобренный" истеричной религиозностью и фанатизмом. Именно такие "воины" нужны были церкви Британской империи. Катарина Линг стоила десяти преподобных Метцев. А ее опора стоила еще больше. Это были колониальные власти и полиция.


Случилось так, что тамил-христианин дал одному тода лекарство, которое помогло тому избавиться от расстройства желудка. Тода пришел к своему благодетелю и поблагодарил его. Но христианин сказал, что надо благодарить не его, а бога.


— Где твой бог? — спросил тода.


— В церкви, — ответил тот.


Тода отправился в церковь, но она была пуста. Он заглянул под скамьи, но бога там тоже не было.


— Спасибо за лекарство, — сказал тода на всякий случай и направился к выходу. Там он столкнулся с белой женщиной. Она остановилась и бесцеремонно разглядывала его путукхули, бороду и длинные, до плеч, волосы.


— Ты кто? — спросила она по-тамильски.


— Тода.


Эта встреча и определила судьбу миссионерки Линг. Она заинтересовалась племенем и начиная с 1890 года стала частой гостьей в мандах. Она понимала, что языческое племя — лакомый кусок для церкви и ее богоугодных дел. Только надо с умом взяться за этот кусок. И Катарина Линг принялась изучать язык тода. Через несколько месяцев она перевела на него "Евангелие от Марка". Несколько женщин тода прослушали евангелие и сказали, что не понимают английского языка. Мисс Линг сразу сообразила, что со взрослыми ей не договориться. Надо начинать с детей. И она учредила школу. Это была школа-ловушка. Катарине Линг пришлось затратить более десяти лет, чтобы заманить в эту ловушку несколько детей тода. Она не знала устали. Колесила по крутым горным дорогам в крестьянской телеге, запряженной быками, тряслась по узким тропинкам на велосипеде, месила грязь мускулистыми ногами, обутыми в грубые, солдатские ботинки. И уговаривала, уговаривала. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Она обещала неохотно слушавшим ее людям все блага этого и того света.


Кишкару было семь лет, когда родители, потеряв терпение, послали его в школу мисс Линг. Пристальный взгляд холодных глаз мисс подолгу задерживался на этом тихом и застенчивом мальчике. В ее голове зрел определенный план. Она знала, что теперь нельзя терять времени. В один прекрасный день Кишкар не вернулся домой. Встревоженные родители пришли к Линг.


— С вашим сыном ничего дурного не случилось, — растягивая бледные губы в некое подобие улыбки, сказала мисс. — Он решил стать христианином и больше к вам не вернется.


Родители оторопело смотрели на белую женщину.


— Как? — спросила мать, еще не совсем понимая случившееся. — Он же тода, отдайте его нам.


— Воля всевышнего, чтобы он стал христианином, — жестко сказала Линг. — Не просите. Идите к себе, к своим буйволам и ложным богам.


Но родители не ушли. Они всю ночь метались около бунгало миссионерки, плакали и умоляли. Сердце мисс Линг было глухо к страданиям язычников. Для нее они не были людьми. Кишкара отправили в долину Тинневелли. Линг боялась нежелательных осложнений. Там его окрестили в пруду, на берегу которого росли невиданные доселе Кишкаром кокосовые пальмы. Кишкар плохо понимал, что с ним происходит. Он хотел домой и не желал входить в пруд. Но несколько юношей-христиан держали его за руки. Они пели псалмы, и в бедной голове Кишкара все перепуталось. Он горько плакал. Однако мисс Линг сказала, что это естественные слезы умиления перед могуществом всевышнего. Сказать и написать можно что угодно. Мисс Линг любила делать и то и другое. "Как только он (Кишкар. — Л. Ш.) вышел из воды, — писала она, — зазвучал счастливый гимн хвалы и вслед за ним появилась первая вечерняя звезда, за ней другая и еще одна. Я поняла это как предзнаменование того, что он (Кишкар. — Л. Ш.) не будет единственным и что другие также будут отторгнуты от этого племени, чтобы сиять вечно, как звезды"[35]. Трогательно, не правда ли? Даже поэтично. Но в этот тихий, наполненный божьей благодатью вечер 1904 года на окраине Утакаманда происходила другая сцена. Дюжие полицейские разгоняли дубинками обезумевших от горя и отчаяния родителей и родственников Кишкара. Напоследок полицейский сержант крикнул им, чтобы они больше не смели появляться у миссии и беспокоить благочестивых христиан.


Много лет спустя в маленькой деревянной церкви, выстроенной для обращенных тода все той же Линг, я встретила человека. Это был глубокий старик с запавшими, изрезанными глубокими морщинами щеками и выцветшими глазами. Залоснившийся тюрбан покрывал его голову, на худых сгорбленных плечах висел латаный пиджак. В темной церквушке он согнулся перед распятием Христа, и в его одинокой фигуре было что-то печальное и безнадежное. Человека звали Кишкар.


— Ты первый тода-христианин? — спросила я его.


— Да, амма.


— И библию читаешь?


— Читаю.


— Что тебе в ней нравится?


— Ветхий завет.


— Почему?


— Там про пастухов написано, про пастбища, про горы.


— А это что? — показала я на распятие.


— Иисус Христос.


— Кто он? — проявила я навязчивое любопытство.


— Сын богини Текерзши.


Мысленно я послала поздравления мисс Линг.


Кишкар был не единственным ребенком, отнятым Катариной Линг у родителей. В 1922 году, когда Саридж было три дня от роду, умерла ее мать. Линг выкрала девочку из манда, предварительно распустив слух, что тода хотят ее убить. Еще двоих она выкрала раньше. Как охотничья собака, шныряла миссионерка по мандам, высматривала и вынюхивала. Тода прятали от нее детей, но это не всегда помогало. Бесчеловечное воровство продолжалось. И каждый раз родители натыкались на полицейские дубинки. Детей постарше Катарина Линг заманивала обещаниями сытой и обеспеченной жизни.


И только однажды за свою деятельность по хищению детей Линг была побита камнями. Она приняла это со стоицизмом христианского мученика и продолжала делать свое дело. Взрослые тоже не миновали ее цепких рук. Часто бывая в мандах, она прекрасно была осведомлена о несчастьях, о неполадках в семьях, о болезнях. Линг старалась помочь отчаявшимся людям, но за это брала дьявольскую плату — душу. У Одорза из Пергашманда эпидемия оспы унесла всю семью. Он тосковал по умершим и решил покинуть манд, потому что все в нем напоминало Одорзу о прошлых, более счастливых днях. У него где-то была сестра. Много лет тому назад ее увела из манда Катарина Линг. Одорз направился в миссию. Миссионерка приняла его любезно, но сказала, что сестру он не сможет увидеть, пока не станет христианином. Одорз плакал и умолял Линг разрешить ему свидание с сестрой. Но Линг осталась непреклонна. Несколько дней бродил Одорз вокруг миссии, а Катарина Линг из окна следила за ним. Наконец "добыча" сама пошла в капкан, чтобы никогда оттуда не вырваться.


Пиштар стал христианином тоже взрослым. Однажды он отправился к буйволиному загону, где, к своему удивлению, обнаружил оленя. Животное металось среди буйволов и било их своими тонкими сильными ногами. Буйволы, сбившись в кучу, тревожно мычали. Они никогда не имели дела с оленями и теперь испугались. Пиштар вскочил в загон и бросился к оленю. Олень отпрянул от человека, но в следующий момент, высоко подпрыгнув, ударил Пиштара передними копытами в грудь. Тода упал и потерял сознание. Очнулся он в своей хижине, где над ним хлопотали жена и мать. Пиштар сразу почувствовал резкую боль в груди и боках. И эта боль мешала дышать и шевелиться. Как выяснилось позже, олень сломал ему несколько ребер. Мисс Линг узнала о случившемся в тот же день. Она явилась в манд и предложила отвезти Пиштара в миссию. Она обещала, что там вылечат его. Родственники согласились. Они не знали, что, отдавая раненого Пиштара, теряют его навсегда. В миссионерском госпитале выходили пострадавшего тода. Поправившийся, но еще не совсем окрепший, он пришел к мисс Лпнг попрощаться и поблагодарить.


— Ты должен благодарить не меня, а бога, — сказала ему та.


— Хорошо, — ответил Ппштар. — Я это сделаю.


— Ты должен это делать всю жизнь.


— Ладно, — согласился Пиштар. — Я буду это делать всю жизнь, — и направился к выходу.


— Подожди, — повелительно остановила его Лпнг. — Ты думаешь, наш бог примет благодарность язычника?


Пиштар растерялся. Переминаясь с ноги на ногу, он молча смотрел на миссионерку и не знал, что ответить.


Она ответила за него.


— Ты должен стать христианином за то, что тебе спасли жизнь.


Пиштар был честным человеком и привык платить за добро. За спасенную жизнь он отдал свою душу христианскому богу. Он ни у кого не хотел быть в долгу…


Миссионеры вылечили и больную Чинаниям. Плата была та же.


Манд, где жил молодой Синбишти, был расположен недалеко от миссии. У Синбишти было все, что полагается иметь тода, — три отца, одна мать и буйволы. Сначала в манде не обращали внимания на Катарину Линг, которая появлялась там каждое утро. То, что она говорила, слушали невнимательно. После вежливых приветствий тода спешили уйти по своим делам. Однажды Линг принесла в манд картинки. Картинки — это не скучные разговоры, и их можно смотреть. Первыми заинтересовались дети. Испуганные глаза и утробный рев свидетельствовали о том, что младшее поколение просмотр закончило. На взрослых картинки произвели не менее сильное впечатление. По ночам их стали преследовать страшные сны. Отрубленные головы, живые люди, горящие в огне, дикие крики брошенных в кипящую смолу, тела со страшными ожогами от раскаленного железа. Мисс Линг назвала все это "ад". Туда неизбежно попадают все язычники. Объяснения тода, что у них существует своя страна мертвых Аманодр, ни в чем не убеждали Линг. Пытка целого манда картинами ада продолжалась. Катарина Линг поняла, чем можно сломить впечатлительных и доверчивых язычников. Каждый день она приносила картинки и разбрасывала их по манду. Каждый день она рассказывала о том страшном, что ожидает тода "на том свете". Она сумела превратить "этот свет" в настоящий ад. Люди стали угрюмыми и задумчивыми. Они плохо спали ночами, а утром им снова рассказывали о муках ада. И тогда они, как говорится, потеряли силу воли. Вся семья Синбишти отправилась в миссию креститься. Им тогда казалось, что все их мучения кончились. Но они только начинались. Мисс Линг сказала матери Синбишти, что у нее может быть только один муж. Этот муж был оставлен женщине по усмотрению миссионерки. Другого женили на женщине курумба. Так Линг боролась с темными предрассудками тода. Бывший отец Синбишти кричал, что лучше он сгорит в огне, чем его женой станет курумба. Но их повели в церковь. Впереди шел высокий бородатый тода, сзади — маленькая забитая женщина курумба. Такой она осталась на всю жизнь. В доме дальше кухни ее не пускали. Там она сидит, похожая на диковинного зверька, прикрыв голову руками, покрытыми сухой темной кожей. Она не разговаривает с мужем, так как не знает его языка. Другие тода ее сторонятся, потому что курумба вызывают у них страх и отвращенне. Мисс Линг это не трогало, она гордилась тем, что создала новую христианскую семью из бывших язычников.


На окраине Утакаманда, недалеко от виллы "Данмиар", расположен небольшой поселок. Пожалуй, трудно найти в Нилгири более печальное и унылое место. Здесь живут тода-христиане. Их около двадцати семи семей, не более двухсот человек. Глинобитные домики поселка разбросаны по склону оврага, по дну которого течет грязная река, несущая городские отбросы. Крохотные клочки картофельных полей тянутся позади домов. Одни поля принадлежат обитателям поселка, другие — тода арендуют у миссии. Буйволов вы здесь не найдете. Христиане не умеют за ними ухаживать, да и денег у них на покупку буйволов нет. Маленькие участки земли не могут прокормить семью. Поэтому обитатели поселка работают поденщиками иа чайных плантациях, церковными сторожами, носят тяжести на утакамандском базаре, нанимаются в услужение к лавочникам, посылают женщин мести кухни в городских особняках и расчищать садовые дорожки перед бунгало плантаторов. Среди тода-христиан встречаются плотники, кузнецы и шоферы. Это "имущая верхушка" поселка. Но и в доме плотника и поденщика те же замызганные прокопченные стены, подслеповатые без стекол окна, грязные циновки для спанья на полу, засаленные одеяла, почти полное отсутствие мебели и убогая кухонная утварь на пыльной полке над очагом. В доме кузнеца и церковного сторожа та же бедность, те же голодные худосочные дети. Вы не встретите в поселке ярких путукхули и искусных женских причесок. Миссионерам они не нравятся. Мужчины здесь носят бумажные, вздувшиеся на коленях брюки, выгоревшие и потерявшие свой первоначальный цвет пиджаки с латаными локтями, выцветшие грязные тюрбаны. На женщинах простые ситцевые сари темных цветов со следами многих стирок. Вряд ли можно сразу отличить такого тода от кули с утакамандского рынка или от рабочего с соседней плантации. Их выдают только глаза. Потухшие, безжизненные, наполненные печалью глаза людей тяжелого труда и нужды, людей, оторванных от своего племени и не нашедших себе места в этой новой жизни.


Эти люди — изгои в полном смысле этого слова. Они не помнят своего родного языка и говорят на чужом для них тамильском. Они не знают своих богов и поклоняются чужим. Одни из них забыли манды, где когда-то родились, другие там никогда и не были. Обычаи и традиции предков утратили для них свой смысл. Собственное племя их презирает и сторонится. Эти люди оказались чужими и для бедняка индуса и даже для христианина тамила, потому что он в прошлом тоже был индусом и не забыл об этом.


Поселок в овраге живет замкнутой, странной жизнью. Традиции племенной морали он давно утратил, но не приобрел взамен ничего нового. Чуждая жителям поселка христианская мораль так и не привилась, хотя бы потому, что слишком много несправедливого и злого было в людях, проповедовавших ее. В поселке часто возникают ссоры и драки, что случается очень редко в мандах тода. Неудачник завидует более счастливому и не прощает ему его удачу. Люди ссорятся из-за куска хлеба, из-за смятой бумажки в одну рупию. Они равнодушно отворачиваются от человека, оказавшегося в беде. Они жалеют пайсу на лекарство умирающему соседу. Они не заботятся о беспомощных стариках, потому что те уже ничего не могут заработать. Достоинство человека они определяют количеством денег, которое тот в состоянии добыть. Их дети научились воровать и лгать, их жены постигли искусство тайком обманывать своих мужей.


Единственное, что связывает жителей поселка — это ежедневное чтение библии, унылый звон колокола деревянной церквушки, которую они исправно посещают по воскресеньям, и имя Катарины Линг. Эти люди и их поселок — приговор, вынесенный самой жизнью британской миссионерке, приговор сладкоречивому христианству и его благочестивой морали. Обращенные Катариной Линг язычники из поселка в овраге были первыми тода-христианами и остаются пока последними.


Мисс Линг покинула Индию в 1940 году. В небольшой квартире в Лондоне она доживала свои последние годы. Это было безотрадное и бесполезное существование. Соседи сторонились ее. Даже на англичан ее фанатизм и жестокая религиозность производили удручающее впечатление. Родственники после долгого ее отсутствия не проявили стремления поддерживать с ней связи. Друзей у Катарины Линг никогда не было. Одинокие вечера она проводила в молитвах. Из Нилгири в Лондон мисс Линг привезла список всех тода. Она молилась за тех, кого успела сделать несчастными, и особенно за тех, кого не успела. Она умерла туманным январским утром 1951 года. Возможно, в свой последний час она звала людей на помощь. Но никто не пришел. Соседи всегда обходили эту квартиру и ее угрюмую обитательницу. О ее смерти они узнали только тогда, когда вместе с полицией открыли дверь несколько дней молчавшей квартиры. Видимо, бесчеловечность и жестокость наказуемы и в этом мире, какими бы благочестивыми идеями они ни прикрывались…


"роскошная" жизнь сирмаха-соломона


Седой, ссутулившийся старик с усилием поднимает мотыгу и тотчас же ее опускает. Его острые лопатки двигаются под поношенным пиджаком. Старик разгибается и утирает со лба обильно струящийся пот. Справа и слева от старика тянется длинная гряда с кустами цветущего картофеля. Он снова тяжело опускает мотыгу в красноватую жирную землю и наклоняется над кустами. Потом опять долго стоит, заслоняя глаза от лучей заходящего солнца обтрепанным рукавом.


— Соломон! — зову я.


Старик оборачивается не сразу. Сделать это ему нелегко. У него болит поясница, и он целый день гнулся на картофельном поле. Устало ступая натруженными ногами в рваных ботинках, он бредет через грядки ко мне.


— Это опять ты, амма? — его старческий голос звучит глухо и ровно. — Хочешь узнать о моей жизни?


Я киваю головой.


— Зачем тебе? — старик тяжело опирается на мотыгу. — Моя жизнь идет к закату, как это солнце, но, если ты так хочешь, я расскажу. У меня было две жизни. Одна жизнь Сирмаха, другая — Соломона. О которой рассказать?


— Сначала о Сирмахе.


— Ну что ж, — соглашается старик, — расскажу о Сирмахе. — Он пристально смотрит вдаль, туда, где в оранжевых красках заката чернеет ломаная гряда гор.


…Манд Сирмаха был за этими горами. Там с испокон веков жили люди рода Мельгарш. С тех пор как Сирмах помнит себя, он видел вокруг горы, пастбища и узкие долины, покрытые джунглями. Вместе с отцом он шел за буйволами и оставался на пастбище до захода солнца. Буйволы паслись в низине, а Сирмах лежал на склоне горы и смотрел, как по небу плывут белые облака. Там, в синей выси, из них возникали буйволы, кудрявые деревья, полукруглые хижины… Отец уходил рубить дрова, и они возвращались, тяжело нагруженные вязанками. Потом отец перестал ходить на пастбище. Он лежал в хижине, и около него металась исхудавшая за последние дни мать. Из груди отца вместе со стонами вырывались хрипы и бульканье. Старик из соседнего манда приносил ему какие-то листья и коренья. Отец пил настой из них, но, видимо, это ему не помогало. Теперь Сирмах ходил на пастбище со своим дядей. Мальчик не понимал, что случилось с отцом, но однажды дядя сказал ему, что отец скоро уйдет в прекрасную страну Аманодр. Сирмах заявил, что он тоже пойдет с ним. Дядя засмеялся и сказал, что в Аманодр ему еще рано, а вот на рынок в Утакаманд он возьмет его с собой. Отец ушел в Аманодр раньше, чем Сирмах попал в Утакаманд. На погребальной церемонии принесли в жертву несколько буйволов. Сирмах плакал над ними вместе со взрослыми, потому что он хорошо знал этих буйволов и любил их.


После смерти отца многое изменилось в их семье. Буйволов стало вполовину меньше, и молока не хватало на всех. Бывали дни, когда в хижине не было ни риса, ни чамая. Родственники помогали матери Сирмаха, но у них самих многого не было. Сирмах с братьями и сестрами бегал в лес собирать дикие ягоды. Ягоды кое-как утоляли голод.


Наконец дядя выполнил свое обещание. Ранним утром он и Сирмах двинулись через горы, туда, где лежал таинственный Утакаманд. Город произвел на Сирмаха неизгладимое впечатление. Раскрыв широко глаза, он смотрел на его каменные дома, на лавки, полные снеди, на пеструю толпу, снующую по его улицам, на двухколесные тележки, запряженные низкими лошадками. Он крепко вцепился в дядино путукхули и старался от него не отставать. Они провели в городе целый день, и каждую минуту перед потрясенным Сирмахом открывались все новые и новые чудеса. Дядя отдал в лавку горшок с гхи и получил за это несколько серебряных монеток. Он купил Сирмаху несколько белых квадратиков сладостей. Сирмах ничего подобного до этого не ел. Он никогда не видел и таких женщин, как та, что остановила их у ворот рынка. Женщина была высокая, худая, с белыми волосами и белыми глазами. Сирмах испугался этих глаз. Он знал, что глаза бывают черные или коричневые. А такие он видел впервые. Женщина положила руку на голову мальчика, и она показалась ему такой же холодной, как рука отца, которая лежала в день погребальной церемонии на изогнутом роге принесенного в жертву буйвола.


— Сколько мальчику лет? — спросила она дядю.


— Десять.


— Пошлите его и нашу школу… Ты хочешь ходить в школу? — нагнулась она к Сирмаху.


Сирмах не знал, что такое школа, и ничего не ответил.


— Я скажу его матери об этом. — И дядя взял Сирмаха за руку.


— Ты разве не отец? — удивилась белая женщина.


— Нет. Его отец умер.


— Аа… — какое-то странное удовлетворение прозвучало в ее голосе. — Я приду в ваш манд сама.


Манд после города показался Сирмаху слишком тихим и неинтересным. И темные хижины, и буйволиный загон, и храм на пригорке около рощи. Даже горы стали однообразными. Они тянулись со всех сторон и исчезали где-то за горизонтом. В ту ночь Сирмах спал беспокойно и тревожно. Откуда-то из темноты на него надвигались большие дома, груды лепешек издавали манящий запах, тонги метались из стороны в сторону, и копыта лошадей утопали в волнах разноцветной ткани. Звучали какие-то голоса и отрывки незнакомых слов. Прямо с каменной ограды рынка спустилась высокая белая женщина и, пристально глядя на Сирмаха, спросила: "Хочешь в школу?" Сирмах уцепился за путукхули дяди, но тот, ухмыляясь в бороду, уплыл в сторону, а ноги Сирмаха стали ватными, и он не мог убежать от этой женщины. Он раскрывал рот, но крик застревал в горле. А белая женщина касалась его холодной, как январский иней, рукой и снова спрашивала: "Хочешь в школу?"


Наутро Сирмах вновь увидел эту женщину. Мисс Линг не любила откладывать такие дела в долгий ящик. Сначала мать не соглашалась отдать Сирмаха в миссионерскую школу. Но ей трудно было возражать против доводов белой женщины. Да, муж умер. Действительно, Сирмах не один, кроме него есть еще дети. Конечно, еды на всех не хватает. Возможно, Сирмах будет сыт в школе. Одним ртом меньше? Это, конечно, уже легче. Но Сирмах — тода и пусть им останется. Да, да, подтверждала белая женщина, он им и останется.


В тот день она увела Сирмаха из манда. Через некоторое время он понял, что такое школа. Она ему не нравилась. Правда, там кормили, но библия его не интересовала. Привыкший свободно распоряжаться своим временем, он теперь тяготился строгим режимом миссионерской школы. Родной манд уже не казался ему таким скучным, как раньше, он тосковал по матери и, сидя на каменном полу тесной классной комнаты, думал о бесконечной гряде гор и буйволах, пасущихся на их склонах. В узкое решетчатое окошко он пытался рассмотреть белые облака на голубом небе, но не мог. Тогда он понял, что школа ему ни к чему, и собрался домой. К удивлению остальных детей, мисс Линг не кричала на него за это и не била тонкой тростью по рукам и голове. Вечером она повела Сирмаха в миссию. Сирмах никогда не видел таких больших светлых комнат и не ел таких вкусных бисквитов, как в тот вечер.


В конце чаепития мисс Линг вкрадчивым голосом спросила его:


— Хочешь быть христианином?


— Я тода, — повторил Сирмах слова матери.


— Конечно, ты тода, — согласилась мисс Линг, — но ты язычник, а я сделаю из тебя христианина.


— Зачем? — удивился мальчик.


— Чтобы ты иначе жил, не так, как тода в грязных хижинах.


— Разве можно жить иначе? Как жить иначе? — оживился Сирмах.


— Я тебе покажу.


В 1913 году плантационная компания Глена Моргана была одной из самых процветающих в Нилгири. Робко, с замиранием сердца приблизился Сирмах к двухэтажному с колоннами бунгало плантатора.


— Смелей, малыш! — неожиданно ласково сказала ему Линг. — Тебя там ждут. Не бойся.


Они поднялись на веранду, где в плетеных креслах сидели дородный Морган и несколько его гостей.


— А! — поднялся плантатор. — Добро пожаловать, мисс Катарина! Вы все-таки привели этого маленького язычника… Обратите внимание, — Глен Морган повернулся к гостям, — великолепный экземпляр юного дикаря. Мисс Катарина сделает из него доброго христианина… Не правда ли, мисс Катарина? Мы в восхищении от ваших способностей. Вы стоите целой миссии.


Гости одобрительно загудели. Мисс Линг скромно потупила глаза, а "великолепный экземпляр", напуганный блеском пола на веранде, чужими людьми в белой, чистой одежде и великолепием бунгало, прижался к резному столбу веранды.


Сирмаха провели по комнатам. Он видел ковры, диковинные картины в золотых рамах, красивую мебель, подвески искрящихся люстр, бесконечные ряды книг в тисненых переплетах, тяжелый шелковистый бархат портьер и занавесей. Но больше всего его поразили люди. Они все были здоровые и упитанные, они улыбались прекрасным женщинам и пили кофе из тонких звенящих сосудов. Никто из них никуда не спешил. Видимо, им не нужно было идти в лес за дровами, пасти буйволов или доить их, не надо было идти пешком на утакамандский рынок и ругаться с лавочниками. Множество молчаливых слуг сновало по комнатам и великолепному тенистому саду, окружавшему дом. Одного движения глаз или руки Глена Моргана было достаточно, чтобы на ослепительно белой скатерти появились причудливые сосуды, наполненные доверху едой. Сирмах никогда не ощущал таких вкусных запахов. Ему дали ложку и вилку, но он не знал, как с ними обращаться.


— Пусть ест, как хочет, — поощрительно хохотнул хозяин. — Руками так руками. Пусть чувствует себя как дома. Переведите ему это, мисс Катарина.


…Необозримы плантации Глена Моргана. Они тянутся на многие мили. Сирмах смотрит на них и вспоминает жалкие клочки пастбищ тода, которые с каждым годом становятся все меньше. На плантациях работают сотни людей. И все это принадлежит христианину, богатому и счастливому Глену Моргану…


— Теперь ты видел, как живут христиане? — голос мисс Линг звучит вкрадчиво и доверительно. — Ты знаешь, как живут тода. Кем ты хочешь быть?


— Христианином, — не задумываясь, отвечает Сирмах. — Я хочу быть плантатором, как Глен Морган. У меня тоже будет такое бунгало, если я стану христианином?


— Конечно, конечно.


Так Сирмах стал Соломоном. С этого дня началась его вторая жизнь. Жизнь христианина. Его увезли из Нилгири в Карур, что неподалеку от Тричи. Мисс Линг опасалась, что мать и родственники потребуют Сирмаха обратно. Они требовали и ходили даже в полицию. Сухощавый офицер-англичанин удивленно поднял брови, когда ему объяснили в чем дело.


— Чего же вы хотите? — рассмеялся он. — Я знаю эту историю, Глен Морган и мисс Линг рассказали мне о нем. Парень решил стать плантатором. Зачем ему мешать?


— Каким плантатором?! — закричала мать. — Сирмаха обманули! Верните нам его!


— Но, но! — Лицо офицера стало жестким. — Убирайтесь отсюда к своим буйволам! И чтоб я никого из вас здесь больше не видел!


Не увидела больше Сирмаха-Соломона и его мать. Она умерла через несколько лет после этого.


Маленькая грязная миссионерская школа в жаркой долине Карура совсем не напоминала бунгало Глена Моргана. Никто не собирался там учить Соломона на плантатора. Его обучали плотничьему ремеслу. Через пять лет Соломон понял, что плантация и бунгало от него так же далеки, как и тогда, когда он жил в манде. Два раза он пытался бежать от изнуряющего климата долины, от унылых, наполненных чтением библии будней школы, от ее скудных трапез, от шпионящих за каждым шагом учителей-миссионеров, от их гибких, впивающихся в тело розог. Его каждый раз ловили и водворяли на место. Он стал плотником и вернулся в Нилгири. Там он напомнил мисс Линг о Глене Моргане.


— Я тебе ничего не обещала, — сказала та. — Я тебе показала, как живут христиане.


— Я ведь тоже христианин, — возразил Соломон.


— Христиане бывают разные, и, если богу будет угодно, ты еще станешь плантатором.


Но богу, видимо, угодно не было. С большим трудом Соломон нашел себе работу. Родственники не хотели его признавать. Обидное прозвище "плантатор" сохранилось за ним. Он поселился в глинобитном домике в овраге. Там он расстался со своей мечтой о бунгало и плантации. Шли годы, похожие друг на друга, годы, наполненные нуждой и тяжелой работой. Постепенно он стал забывать о Глене Моргане, плантаторах и бунгало. Надо было думать, как прокормить семерых детей. Только к старости ему удалось приобрести два акра картофельного поля. Это все, что смог выделить для Сирмаха-Соломона мир христианского бога, мир Глена Моргана и мисс Линг.


И вот теперь он ковыряет тяжелой мотыгой это поле и утирает пот обтрепанным рукавом залатанного пиджака. А где-то совсем рядом, мягко шурша шинами по асфальту, проносится черный "кадиллак" наследника Глена Моргана, и каждый вечер на веранде плантаторского бунгало собираются чисто одетые сытые гости. И так же, как много лет тому назад, снуют взад и вперед молчаливые слуги.


— Христиане бывают разные, — говорит, прощаясь со мной, Сирмах-Соломон. — Но я слишком поздно это понял…


возвращение маникена


Маникен понял это гораздо раньше, и судьба его сложилась по-иному. Истории Соломона и Маникена похожи друг на друга. Но только в самом начале. Восьмилетний Маникен жил в Одрманде, когда там появилась неутомимая Катарина Линг. Уговорить Маникена было легче, чем Сирмаха. Восьмилетний мальчишка верит многому на слово. Мисс Линг даже не пришлось себя утруждать визитом к Глену Моргану. Летним днем 1932 года она увезла Маникена на своем автомобиле из манда. Мальчику казалось, что с этой машины начинается его новая, интересная жизнь. Чудесная машина мчала его через горы в манящий город Утакаманд. Маникен был полон самых радужных надежд, и слова мисс Линг приятной музыкой звучали у него в ушах.


— Ты ведь умный мальчик, Маникен. Ты совсем не похож на других тода. Они тупы, ленивы и поэтому обречены всю жизнь пасти буйволов и жить в бедности. Зачем тебе пасти буйволов? Ты слишком умен для этого. Я сделаю из тебя христианина. Однажды ты придешь в свой манд, одетый, как европеец, с карманами, полными денег. Все тода будут говорить: "Посмотрите на Маникена! Какой он красивый и как чисто одет! Сколько у него денег! Посмотрите, какой у него автомобиль. Это потому, что он был умнее нас всех и стал христианином". Они позавидуют твоей легкой жизни.


Маникен не может себе представить, что такое легкая жизнь. Но уверен, что это очень интересная жизнь, наполненная чудесами. А автомобиль — первое чудо этой жизни. Теперь он будет ездить только в автомобиле. Он видит, как едет на автомашине за стадом буйволов на пастбище и сидит за баранкой в мягком кресле, пока буйволы пасутся. Он будет брать в автомобиль и других тода. Они тоже будут сидеть на мягких сиденьях и смотреть за буйволами. Он согласен даже возить людей в Аманодр. Маникен слышал, что путь туда долог и труден. Да мало ли что еще можно сделать с такой вещью, как автомобиль, который не устает и движется сам. Маникен ласково гладит борт машины, теплый от летнего яркого солнца.


Миссионерский автомобиль был первым и последним чудом в "легкой жизни" Маникена. Правда, потом тоже были "чудеса", но ни интересными, ни легкими их не назовешь. Родителей и родственников Маникена усмирили полицейские дубинки, а его самого отправили в городок Тинневели, где находилась миссия "Назарет". Красивой европейской одежды он там не получил. Его даже не кормили досыта. Маникена учили читать и писать. Каждый день он ходил в грязную механическую мастерскую, которую должен был подметать, и выполнял все, что велел ему хозяин — тамил-христианин. В долине было жарко и влажно, и Маникен тосковал по свежему горному воздуху, по матери и даже по буйволам, которых он отказался пасти. Самым мучительным были ежедневные чтения библии. Сначала книга увлекла его. Там писали о пастухах-скотоводах и о том, каким хорошим должен быть христианин. Эти заветы не расходились с тем, о чем говорили ему его мать и отцы. Их у него было трое. Вера в христианскую добродетель пошатнулась у него в тот день, когда его высекли за невнимательность на уроке. Его бил учитель-христианин, и, когда Маникен сказал ему, что это против библии, учитель добавил ему розог. "Пусть христианское учение войдет в тебя не только через голову и душу, но и через спину. Так будет верней".


С тех пор Маникен, не по годам развитой и сообразительный, стал пристально присматриваться к своим наставникам-миссионерам. Все, что они делали, резко расходилось с тем, чему они учили. Он видел, как миссионеры не приняли в госпиталь больную голодную старуху только потому, что ей нечем было заплатить за лекарство. В механической мастерской хозяин заставлял работать учеников по многу часов, а платил им мало. Дородный патер из церкви, куда он ходил по воскресеньям, проповедовал воздержание и необходимость делиться последним куском с ближним. Но от порога патеровского дома гнали нищих, когда "отец" сидел за столом, уставленным обильной и вкусной едой. Маникен удивлялся, почему миссионеры берут медные монетки у своих полуголодных прихожан, оставляя их семьи без дневной порции риса. Каждый раз, сталкиваясь со всем этим, он думал, что тода так бы не поступили. Однажды он отправился к патеру за разъяснениями. Тот долго моргал белесыми ресницами и никак не мог прожевать большой кусок мяса, который отправил в рот перед тем, как Маникен без разрешения вошел в столовую его дома.


— Сын мой, — сказал патер, — тебя искушает дьявол. Молись, и все будет хорошо. А теперь иди и не мешай мне.


Маникен сглотнул голодную слюну и ушел. У тода дьяволов не было, их никто не искушал, и они видели все так, как оно было на самом деле. Видел так и Маникен.


Он все чаще стал задумываться о христианском боге. Бог послал своего сына на смерть. Никто из богов тода так не поступал. Да и сами тода этого бы не допустили. Христиане говорили, что праведная жизнь вознаграждается. Маникен был праведником, ни смертных, ни простых грехов за ним не числилось. Чем же он был вознагражден за это? Горстью риса и двумя бананами? Розгами? Усталостью от работы в механической мастерской? Утомительным стоянием на коленях во время долгих молитв? Маникен много думал, гораздо больше, чем Сирмах-Соломон. И однажды душной тропической ночью тринадцатилетний Маникен понял, что его обманули. Обманули люди, которые были хуже честных язычников тода. В ту ночь он остро почувствовал, что он — тода, сын своего племени. Он усмехнулся в темноте, вспоминая рассказы мисс Линг о европейской одежде, легкой жизни и автомобилях. Маникен поднялся и нащупал рядом с циновкой твердый переплет библии. Он снял с шеи простой медный крест, данный ему во время крещения. Тихо скользнув из спальни, он добрался до коттеджа, где жил учитель-христианин. Осторожно положил на окно библию и крест. Эти вещи больше не принадлежали ему, и он не хотел чужого. Рассвет застал его в дороге. Он упрямо шел на северо-запад, туда, где за плоской и безлесной равниной лежали Голубые горы…


Путь продолжался много дней. Совсем обессиленный, он добрался до Коимбатура, оттуда до Метапалаяма. Там он упросил кондуктора "экспресса Нилгири" посадить его на поезд. Маникен сбивчиво изложил ему свою историю. Кондуктор слушал и сочувственно качал головой. Когда прозвенел последний звонок, кондуктор посадил его в вагон. Маникену показалось, что все несчастья позади. Но когда он ступил на станционную платформу Утакаманда, предчувствие пока еще не известной опасности сжало его сердце. Чья-то тяжелая рука опустилась ему на плечо. Он вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял парень-тамил, которого он однажды видел у мисс Линг. Парень приходил к ней с запиской от своей хозяйки плантаторши Хейн. Хейн всегда помогала миссионерам.


Маникен рванулся в сторону, но парень сжал его плечо и насмешливо сказал:


— С приездом. Долго же ты заставил себя ждать. Пойдем.


У Маникена не хватило сил вырваться и убежать. Слуга миссис Хейн привел его в плантаторское бунгало.


Сама миссис встретила Маникена любезной улыбкой и, ласково потрепав по голове испуганного мальчишку, сказала:


— А, наш маленький беглец! Тебе не понравилось в Тинневели?


Маникен молчал. Потрясенный и голодный, он не мог произнести ни слова.


— Ну, ну, — успокоила его миссис Хейн, — сейчас мы не будем об этом говорить. Вечером к нам придет мисс Линг и мы все обсудим.


При упоминании имени белой женщины Маникен затрясся и заплакал.


— Не будем, не будем звать мисс Линг, — заворковала плантаторша. — Ты останешься у меня. Тебе здесь будет хорошо.


— Я хочу домой! — из последних сил крикнул Маникен.


— Успеешь, — жестко отрезала миссис Хейн и выплыла из комнаты. Она и так долго возилась с этим маленьким отступником, и ей это начало надоедать.


Потекли похожие один на другой дни в плантаторском бунгало. Маникена заставляли чистить дорожки в саду, стирать пыль с полированной мебели, выбивать ковры и помогать на кухне. Библия и молитвы снова вторглись в его жизнь. Если он отлынивал от них, его не кормили. Миссис Хейн вела с ним длинные вечерние беседы, наставляя на путь истинный. Маникен, крепко стиснув зубы, смотрел исподлобья на проповедницу. Он видел, как миссис Хейн бьет слуг, жадно пересчитывает деньги и не доплачивает кули, работавшим на ее плантациях, и оставался глух к ее проповедям.


Маникен несколько раз пытался бежать, но бунгало Хейнов было обнесено высокой каменной изгородью, а у ворот стоял маленький коренастый гуркх с большим изогнутым ножом на поясе. Каждый раз, когда Маникен появлялся у ворот, гуркх делал отрицательный жест рукой и загораживал выход. Маникен плелся обратно без всякой надежды выбраться отсюда. Он часто плакал ночами от бессилия и тоски.


Старик садовник долго присматривался к этому исхудавшему, с печальными глазами подростку. Однажды он прямо спросил его:


— Чем я могу тебе помочь?


— Ты знаешь, где рынок? — заволновался Маникен.


— Конечно.


— Пойди туда, найди кого-нибудь из тода и скажи, что Маникен из рода Норш пришел в Голубые горы, но миссис Хейн не пускает его домой.


Вечером он внимательно слушал плантаторшу и та решила, что наконец сломила упрямство неисправимого язычника. Через два дня высокий тода в путукхули остановился у ворот бунгало. Маленький гуркх, сверкая раскосыми глазами, стал на его пути. Тода молча отодвинул его в сторону и вошел в сад.


— Маникен! — громко позвал он. — Маникен!


Гуркх подскочил к тода и схватил его за путукхули. Тот снова отодвинул его в сторону. На шум вышла миссис Хейн.


— Здравствуй, амма, — вежливо поздоровался с ней пришедший. — Я пришел за Маникеном. Отдай его мне.


— Кто тебе разрешил войти сюда?! — закричала плантаторша. — Убирайся! Здесь нет никакого Маникена! Здесь бунгало европейского плантатора, а не грязная деревня тода!


В это время появился Маникен. Тода укоризненно посмотрел на остолбеневшую миссис Хейн и протянул руки к мальчику…


— Маникен, — голос хозяйки бунгало прозвучал неожиданно ласково. Она поняла, что проигрывает. — Хочешь много денег и новый пиджак?


— Нет, нет, — прошептал упрямо Маникен. Никакие силы на свете теперь не могли оторвать его от путукхули отца. И, собравшись с силами, он крикнул: — Не надо мне нового пиджака! Не надо мне автомобиля! Вы все обманщики и ваш бог тоже обманщик!


— Вон! — прохрипела респектабельная английская леди.


…Маникен лежал вытянувшись на пригорке около манда. Он смотрел в высокое синее небо, вдыхал чистый горный воздух, и прошлое казалось ему страшным сном…


Никто в манде не напомнил ему о его отступничестве. Весь род собрался приветствовать блудного сына. В храме состоялась церемония. Ему прижгли язык. Тот самый язык, который отрекся шесть лет назад от собственного племени и собственных богов. И это справедливо. Церемония была многолюдной и закончилась веселым пиром. Маникен сидел среди родных, тода среди тода.


Страх, который он испытал в годы скитаний, не сразу покинул его. Он знал, что мисс Линг уехала из Нилгири, что миссионеры махнули на него рукой, примирившись со своим поражением. В течение двенадцати лет он боялся приблизиться к Утакаманду. При виде европейца у него начинало учащенно биться сердце, а звук автомобильного мотора вызывал тошноту. Теперь Маникену сорок лет. Недавно его жена родила ему второго сына.


Он очень гордится детьми и, показывая на них, говорит:


— Смотри, амма, они настоящие тода. Старший уже не боится буйволов. Пусть дети будут такими всегда. Не надо повторять ошибки отцов.


Я согласна с Маникеном: не надо. А если и случится беда, пусть они найдут в себе то мужество, которое помогло их отцу…


племя колдунов


На горы спустилась ночь, а до Утакаманда оставалось еще миль десять. Наш джип ехал медленно: в темноте горные дороги опасны и изобилуют неожиданностями. Яркие фары машины временами вырывали из ночи то лесные заросли, спускавшиеся по склону с дороги, то отвесные скалы. Большие руки доктора Нарасимхи спокойно лежали на баранке. Когда так темно и безлюдно, в голову лезет всякая чертовщина. Это, наверное, осталось в современном человеке от древних времен. Почему-то я вспомнила о курумба и той зловещей славе, которая сопутствует этому племени вот уже несколько веков. О курумба и их колдовстве я слышала много. И пожалуй, доктор, который провел среди них много лет и до сих пор их лечит, мог мне кое-что объяснить.


Поэтому я спросила:


— Что вы думаете о курумба? Говорят, тода их боятся. Нарасимха пристально посмотрел на меня сбоку, и его руки, спокойно до этого лежавшие на баранке, крепко сжали обод.


— Видите ли… — Доктор чуть помедлил. — Только не думайте, что я склонен к суевериям и предрассудкам. Я атеист, так же как и вы. Всю жизнь занимаюсь естественными науками и уверен, что ничего сверхъестественного в этом мире нет. То, что нас поражает своей необычностью сегодня, может быть научно объяснено завтра. По всей видимости, существуют таинственные, пока не нашедшие объяснения свойства человеческой природы. Этими свойствами и сумели так своеобразно воспользоваться курумба. Я далеко не уверен, что эти силы существуют или развиты в каждом из нас. У ста человек их, например, нет. А у сто первого есть. Что же касается курумба, то они развивали свою "черную магию" из поколения в поколение и им удалось кое-что сделать. Их боятся и тода, и кота, и ирула. Все соседние племена. Я не думаю, что этот страх возник без всяких оснований.


Нарасимха опять замолчал и стал смотреть на освещенную фарами полоску асфальта, вырывавшуюся из-под колес джипа.


— Вы видели, наверно, не раз, — продолжал доктор, — как тода убегают от курумба.


Я действительно это видела. Однажды мы с Пеликеном шли из Утакаманда в его манд. Вдруг Пеликен остановился и круто свернул на лесную тропинку.


— Скорей, скорей иди сюда, амма, уйди с дороги! — тревожно зашептал он.


Я решила, что по дороге идет какой-то зверь. Каково же было мое удивление, когда я увидела маленького темнокожего человека в набедренной повязке и разорванной рубахе. Это был курумба. Пеликен с затаенным страхом наблюдал за ним из-за кустов. Когда курумба прошел, он снова успокоился, но объяснить ничего не захотел.


— Курумба, — медленно подбирая слова, говорил доктор, — одно из отсталых племен Нилгири. Существует много рассказов о таинственных и злых чарах этого племени. Считают, что курумба может убить человека своим колдовством. И самое странное то, что человек перед смертью видит призрак своего убийцы. Да, да, представьте себе! Я, правда, не видел таких призраков, потому что не умирал от колдовства курумба. Но в моей практике врача такие случаи были. Как правило, люди умирали от гангрены кишечника. Спасти их было невозможно. Все они за несколько часов до смерти кричали от страха и заслоняли рукой глаза. Они действительно видели что-то. Убить таким образом человека — это еще не все, что могут курумба. Многие верят, что эти люди способны превращаться в зверей. У меня был знакомый плантатор, англичанин. Так же как и я, ни в бога, ни в черта не верил. Но однажды с ним на охоте случилось такое, что он после этого проболел месяца два. В джунглях плантатор увидел тигра и выстрелил в него. Тигр упал. Когда охотник подошел к убитому зверю, то обнаружил на этом месте только курумба, истекающего кровью.


— Может быть, он принял в лесной чаще курумба за тигра? — спросила я.


— Кто, Скотт? — переспросил доктор. — Вы его не знаете. Это был первоклассный охотник! Он четко представлял, что такое тигр. Я не верю, чтоб он мог перепутать. И не в его натуре заболевать нервным расстройством после убийства человека. А вот еще одна история. В одном манде тода была красивая девушка. Однажды ее увидел курумба и решил ею завладеть. Вы знаете, тода никогда бы не отдали девушку курумба. В один прекрасный день она умерла. Ни с того ни с сего. Была совсем здоровая, а утром ее нашли мертвой. В манде состоялась погребальная церемония; как полагается, ее сожгли на костре и сохранили останки для второй погребальной. Через несколько месяцев останки вынесли, чтобы соблюсти так называемую сухую погребальную церемонию. И что же вы думаете? В покрывале, где хранились останки, оказался пепел и куски полусгоревшего бананового дерева. А девушку некоторые видели живой и невредимой в одной из деревень курумба.


— Но это же все только рассказы!


— "Рассказы"? — Нарасимха опять пристально посмотрел на меня. — Этот рассказ я могу сам засвидетельствовать во всех подробностях.


Мне стало как-то не по себе.


— Если вы поедете в деревню курумба, — продолжал доктор, — можете увидеть там такую картину. Между убогих хижин стоит роскошный "кадиллак" или "форд" европейского плантатора. Европейцы часто прибегают к помощи курумба. В случае воровства или какой-нибудь пропажи обращаются к ним. Курумба, преуспевшего в этом искусстве, везут на машине в город. Я не помню случая, чтобы курумба не нашел вора или пропавшую вещь. И при этом он не ошибается.


Отношения между курумба и тода сложны и противоречивы. Способности курумба к злому колдовству занимают в них не последнее место. О том, что курумба — давнишние соседи тода, свидетельствуют легенды последних. Вы помните, как хитроумный Корато стряхнул курумба с дерева, где был мед? Квотен ходил в гости в деревню курумба и ел их пищу. Квото делился мясом дикого буйвола с курумба. А некоторые боги тода имели любовные приключения с женщинами курумба. Курумба когда-то присутствовали на некоторых церемониях тода в качестве обязательных представителей. Оба племени все время колдовали друг против друга. И доколдовались до того, что испытывают неподдельный страх при виде друг друга. Трудно сказать, кто кого больше боится: тода курумба или курумба тода. Определенно можно лишь утверждать, что бадага и кота очень боятся курумба. У них своих колдунов нет.


Тода, например, считают, что если кто-либо в манде умер без причин, ясных для них, то это дело рук колдунов курумба. Курумба платят им той же монетой. Путешественники и исследователи, занимавшиеся племенами Нилгири, пишут об этих странных взаимоотношениях между тода и курумба. Капитан Харкнесс рассказывал, как в сопровождении двух тода он посетил деревню курумба. "Уважение, оказываемое курумба нашим двум тода, было очень впечатляющим. Оно напоминало почтение крепостного, оказываемого его господину— феодалу"[36]. Английский исследователь Д. Опперт писал о том, что тода — единственное племя, которое не боится курумба. В то же время в справочнике по округу Нилгири отмечается, что "курумба широко используют необычный ужас, появляющийся в результате их предполагаемой магической силы. Рассказывают истории о том, что они могут вызвать по собственной воле дикого слона и превратить скалу в порошок, рассыпав под ней мистические травы"[37]. Все же кота и бадага признают за тода какую-то власть над курумба. Некоторые считают, что колдуны тода "сильнее" курумба.


История Нилгири полна случаев расправ над курумба, заподозренными в колдовстве или злом умысле. Многие из курумба поплатились за это жизнью. Еще в начале века ежегодно убивали несколько десятков курумба, их деревни сжигались, а посевы вытаптывались. В последние годы такое случается реже, но тем не менее убить курумба не считается чем-то зазорным. Вести судебный процесс в таких условиях бывает трудно, поскольку, как правило, симпатии местных жителей на стороне преступников.


Да, слава у племени курумба довольно зловещая. Возможно, ученые когда-нибудь сумеют объяснить то, о чем говорил доктор Нарасимха, и вскроют мрачный пласт невежественных суеверий и предрассудков, окружающих племя.


Курумба — одно из дравидийских племен, часть которого осела в Нилгири. Как гласит предание тода, сначала в Голубых горах поселились они, а затем там появились курумба. Курумба можно найти также в Майсуре и на Малабаре. Это небольшого роста темнокожие люди; их язык представляет собой смесь тамильского и каннада. "Куру" по-тамильски значит "короткий". Возможно, слово "курумба" произошло от него. Курумба Нилгири — типичное племя джунглей. В недалеком прошлом они были собирателями и охотниками. В джунглях курумба ищут съедобные коренья, мед, собирают лекарственные травы. В последнее время на смену охоте пришло земледелие. Курумба культивируют на небольших участках раги, чамай и даже кофе. Но охотничьи традиции в племени еще сохраняются. Поэтому нередко охотничьи экспедиции используют курумба как проводников и людей, знающих, где можно выследить дичь.


Когда-то развитое и могущественное племенное объединение курумба входило в империю Паллавов, занимавшую в VII веке большую часть Южной Индии. Ряд обширнейших территорий был отдан во владение курумба. Могущество Паллавов было сломлено династией Чола, в борьбе с которой курумба потерпели ряд крупных поражений. В начале VIII века, когда в Южной Индии возникла крупная империя Чола, привилегиям и господству курумба пришел конец. Непрочное племенное объединение распалось, и курумба оказались рассеянными по территории юго-западной части Индостанского полуострова. Отдельные племенные группы курумба ушли в горы Нилгири и леса Малабара. Лишь небольшая часть их сохранилась до нашего времени. Теперь около 1200 курумба населяют джунгли и предгорья Нилгири. Однажды Ивам сказала мне:


— Я еду к курумба. Хочешь присоединиться?


Я давно хотела у них побывать и сразу согласилась поехать. Среди курумба Ивам начала работать недавно. Когда тода узнали об этом, они решительно воспротивились.


— Ты тода, — сказали они Ивам. — Тебе нечего делать у курумба. Они тебя убьют!


— Мы договоримся! — засмеялась Ивам. — Курумба такие же люди, как и вы. Их тоже надо лечить.


— Не смей, сестра, туда ездить! — настаивали тода. Женщины в мандах оплакивали Ивам как умершую.


Однако ничего страшного не случилось. Сестра тода лечила курумба, и они не пытались ее убить или наслать на нее какую-нибудь болезнь. За добро и доверие они платили Ивам тем же.


Машина, спускаясь с одного перевала на другой, держала направление на запад, туда, где протекает Верхняя Бхавани. Местность становилась все более лесистой, а горы не такими высокими. Температура воздуха заметно поднималась. Наконец машина остановилась у начала лесной тропинки, и мы углубились в джунгли. Не прошло и пяти минут, как за поредевшими деревьями я увидела несколько беленых домиков, крытых черепицей. Чуть поодаль стояли хижины, стены которых были сплетены из ветвей. За хижинами лесистый склон обрывался круто вниз, и там, на дне узкого ущелья, змеилось пересохшее русло реки. Посредине деревни лежала куча плодов кофе. Несколько женщин чистили их вручную. Буквально в то же мгновение нас окружила толпа жителей деревни Недунгалкомбай. Это были небольшого роста люди с темной кожей, широкими носами и толстыми губами. У некоторых оказались буйно вьющиеся волосы. На женщинах были выцветшие короткие сари, надетые на голое тело, на мужчинах — набедренные повязки и рваные, грязные рубахи. Люди тревожно шептались, в их глазах метался страх. Этот странный прием нашел свое объяснение через несколько минут.


— Оспа! — сказала Ивам. — Я была здесь десять дней назад, и все было благополучно. За месяц до этого им делали прививки, а половина жителей убежала в джунгли. Ну как можно с ними работать? А теперь вот полюбуйся… — и показала на одну из хижин.


На пороге, уцепившись ослабевшими руками за дверной косяк, стояла женщина. На распухшем и обезображенном лице выделялись заплывшие, гноящиеся глаза.


— Она тоже бегала в джунгли, — продолжала Ивам. — А теперь можно ли ее спасти?


Худой человек, лет сорока, протиснулся к Ивам и попросил ее сделать ему прививку. Всегда выдержанная и корректная, Ивам мгновенно превратилась в фурию.


— Прививку?! — закричала она. — Да ты понимаешь, что сейчас, когда оспа в деревне, никакая прививка тебе не поможет! О чем ты думал раньше? Ты со всем семейством отсиживался в джунглях, когда всем делали прививки!.. Где все твои?


— Они умерли на прошлой неделе, — покорно ответил человек.


Ивам даже застонала.


— Жена и трое детей? — еще не веря такой трагедии, спросила она.


— Да, сестра, все умерли.


— Что же ты теперь будешь делать?


— Умру, как и они, — и улыбнулся.


— Нет, ты посмотри, он еще улыбается! — возмутилась Ивам. — Ну что за люди! Есть ли у них хоть крупица здравого смысла?..


Здравого смысла явно не было. "Курумба — одно из отсталых племен Нилгири", — вспомнила я слова доктора Нарасимхи. Страшные последствия этой отсталости были налицо. Ивам пошла готовить больных к отправке в госпиталь, а я занялась здоровыми курумба.


Деревня Недунгалкомбай оказалась довольно большой. Тридцать пять ее семей насчитывали около двухсот человек. Все они связаны между собой родственными отношениями. Жители деревни — земледельцы. На крошечных полях, разбросанных в джунглях, они выращивают раги и кусты кофе. Поля находятся в частной собственности отдельных семей. Всего в деревне 95 акров земли. Сорок из них принадлежат черному магу Манне. Манна — главный колдун в деревне. Он держит жителей в постоянном страхе. Этим, очевидно, и объясняется размер его земельного владения и то, что жители деревни часто бесплатно работают на его полях. В ту черную неделю для Недунгалкомбай, когда ее жителей косила оспа, маг Манна счел благоразумным удалиться из деревни в Меттапалайям. Видимо, он был единственным, в ком имелся здравый смысл и рассудок. Однако никому из жителей и в голову не пришло, что, во-первых, Манна предпочитает отсиживаться в Меттапалайяме, потому что боится за свою жизнь, и, во-вторых, он не хочет подвергать свою черную магию испытанию, которое неизбежно посеет в душах жителей Недунгалкомбай сомнение в силах Манны. Черный маг спокойно пережидал бедствие на железнодорожной станции.


Вторым человеком после мага был старейшина деревни Кала Манигар. Он владел тридцатью акрами земли. У Кала Манигара был мутный, замораживающий взгляд и отвисшая губа. При виде его вы могли бы сказать, что это колдун и злодей. И вряд ли бы ошиблись. Но к тода Кала Манигар относился лояльно и рассказал о том, что несколько противоречило традиционным описаниям. Когда-то, сказал он, жила одна семья. В ней было три сына: тода, кота и курумба. Когда семья увеличилась, сыновья разделились. Потомки тода стали смотреть за буйволами, кота занялись ремеслом, а курумба обрабатывали землю и пасли овец. Со временем потомки этих сыновей превратились в отдельные племена и перестали заботиться друг о друге. Но Кала Манигар помнит еще время, когда тода ходили в гости к курумба. Они приносили масло и молоко. Курумба давали им зерно. И курумба посещали манды тода. Когда женщина тода становилась беременной, приглашали курумба. И курумба читал над женщиной заклинания, чтобы ребенок родился здоровым. До сих пор на обряде прижигания присутствует изображение курумба. Курумба приносили специальный траурный шест для погребальной церемонии тода. Около истоков Верхней Бхавани, там, где расположены летние пастбища тода, есть деревня курумба — Пани. Тода всегда были очень дружны с ее жителями. Теперь же, сказал Кала Манигар, тода стали очень гордыми и не хотят знаться с курумба. Курумба всегда хорошо относятся к тода, но тода иногда боятся колдовства курумба.


— А что, есть чего бояться? — спросила я.


— Конечно, амма! — И мутные глаза моего собеседника странно расширились. — Мы можем убивать людей, когда захотим!


— И часто вы этого хотите?


— Когда как. Если нам не нравится человек, мы можем его убить.


— Как же вы это делаете? — поинтересовалась я.


— По-разному…


Мне казалось, что об убийствах, нормальных и магических, узнать будет трудно. Обычно племена любое преступление держат в секрете. Но здесь все было наоборот. Кала Манигар стал рассказывать об этом хладнокровно и равнодушно. Тема нашего разговора даже доставляла ему известное удовольствие.


Курумба собирают в лесу ядовитые коренья. Они смешивают их с зерном и посылают недругу. Нередко к курумба обращаются за помощью и просят кого-нибудь убить. Выполняются заказы только своих, тода или кота. Решение убить того или иного человека выносится советом старейшин. На совете детально обсуждается причина, послужившая для такого "заказа".


— Какие же это причины? — спросила я.


— Если человек делает все против воли других, если он эгоистичен, мы наказываем его. Мой отец, — продолжал Кала Манигар, — убил тода. Он положил ему яд в молоко. От этого яда люди засыпают и больше не просыпаются.


— Из чего делают такой яд? Кала Манигар замялся.


— Из листьев.


— Из каких?


— Это наш секрет. Когда отец убил этого тода, я был еще маленьким. Однажды в джунглях меня встретил сын убитого и спросил: "Ты сын того курумба, что убил моего отца?" Я сказал: "Да". Мы никогда не скрываем этого. И тода меня сильно побил.


— Откуда он узнал, что убийцей был твой отец? — поинтересовалась я.


— Тода всегда это узнают. У них есть прорицатели. Они никогда не ошибаются. Поэтому мы боимся убивать тода.


— Зачем же вы все-таки это делаете? — Я почувствовала, как во мне стало нарастать раздражение против этих первобытных убийц.


— Так велел наш бог Ванадевиям Хирудия. Это он показал нам ядовитые коренья и листья и велел убивать людей.


Хорошо, когда есть боги, несущие ответственность и за добро, и за зло…


— Маг Манна служит этому богу? — продолжала я допрашивать.


— Все мы служим этому богу. Манна владеет искусством наших предков. Они занимались черной магией, и мы тоже умеем это делать. Если человек не нравится, курумба могут обратить его в камень.


— Обрати меня, пожалуйста, — попросила я.


Нижняя губа Кала Манигара отвисла. Он начал что-то бормотать, но я не окаменела.


— Заклинание забыл, — оправдался он. — А Манна в Меттапалайяме. Он умеет это делать лучше всех.


Видимо, маги и колдуны везде одинаковы. В нужный момент они всегда что-то забывают или у них "не хватает зла". Кала Манигар, стараясь реабилитировать себя, начал рассказывать о том, что курумба имеют власть над тиграми и могут натравить тигра на человека, которого ненавидят. Что-то подобное я уже слышала не однажды.


Черные маги и колдуны курумба не имеют непосредственного отношения к религиозному культу. Этим занимаются жрецы. Соседство курумба с местным индусским населением объясняет сильное влияние индуизма на племя. Правда, у курумба сохранились древние племенные боги, такие, как Ванадевиям Хирудия или богиня Букапурмари. Но индусский бог Шива, или, как его называют курумба, Махалингам, и богиня Кали давно возглавили их пантеон. Религия курумба представляет собой своеобразное сочетание примитивных верований с индуизмом. Себя они считают индусами.


Неподалеку от другой деревни курумба, Барлиар, есть храм. Он не совсем обычен. Небольшая молельня устроена под наклонным валуном на берегу горного потока. Я ожидала увидеть там маленького темнокожего жреца курумба. Каково же было мое удивление, когда мне навстречу поднялся брахман со шнуром "дваждырожденного" через плечо и в очках. Бронзовый индусский бог с четырьмя руками плясал в темной глубине молельни.


— Послушайте, — сказала я брахману, — это храм курумба. Как вы здесь оказались?


Брахман поправил шнур на плече и посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков.


— Этот храм принадлежит брахманам, — раздельно и четко произнес он. — Земля тоже принадлежит нам.


Я решила, что ошиблась местом. Только позже я узнала, что храм около камня был когда-то святилищем курумба. Там они держали своих богов и совершали ритуалы. Но некоторое время тому назад местные брахманы арендовали землю у курумба, а потом объявили ее своей. Удобное место древнего святилища они использовали для индуистского храма. Однако по праздникам сюда приходят курумба со своим жрецом и выполняют древний ритуал. Им приходится платить за это брахманам.


Черная магия и колдовство оказались бессильными против брахманов, ростовщиков, плантаторов, лавочников и собственных старейшин. В январе 1965 года, когда я посетила деревню Барлиар, курумба голодали. У них не было даже масла и молока, которые поддерживают в нужде тода. По деревне бродили тонконогие, со вздувшимися животами дети. Истощенные женщины и мужчины не имели сил подняться с места. В глазах людей светилось недоумение и покорность. И конечно, они ни в какой мере не заслужили той зловещей и интригующей славы, которая окружает их до сих пор…


деревня, где


"джентльмены вышивают, а леди делают горшки"


Курумба не единственные соседи тода. Небольшое и своеобразное племя кота расселено по склонам низких гор в районе Котагири. Отношения между кота и тода до последнего времени были довольно дружественными. Кота — дравиды, но их тип резко отличается от типа курумба. У кота светлая кожа, черты лица более европеоидные. Они говорят на одном из диалектов языка каннада. Мужчины носят длинные волосы, собранные на затылке в узел. По сравнению с другими племенами Нилгири кота довольно развиты в социальном и экономическом отношении. На смену родовой организации пришла деревенская община. Община называется "кери", что значит "улица". Браки внутри "кери" запрещены, жениться можно только на девушке из другой "кери". Кери по своему характеру строго патрилинейны. Такие пережиточные формы брака, как полиандрия или полигамия, у кота отсутствуют. Их семья моногамна. Среди кота распространены ранние обручения, но расторгнуть их не так легко, как у тода. Свадебная церемония довольно сложная. Она напоминает церемонию местного индусского населения. Завязывание тали[38] на шее невесты — обычай, широко распространенный в Южной Индии, — является важнейшим элементом такой церемонии. В далеком прошлом кота были пастухами, а потом перешли к оседлому земледелию. Большую роль стало играть ремесло. Среди кота вы найдете кузнецов, ювелиров, горшечников, ткачей и так далее. Кота — прекрасные музыканты и отличные танцоры.


Традиция свидетельствует о том, что кота пришли в Нилгири из долины. Видимо, тода в то время уже населяли Голубые горы. Они разрешили кота занять часть земель и за это взымали с них дань зерном. В последнее столетие эта дань стала чисто символической. Между племенами кота и тода существовал регулярный натуральный обмен. Тода приносили в деревни кота масло, а за это получали ткани, посуду, топоры, ножи и украшения. Вторжение утакамандского рынка в жизнь племен Нилгири нарушило эти связи. Когда-то в прошлом музыканты кота играли на погребальной церемонии тода и за это получали мясо принесенных в жертву буйволов. Кота не были вегетарианцами. Это давало основание тода считать все племя кота "нечистым" и "низким". Обычно при встрече с тода кота приветствовал его как старшего, склонялся перед ним и касался лбом его ступни. Так было. Но древние традиции отмирают и исчезают. Единственное племя Нилгири, которое не хочет с этим согласиться, это тода. На этой почве между кота и тода испортились отношения. Каждое племя избрало свой путь. И пути эти с каждым годом все более и более расходятся…


Я увидела Мутикена на рынке. Он стоял в окружении нескольких тода и о чем-то разглагольствовал. Заметив меня, он махнул рукой соплеменникам и решительно направился в мою сторону.


— Амма, — сказал он подойдя, — я иду сейчас в деревню.


— В какую?


— Там, где джентльмены вышивают, а леди делают горшки.


Это было интересно. И я тотчас же присоединилась к Мутикену. В деревне, куда мы пришли, жили кота. Она называлась Тричигади и находилась в нескольких милях от Котагири. В деревне стояло несколько десятков добротных каменных домов под красными черепичными крышами, чуть поодаль от них — два таких же каменных храма. Внизу по склону были разбросаны аккуратно возделанные террасированные поля. Я взглянула на пригорок, где сидело несколько мужчин, и остолбенела. Джентльмены вышивали. Они делали это старательно и сосредоточенно. Увидев нас, они бросили свое занятие, что-то закричали, и в следующее мгновение мы были окружены толпой мужчин и детей. Леди, которые делали горшки, почему-то не появлялись. На мужчинах были такие же путукхули, как и на тода. Только вышивка резко отличалась по стилю и по орнаменту. Старейшина деревни, лысый, с широким плоским лицом, по имени Канакакамбетан, направился ко мне и пригласил в гости. Но, узнав, что мне нужно, бросил на Мутикена быстрый взгляд и усадил всех на пригорке.


— Тода и кота? — переспросил он. — Сейчас расскажу, что об этом знаю. — И снова скосил глаза на Мутикена. — В прошлом тода и кота были братьями. (Я увидела, как беспокойно заерзал Мутикен. Но Канакакамбетан, казалось, не обратил на это внимания.) И тода и кота жили в этой деревне. Потом они поссорились. Я не помню почему. Тода ушли. Они забрали с собой буйволов. Кота тоже тогда были пастухами. Но без буйволов пастухами быть трудно. Кота однажды нашли чудесный камень, в котором было железо. Поэтому некоторые из них стали кузнецами. Потом они научились делать горшки. Какое-то время спустя они обнаружили, что из листьев дерева "торинуль" можно делать пряжу. До этого у них не было ткани. Они прикрывали свое тело листьями. Среди кота появились искусные ткачи. Поскольку в племени были кузнецы, они сделали плуг. С тех пор кота стали пахать землю и сеять чамай и ганджи. Так старшие братья тода, кота, стали ремесленниками…


— Кто старший?! — неожиданно крикнул Мутикен. Видимо, он долго крепился. — Это кота старшие? Вы, кота, всегда врете, что вы были первыми в Нилгири! Первыми были тода, поэтому мы старшие!


Вышивающие джентльмены немедленно набросились на Мутикена. Поднялся невообразимый шум. Среди этого гама можно было различить отдельные фразы:


— А вы кота…


— А вы тода…


Обвинения были взаимными. В этом странном споре мои симпатии были на стороне вышивающих джентльменов.


— Тода и кота равны! — кричали они. — Все племена равны, и нет старших и младших! Мы все всегда здесь жили. И тода, и кота, и курумба. Мы все были первые!


— Нет! — упрямился Мутикен. — Первые тода! Мы старшие. Вы ниже нас!


— Послушай, Мутикен! — вмешался старейшина. — Ты знаешь, почему испортились наши отношения?


— Потому что вы лгуны и недостойны касаться нашей ступни! — выпалил представитель "высшего" племени.


Я попала в центр политических страстей и была этому не рада. Все размахивали руками, кричали и надвигались на Мутикена. Кто-то принес топор на длинной ручке и бросил его на пригорок. Я решила, что этим топором могут зарубить Мутикена, и на всякий случай подвинула топор к себе.


— Нет, вы послушайте этого тода! — возмущались кота. — Они нас за людей не считают! Теперь же независимость и все равны. А тода продолжают поступать с нами, как делали их предки. Поэтому мы к ним и в гости не ходим, и на похоронах им не играем. Не нужно нам вашего масла!


— Не будет вам нашего масла! — разозлился Мутикен. — Мы вам его уже давно не носим! И ваших ножей и топоров нам не надо!


— Ну уж без этого вы не обойдетесь! — засмеялись кота. — Вы же не умеете ничего делать!


Мутикен открыл рот, и неизвестно, чем бы все кончилось, но тут из толпы вышел седой старик, тихо сказал:


— Посмотри, амма, как я хорошо вышил свою одежду, — и протянул мне путукхули.


Все сразу заулыбались и закивали головами. Профессиональная гордость вышивающих джентльменов была выше распрей с соседним племенем. Спор утих так же внезапно, как и возник. Топор на длинной ручке, оказывается, был принесен Мутикену в подарок. Кота до сих пор одаривают забредших к ним тода. Иногда люди родов Карш и Мельгарш приносят гхи для храмов кота. Но это делается теперь очень нерегулярно. Противоречия, возникшие между этими племенами, все более отдаляют их друг от друга.


Когда-то земля, где теперь стоит Тричигади, принадлежала тода. Там был их манд. Однажды тода погнали буйволов на летнее пастбище. По дороге они обнаружили, что забыли сбивалку для масла. Когда вернулись за сбивалкой, они увидели, что в их храме сидят несколько кота. Кота, как известно, были "низшими" и употребляли в пищу буйволиное мясо. Их присутствие "осквернило" храм тода, и жители манда решили покинуть эту землю. На ней кота построили деревню Тричигади. Теперь в деревне 82 дома, в них живет 300 человек. Жители деревни владеют 100 акрами земли, которая распределена крайне неравномерно. У них есть 150 буйволов и 200 коров. В Тричигади работают 12 кузнецов, 7 плотников, 9 ткачей и около 20 горшечниц. Да, это те самые леди, которые делают горшки. Практически все взрослое население занято культивацией и ремеслом.


На краю деревни стоят два храма. Перед одним из них изображение священного индусского знака "ом". Как и курумба, кота считают себя индусами. Их древние племенные боги мирно уживаются с Шивой и Вишну. Патриархальные отношения у кота довольно развиты и устойчивы. Их охранителями являются индусские боги Шива и Вишну. Что же касается племенных богов, то кота до сих пор не решили, кому принадлежит приоритет: богам или богиням. Первая богиня кота — Аманур. Аманур родила трех сыновей-богов: Комбатрайяна, Конашрайяна и Кадгалрайяна. Первый и второй сыновья стали жрецами, третий смотрел за семьей. У Комбатрайяна была жена Мади, дочь богини Котарвикен. У кота есть свои жрецы, должность которых передается по наследству от отца к сыну. Если мужская линия прерывается, жители деревни собираются в храме и ждут, на кого снизойдет "божье вдохновение". Тот, на чью долю выпала такая честь, становится жрецом. "Божье вдохновение" может снизойти не только на человека, но и на камень. На небольшой лужайке за деревней лежит серый четырехугольный валун. Когда кота подходит к нему, он обычно падает на колени и прижимается лбом к земле. В этом камне живет бог. Какой — точно еще не установлено. Некоторые утверждают, что Комбатрайян. Поэтому камень сам передвигается с места на место. Прыгает, как мне объяснили. На лужайке я увидела несколько следов от камня в разных местах. Жрец сказал, что камень столько напрыгал только за последнюю неделю. Лужайка не единственное место его пребывания. Камень-бог может подняться по склону горы, может спуститься к ручью, чтобы утолить жажду. Даже у тода нет такого камня. Боги кота несколько странные. Комбатрайян почему-то предпочитает жить в камне. А Кадгалдрайян поселился у тода в роде Карш и не хочет оттуда уходить. Живет он там тихо и скромно, и даже тода не подозревают о его существовании.


И все же то, что Комбатрайян нашел себе убежище в камне, не случайно. Кота — племя с довольно развитыми элементами мегалитической культуры. Если попадете в деревню Колималай, вам это сразу станет ясно. Посредине деревни на зеленой поляне, там, где построены три каменных храма, стоят ритуальные камни. Они плоские и в большинстве случаев врыты вертикально. Высокий камень перед одним из храмов служит подставкой для светильника, который зажигают в честь бога. В центре поляны около священного дерева "нерл" находятся еще два вертикальных камня. Они символизируют бога Комбатрайяна и богиню Аманур. Вокруг этих камней расположены камни поменьше. У трех других вертикальных камней обычно заседает совет деревни. Храмы тоже окружены циклической изгородью, сложенной из неотесанных камней. Она похожа на изгороди храмов тода. Каменная круглая платформа в конце деревни используется для церемонии прокалывания ушей. Буйволиный загон такой же круглой формы, как и у тода. Его изгородь сделана из вертикальных камней. Против платформы стоит памятный камень. О нем кота рассказывают такую историю. Когда-то здесь был врыт деревянный столб. К столбу были привязаны две коровы. Они ходили по кругу и, топча копытами зерно, очищали его от шелухи. Ночью пришли воры и украли зерно. Тогда кота призвали на помощь бога. Он на время покинул свой камень и нашел воров. Кота забрали зерно и поставили памятный камень в честь бога.


Около этих камней и храмов-домиков в январе 1965 года происходил большой праздник племени, посвященный Комбатрайяну. Праздник больше напоминал деревенское торжество, чем племенную церемонию. На площади Тричигади развевались цветные флажки, реяли красные, зеленые и желтые воздушные шары. Местные торговцы разложили лотки с ядовито раскрашенными сластями, с детскими игрушками и дешевыми украшениями. На праздник пришли не только кота, но и жители окрестных деревень. Тем не менее традиционный порядок церемонии был соблюден.


Праздник в честь бога Комбатрайяна обычно длится четыре дня. В первый день в храме совершается пуджа и после захода солнца зажигают священный огонь — большой костер, разведенный в кругу камней рядом с храмом. Около священного огня до полуночи танцуют. На второй день устраивают пир. Вблизи трех камней, обозначающих место общих сборов, готовят угощение. После угощения вновь начинаются танцы. В них участвуют мужчины и женщины. Как только стемнеет, женщины уходят в дома, а мужчины продолжают веселиться. На третий день рано утром мужчины вновь начинают танцевать. С восходом солнца все совершают ритуальное омовение, затем одевают новую, чистую одежду и садятся завтракать. После завтрака мужчины и женщины опять танцуют, обычно до захода солнца. В последний, четвертый день не устраивают общих сборищ. Каждая семья собирается у своего дома. Музыканты ходят от дома к дому, играют, а остальные поют под их аккомпанемент.


Бог Комбатрайян, видимо, был веселым и добродушным, если в свой праздник велел людям много есть, много танцевать, петь и не подверг их тяжелым и трудным испытаниям. Я прибыла в Тричигади только к третьему дню торжества. Посредине площади перед храмом на каменном столбе горел светильник. Около костра жрец Путен сушил свои длинные волосы после ритуального омовения. На обочине центральной поляны сидели музыканты. Перед ними лежали барабаны, бубен и флейты. Вся поляна между храмами была запружена празднично одетыми кота и их соседями. Но тода я так нигде и не увидела. Кота, приготовившиеся принять участие в танцах, были одеты несколько по-иному, чем обычно. На мужчинах были длинные юбки, обернутые вокруг бедер на манер южноиндийского дхоти. На спину и грудь были наброшены короткие куски ткани, укрепленные на левом плече. Одежда женщин не отличалась от мужской, но на некоторых были тоги, напоминавшие путукхули.


Около трех центральных камней пять мужчин протрубили в медные изогнутые трубы. Их хрипловатый звук прокатился по зеленой поляне и замер где-то вдали за деревней. Яркое солнце дробилось на начищенной меди труб, и тысячи веселых зайчиков прыгали по лицам стоявших вокруг людей. Тонко и мелодично зазвучали флейты, им глухо вторили барабаны, звенел бубен. В центре площади развернулся круг танцующих мужчин. Они двигались легкой, грациозной походкой, поднимая кверху руки изящным движением. Танец вела за собой легкая и звонкая мелодия флейт. Движения танцующих были столь мягки и округлы, что танец напоминал женский. Медленно плыли танцоры: с носка на пятку, с носка на пятку. Все здесь имело свой смысл. Это был ритуальный танец. Кота посвящали свои ноги богу Комбатрайяну.


Затем музыка прекратилась и вновь протрубили изогнутые трубы. Полилась новая мелодия и застучали барабаны. Темп танца стал более быстрым. Танцоры сгибались в талии и распрямлялись. Отовсюду прибывали всё новые группы кота, которые включались в танец. Круг танцующих все рос и рос и наконец охватил всю площадь, оттеснив зрителей к ее обочинам. Танцевали юноши, пожилые мужчины, седобородые старцы. Они наклоняли тела, поднимали руки вверх и, казалось, почти не касались земли. Это значило, что они посвящают богу свое тело.


Опять зазвучали трубы, взвизгнули флейты, дробно застучали барабаны. Какой-то сумасшедший вихрь подхватил танцоров, и в бешеном вращении замелькали лица, руки, ноги. Теперь уже нельзя было различить отдельных фигур танца, все смешалось и летело по этому бесконечному кругу. Но самым удивительным было то, что танцоры не утратили ни изящества, ни мягкости движений. Захлебывались флейты, гулко и тревожно стучали барабаны.


— Комбатрайян! — взмыло к самому небу. И снова: — Комбатрайян! Комбатрайян!..


Бога извещали о том, что теперь и души танцующих принадлежат ему.


Все это продолжалось несколько минут. Затем ритм барабанов замедлился, флейты стали затихать одна за другой и круг танцующих неожиданно распался. Площадь на какое-то мгновение опустела, но тотчас же снова наполнилась людьми. Это были леди, делающие горшки. Медные трубы возвестили начало их танцев. Хриплые звуки труб вплелись в тонкую мелодию оркестра. Она потеряла свою мягкость, стала более резкой. И в самих движениях женщин было много силы, порывистости и темперамента. Сверкали в солнечных лучах золотые ожерелья, поднимались и опускались обнаженные руки, покрытые татуировкой. Грохотали барабаны, надрывались трубы, и звуки флейт тонули в море быстрого ритма и движений. Женщины тоже посвящали себя великому богу…


В самый разгар празднества ко мне подошел человек. Он был завернут в клетчатое байковое одеяло, над низким лбом топорщился седой ежик, светло-карие глаза на узком, длинном лице смотрели пристально. В его осанке чувствовались заносчивость и важность. Остальные почтительно расступались перед ним, когда он двигался сквозь толпу.


— Мадам, — сказал человек на плохом английском языке, — разрешите представиться. Я мистер Сюлли, вождь этого племени, — последовал пренебрежительный жест в сторону собравшихся. — Отставной учитель и реформатор. Я первый образованный человек среди кота! — Он замолчал, ожидая того впечатления, которое должны были произвести на меня слово "мадам", английский язык и титул реформатора.


Поскольку выражений признательности и восторга с моей стороны не последовало, реформатор пустил в ход последний козырь.


— Мадам, не желаете ли вы пройти в мой офис? — Он указал на стоявший поблизости добротный дом.


Я оглянулась, боясь увидеть на доме вывеску: "Контора вождя племени кота, отставного учителя и реформатора". Но вывески, к счастью, не оказалось.


— Солнце такое яркое, — продолжал мистер Сюлли. — Зачем вам здесь стоять? У меня в офисе есть стул, можете сидеть сколько угодно. Тут так шумно, а эти примитивные танцы вряд ли могут заинтересовать образованного человека из Европы.


Я вежливо отклонила предложение странного вождя и объяснила, что меня интересуют танцы, а не его офис со стулом. Мистер Сюлли был явно разочарован. Недолгий разговор с ним убедил меня в том, что вождь не стоил своего племени. Этот чиновник в байковом одеяле, владелец офиса со стулом, явно стыдился родного племени и старался всячески показать, что только по иронии судьбы принадлежит к нему.


— Вы знаете, — доверительно сообщил он мне, — я всегда стараюсь говорить по-английски. Ведь язык кота — это язык варваров. Эти люди ничего, кроме своей земли, коров и ремесла, не хотят знать. Вот уж сколько лет я пытаюсь провести реформы. Я хочу заставить их стать образованными бизнесменами и плантаторами. Но они невежественны и упрямы. Я старался научить их торговать, но из этого тоже ничего не вышло. У них неразвитые и примитивные мозги. Они поклоняются своим выдуманным племенным богам, хотя каждому образованному человеку известно, что существуют только боги Вишну и Шива. Кота до сих пор пускают к себе в гости тода и имеют с ними всякие дела. Я говорю своему народу, что надо дружить не с тода, а с образованными людьми…


— Простите, мистер Сюлли, — прервала я его монолог, — давно вы стали вождем этого племени?


— О, я был им еще при англичанах. Это люди великой европейской культуры.


— Ну а все-таки, почему вы против тода?


— О, это длинная история. Если хотите, я вам расскажу о ней, — важно сказал мистер Сюлли. — Двадцать лет назад тода еще посещали наши праздники. Потом они вместе с бадага написали письмо о том, что существуют брачные отношения между тода, кота и бадага. Это была ложь. Даже английские чиновники говорили, что все тода — лгуны. Мы написали письмо о том, что это неправда. Тогда губернатор попросил кота простить за это тода. Но мы не простили и теперь не хотим с ними иметь дело.


— А как насчет бадага? — спросила я. — Ведь они тоже писали письмо, но я вижу многих из них у вас на празднике.


Сюлли наморщил низкий лоб. Мысль реформатора, видимо, усиленно работала.


— Бадага? — переспросил он. — Они не были замешаны в этом письме.


— Вы, кажется, сказали обратное? Сюлли заморгал глазами и долго молчал.


— Губернатор и все чиновники говорили тогда мне, что виноваты только тода, а бадага ни при чем. Бадага ведь индусы и образованны.


Трудно было решить, что в рассказе вождя правда, а что вымысел. Но одно стало ясным: в разладе между кота и тода были повинны и английские власти. Они тонко играли на межплеменных противоречиях, стараясь оторвать одно племя от другого, пытались ослабить те связи, которые могли для них представлять ту или иную угрозу. К сожалению, эта игра продолжается и до сих пор. Только теперь новой ставкой в ней становится индуизм.


Бадага вряд ли можно считать племенем. Группа земледельцев, исповедующая индуизм и говорящая на одном из диалектов языка каннада, появилась в Нилгири сравнительно недавно — около шестисот лет тому назад. Бадага пришли с севера, со стороны Майсура. Феодальные неурядицы, охватившие этот район после падения империи Виджаянагар, заставляют предполагать, что какая-то группа местного населения, спасаясь от произвола, иммигрировала в Нилгири и нашла там безопасное убежище. Тода отдали им часть своих земель. Так же как и с кота, они брали с бадага за это дань зерном. Дань называлась "гуду".


Существуют весьма противоречивые свидетельства об этом. Одни утверждают, что гуду была чисто символической, другие — что она составляла восьмую часть урожая. Между бадага и тода существовал постоянный натуральный обмен. Тода давали им молоко и масло, а бадага приносили тода рис и чамай. Когда-то тода были частыми гостями в деревнях бадага и те ходили к тода. Бадага прибегали к помощи прорицателей тода, хотя и боялись их колдунов. Официальных брачных отношений между тода и бадага не существовало, однако единичные случаи таких отношений все же были.


История, которую я однажды слышала от тода, рассказывает о таком событии. Лет сто пятьдесят тому назад в селении бадага произошел пожар. Все жители погибли, уцелел только один мальчик. Тода забрали его к себе и вырастили. Потом он женился на девушке тода, и от них пошли бадага, в которых течет кровь тода. Когда встречаются тода и бадага, то обычно тода приветствует соседа, положив руку ему на голову. Так приветствуют тода тестя.


Нарушение традиционных экономических связей в период колониального режима, а также осуществляемая английскими властями политика противопоставления одного племени другому, одной общины другой привели к тому, что традиционные дружеские отношения между тода и бадага оказались в какой-то мере испорченными. Однако до сих пор тода обязательные и желанные гости на всех праздниках бадага. Споры между тода и бадага улаживаются на собственных советах и панчаятах. Традиционные отношения еще не до конца разрушены, но их подтачивают те новые социально-экономические условия, в которых оказалось теперь местное население Нилгири.


Часть вторая

ТАЙНА ТОДА

аборигены или пришельцы?


Племя тода — одна из загадок, уходящая корнями в далекое прошлое Индии. Действительно, не надо быть очень наблюдательным, чтобы заметить разницу, существующую между тода и основным населением Южной Индии — современными дравидами. Эти отличия сразу бросаются в глаза и заставляют задуматься любого исследователя или просто наблюдателя. Тода — высокие, хорошо сложенные люди, с относительно светлой кожей. Носы у них прямые, неширокие, похожие на европейские, губы большей частью тонкие, а крупные глаза нередко имеют светло-карий или зеленоватый цвет. У большинства тода черные волосы, но иногда встречаются люди с рыжеватым или каштановым оттенком волос. Если сравнить низкорослого, темнокожего дравида, у которого широкий нос и толстые губы, с тода, сразу возникает мысль о том, что это представители разных этнических групп. Английский капитан Харкнесс, посетивший Нилгири в конце двадцатых годов XIX века, писал, что у тода огромные выразительные глаза, римский нос, прекрасные зубы и приятный контур лица[39]. Эти отличия во внешности тода и местного населения были отмечены почти всеми, кто посетил племя.


Тип тода — европеоидный, относящийся к средиземноморской ветви. Однако у тода есть и другие черты, отличающие их от современных дравидов. Современное дравидийское население — люди земледельческой культуры. Это можно сказать и о крупных дравидийских народах, таких, как тамилы или телугу, и о малых, так называемых лесных племенах, таких, как мудугары, кадары, маласары, мананы и многие другие. Тода — племя пастухов. Скотоводство — их основное занятие, и к земледелию на доступном нашему обозрению отрезке времени они отношения не имели.


На базе скотоводства у тода развился культ буйволов, составляющий важнейшую часть их примитивной религии. Религия тода в отличие от религии других племен почти свободна от влияния индуизма. Боги племени отличаются от индусских богов и с ними не связаны. За исключением некоторых отдельных элементов, весь комплекс примитивных верований тода имеет мало общего с религиями соседних племен Мадраса и Кералы. Существует еще одна интересная особенность, связанная с различного рода культами. Тода до сих пор поклоняются солнцу. Культ солнца был присущ ряду древних религий. В то же время у тода нет даже следов одного из важнейших культов современного дравидийского населения — поклонения змее.


Легенды о происхождении тода мало напоминают аналогичные легенды, бытующие среди окрестных дравидийских племен. Большинство из них связано с версией о потопе или великом наводнении. Правда, тода также рассказывают такую легенду. Мне известны два ее варианта.


Согласно первому варианту, сначала была только вода, и никто в это время не жил на земле. Потом пришли Шива и Парвати и поселились на вершине горы, одиноко возвышавшейся над водой. Шива посмотрел вокруг и увидел только волны. Это зрелище так его испугало, что на лбу его выступил холодный пот. Он стряхнул пот с правой стороны лба, и в том месте, где он упал, появился мужчина. Шива стряхнул пот с левой стороны лба, и появилась женщина. Это были первые тода. Они жили в лесу и собирали мед и фрукты. От них пошло все племя. Второй вариант несколько иной. Много лет тому назад в мире было большое наводнение и все утонули. Спаслись только юноша и девушка, которые спрятались в деревянный ящик, сделанный в форме хижины тода. Ящик долго плыл по волнам, и наконец они его выбросили на гору. Это была гора Мукуртхи, что стоит в Нилгири. Девушка и юноша были голодны и стали молить бога о еде. К ним явился бог Дхармараджа, старший из Пандавов. Он накормил их кокосовыми орехами и указал путь с горы. От этих двух спасшихся и берет начало племя тода.


Вряд ли стоит сомневаться в том, что сюжет легенд заимствован тода у соседних племен и народностей и не является оригинальным. Аналогичные легенды существуют у кадаров и мудугаров Кералы. В них также действуют индусские боги. Такой атрибут, как кокосовая пальма, не растущая в Нилгири, явно указывает на иное происхождение предания. Своей легенды о потопе у тода нет. В фольклоре тода имеется ряд сюжетов, которые отсутствуют в устной традиции населения Южной Индии. Так, американский ученый М. Б. Эмено пишет о том, что у тода есть истории о петухах и способности этих птиц определять время. Аналогий в устном творчестве Индии нет[40]. Видный музыкальный эксперт Юга, профессор В. Рагхаван, считает, что музыка и песни тода не имеют ничего общего с музыкальной культурой Южной Индии.


Необычная архитектура жилища, традиционные вышитые путукхули, некоторые старинные украшения, сохранившиеся от предков, знаменитые палицы, с которыми тода сражаются против буйволов, своеобразный стиль женских причесок, отсутствие изображений богов, широко распространенных по всей стране, действительно не находят себе аналогий ни в Южной, ни в Северной Индии. Что же касается ряда обычаев, таких, как сложный погребальный обряд или знаменитая церемония "лука и стрелы", то вряд ли существует в Южной Индии племя, соблюдающее их так же, как это делают тода.


Несомненным является тот факт, что тода значительно отличаются во многих аспектах от современного дравидийского населения. Племя тода предоставляет в наше распоряжение ряд сведений, которые по-иному заставляют смотреть на их прошлое. Эти сведения приходится собирать по крупице. Малочисленное племя, затерянное в Голубых горах, забывшее многое из своего прошлого, не имеющее в своем распоряжении никаких письменных источников, тем не менее не раз удивляло исследователей своей причастностью к делам и вещам, которые, казалось бы, не вяжутся с ним. Мирное племя скотоводов, прожившее длительное время в изоляции в глубинном районе страны, подчас обнаруживает странные знакомства и связи…


Ивам Пильджин как-то спросила меня:


— Ты не находишь, что у тода много странного?


— Нахожу. А ты?


— Я часто думаю об этом. Возьми хоть такой пример. У тода нет оружия, они не охотятся, не убивают животных. А во время погребального жертвоприношения ты видела, как жрец одним ударом топора валит с ног буйволицу? Она падает замертво. Ведь чтобы так ударить, нужен длительный опыт. А во время второй погребальной, когда мужчины сражаются с буйволами? Ты видела, как они владеют своими палицами? В их руках это уже боевое оружие. И сами они в такой момент больше похожи на воинов, чем на пастухов. Возьми церемонию "пурсутпими". Можешь объяснить, почему, чтобы узаконить ребенка, мужчина вручает будущей матери лук и стрелу? Это ведь не настоящие лук и стрела, он делает их из ветвей. Но почему именно лук и стрела? Ведь у них такого оружия нет. Тода в деталях сохранили древние обычаи, а объяснить их не могут.


Действительно, с первого взгляда мне тоже показалось это странным. Мирные пастухи, единственным оружием или, вернее, орудиями которых являются топор и нож, и вдруг…


Потом я пришла к выводу, что у тода было когда-то настоящее оружие и их миролюбие в прошлом можно подвергнуть сомнению. О луках, стрелах и копьях можно найти упоминания в легендах и песнях. Существует древняя песня, рассказывающая о Тхикудати, упрямом и несправедливом старейшине рода Тарард. Текерзши очень разгневалась, узнав о поведении Тхикудати.

Богиня осудила поведение Тхикудати,

Она пустила из лука в него стрелу.

Так она покончила с упрямым и несправедливым

старейшиной Тхикудати.


Известно, что легендарный герой Квотен всегда носил с собой лук, стрелы и копье. Еще в прошлом столетии, по наблюдениям очевидцев, лук и стрела, которые использовались во время церемонии "пурсутпими", отнюдь не были символическими. В Мадрасском музее вы можете увидеть такую стрелу с железным наконечником. Такие же стрелы сжигались на кремационном костре во время погребальной церемонии по мужчине.


Однажды Мутикен рассказал мне такую историю.


— Было время, когда тода ходили на пастбища с копьями, так как вокруг было много зверей. Однажды олень повадился приходить на пастбище и тревожить буйволов. Смотревший за буйволами тода решил подстеречь оленя и убить его. Когда олень вновь появился на пастбище, тода метнул в него копье, но промахнулся. Копье вонзилось в дерево. Долго пытались люди извлечь его из дерева. Но копье не поддавалось. И только один парень смог это сделать. Парень жил в Недиманде, и с тех пор копье хранится в храме этого манда.


— Там действительно есть это копье?


— Конечно, — ответил Мутикен, — и не только в этом храме, но и в других. Это священные копья, потому что они принадлежали нашим предкам. Тода их никому не показывают. Их можно видеть только тогда, когда из старого храма переезжают в новый.


Мне не повезло. При мне никто не переезжал в новый храм. Я уехала из Нилгири с некоторым сомнением относительно существования этих копий, хотя все мною опрошенные тода подтверждали слова Мутикена. Сомнениям суждено было рассеяться только через два года. Этому помог ленинградский лингвист Семен Германович Рудин, попавший в Нилгири через год после моего отъезда в Москву. Ему посчастливилось наблюдать церемонию переезда в новый храм. На фотографин, которую он мне любезно прислал, был изображен жрец с копьем в руках. Говорят, что это копье раньше принадлежало самому Квотену. В конечном счете не имеет значения, чьим оно было. Главное то, что эти копья существовали в племени и бережно хранятся до сих пор.


Копья не единственные реликвии храмов. В них можно найти древние колокола и украшения, золотые и серебряные кубки и чаши. Правда, что касается последних, то я не уверена, что у тода они еще остались. Мне часто рассказывали о том, что европейцы, в том числе и некоторые антропологи, воровали эти реликвии. Они тоже принадлежали предкам тода. Воровство — дело недоброе. Ущерб, нанесенный в этом случае, неизмерим. Потомки английского плантатора или офицера могут любоваться экзотической чашей, а наука потеряла еще одну нить, связывающую племя с его предками.


А предки тода были интересными людьми. Они не только имели луки, стрелы, копья, украшения и золотые чаши, но и носили ожерелья, сделанные из раковин каури. Да, именно из тех раковин, которые можно добыть только в океане. Известно, что Голубые горы расположены далеко от побережья, а о тода местное население ничего не знало до начала XIX века. Джеймс Хог писал в своих "Письмах о Нилгири" в начале прошлого века: "Туземцы часто выражают удивление, что их праотцы ничего не знали об этом районе (Нилгири — Л.Ш.)"[41]. И еще одно интересное наблюдение сделал автор "Писем…": "Тода в отличие от других горцев почти не посещают лежащих внизу долин"[42]. Вряд ли можно предположить существование каких-то экономических связей между тода и населением побережья на протяжении последних нескольких веков. По крайней мере, мы такими данными еще не располагаем. Наиболее древним ритуальным украшением является "кейвели". Его обычно кладут на рога жертвенной буйволицы. "Кейвели" тоже расшито каури. Но на этом сюрпризы предков тода не кончаются. Оказывается, они были знакомы даже с кораблями и путешествиями. Иначе откуда бы могли появиться в древней погребальной песне пастухов такие слова:


О, ты уходишь от нас,

Владелец семи кораблей.

Ты, который на них посетил

Семь королевств и семь королей.


Можно было бы предположить, что этот необычный и странный для тода сюжет каким-то образом попал к ним от народа, знакомого с кораблями. Но в данном случае мы имеем дело не с обычной легендой, а с ритуальной песней. Как мне удалось убедиться, ритуальные сюжеты тода свободны от всякого рода внешних влияний. В них присутствует только то, что пришло к тода от их предков.


Как-то Нельдоди спросил меня:


— Ты знаешь, откуда пришли буйволы рода Карш? Я, естественно, не знала.


— Они пришли, — сказал Нельдоди, — с Востока. Однажды они вышли из океана и направились к Сатьямангалам, что около Эроде. Затем через Коимбатур попали в Метапалаям, оттуда в Ошташ (Утакаманд) и из Ошташа пришли в род Карш.


— Ты видел когда-нибудь океан? — спросила я Нельдоди.


— Нет. Но наши предки знали, что такое океан. В древних песнях и историях океан называют большой водой.


Что касается "восточного пути буйволов", то его можно подвергнуть сомнению. Слишком бойко оперировал Нельдоди понятиями современной географии. Но вот рассказы об океане и кораблях заставляют задуматься. Если тода всегда жили в Нилгири и являются коренным населением этого района, то тогда все это не поддается объяснению. А если предположить, что Нилгири оказались последним прибежищем остатков некогда более многочисленного племени? Правда, определить это "некогда" во времени пока еще очень трудно. Но, по всей видимости, предположение имеет кое-какие основания.


Во-первых, можно полагать, что тода когда-то занимали более значительную территорию, чем теперь. Во всяком случае, памятники их древней культуры (о которых пойдет речь ниже) распространены по всем Голубым горам до Малабара и далеко превосходят границы теперешнего расселения племени. Английский ученый Риверс, создатель серьезной монографии о тода, в связи с этим отмечал: "Реликвии прошлой истории тода можно найти везде в горах, и, я думаю, нет сомнения, что население тода занимало раньше гораздо большую территорию, чем сейчас"[43]. Португальский миссионер Жакоме Финичио, посетивший Нилгири в начале XVII века, писал о тода как о многочисленном племени, владеющем обширными территориями.


Во-вторых, возможно, Нилгири не были единственным районом расселения тода в далеком прошлом. Существует ряд интересных сведений, предоставленных в наше распоряжение древними индийскими источниками. Можно подвергать эти сведения сомнению и упрекать их авторов в неточности, но не обратить на них внимания нельзя. Говорят, что в древности в Индии на Декане существовал народ, довольно многочисленный и могущественный. Его поселения были расположены на реке Нарбаде. В этом районе имелось место, которое называлось Махишамати, что значит "Селение буйвола". Упоминание поселения аналогичного названия содержится в Махабхарате. Ряд ученых датируют этот источник серединой II тысячелетия до н. э. Только, согласно Махабхарате, Махишамати находилось на реке Годавари, притоке Кистны. О Махишамати на Нарбаде известно, что там правил царь из скифской династии[44]. Очевидно, под "скифами" имеются в виду шаки. Есть сведения о том, что на этого царя напало воинственное племя хайхаев и царь вынужден был бежать и скрываться в лесах. Там же жена царя родила сына Сагару. Сагара одолел хайхаев и стал царем. В Махабхарате говорится, что в Махишамати, стоявшем на реке Годавари, правил царь Нила. Население Махишамати поклонялось огню, а женщины пользовались большой свободой и имели по нескольку мужей.


В буддистских источниках, относящихся к более позднему периоду (III век до н. э.), мы находим сведения о Махишамандалам — "Стране буйволов", расположенной также на Юге Индии. Во времена правления Ашоки, после Великого собора буддистов (III век до н. э.), в "Страну буйволов", как рассказывает об этом цейлонская хроника "Махавамса", была отправлена миссия буддистов под руководством Махадевы. Буддисты обнаружили, что в Махишамандалам развит культ солнца. Эти скупые сведения, к сожалению, не могут дать точных указаний на то, что за народ жил в этой стране. Однако некоторые упомянутые обычаи — такие, как культ солнца и огня, а возможно, и культ буйволов, что видно из названий этого района и главного поселения, — связывают этот древний народ с тода. Во всяком случае, ряд обычаев тода в древности не был присущ только этому племени Голубых гор и не имел столь уникального характера, который был приобретен, очевидно, гораздо позже.


Такого рода сведения наводят на мысль о том, что несколько тысячелетий тому назад предки тода и родственные им племена могли занимать значительную территорию в Южной Индии.


Неточность и туманность данных письменных и устных источников, уходящих корнями в малоисследованное прошлое, противоречивость, а подчас и странность фактов, связанных с предками тода, их значительное отличие от современного дравидийского населения породили множество гипотез о происхождении этого племени. Главный вопрос, который старалось решить не одно поколение ученых и исследователей, сводится к следующему: кто такие тода — аборигены или пришельцы? Можно ли связывать их с коренным населением, или это особая группа, волей исторических судеб занесенная в Индию? Гипотезы бывают разные. Одни сочиняются по вдохновению, и их создатели не заботятся об исторических фактах и доказательствах. Но и такие гипотезы сохраняют иногда свое значение. Их отрицание нередко помогает исследователю ясней и точней понять суть самой проблемы. Другие гипотезы имеют под собой основания, и их анализ часто дает в руки исследователя необходимую нить.


Но, прежде чем перейти к этим гипотезам, стоит послушать самих тода. Однако было бы смешно надеяться, что мнения, существующие в племени, могут устранить противоречия и неточности. Наоборот, они их увеличивают. Тем не менее они дают в наши руки какой-то материал.


— Откуда пришли тода? — спросила я Нельдоди. Он хитро поглядел на меня и задумался.


— Послушай, амма, — сказал он через некоторое время, — почему все, кто изучают тода, спрашивают, откуда мы пришли? Наверно, нас хотят выгнать из Нилгири. Когда-нибудь нам скажет коллектор: идите туда, откуда пришли, а пастбища ваши нам самим нужны. Так?


Я попыталась разубедить Нельдоди, но он твердо стоял на своем. Он помнил печальный опыт, когда его соплеменников сгоняли с насиженных земель, и отнесся подозрительно к моему вопросу. Такая подозрительность заставляет многих тода утверждать, что племя всегда было в Нилгири. Тем не менее древняя легенда о кота, тода и курумба начинается словами: "Первыми пришли в Нилгири тода". В некоторых историях и преданиях упоминается время, когда тода не было в Нилгири. Память — вещь ненадежная. То, о чем знали предки, растеряно последующими поколениями. Воспоминания смутны и неопределенны, в них сохранились намеки на какие-то дальние переходы, путешествия и передвижения. Правда, нередко на них наслаиваются сюжеты индусской мифологии, погребая под собой остатки древних знаний.


Существует легенда, которую многие долгое время считали основной версией о происхождении племени. Из каких источников она попала на страницы литературы о тода, сказать трудно. Легенда рассказывает, что очень давно предки тода жили на острове Ланка (Цейлон). Они служили при дворе Равана в качестве носильщиков паланкинов. Когда Рама победил Равана, тода не смогли терпеть господство первого и ушли с Цейлона. Они долго блуждали по Индии и наконец обосновались со своими стадами в Нилгири. Эта легенда, тесно связанная с индусским эпосом "Рамаяна", была записана в XIX веке. Однако ни один тода не подтверждает связей племени ни с Раваном, ни с Цейлоном. Сотрудникам Мадрасского офиса по переписи населения удалось выяснить истоки этой странной для тода легенды. По утверждениям самих тода, версия была сфабрикована курумба. Курумба ассоциировали полудиких буйволов тода с буйволами индусского бога Ямы. Согласно версии "Рамаяны", эти буйволы были захвачены одним из братьев демона Равана[45].


Тем не менее эта легенда дала основание некоторым исследователям (например, Г. Конгриву) утверждать, что тода пришли с Цейлона. Однако это утверждение не выдерживает научной критики.


Тот материал о тода, которым располагает этнографическая наука, заставляет думать многих, и не без основания, что тода все-таки пришельцы. Естественно, что прежде всего необходимо выяснить, нет ли у тода явных связей с какими-то группами современного населения Индии. В Северной Индии живут народы европеоидного типа, являющиеся согласно исторической традиции потомками ариев, вторгнувшихся в страну во II тысячелетии до н. э. Нам известно, что арии занимались и скотоводством и что культ солнца играл в их религии немаловажную роль.


Австрийский ученый барон Эйкстедт считает, что тода принадлежат к североиндийскому типу и имеют значительное внешнее сходство с такими народами, как кашмирцы, панджабцы и раджпуты[46]. Согласно его теории, тода, будучи изолированными, сумели сохранить во всей неприкосновенности арийский тип. Но утверждение Эйкстедта встретило ряд серьезных возражений. Во-первых, культурные особенности племени (включая его обычаи) ни в какой мере не перекликаются с культурой вышеназванных народов. Во-вторых, языки панджабцев, кашмирцев и раджпутов принадлежат к индоевропейской группе и не имеют ничего общего с языком тода. В-третьих, арийские племена в период вторжения находились на более высокой ступени социально-экономического развития, нежели даже современные тода. В-четвертых, одна из важнейших особенностей строения черепа тода — наличие высокого переносья — отличает их антропологически от жителей Северной Индии. Цепь доказательств можно было бы продолжить, и все они свидетельствуют против теории Эйкстедта.


Некоторые ученые склонны думать и утверждать, что тода — одна из групп современного дравидийского населения. Они произвольно отбрасывают и не анализируют те важные отличия, которые существуют между современными дравидами и тода. Впервые такое предположение высказал Опперт[47], а затем английский этнограф У. Риверс. Последний считает, что тода — это группа населения, когда-то покинувшая Северную Кералу и поселившаяся в Нилгири. В качестве доказательств Риверс приводит сходство физического типа тода и представителей каст Кералы — наиров и намбудири. Однако это утверждение, не подкрепленное антропометрическими обмерами, не имеет под собой никаких оснований. Такие же особенности, как элементы матриархата и полиандрия, свойственные и тода и наирам, не могут рассматриваться самостоятельно в качестве определяющих специфических черт, подтверждающих общность этих групп. И матриархат и полиандрия являются общими закономерностями, присущими не только южноиндийским народам, но и многим другим группам населения земного шара. Предположение Риверса, что тода, возможно, мигрирующая группа одного из горных племен Траванкура, серьезно в расчет не может быть взято. Гипотезы о том, что тода — современные дравиды, придерживаются индийский ученый Д. Н. Дас, американский лингвист М. Б. Эмено, ученые-миссионеры Шмид и Колдуэлл. Основным доказательством их теории служит довольно обоснованное утверждение о том, что современный язык тода принадлежит к дравидийской группе.


Многие исследователи, занимавшиеся проблемой тода, делали одну и ту же ошибку. Они рассматривали тода как совершенно изолированную группу индийского населения, не связанную с этим населением ни в настоящий период, ни в древности. Необычный для современной Южной Индии тип тода и культура этого племени давали пищу для самых фантастических предположений и заставляли искать следы тода в самых неожиданных местах земного шара.


Существовала версия, что тода — потомки греческих солдат, пришедших в Индию с Александром Македонским. Но ни в языке, ни в культуре тода нет ничего, что свидетельствовало бы о связях с греческим населением. Нет никаких исторических данных, которые бы давали возможность для такого предположения. Хог считает, что тода — потомки римских торговцев. Их колонии существовали в Южной Индии в начале нашей эры, а возможно, по его мнению, и раньше. Действительно, в Южной Индии имелись римские торговые фактории, но вряд ли они смогли бы оставить нам в наследство хорошо организованное племя.


Тот же Шмид, который высказал вполне рациональную мысль о современном языке тода, через некоторое время стал утверждать, что тода — одно из древнеиудейских племен, мигрировавших в Индию. Эта мысль пришла ему в голову, когда он сравнил слова "вторник" (на языке тода "ом") и "день" (древнееврейское "ём"). Других доказательств в пользу этой гипотезы не существует.


Сколь бездоказательными и необоснованными ни были бы такие гипотезы, следует признать, что культурные связи между внешним миром и тода существуют. Мы их постараемся проследить. Но, прежде чем заняться этой стороной проблемы, правомерно все-таки поставить вопрос о некоторых элементах общности тода и других групп населения Индии. Эти элементы, по всей видимости, восходят к глубокой древности. Я опускаю здесь вопрос о языке, который будет рассмотрен дальше.


Если существуют внешние резкие отличия между тода и современным дравидийским населением, то все-таки стоит упомянуть, что одна из особенностей строения черепа тода является общей и для других дравидийских народов. Тода — долихоцефалы, или длинноголовые. К этой же категории принадлежат и представители основных народностей Южной Индии.


Культ солнца — важную часть религии тода — можно найти и у некоторых других дравидийских племен, например у кхондов. Более того, ряд фактов свидетельствует, что этот культ был распространен в древности среди дравидийского населения еще до того, как появился культ змеи.


Основа, на которой развивался культ буйволов у тода, очевидно, не представляет собой нового для Индии. Элементы культа крупного рогатого скота присутствуют в индуизме. Обожествление коровы так же характерно для Южной Индии, как и для Северной. Конечно, культ буйволов у тода — нечто качественно отличное, но, должно быть, закономерности, породившие его, были близки по своей сути к особенностям зарождения элементов обожествления коровы.


Бывая часто в различных районах Южной Индии и имея возможность сравнивать, я сделала одно, как мне кажется, небезынтересное наблюдение. В Тамилнаде, как правило, буйволиц доят мужчины. Я ни разу не видела, чтобы этим занималась женщина. Аналогичный обычай, как известно, существует и у тода. Более того, меня удивило еще одно обстоятельство. Сосуды, в которые доят буйволиное молоко, сделанные обычно из металла, очень похожи на длинные узкие бамбуковые сосуды, употребляемые для этой цели тода. Не исключено, что это простое совпадение, но возможно, что здесь есть своя закономерность. Традиция принесения в жертву буйвола по случаю какой-либо церемонии также бытует у некоторых дравидийских или близких к ним племен, таких, как гонды, кхонды и другие.


Все эти аналогии могут быть и случайными, если их не дополнить рядом других фактов. Но тем не менее они заслуживают пристального внимания.


Вышесказанное позволяет сделать вывод, что черт, отличающих тода от современного дравидийского населения, гораздо больше, чем общего в культуре этих этнических групп.


коллекция высокого комиссара брикса


Археологическая экспозиция занимает весь первый этаж Департамента антропологии Мадрасского государственного музея. Под стеклами его витрин лежат каменные топоры, наконечники стрел, изъеденные коррозией древние копья и мечи, извлеченные из земли доисторических погребений, узорчатые кольца и агатовые ожерелья, покрытые зеленью веков бронзовые светильники и предметы, о назначении которых современный историк может только догадываться. Вдоль стен в шкафах стоит древняя глиняная посуда: пузатые приземистые горшки, гладкие с узким горлышком вазы, небольшие плоские тарелочки, кубки и светильники, знаменитая черно-красная керамика мегалитических погребений Юга. Тут же огромные и неуклюжие глиняные погребальные урны. Некоторые из них держатся на трех массивных ногах, конические днища других укреплены на специальных подставках. Тщательно склеенные реставраторами саркофаги громоздятся рядом с витринами и шкафами. Везде таблички: "Каменный век", "Бронзовый век", "Железный век"…


"Доистория" Юга Индии обитает в этих прохладных и просторных залах музея. Я иду вдоль витрин и шкафов, мимо табличек "Железный век". Я уже устала от однообразия погребальных урн, железных копий и серпов, черно-красных горшков и простейших ваз. И вдруг… Это можно сравнить только с музыкой. Когда в монотонную и приевшуюся мелодию врывается свежая струя новых звуков, наполненных жизнью и непередаваемым своеобразием, — звуков, связанных воедино необычной гармонией. Они сразу же захватывают вас целиком, и все остальное для вас на какое-то время перестает существовать. Нечто подобное испытала и я, когда увидела эти причудливые многоярусные вазы розовато-серого оттенка, когда рассматривала удивительные глиняные фигурки буйволов, тигров, леопардов, оленей, собак, бородатых всадников в остроконечных шапках, женщин с приподнятыми лицами и пристальным взглядом широко открытых глаз. Фигурки были сделаны грубо, я бы даже сказала гротескно, но в них чувствовалась какая-то неотразимая привлекательность, было что-то очень живое в наивной примитивности линий и застывших движений. Неподалеку от них я заметила несколько бронзовых кубков. Они хорошо сохранились. Тщательная отделка поверхностей, тонкий узор лепестков лотоса на темном металле, своеобразная форма поражали и властно приковывали к себе внимание. Между кубками были брошены древние браслеты и ожерелья из корнелиана, наполненные оранжево-золотистым внутренним сиянием. Все это было так непохоже на то, что я видела в музее до сих пор, и так неожиданно, что в первый момент я даже не обратила внимания на поясняющие таблички. Вначале я решила, что произошла ошибка и в экспозицию, столь единую по стилю, попали предметы другой эпохи и другого мира. Я подняла голову, но надпись "Железный век" висела на своем месте. Под ней была табличка, на которой я прочла: "Нилгири. Находки, сделанные в погребениях; предполагаемая дата — первые века до нашей эры".


С тех пор я стала ходить в музей почти каждый день. Я узнала, что в экспозиции находится только часть богатейшей коллекции музея, и с помощью Шармы занялась изучением находок, нашедших себе приют в шкафах и ящиках Департамента антропологии. Потом я выяснила, что погребения, давшие эти удивительные вещи, были раскопаны в стране тода, и с еще большим рвением занялась изучением необычной коллекции.


Первые европейцы, попавшие в Нилгири, обратили внимание на странные сооружения, разбросанные по горам в районе расселения племени тода. Сооружения были трех типов. Циклические стены, сложенные из необработанных камней, высотой не более полутора метров, диаметр сооружения от трех до десяти метров. Затем правильной формы курганы, окруженные рвом или рядом камней, и, наконец, круг, образованный вертикально врытыми в землю камнями, чуть отклоненными во внешнюю сторону. Первый тип сооружений, впоследствии названный "колодцем" за его сходство с деревенскими водоемами, был наиболее многочисленным и распространен почти по всем Голубым горам. Последний же встречался очень редко. При ближайшем рассмотрении сооружения оказались древними мегалитическими погребениями. Но своей необычной формой они резко отличались от аналогичных погребений Южной Индии. Эти погребения впервые были замечены в 1826 году автором "Писем о Нилгири" Джеймсом Хогом. Он писал, что в погребениях были найдены золотые монеты, как он предполагал — римские[48].


Несколько лет спустя, в 1832 году английский исследователь Харкнесс попробовал раскопать ряд таких "колодцев". Харкнессу не была известна научная методика раскопок, и, вскрыв погребения, он извлек оттуда то, что, на его взгляд, представлялось интересным. Он первым увидел причудливые глиняные вазы, крышки которых были украшены грубыми фигурками. Харкнесс сделал предположение, что фигурки были объектом поклонения древних жителей Нилгири. Ни научного, ни детального описания своих находок он сделать не смог. Но его замечания о "колодцах" небезынтересны. "Примитивные по материалу и по конструкции, — писал Харкнесс, — они (погребения.—Л. Ш.) являлись, должно быть, результатом огромного труда, так как большая часть камней могла быть найдена только на значительном расстоянии от места, где в них была надобность. Они (погребения. — Л. Ш.) — результат работы прошлых дней и до сих пор выглядят долговечными, лишь слегка задетыми временем, и смогут еще послужить памятниками для будущих веков"[49].


В сороковых годах прошлого столетия погребения раскапывал капитан английской армии Генри Конгрив, но о нем речь пойдет особо.


Немалая роль в этих раскопках и поисках принадлежит чиновнику колониального аппарата в Индии Джеймсу Бриксу. О нем мне удалось узнать следующее. В 1849 году девятнадцатилетний юноша Брикс прибыл из Англии в Мадрас и поступил в Налоговый департамент. Способного чиновника заметили, и он начал продвигаться по служебной лестнице. В 1861 году он становится личным секретарем губернатора Мадрасского президентства Денисона. Однако нездоровый климат побережья подрывает силы Брикса, и он уезжает в Англию. В Англии ему не повезло. Торговая фирма, на службе у которой он был, разоряется, и Брикс остается без работы и средств к существованию. Он вынужден снова вернуться в Мадрас, на этот раз навсегда. Вскоре после этого его назначают высоким комиссаром Нилгири. В 1871 году мадрасское правительство решает создать в Мадрасе музей по примеру Индийского музея в Калькутте. Английским окружным чиновникам дается указание собрать в своих округах соответствующие коллекции. Джеймс Брикс был, пожалуй, единственным из них, кто решил заняться этим лично. Это стоило ему жизни. Но Брикс не был обычным чиновником. Хорошо образованный и интересующийся историей и этнографией Индии, он сразу обратил внимание на странные погребения Нилгири. Когда пришло правительственное указание, Брикс разработал план раскопок и вместе с женой приступил к их осуществлению. Не завершив своих исследований, он заболел тропической лихорадкой и умер. Книгу Брикса "Отчет о примитивных племенах и памятниках Нилгири" закончила и подготовила к печати его вдова, старшая дочь губернатора Денисона.


Книга Джеймса Брикса и коллекция его находок, которой можно теперь любоваться в Мадрасском музее, сделали немалый вклад в изучение проблем, связанных с этногенезом Древнего населения Южной Индии. Брикс впервые дал в то время более или менее научное описание раскопок и положил конец хищническому и беспорядочному разрушению древних могильников. Почти одновременно с Бриксом английский ученый Уолхаус раскопал несколько "колодцев". Его находки представляли тоже немалую ценность. Коллекция музея была значительно пополнена, и английские чиновники надолго утратили интерес к древним погребениям Нилгири. "Колодцы" и курганы стали добычей разного рода археологов-любителей и кладоискателей, привлеченных слухами о находках золота в могильниках.


Только восемьдесят лет спустя индийский ученый Д. Н. Дас вновь потревожил погребения. Он написал о них интересную статью и, кажется, успокоился на этом. Дела службы надолго отвлекли его от научной работы, а огромный материал, который бережно хранится в шкафу в кабинете Шармы, очевидно, еще ждет своей обработки.


Мадрасское отделение Археологической службы Индии считает, что Нилгири утратили свою "актуальность", и не собирается проводить там в ближайшие годы раскопки.


— Достаточно, что там копали Брикс и Дас, — ответили мне в Отделении. — Мы не собираемся пока этим заниматься.


— Может быть, вы предоставите эту возможность другим? — спросила я.


— Нет. Мы предпочитаем это сделать сами.


Мне дали понять, что разговор окончен. А жаль. Сколько интересного еще таят в себе погребения Нилгири! Но наступит время, когда их снова коснется рука археолога, вооруженного последними достижениями науки. А пока придется воспользоваться тем материалом, который предоставили в наше распоряжение Брикс, Конгрив, Уолхаус и Дас.


Что же представляют собой древние погребения Нилгири?


Прежде всего надо отметить, что содержимое всех трех типов погребений почти не отличается друг от друга. Когда был снят верхний слой земли, археологи обнаружили две или три длинные каменные плиты неправильной формы. Плиты, как правило, сориентированы с северо-востока на юго-запад. Это характерно для всех погребений. Только в некоторых курганах такие плиты отсутствовали. Верхний слой земли покрывали многочисленные осколки глиняной посуды, в ряде случаев эти осколки оказались перемешаны с землей. Вокруг плит были найдены причудливые многоярусные глиняные вазы. Выступы ярусов украшены круговым геометрическим узором, днища ваз имели круглую или коническую форму. Их крышки украшены фигурками, изображающими животных и людей. Обожженная глина ваз имеет красновато-розовый оттенок, иногда чуть светлее, иногда темнее. Большинство ваз были пустыми, и только некоторые оказались наполненными землей. После того как был пройден верхний слой, на глубине от 30 см до 1,5 м обнаружили глиняные горшки обычной формы, но тоже с круглым днищем. Цвет их темнее, нежели цвет многоярусных ваз. На этом же уровне были найдены и бронзовые кубки. В горшках и кубках, по-видимому игравших роль погребальных урн, обнаружили разрозненные человеческие кости, некоторые из них представляли собой только обломки, смешанные с землей. Во многих случаях кости имели на себе следы огня. Вряд ли следует сомневаться в том, что содержимое урн и бронзовых кубков было результатом так называемого вторичного погребения. Брикс и Дас отмечали, что ряд урн не содержал костей, а только железные предметы. Но эти железные предметы не всегда оказывались помещенными в урны, часть их была найдена в земле по соседству с урнами и бронзовыми кубками. Бронзовые кубки были обнаружены не во всех "колодцах" и курганах, а лишь в некоторых из них. Дальнейшие углубления в погребения никаких находок не дали. Там была непотревоженная земля или каменное основание горы.


Таким образом, большинство погребений содержало каменные плиты (число которых иногда совпадало с числом урн), многоярусные глиняные вазы с крышками, украшенными фигурками, глиняные урны с костями и землей, бронзовые кубки и, наконец, железные предметы. Время от времени в могильниках попадались бусины из агата и корнелиана, золотые кольца и монеты.


Следует отметить, что существовала некоторая, правда мало заметная, разница в исполнении фигурок и глиняной посуды. В одних погребениях они были сделаны более тщательно и совершенно, в других — более грубо. Ряд курганов отличался от "колодцев" еще одной чертой: там кости не были уложены в урны, а оказались перемешаны с землей самого погребения.


Пожалуй, самым интересным среди находок в погребениях Нилгири являются статуэтки из обожженной глины, украшающие многоярусные вазы. В свое время они были детально описаны английским ученым Брус Футом в каталоге Мадрасского музея. Фигурки изображают всадников, сидящих и стоящих людей. Мужчины имеют бороды, их головы украшены остроконечными шапками. У всадников короткие мечи или кинжалы, некоторые держат в руках щиты. Большинство женских фигурок без головных уборов. Их грудь и спина украшены геометрическим узором, напоминающим портупею. На запястья и предплечья нанесены метки, по всей видимости изображающие украшения. Среди фигурок животных наиболее многочисленными являются буйволы. Тела многих животных покрыты узором, состоящим из отдельных кружочков. Кроме статуэток буйволов были найдены фигурки лошадей, овец, собак, верблюдов, тигров, леопардов, оленей и каких-то животных, идентичность которых из-за грубой работы установить трудно. На некоторых вазах нашли фигурки птиц. Среди них называют павлина и лесного петуха.


Вазы, украшенные статуэтками, несмотря на свою вычурность, оказались хуже урн по качеству гончарной обработки. Но химический анализ, проведенный Археологической службой Индии, показал, что они сделаны из одного и того же материала. На урнах остались следы ручной полировки. Значительный интерес представляют так называемые железные предметы. Это кинжалы или короткие мечи, резцы, наконечники копий и стрел, изогнутые ножи, напоминающие серпы, пики, колокола, светильники, заступы. Качество железа довольно высокое. В заключении, сделанном об одном из наконечников копья в Британском музее, отмечено: "Состояние этого наконечника копья весьма примечательное, потому что оно подверглось очень незначительной коррозии". Другие железные предметы из Нилгири также оказались не так разрушены коррозией, как подобные находки в других районах страны. Английский ученый Уолхаус, обнаруживший коллекцию железного оружия в погребениях Нилгири, оставил нам интересное его описание. Он нашел короткий меч, или кинжал, с широким лезвием. Длина этого оружия составляла 35 см, лезвие в самой широкой части равнялось 6,25 см. Рукоятка с двумя крестообразными перекладинами декорирована волнообразными линиями. Размеры наконечников копий варьировались в длине от 20 до 7,5 см. И в самой их широкой части они имели 3–3,5 см. Форма наконечников стрел в основном треугольная, некоторые из них оказались четырехгранными.


Что же касается остальных железных предметов, то упоминания заслуживают изогнутые ножи. На отдельных экземплярах были найдены остатки ткани, в которую их, очевидно, заворачивали. Долгое время эти ножи считали серпом или еще каким-либо сельскохозяйственным орудием. Из золотых изделий, найденных в погребениях Нилгири, необходимо отметить несколько бусин, кольцо, золотые серьги и цепочки. Они хранятся в Британском музее в Лондоне.


Когда Брикс раскапывал погребения Нилгири, он не задавался целью определить время их возникновения. Брикс констатировал только один факт: погребения очень древние. Индийский ученый Д. Н. Дас сделал попытку датировать могильники. Золотая монета, найденная в одном из погребений, по мнению Д. Н. Даса, относится к I веку н. э. Этим временем можно датировать и сами погребения. Иных подтверждений своей версии Д. Н. Дас не приводит. Таким образом, этот важнейший вопрос остается пока открытым.


В Нилгири существует еще один тип погребений, имеющий некоторые общие черты с первыми тремя типами, но и существенно отличающийся от них. Это так называемые "старые азарамы". Брикс называет их азарамами, так как они напоминают по форме места погребений современных тода, отличаясь от них чуть удлиненной формой. В этих азарамах на глубине приблизительно 60 см Брикс обнаружил перемешанные с землей древесный уголь и кости, медные браслеты, а также железные наконечники стрел и ножи.


"Старые азарамы", по всей видимости, погребения более позднего времени. В них уже нет урн и ваз. Они своеобразное связующее звено между "колодцами" и курганами, с одной стороны, и современным азарамом тода — с другой. Способ погребения в основном остается прежним. Наличие наконечников стрел и ножей свидетельствует о соблюдении погребального обычая создателей "колодцев" и курганов. Однако браслеты, найденные в "старых азарамах", являются чем-то новым по сравнению с первыми типами погребений, где браслеты отсутствовали. Железные предметы по своей форме несколько отличаются от аналогичных находок в "колодцах" и курганах. Но, как и там, изогнутый нож из "старого азарама" в ряде случаев обернут тканью. Традиционное кольцо камней вокруг такого погребения связывает циклические стены "колодцев" и каменные круги курганов с формой теперешнего азарама тода. Традиции создателей "колодцев" и курганов продолжают жить именно в племени тода.


Мегалитический тип, к которому принадлежат древние погребения Нилгири, не является уникальным для Южной Индии. Однако следует отметить, что отличает древние могильники Нилгири от мегалитических захоронений Андхры, Тамилнада и Майсура. "Колодезный" тип погребений найден пока только в Нилгири. Многоярусные вазы с глиняными фигурками людей и животных также уникальная черта могильников Голубых гор. Бронзовые кубки, свидетельствующие о высоком и оригинальном мастерстве их создателей, не имеют себе параллелей среди находок в мегалитических погребениях Юга. В могильниках Нилгири отсутствует так называемая черно-красная керамика, характерная для мегалитических захоронений Южной Индии. Существует ряд отличий и в способе захоронения.


Однажды Шарма показал мне коллекцию человеческих костей, найденных Дасом в погребениях Нилгири. Это были затылочная и теменная кости черепа, несколько лучевых костей и берцовая. Последние сохранились почти целиком, и только по краям были видны изломы с острыми краями.


— Вы ведь знаете, — сказал Шарма, — что кости в большинстве мегалитических погребений Юга тоже поломаны. Но их дробили на более мелкие части. А вот такой размер обломков найден только в погребениях Нилгири, — и задумчиво почесал берцовой костью в затылке.


Я осмотрела внимательно кости и удивилась. Во-первых, такие кости не могли быть в урне. Они превосходили ее по размерам. Во-вторых, на костях не было следов огня. Я поделилась своими сомнениями с Шармой.


— По-видимому, это кости из курганов, где иногда отсутствуют урны. И, судя по всему, над бывшим владельцем этих костей не был совершен обряд кремации.


Так я выяснила, что у строителей курганов или, может быть, у какой-то их части не было кремации. И тогда я опять вспомнила тода. На погребальной церемонии они бросают землю на покойника. Предположение о том, что предки тода не сжигали своих покойников, получило новое подтверждение.


Существование ряда черт, отличающих погребения Нилгири от мегалитических могильников Юга, привело Д. Н. Даса к выводу о том, что между этими типами погребений нет никакой связи. Я не буду столь категоричной в своих суждениях. Историк должен быть осторожным, и не следует спешить с выводами.


И еще один вопрос, который следовало бы затронуть в этой главе. В каком отношении друг к другу по времени находятся "колодцы", курганы и "старые азарамы"? Вернее всего, что самые ранние — это курганы. Они примитивны по своему исполнению, иногда их не окружает даже кольцо камней. Из них самые древние, очевидно, те, где отсутствуют урны и обнаружены кости без следов огня. За ними следуют те курганы, где появились урны и следы кремации. Затем идут "колодцы". Культ мертвых развивается, он требует большего труда и больших затрат. Появляются массивные циклические стены, однако способ захоронения остается прежним. Сейчас трудно сказать, что конкретно влияло на эволюцию погребений Нилгири, какие события и какое положение этого древнего народа привели вновь к упрощению погребений, к исчезновению массивных стен и к замене их обычным кругом камней "старого азарама". Из погребений исчезли многоярусные вазы со статуэтками, не стало урн и прекрасных бронзовых кубков, но осталось оружие и украшения. Какой-то неумолимый злой рок тяготел над людьми. Постепенно отмирало искусство, нарушались и рвались какие-то традиционные связи, все более явными становились черты изоляции. И только по-прежнему кремировали покойников, соблюдая две погребальные церемонии. От второй погребальной оставались осколки обгоревших костей, пепел кремационного костра, немного оружия, украшений и жертвенный нож, обернутый в ткань. Потом из азарамов исчезло то последнее, что связывало их с богатыми курганами и монументальными "колодцами". Перед кремацией украшения и оружие лишь символически "сжигали" на костре. В них нуждались живые. Поэтому в современном азараме тода можно найти только тот же пепел, обгоревшие кости, черепки разбитого горшка и грубо сделанные и негодные к употреблению наконечники стрел.


Голубые горы были свидетелями могущества древнего народа и очевидцами его упадка и вымирания. Что содействовало этому процессу, пока сказать трудно.


я ищу капитана конгрива


Капитан артиллерии Генри Конгрив заслуживает того, чтобы о нем написать отдельно. Он не был похож на своих собратьев — британских офицеров, убивавших время в английских клубах Утакаманда и проводивших дни на скачках. Довольно хорошо образованный для своего времени, он интересовался геологией, ботаникой и историей. Нилгири давали ему возможность с избытком удовлетворять свои склонности. Заброшенный судьбой в Голубые горы, Конгрив сразу же начал их изучать. Он уезжал из Утакаманда и неделями бродил по склонам окрестных гор, по джунглям и пастбищам. Здесь ничто не укрывалось от его пытливого взора исследователя-любителя. Он подолгу задерживался у выходов горных пород, делая заметки в записной книжке, обмеривал и собирал образцы. Описывал незнакомые ему растения. Посещал манды тода, где каждый раз с удивлением наблюдал жизнь этих необычных пастухов, стараясь вникнуть в суть их странных обычаев и традиций. И, как многие другие, пытался объяснить загадку их происхождения. Он не прошел мимо древних погребений на вершинах гор, обследовал дольмены в предгорьях, разыскал в джунглях руины старинных укреплений и проник в пещеры, о существовании которых раньше никто не подозревал. Конгрив расспрашивал старожилов обо всем, что имело отношение к древней истории Голубых гор. Одним из первых он начал раскапывать могильники на горных склонах и вершинах и первым высказал крамольную для сороковых годов XIX века мысль, что погребения принадлежат предкам тода.


Но при всей любознательности капитану Конгриву все-таки не хватало специальных знаний. Он всегда оставался лишь любителем-историком и любителем-археологом. И это, естественно, сказывалось и на качестве его исследований, и на выводах. Хорошо работавшее воображение нередко уводило капитана в сторону от главных путей исследования, заставляло пренебрегать фактами и принимать желаемое за действительное. Как бы то ни было, классификация древних погребений, сделанная Генри Конгривом, помогла впоследствии Бриксу провести свои раскопки, а обнаруженные капитаном другие памятники старины направили исследования высокого комиссара по верному пути. Брикс, более подготовленный как археолог, тем не менее пользовался результатами работы Конгрива. И путь, проторенный последним, сослужил немалую службу первому в его поисках.


В раскопках Конгрива не было той планомерности и тщательности, которые отличали исследования Брикса. Капитана в первую очередь интересовало то необычное, что дали древние погребения. Этим необычным явились глиняные статуэтки на крышках многоярусных ваз. На остальное Конгрив не обратил особого внимания. Когда Конгрив раскапывал могильники, он даже не подозревал, какое преимущество имел перед теми, кто занялся раскопками десятилетия спустя. Позже погребения оказались потревоженными беспокойным и невежественным племенем кладоискателей. Их не интересовали бесценные древние статуэтки. Они их били и выбрасывали. Поэтому в коллекции Брикса оказалось совсем мало целых фигурок. Значительная их часть представляет собой лишь фрагменты. Капитану Конгриву они достались еще не поврежденными. Но, прежде чем продолжать рассказ о Конгриве, необходимо еще раз вернуться к коллекции статуэток Мадрасского музея.


Одна из ее особенностей — большое число женских фигурок. Эти фигурки явно преобладают и в Мадрасском и в Британском музеях. Фотографии последних были любезно предоставлены мне индийским историком Т. Б. Наяром. На некоторых фигурках женские признаки просматриваются нечетко. Но отсутствие бород, иногда натуралистическое, а временами символическое изображение груди, а также наличие узора на теле, по всей вероятности означающего татуировку, не оставляют сомнения, что это изображения женщин. Большинство из них вылеплено сидящими на крышках многоярусных ваз. Некоторые без головных уборов, часть снабжена остроконечными шапками или своеобразными шляпами с высокой тульей.


Большое число женских статуэток несомненно свидетельствует о развитом материнском культе у создателей погребений, или предков тода. Возможно, этот культ в данном случае был тесно связан и с культом мертвых. Известно ведь, что женщины тода играют важную роль в погребальной церемонии. Среди женских статуэток капитан Конгрив обнаружил и несколько необычных. Это были вооруженные всадницы. На лошадях, писал впоследствии Конгрив, "сидели две женские фигуры. Первая была в военном костюме, ремень охватывал ее шею и пересекал грудь, на ее талии был пояс, к которому были прикреплены ножны. В ее левой руке находился щит, а ее правая рука была поднята". И далее: "Несколько фигур амазонок были найдены в соседнем погребении, на одной из них была коническая шапка, а в руке меч"[50]. Находки Конгрива сразу воскресили легенду об амазонках и добавили важную черту к исторической характеристике древних обитателей Нилгири. Очевидно, у этого народа существовали женщины-воины. Вряд ли такие фигурки были только плодом фантазии древнего художника. Конгрив сделал несколько зарисовок амазонок. Рисунки в мельчайших подробностях совпадают со стилем, манерой исполнения и атрибутами фигурок. Поэтому вряд ли можно упрекнуть Генри Конгрнва в научной недобросовестности. Кроме него, такие статуэтки женщин-воинов видел английский путешественник Бартон, когда посетил Нилгири в 1850 году[51].


Мне захотелось убедиться в том, что такие фигурки существуют. Я пришла к Шарме в музей и спросила, что ему известно о Генри Конгриве. Шарма развел руками.


— Ничего, кроме того, что он опубликовал несколько статей о Нилгири в середине прошлого века.


— Но вы, очевидно, знаете, — сказала я, — что Конгрив копал погребения. Как вы думаете, где может быть его коллекция?


— В нашем музее ее, во всяком случае, нет. Если хотите, мы можем проверить, так ли это.


Мы проверили, но следов коллекции Конгрива не нашли. В его времена Мадрасского музея не существовало, и, действительно, было маловероятным, что находки капитана попали в более позднее собрание древностей Департамента антропологии. Оставалось предположить, что коллекция Конгрива попала в Британский музей. Но ни изучение каталогов этого крупнейшего в мире музея, ни исследование музейного материала Т. Б. Наяра не дали никакого результата. По всей видимости, Конгрив так и остался единственным владельцем своих уникальных находок. Надо было искать самого Конгрива или его потомков. Судьбы офицеров колониальной армии складывались по-разному. Через десять лет после опубликования исследований Конгрива в Индии вспыхнуло народное восстание. В то время никто не мог поручиться за жизнь британца. И капитан Конгрив не был, конечно, исключением. Если ему удалось избежать гибели в те годы, она могла его настигнуть и позже, в одной из военных кампаний, проводимых колониальными властями для расправы с повстанцами и "мятежниками". Однако допустим, Конгриву повезло. Предположим, он благополучно закончил свою службу и вышел в отставку. Что может предпринять английский офицер в отставке? Возможно, он уехал в Англию. Но вполне вероятно, что мог обзавестись недвижимостью и кончить свои дни в Индии.


Я начала поиски с Мадрасского архива. Там мне взялись помочь, но за "приличное вознаграждение". "Приличное вознаграждение" превосходило все рамки приличия и мои материальные возможности. Пришлось отказаться от услуг. Это произвело неблагоприятное впечатление на чиновников архива. Их лица сохраняли вежливо-бесстрастное выражение, когда я заводила речь о Конгриве. В каких материалах можно найти о нем сведения? Нет, это им неизвестно. Могут ли они узнать об этом? Вряд ли. Если постараться? Но никто ведь даром не старается…


Я поняла, что рассчитывать мне не на кого. И все-таки кое-что мне удалось узнать о капитане Конгриве. Я выяснила, что он начал службу в частях артиллерии колониальной армии в 1834 году. В Нилгири Конгрив находился до августа 1845 года, затем был переведен со вторым батальоном в Аркот. До апреля 1857 года служил в Бангалуре и на восточном побережье. После 1857 года следы Конгрива затерялись. В стране бушевало народное восстание, и можно ясно представить судьбу, постигшую капитана артиллерии. Однажды в библиотеке Мадрасского музея я случайно наткнулась на журнальную статью. Она была датирована 1861 годом и подписана: "Полковник Генри Конгрив". На этом все снова обрывалось. Коллекция фигурок из древних погребений исчезла вместе с Конгривом. Представляется маловероятным, что она могла сохраниться до наших дней. Поэтому я решила более тщательно осмотреть то, что хранилось в Мадрасском музее и было изображено на фотоснимках, сделанных Т. Б. Наяром в Британском музее. Я хотела убедиться, насколько был прав Конгрив. Через некоторое время мне удалось обнаружить несколько всадниц, правда с поврежденными руками. Однако остатки этих рук указывали на то, что их положение соответствовало описанию Конгрива. Одна из таких фигурок находится в собрании Британского музея. В фондах Мадрасского музея я нашла несколько осколков статуэток. Это были руки, сжимающие короткие мечи. На запястьях некоторых рук были следы узоров татуировки. Следовательно, руки принадлежали фигуркам женщин-воинов. Необходимо отметить, что такие фигурки, или их остатки, со следами военной амуниции встречаются редко, и их число по сравнению с числом женских статуэток небольшое.


Странствуя по Нилгири, Конгрив обнаружил наскальные надписи около Беллике. Он тщательно срисовал их, но установить, на каком языке они написаны и к какому времени относятся, не смог. Конгрив сделал предположение, что надписи относятся к эпохе буддистских императоров, оказавших, по его мнению, значительное влияние на создателей древних погребений. Однако факты, которые он приводит для подтверждения своей версии, отличаются большой натяжкой, а история, как известно, натяжек не любит. Открытие наскальных надписей в районе Нилгири представляется весьма интересным. Но установить, к чему и к кому они имели отношение, пока трудно. Конгрив приводит свидетельства нескольких англичан, встречавших во время охоты в джунглях вертикальные камни с надписями. Сам Конгрив таких камней не нашел. Видимо, подобного рода свидетельства не всегда имели под собой реальное основание. Европейские поселенцы занимались не только кладоискательством, но находились и такие, которые мечтали разгадать тайну тода. Раскопки древних погребений настроили этих первооткрывателей на романтический лад. Каждый из них жаждал найти что-нибудь очень древнее и очень необычное. Поэтому время от времени гостиные в английских бунгало и клубах будоражились интригующими рассказами о каких-то таинственных надписях и статуях в джунглях.


Конгрив прочесывал джунгли, стараясь найти подтверждение этим рассказам. Но напрасно. Тогда он занялся пещерами. Обследовав одну из них, он потревожил медведя и нашел на стене грубые изображения животных, вооруженных мужчин и демонов. Судя по всему, рисунки имели явные следы индуизма и, возможно, были сделаны в поздний период кем-либо из местных жителей. Курумба нередко используют такие пещеры в качестве храмов, поэтому рисунки могли быть сделаны ими. Конгрив упорно продолжал свои поиски. В другой пещере, расположенной неподалеку от Арравади, он обнаружил рисунки, но уже с явным буддистским влиянием. "Человеческая фигура, — писал Конгрив, — с птичьей головой обвита по талии змеей, которая поднимает свои семь голов над этой фигурой. Перед человеческой фигурой находится символ, напоминающий один из буддистских символов, упомянутых полковником Сайксом. Семиглавую змею часто можно видеть вкупе с изображениями Будды. Справа от фигуры и змеи находится грубое изображение человеческого существа. Из его головы поднимается длинное древко, увенчанное лотосом. Слева от этой эмблемы находятся два существа, подобных демонам"[52]. Вряд ли стоит продолжать эту цитату. Из описания ясно видно, что рисунки не имеют отношения ни к древним погребениям, ни к самим тода. Они явно позднего происхождения. Однако Конгрива это не остановило. Все, что он находил в Нилгири, он пытался увязать или с древними погребениями, или с тода. Эти большей частью надуманные связи не выдержали проверки временем.


Тем не менее сообщения Конгрива о рисунках в пещерах и наскальных надписях вызывают любопытство и интерес ученых. И я, конечно, не явилась исключением. Внимательно изучив записи капитана Конгрива, я тем не менее не смогла там найти точных указаний на местоположение скал и пещер. Все было дано крайне приблизительно, и ориентиры, приведенные в записях, нисколько не облегчали поисков этих мест. Удивительно, как мог военный допустить такую оплошность. Бродить самой в поисках этих пещер по сомнительным ориентирам мне представлялось бесполезным. Да и Нилгири со времен капитана Конгрива неузнаваемо изменились. Огромные массивы джунглей оказалось вырубленными, и на их месте теперь с утомительным однообразием раскинулись плантации. Многие скалы были снесены при прокладке шоссейных дорог. Взрывами при строительстве дамб и плотин были повреждены и расчищены склоны гор. В некоторых местах появились новые города.


И все-таки я предприняла попытку выяснить, что знают тода об этих скалах и пещерах и имеют ли они к ним хоть малейшее отношение. Мои многочисленные расспросы в племени не дали никаких результатов. Тода, правда, знали несколько пещер, но когда я их осмотрела, то оказалось, что они ничего общего с описаниями капитана Конгрива не имели. Всегда заинтересованные во всем, что имело хоть незначительное отношение к племени, тода проявили полное равнодушие к пещерам. За немногим исключением племя не использовало эти пещеры для ритуальных целей и не знало никаких легенд, которые могли перебросить мостик от предков к этим пещерам. Такое отношение меня тоже несколько расхолодило. Все же я сходила еще и в эпиграфический офис в Утакаманде. Там мне сказали, что о наскальных надписях им ничего не известно. Да, они обследовали Нилгири, но ничего подобного не нашли. Я напомнила о Генри Конгриве, но его имя здесь слышали впервые. Была известна только надпись на языке каннада XII века, в которой говорилось о тода. На этом мои поиски кончились. Недостаток времени мешал их продолжить. Однако надписи эти существовали. О них упомянул в своем труде и высокий комиссар Нилгири Джеймс Брикс.


В распоряжении капитана Конгрива оказался довольно богатый исторический и этнографический материл. На этом материале Конгрив построил свою гипотезу. С ней можно не соглашаться, поскольку она лишена необходимой научной основы, но о ней стоит упомянуть. Конгрив был уверен, что тода — пришельцы, ничем не связанные с населением Индии. Поиски места, откуда пришли тода, завели капитана далеко на север, в Европу. Очевидно, на эту мысль натолкнуло его сходство пейзажа Нилгири с европейским. Он увел тода к древним бретонцам, германцам, скандинавам и к так называемым скифо-кельтам. Доказывая свою гипотезу, Конгрив утверждал, что существует много общего между тода и вышеперечисленными народностями в религии, обычаях и материальной культуре. Часть из упомянутых им обычаев имеет общий характер, и эти обычаи и традиции могут быть найдены среди многих древних народов. Например, поклонение силам природы, обычай жертвоприношения, употребление в пищу молока и масла, скотоводство, традиции мегалитической культуры и так далее. Некоторые факты, призванные подкрепить концепцию Конгрива, носят ошибочный характер. Так, он утверждает, что у тода, как и у древних германцев, восьмидневная неделя. Но указаний на существование у тода восьмидневной недели у нас нет, до нас дошла только обычная семидневная неделя. Ряд древних памятников Нилгири Конгрив ошибочно приписывает тода и строит на этом некоторые свои утверждения. Короче говоря, гипотеза капитана, основанная на том материале, который содержится в его работах, не выдерживает критики. Но, оставляя в стороне ненаучные выводы и гипотезы Конгрива, следует признать, что английский капитан артиллерии внес немалый вклад в изучение древней истории Нилгири, и его энтузиазму и самоотверженности надо отдать должное.


священная гора мупуф


Быть в Нилгири и не посмотреть, что представляют собой древние погребения, было бы непростительным упущением. Такие упущения потом дорого обходятся. В первый же свой приезд я спросила Мутикена, где находятся погребения.


— На каждой высокой горе, — ответил он мне.


— Ты можешь их показать?


— Конечно. Каждый тода может это сделать. Мы часто ходим на них смотреть.


Гора Порштит, куда мы отправились с Мутикеном неделю спустя, находится в десяти милях от Утакаманда в стороне Майсурской дороги. "Порштит" означает "Молочная гора". С дороги к ней ведет узкая тропинка, протоптанная буйволами и тода.


— Порштит, — сообщил мне Мутикен, — стоит в центре земли тода.


И действительно, когда мы поднялись на ее вершину, перед нами открылась панорама древней страны: остроконечные пики гор, узкие голубые ленты рек, буйная зелень джунглей, уютные солнечные долины, пастбища с крохотными фигурками буйволов. Внизу на склоне горы стоял манд с несколькими хижинами и храмом.


Мы прошли по густой траве, покрывавшей вершину, и остановились около странного сооружения, обнесенного невысокой циклической стеной, вросшей в землю. Стена была сложена из больших каменных глыб. Каждая из глыб весила, наверное, более 100 кг, а некоторые, по-видимому, достигали и полутонны. Толщина стены составляла не менее 7 м. Она скорее напоминала солидное укрепление, нежели стену погребения. В центре находилось полузасыпанное землей отверстие диаметром около 3 м. Жесткий кустарник покрывал осыпавшиеся края отверстия. Мы взобрались на стену и спрыгнули в яму. Земля здесь была жирная, непохожая на обычную почву Нилгири. Мутикен руками разгреб верхний слой и сдвинул в сторону плоскую каменную плиту. Земля оказалась перемешанной со множеством глиняных черепков. Мутикен очистил один из черепков от земли и показал его мне.


— Смотри, амма, здесь интересный рисунок! Ты можешь увидеть его на старинных горшках тода, что хранятся в наших храмах.


— Как тода называют эти могилы? — спросила я.


— В обычном языке тода для них нет слова. Но ты, наверно, слышала, что у тода есть священный язык "кворжам". На кворжам их называют "фин".


Я обошла вокруг "колодца" и потрогала камни. Они, как влитые, сидели на своих местах, и ни один из них не поддался, когда я пыталась их сдвинуть. Люди, сложившие эти стены, обладали незаурядной силой. Но для предков тода, возможно, это и не было сложной задачей. До сих пор одним из любимых видов спорта тода являются упражнения с тяжелыми камнями. Я видела, как мужчины и юноши легко поднимали на спину стокилограммовые глыбы.


— Кто же построил эти "фин"? — спросила я наконец Мутикена.


— Как — кто? — удивился он. — Богиня Текерзши и первые тода. Богиня Текерзши очень сильная — она играет с камнями и складывает такие стены.


— А может быть, это сделал кто-нибудь другой?


— Почему "другой"? — возмутился Мутикен. — Каждый тода тебе скажет, что "фин" построила Текерзши и наши предки.


И действительно, многие тода потом подтвердили слова Мутикена.


Неподалеку от первого "колодца" находился второй. Он был несколько меньше первого. Толщина его стен достигала не более 5 м, а диаметр центрального углубления — около 1 м. Как я впоследствии убедилась, многие погребения оказались повреждены кладоискателями и археологами-любителями. Земля около могильников была усеяна осколками разбитых многоярусных ваз, частями глиняных фигурок, пеплом и остатками костей. Видимо, те, кто раскапывал "колодцы", вышвыривали их содержимое в надежде найти вещи поценнее.


Наиболее богатой древними погребениями оказалась священная гора Мупуф. Это место, очевидно, долгое время служило кладбищем предкам тода. До горы Мупуф, которая тоже расположена в направлении Майсурской дороги, мы долго шли пешком. Как обычно, меня сопровождал Мутикен, а на полпути к нам присоединился Нельдоди. Он неожиданно вынырнул из джунглей и объяснил нам, что искал мед. Но меда не нашел, а увидел лисицу. Лисица, пояснил Нельдоди, это к счастью. Вот поэтому он нас и встретил.


Узнав, что мы держим путь на Мупуф, Нельдоди обрадовался.


— Давно я не был на Мупуф, — сказал он, — Давно не видел древних "фин".


На пути к Мупуф стояло несколько гор. Мы перевалили через них только к полудню. Майское солнце уже было жарким, и идти порой становилось трудно. Перед самой Мупуф мы подкрепились черникой и малиной, которую успел набрать Нельдоди, нырнув минут на двадцать в джунгли. У вершины гора вздымалась круто вверх, и нам пришлось карабкаться, держась за ветви редких кустарников.


Вершина горы представляла собой почти квадратную площадку размером не более 100 X 100 м. У края площадки я увидела "колодец". Его двухметровая циклическая стена была полуразрушена, а в центре находилась крутая яма диаметром не менее 3 м и глубиной около 2 м. На расстоянии 10–15 м от первого "колодца" стояли три других, расположенных по прямой линии. За последним "колодцем" находилось два погребения, напоминавшие азарам современных тода. Очевидно, эти два погребения были "старыми азарамами", как определил их Брикс.


Через разрушенную стену первого "колодца" мы спустились в центральное углубление. Стены углубления были покрыты кустарником, и поэтому нам легко удалось достигнуть дна. Правда, мы исцарапались о колючие ветви, но это уже не имело никакого значения. На дне ямы было темно и прохладно. Ее стены теперь поднимались над нами, и где-то в вышине голубело круглое оконце неба, обрамленное каменными глыбами. Дно густо поросло травой, и мы не могли распрямиться, потому что этому мешали колючие кусты. В полускрюченном состоянии мы исследовали, насколько могли, центр погребения. Нельдоди отыскал в траве плоскую плиту и, сдвинув ее в сторону, сказал, что, если копать глубже, там тоже будет яма. Повсюду в траве валялись осколки глиняной посуды. Они были чуть красноватого оттенка жженой глины и серо-черными на изломах. На некоторых из них сохранился своеобразный орнамент. Больше мы ничего обнаружить не смогли. Из сырой, полутемной прохлады мы выбрались на свежий воздух, пронизанный лучами яркого солнца.


Второй "колодец" был приблизительно такого же размера, только в его центре росло приземистое дерево и стена была сверху покрыта утрамбованной землей. С восточной стороны "колодца" я неожиданно обнаружила странное сооружение. Это была сложенная из плоских камней кумирня высотой не более полуметра. Я заглянула внутрь. Там, на возвышении, стоял обломок глиняной фигурки слона. Фигурка была явно взята из погребения. На обломок сухой краской были нанесены полосы, такие, какими обычно украшают индусских богов во время пуджи. Рядом валялись половинки кокосового ореха, что еще раз подтвердило мое предположение, что кумирня была индусской и она действовала. По всей видимости, кто-то из местных жителей соорудил это святилище на древней горе.


— Откуда здесь индусский храм? — спросила я своих спутников.


— Я не знаю, — ответил Нельдоди. — Здесь никогда такого не было.


— Это, наверно, бадага сделали, — предположил Мутикен. Нельдоди нагнулся над кумирней и без всякого почтения извлек оттуда индусского "бога". Он счистил краску с обломка слона и бережно положил его в центр "колодца".


— Это не индусская вещь, — пояснил он. — Она принадлежит тода, пусть лежит там, где лежала. — Он взял скорлупу кокосового ореха и швырнул ее вниз с горы.


Третий "колодец" был несколько больше двух первых. Толщина его стен составляла не менее 3 м, а диаметр центрального углубления около 3,5 м. Я заглянула в "колодец" и увидела отвесные стены, уходящие вглубь на 2–3 м. Крона дерева, росшего в центре погребения, едва возвышалась над каменной стеной. Мы с Мутикеном не рискнули спуститься вниз, но Нельдоди, полжизни проведший в джунглях, сделал это легко и быстро. Он оседлал верхушку дерева и соскользнул вниз по его стволу.


— Айё! — крикнул он откуда-то из-под земли. — Здесь есть вход в пещеру, но он засыпан!


Четвертый "колодец" был самым большим. Диаметр центрального углубления составлял не менее 5 м. Мы проникли туда через разрушенную стену, съехав вниз по колючим кустарникам. Здесь я обнаружила среди черепков две плоские плиты, прикрывавшие засыпанный вход. Нельдоди сорвал траву, листья которой с темно- и светло-зелеными полосами, напоминали голову змеи с жалом.


— Смотри, амма! — Он протянул мне этот удивительный лист. — Это змеиная трава. Если ты такую встретишь, значит, змея близко. Совсем недавно, — Нельдоди показал на засыпанный вход, — тут было все открыто. Я хотел влезть туда, а там как зашипит змея! Я испугался и ушел.


Я почувствовала себя несколько неуютно на дне этой сырой, темной ямы, среди древних черепков, остатков потревоженных человеческих костей, в непосредственном соседстве с шипящей змеей. То же, видимо, испытывали и мои спутники. Поэтому мы, не сговариваясь, одновременно выбрались наверх.


"Старые азарамы" были расположены на той же линии, что и "колодцы". Азарамы оказались меньше в диаметре, не более 2,5 м. Высокие циклические стены отсутствовали, а центр, в котором находилась плоская, неправильной формы плита, был окружен тремя рядами необработанных камней. Камни лежали прямо на земле. С восточной стороны круга вертикально стояли два длинных камня, какие обычно можно найти у входа в буйволиный загон, перед храмами и поминальными хижинами тода. Азарамы, как и "колодцы", по утверждению Мутикена и Нельдоди, сделаны тода. Раз в год сюда приходят тода для совершения молитвы в честь предков.


У самой вершины на склоне были разбросаны огромные валуны и находился знаменитый "коридор богини Текерзши", через который она приходит навещать древние погребения праотцев тода. Тут же, рядом с "коридором", на поверхности склона мы обнаружили глиняные черепки и обломки фигурок. Под одним из валунов была небольшая пещера с тем же содержимым. Без раскопок было трудно определить, были ли это остатки разрушенных ранее погребений, или здесь оказались захоронения, отличавшиеся по своему типу ото всех ранее известных нам могильников Нилгири. Вполне можно предположить, что подобные пещеры использовались древними в качестве мест погребений.


Осмотр древних захоронений (хотя и поверхностный) дал мне немало в исследовании некоторых проблем, связанных с историей племени тода. А священная гора Мупуф, возможно, дождется того времени, когда настоящие археологи разобьют на ее вершине свои палатки…


кому принадлежат древние могилы?


Действительно, кому? Читающий эти строки, может быть, уже понял, что древние погребения принадлежат предкам тода. Но в жизни иногда бывает все сложнее. Нередко вопросы древней истории оказываются переплетенными с проблемами сегодняшнего дня. И тогда современные проблемы начинают влиять на научные выводы и их объективность. Вопрос о принадлежности "колодцев", курганов и азарамов встал с самого момента их открытия. Казалось бы естественным начать с поисков связей этих погребений с племенем тода. К чести капитана Конгрива и Джеймса Брикса, следует сказать, что оба они заявили о принадлежности погребений племени тода. Много лет спустя эту же точку зрения высказали индийские ученые Т. Б. Наяр и Д. Н. Дас. Однако в то время проблема древних погребений оказалась вопросом политическим. Дело в том, что колониальное правительство, отбирая земли у тода, пыталось доказать, что они недавние поселенцы в Нилгири и не имеют прав на землю. Открытие погребений, которые насчитывали минимум полторы тысячи лет и, по всей вероятности, принадлежали тода, спутало карты колониальной администрации. И тогда появилась версия, что захоронения не имеют отношения к тода. Ее высказал коллектор дистрикта Нилгири Сюлливан, вслед за ним — Октерлони, антрополог Маршалл, Опперт, миссионер Метц, чиновник мадрасского правительства, написавший книгу о Нилгири, Григ и, наконец, Риверс.


Вне всякого сомнения, что богатый археологический материал, полученный из древних погребений, представляет ценнейший источник по изучению прошлого племени. Но, прежде чем им воспользоваться, необходимо внести ясность в вопрос: кому же действительно принадлежат эти погребения?


Пожалуй, лучше всего начать с тех, кто считает, что создателями "колодцев" и азарамов был неизвестный вымерший народ, но только не тода. Их аргументы в зависимости от общего уровня писавших различны. Одни просто заявляли: "Нет! Этого не может быть, чтобы тода имели отношение к древним погребениям". С такими спорить трудно. Другие… Вот послушайте, что сказали другие.


Преподобный Метц: Погребения не принадлежат тода, так как они довольно равнодушно к ним относятся и позволяют, чтобы европейцы тревожили эти захоронения[53].


Антрополог Маршалл: Тода не почитают древних погребений. В отличие от тода их создатели были земледельцами, использовали лошадей, были знакомы с копьями, луками и стрелами[54].


Чиновник Григ: До тода в Нилгири жил другой народ, чьи погребения мы теперь находим. Тода — недавние пришельцы[55].


Историк Опперт: На основании многих признаков явствует, что создатели каменных сооружений были земледельцами[56].


Этнограф Риверс: Древние погребения существовали до тода, они довольно равнодушно к ним относятся. Только позже это племя увязало "колодцы" и курганы со своими богами[57].


Список можно было бы продолжить. Но в этом нет необходимости. Просто приведем еще некоторые аргументы. Тода незнакомы с ремеслом, изделия которого были найдены в древних погребениях. У тода нет устной традиции, относящейся к этим захоронениям. Одежда на глиняных фигурках непохожа на одежду тода и т. д. На каждое из этих утверждений напрашивается свое возражение. Начнем с отношения тода к древним погребениям. Восприятие этого отношения — дело субъективное. Английский антрополог Росс Кинг писал в конце прошлого века: "К этим погребениям тода относятся с очевидным благоговением"[58]. Однако у этого благоговения есть свои границы, поставленные системой взглядов тода и их представлениями о загробном мире. Определенное равнодушие, непонятное приверженцам других религий, тода проявляют даже к современным азарамам. Мне не раз приходилось детально осматривать такие азарамы. Я входила в круг, огороженный камнями, приподнимала некоторые из них и однажды потревожила содержимое вторичного погребения под камнем. Сопровождающие меня тода не выразили по этому поводу никакого неудовольствия и охотно давали пояснения, показывая места, где произошла последняя церемония. Старые заброшенные азарамы самого позднего происхождения не пользуются у тода вниманием. Нередко такие места оказываются заняты другими, там могут появиться плантации или какие-либо строительные объекты. Исчезновение этих азарамов тода переживают легко. По всей видимости, это объясняется спецификой их религиозных воззрений. Дело в том, что они в отличие от других племен Индии не верят в духов вообще и в духов мертвых в частности. Если в других племенах считается, что дух мертвого может находиться в месте погребения и его нельзя тревожить, то в азарамах таких обитателей нет. Мертвые тода, как известно, уходят в Аманодр и в худшем случае могут застрять где-нибудь по дороге. Но к месту погребения или азараму они отношения не имеют. Равнодушие, выказываемое тода к древним погребениям, не является чем-то особенным или специфическим. Это часть их общего отношения к местам погребения.


Утверждение, что строители древних погребений были земледельцами, ни в коей мере не может свидетельствовать против самих тода. Возможность такого предположения вполне допустима. Культ богини-матери, который явственно прослеживается в погребениях, а также керамические изделия могут служить этому определенным доказательством. Но история знает немало примеров, когда народы, сочетавшие земледелие со скотоводством, переходили всецело к последнему и забывали традиции земледелия. В случае с тода не исключена такая возможность. Горы Нилгири с их обширными пастбищами давали больше преимуществ скотоводству, нежели земледелию.


Необходимо несколько слов сказать и относительно оружия, обнаруженного в древних захоронениях и отсутствия такового у тода. Традиция лука и стрелы, как было показано в предыдущих главах, сохранилась до сих пор. Буквально на глазах очевидцев за последние сто лет тода перестали использовать в церемониальных стрелах железные наконечники. Старинные копья и теперь можно найти в храмах тода. Поэтому утверждение, что тода никогда не были знакомы с оружием, полностью отпадает.


Действительно, тода сейчас не владеют ремеслами, изделия которых были найдены в древних погребениях. Но эти ремесла могли существовать и по ряду причин исчезнуть. Ведь исчезло же за какие-нибудь последние сто лет среди парава искусство выделки браслетов из раковин священного чанка. Рядом с тода живет племя кота. Среди них мы находим ткачей, кузнецов, ювелиров и так далее. Между двумя племенами до недавнего времени существовал натуральный обмен. Тода одевают путукхули, сотканные кота, едят из горшков, сделанных кота, употребляют ножи и топоры, выкованные кота, носят украшения, сделанные кота. Причем кота делают все это по специальному заказу, соблюдая традиционные вкусы тода. Почему же нельзя предположить существование такого обмена в далеком прошлом?


Более того, на глиняной посуде, используемой сейчас тода, вы можете найти тот же орнамент, что и на черепках из древних погребений. Древние урны очень напоминают те горшки, которые делают люди в деревнях кота. А если вы захотите найти более точное сходство, для этого надо осмотреть священные сосуды, хранящиеся в храмах. Та же форма, то же круглое основание. Отсутствует только древний традиционный орнамент. Но ведь известно, что ремесленные изделия одного и того же народа менялись во времени. Какие-то элементы исчезали, какие-то возникали вновь.


И еще об одном наблюдении. Как-то в Муллиманде я увидела двух играющих мальчиков тода. Перед ними на циновке стояли какие-то фигурки. Я подошла ближе и поняла, что дети лепили из глины. Это были фигурки буйволов, целое стадо. Фигурки были вылеплены очень точно и в той несколько грубоватой манере, столь характерной для статуэток буйволов из древних погребений. Без определенных навыков и традиции это сделать было бы трудно.


Об одежде, изображенной на фигурках из древних погребений, тоже следует сказать несколько слов. Конечно, это не современные путукхули и вряд ли это одежда, сделанная из ткани; но путукхули тода — это поздняя одежда. Сейчас трудно определить, сколько сотен лет она насчитывает. В рассказах тода о предках мы находим указания на то, что когда-то тода не носили путукхули, а шили себе одежду из шкур зверей и кожи буйволов. Каков был традиционный фасон этой одежды — сказать нельзя. Но вполне возможно, что глиняные фигурки дают нам на это ответ.


Утверждать, что у тода нет устной традиции, связанной с погребениями, значит впадать в неточность. Выше уже были приведены примеры такой традиции. К тому же слово "фин", употребляемое для погребений, означает "урна" или "горшок". Тода утверждают, что древние погребения принадлежат их предкам. Против такой устной традиции трудно что-либо возразить.


Те, кто выступал против того, что древние погребения принадлежат тода, привели в подтверждение своей версии мало аргументов. Они далеко не охватили всех сторон этой важной проблемы. У сторонников противоположной точки зрения, включая и автора, доказательств гораздо больше. Вот они.


Погребения, как правило, расположены на горах, которые тода считают священными. Обычно поблизости находится манд.


Как было уже сказано выше, между курганами и "колодцами", с одной стороны, и современным азарамом тода — с другой, в качестве связующего звена выступает так называемый старый азарам. Основные архитектурные принципы "колодца" и азарама те же самые — кольцо из камней. Этот элемент, более ярко выраженный в "колодце", бытует и сейчас у тода. Так построены загоны для буйволов, фундаменты и ограды хижин и храмов. Кольцом камней окружены памятные камни в честь жрецов.


Способы захоронения, характерные для создателей древних погребений и для тода, имеют много общих черт. Тода соблюдают вторую, или "сухую", погребальную. Состояние костей, отсутствие целых скелетов в древних погребениях свидетельствуют о том, что там соблюдено вторичное захоронение. Обычай тода хоронить вместе с пеплом во время второй погребальной и некоторые вещи, принадлежавшие покойнику (стрелы, ножи и т. д.), был также традицией создателей древних погребений. Известно, что в конце второй погребальной церемонии жрец тода разбивает в азараме горшок. Обилие черепков, покрывающих верхний слой земли в древних погребениях, свидетельствует об аналогичном обычае древних.


Т. Б. Наяр попросил в Британском музее провести экспертизу наконечника копья, которое находилось в музейной коллекции. На копье были обнаружены следы буйволиного жира. Проводивший экспертизу сделал предположение, что копье было использовано в ритуальных целях при погребальной церемонии. Каков был этот ритуал — догадаться нетрудно. Жертвоприношение буйволов, очевидно, было традиционным для тех, кто хоронил своих покойников в древних могильниках. Тода продолжают эту традицию.


Обилие статуэток буйволов, сделанных более точно, чем статуэтки других животных, свидетельствует о том, что среди создателей древних погребений был развит культ буйволов.


Орнамент, нанесенный на грудь и спину женских фигурок и иногда — на спину фигурок буйволов, очень похож на узор татуировки современной женщины тода. Обычай татуировки женщин, не совсем ясный по своему смыслу, тем не менее считается в племени очень важным.


Как мне удалось выяснить, татуировка наносится в момент достижения девушкой зрелости. Возможно, это и является определенным отличительным признаком женской зрелости.