Арминий Вамбери | Путешествие по Средней Азии
Проконсультируйся на jokerfarma.com, как туранабол соло принимать именно в твоей ситуации. . |
Главнаянадувные моторные лодкиКарта сайта
The English version of site
rss Лента Новостей
В Контакте Рго Новосибирск
Кругозор Философия КультурыПолевые рецепты Архитектура Космос Экспедиционный центр
Библиотека | География

Арминий Вамбери | Путешествие по Средней Азии




Арминий Вамбери

Путешествие по Средней Азии

Текст приводится по изданию: Арминий Вамбери. Путешествие по Средней Азии. М. Восточная литература. 2003.


[5] [1] ПРЕДИСЛОВИЕ


В предлагаемом русском переводе знаменитой книги Арминия Вамбери рассказывается о его странствованиях по Средней Азии в 1863 г. Полное опасностей и лишений, это путешествие было в духе его эпохи, ознаменованной важными географическими и другими открытиями. XIX век вошел в мировую историю как период, когда взоры европейских политиков, ученых, предпринимателей были прикованы к неизведанным и малодоступным уголкам Азии. Особое внимание уделялось изучению природных условий, истории, этнографии, религии и культуры народов Средней Азии.[2] Интерес к этому загадочному региону подогревался слухами о его несметных богатствах, самородном золоте, диковинных рынках, работорговле, самобытных обычаях, кочевой вольнице, фанатичных деспотах Хивы, Бухары, Коканда. Огромное значение имело, разумеется, географическое и стратегическое положение региона, граничившего с Россией и индийскими колониальными владениями Великобритании.


В середине прошлого столетия основная часть территории Средней Азии входила в состав трех крупных государств - Хивинского, Бухарского и Кокандского. Земли восточного побережья Каспийского моря, прикопетдагских районов, долины Атрека, Гургена и Мургаба занимали туркмены. Иомуты, гёклены, теке, сарыки и другие туркменские племена находились в той или иной степени зависимости от Ирана, Хивы и Бухары. Туркмены часто поднимали восстания против этих феодальных государств, беспрерывно воевавших между собой за обладание Закаспием. Каджарские шахи, хивинские ханы, бухарские эмиры совершали карательные походы, грабя и разоряя туркменские кочевья и аулы. В 1858 и 1861 гг., незадолго до появления А. Вамбери в Закаспии, туркмены нанесли два крупных поражения иранской армии под Карры-Кала и Мервом.[3]


[6] В этой исторически сложившейся обстановке туркменские отряды совершали ответные набеги на приграничные районы (главным образом Хорасана), захватывая в плен мирное население, уводя скот и отнимая имущество. Непрерывные войны, доставлявшие неисчислимые бедствия простым иранцам, курдам, самим туркменам и другим народам, служили источником работорговли.[4]


В этой связи необходимо отметить, что торговля невольниками- мусульманами, имевшая весьма ограниченный характер в эпоху раннего ислама, обрела большой размах с образованием держав Шейбанидов и Сефевидов в Средней Азии и Иране. В XVI в., после возникновения этих феодальных государств, проводившийся ими захватнический курс облачался, как правило, в форму религиозного противоборства. Правящие суннитские круги Хивы, Бухары, Коканда и идеологи шиизма, ставшего официальной государственной религией Ирана, считали друг друга “отступниками”, “еретиками” и “неверными”. Шиито-суннитская религиозная нетерпимость была идеологической основой постоянных грабительских набегов и войн, захвата и продажи в рабство пленных.[5] В орбиту этой политики оказалось вовлеченным и подвластное им оседлое, кочевое и полукочевое население: узбеки, туркмены, каракалпаки, кызылбаши, каджары, абдали, гильзаи и другие племена Средней Азии, Ирана, Афганистана. Феодально­клерикальные круги этих стран с помощью родо-племенных вождей организовывали нападения на соседей, захватывая добычу и массу пленных. Они посылали отряды и для наказания проявлявших непокорность кочевников, а также для подчинения родственных племен и кланов.


Обращает на себя внимание, что Вамбери, повествуя о наблюдавшихся им случаях захвата пленников для продажи в рабство, выступает лишь в роли простого регистратора фактов. Находясь под гипнозом европейских теорий “варварства” и исконного “разбойничества” восточных народов, он не смог вскрыть социальных и политических корней этого жестокого явления общественной жизни. Вместе с тем читатель не может не заметить его высказываний о религиозной (шиито-суннитской) подоплеке увиденных им случаев захвата и продажи в рабство пленников.


В середине XIX в., во время путешествия А. Вамбери, земли низовий Амударьи, части Приаралья и Северного Прикаспия входили в состав Хивинского ханства, населенного в основном [7] узбеками. Потомки бывших кочевых узбеков - кунграты, найманы, кипчаки и другие племена расселялись вдоль крупных оросительных каналов. Подвластные Хиве туркмены обитали на северозападных границах ханства, а также в нынешней Ташаузской (Дашковузской) области (велаяте) Туркменистана. Узбеки и часть туркмен населяли малочисленные города, где жило и немало сартов - отюреченных по языку потомков древних хорезмийцев. Хивинскими подданными считались и каракалпаки дельты Амударьи, переселившиеся сюда в XVIII - начале XIX в.


Хивинское государство переживало в середине XIX в. нелегкую пору своей истории, характеризовавшуюся беспрерывными народными волнениями и междоусобной борьбой. Узбекские, туркменские, каракалпакские племенные вожди и знать стремились захватить политическую власть и установить свое господство над ханством.


Рост крупного землевладения, нещадная эксплуатация в Хиве крестьян и ремесленников вызывали многочисленные протесты, выливавшиеся в крупные мятежи. Упорный характер носила борьба с ханской властью туркмен-йомутов, предводитель которых Ата Мурад в 50-60-х годах XIX в. не раз обращался в Петербург с просьбой о принятии в российское подданство.[6] Таково было положение в Хивинском ханстве при Сеид Мухаммед-хане (1856-1864), в правление которого там побывал А. Вамбери.


Центральное место в книге А. Вамбери занимает описание Бухарского эмирата. Его территориальное ядро состояло из плодородных земель долин Зеравшана и Кашкадарьи. В пределы ханства входили также левобережье Амударьи в ее среднем течении, некоторые области афганского Туркестана и часть нынешнего Северного Таджикистана. Правившая в Бухаре династия Мангытов с трудом удерживала в повиновении население своих обширных владений. Фактически самостоятельными или полузависимыми были наместники и беки Шахрисябза, Гиссара, Джизака, Ура-Тюбе, Балха, Меймене, Андхоя.


Бухарское ханство населяли в основном узбеки и таджики, а также туркмены и присырдарьинские казахи. Менее значительные группы кочевого и оседлого населения составляли каракалпаки, занимавшие степные просторы на севере ханства.[7]


Население Бухары, как и Хивы, занималось главным образом земледелием и скотоводством. Около половины жителей вело оседлый образ жизни. Основой сельскохозяйственного производства был труд эксплуатируемых феодалами и государством крестьян, хотя в земледельческом хозяйстве применялся и труд [8] рабов. А. Вамбери сообщает о значительном количестве невольников в Бухаре и Хиве и их потомков, отпущенных на волю.


Бухара играла важную роль в торговых и экономических связях между Россией, странами Западной Азии и Дальнего Востока. Крупными городами эмирата помимо Бухары были Самарканд и Карши, славившиеся искусными ремесленниками. Бухара пользовалась репутацией одного из крупных центров мусульманского богословия.[8]


Бухарский эмират представлял собой типичный образец восточной феодальной деспотии, опиравшейся на идею мусульманской теократии. Вместе с тем власть эмира нередко ограничивалась волей придворных клик, могущественных фаворитов, сильных предводителей кочевых племен. Верховные правители Бухары, носившие громкий титул “имом уль- муслимин”,[9] отличались, как правило, фанатизмом и жестокостью. Неуравновешенный Насрулла (1827-1860) при всей своей набожности пользовался репутацией “безумного развратника” и “мясника” (кассаб). Очень немногим, в сущности, отличался от него Музаффар ад-Дин (1860- 1885), с которым довелось встретиться А. Вамбери осенью 1863 г. в Самарканде.


Бухарский эмират граничил на востоке с другим крупным среднеазиатским государством - Кокандским ханством. Политическим и экономическим центром этого образовавшегося в середине XVIII в. феодального владения была Ферганская долина. К середине XIX в. Кокандское ханство постепенно расширило свою территорию до Памира, среднего течения Сырьдарьи, долины реки Или, западного Тянь-Шаня и пределов Кашгара. Между кокандскими и бухарскими правителями шла жестокая и упорная борьба за обладание Ходжентом и прилегающими районами - Ура-Тюбе и Джизака.


Население ханства состояло из оседлых и кочевых народов: узбеков, таджиков, казахов, дунган, киргизов, каракалпаков. Крупными городами помимо Коканда были Андижан, Наманган, Маргелан. Жители Ферганской долины и присырдарьинских районов занимались главным образом земледелием, кочевники Южного Казахстана, Семиречья, равнинных и горных районов Припамирья скотоводством. Население ханства вело оживленную торговлю с Кашгаром, Западной Сибирью, Бухарой, Афга-нистаном.


Господствующее положение в Кокандском ханстве принадлежало возглавлявшейся династией Минг оседлой и кочевой знати, получавшей содержание из казны и владевшей землями, которые давались за военную и гражданскую службу. Основную категорию земель, как и в Бухарском и Хивинском ханствах, [9] здесь составляли государственные (амляк), частновладельческие (мильк) и вакфные земли. Незначительное количество земель принадлежало сельским общинам, кочевым племенам и крестьянам - мелким собственникам и арендаторам. Земледельцы и скотоводы уплачивали многочисленные налоги, большей частью в натуральной форме. Государство обирало и ремесленников, а также купцов. Существовавшая в ханстве система отдачи налогов на откуп была постоянным источником злоупотребления, произвола и насилия.


Деспотическая форма правления, огромные поборы, враждебные межэтнические отношения породили волну освободительных и антифеодальных восстаний. Широким размахом отличались движения кочевых народов-казахов, киргизов, кипчаков, активно выступавших против ига кокандских феодалов. Начиная с середины 50-х годов XIX в. в Кокандском ханстве происходит ряд крупных восстаний против Худояр-хана (1845-1876).[10]


Такова была в самых общих чертах историческая панорама Средней Азии во время путешествия Вамбери.


Относительно года и места рождения Арминия Вамбери в историко­справочной литературе существуют расхождения.[11] В большинстве энциклопедических изданий отмечается, что он родился 19 марта 1832 г. на Дунае, в селе Дуна-Шердагели, на острове Шютт. Основанием для такого утверждения, по-видимому, послужили слова самого А. Вамбери в предисловии к первому (английскому) изданию его путешествия по Средней Азии.[12] Однако в написанной им же позднее автобиографической книге говорилось, что он родился в маленьком городке Сен-Георген, в Пресбургском комитате. Разгадка этого противоречия содержится в следующих словах автора: “В Дуна-Сердагели начина-ется для меня сознательная жизнь, и потому я считаю своей родиной именно этот город, а не тот, где впервые узрел свет”.[13]


А. Вамбери сам не знал точной даты своего появления на свет, так как в то время в Австро-Венгерской империи не было принято регистрировать рождение детей из таких, как его, бедных еврейских семей. Тем не менее волей случая он был вынужден позднее зафиксировать приблизительно число и месяц своего рождения. Произошло это в мае 1889 г., когда А. Вамбери, находившийся в зените славы, был приглашен в Виндзорский дворец на прием к английской королеве Виктории. Поскольку строгий придворный этикет требовал указать в книге почетных [10] гостей кроме фамилии, титулов и званий и дату их появления на свет, он написал в соответствующей графе: 19 марта 1832 года.


Арминий Вамбери был человеком удивительной судьбы, он прошел сложный и трудный жизненный путь. Он рано лишился отца. В детстве перенес тяжелую болезнь, в результате которой остался хромым на всю жизнь. Этот физический недостаток причинял ему немало мучений, особенно во время его путешествий.


Начальное образование А. Вамбери получил в еврейской школе в Дуна-Шердагели, куда его семья переехала после второго замужества матери. Свое обучение он продолжил в коллегии монашеского католического ордена пиаристов в Сен-Георгене. Затем поступил в коллегию бенедиктинских монахов в Пресбурге. Учиться без средств к жизни, на полуголодный желудок было очень тяжело. Поэтому юноше пришлось заняться самообразованием и зарабатывать преподаванием языков отпрыскам богатых родителей.


С детства Вамбери знал венгерский, немецкий, словацкий и еврейский языки, позже изучил латынь, французский, английский, испанский, итальянский, датский и шведский. В двадцатилетием возрасте он овладел также русским, древнегреческим, стал заниматься турецким, арабским и персидским языками.


Страстная любовь к восточным языкам и природная склонность к странствиям зародили в нем мечту о путешествии в далекие страны. В 1857 г. Арминий сел в Галаце на пароход и направился в Стамбул. Он с восторгом вслушивался в многоязычный гомон турецкой столицы. Там ему приходилось зарабатывать на хлеб декламацией турецких народных романов в маленьких прокуренных кофейнях. Постепенно он стал вхож как преподаватель и ученый в дома османских чиновников, аристократии, европейских дипломатов.


Живя в течение четырех лет в Стамбуле, он изучал восточные манускрипты, начал печатать корреспонденции в европейских газетах и журналах, издавать научные труды.[14] В 1861 г. он был избран членом- корреспондентом венгерской Академии наук и вознамерился совершить поездку в далекую Среднюю Азию, где, согласно предписанию его коллег, он должен был в числе прочих изучать “вопрос о происхождении мадьярского языка”.


В конце марта 1863 г. А. Вамбери направился под именем турка Решид-эфенди из Тегерана в степи Туркмении с караваном мусульманских пилигримов (хаджи), возвращавшихся из Мекки. Одежда новоиспеченного дервиша состояла из тряпок, связанных у пояса веревкой, заплатанной войлочной куртки (джубба), большой чалмы. Ноги странника были обернуты лоскутами грязной ткани, а на шее, как и положено настоящему хаджи, висел мешочек с Кораном. В таком наряде Вамбери надеялся слиться [11] с толпой оборванных паломников, из которых (помимо купцов и других путников) состоял почти весь караван.


Мусульманские богомольцы, страдая от бездорожья, проехали через Мазендеран до юго-восточного побережья Каспийского моря. Дальнейший путь мнимого турецкого паломника лежал через Гурген и Атрек, вдоль Больших и Малых Балхан и страшную летом пустыню Каракумы к Хорезмскому оазису. Побывав в центре Хивинского ханства, он проплыл по


Амударье до Кунграда, откуда снова возвратился в Хиву. Вамбери пересек затем с громадными мучениями и риском для жизни раскаленные пески Кызылкумов и прибыл в священную Бухару. Обратная дорога в Иран проходила через Карши, Самарканд, Керки, Андхой, Меймене, Герат и Мешхед в Тегеран. В марте 1864 г., спустя год после начала путешествия, он достиг столицы Ирана, откуда возвратился в Стамбул, а затем в Пешт (Будапешт).


В 1864 г. Вамбери опубликовал книгу о своих странствиях - “Путешествие по Средней Азии”, - вызвавшую громадный интерес в Западной Европе, России и Северной Америке. Она была переведена почти на все европейские языки. Первый русский перевод этой книги (с некоторыми сокращениями) был опубликован в Петербурге в 1865 г.[15] Затем он был дважды переиздан в той же сокращенной редакции в Москве (в 1867 и 1874 гг.).


Разумеется, задолго до Вамбери Среднюю Азию посетили многие иностранцы, среди которых первое место принадлежит русским путешественникам, купцам, дипломатам, ученым. Достаточно отметить, что в 40-50-е годы XIX в., накануне его поездки, в Хивинском ханстве и в Бухарском эмирате побывали Н. В. Ханыков, Г. И. Данилевский, Н. Игнатьев.[16] Оставленные ими путевые записи и отчеты имеют огромное значение для характеристики политической ситуации, экономической, социальной и культурной жизни народов региона. Наиболее известными западноевропейскими предшественниками Вамбери, посетившими Среднюю Азию, были А. Бернс и Г. Блоквилль.[17]


Несмотря на знакомство Европы и России со Средней Азией, книга А. Вамбери получила всесветную известность. Причину столь большого успеха сам автор объяснял тем, что он не имел “предшественников ни в отношении длины пути, ни в способе его [12] преодоления”.[18] Вамбери был первым европейским путешественником, обошедшим и описавшим почти всю Среднюю Азию. Любознательному страннику удалось проникнуть в отдаленные уголки Востока и в увлекательной форме рассказать об этом.


Необходимо отметить, что в Западной Европе и в России накануне путешествия А. Вамбери ходили страшные, отпугивающие слухи о Средней Азии. В мировой прессе еще не улеглись страсти вокруг казни в Бухаре двух англичан - Стоддарта и Конолли. Насильственная смерть окружила имена этих британских эмиссаров ореолом “христианских мучеников”. В атмосфере подозрительности и враждебности к европейцам, возникшей как реакция на агрессивную политику Англии против Афганистана в первой половине XIX


в., тайная поездка облаченного в дервишеский наряд немусульманина в страну, пользовавшуюся репутацией центра “дикого исламского фанатизма”, таила в себе огромный риск. Поэтому читателей не могло не заинтересовать трудное и опасное странствие А. Вамбери по Средней Азии. Ценность книги венгерского путешественника состояла также в знании автором основ мусульманской религии, местных обычаев и восточных языков, в первую очередь языков среднеазиатских народов. Поэтому в Европе, мало знакомой с Центральной и Средней Азией, с восторгом приняли труд А. Вамбери. Его записки дали более четкое представление о малоизвестных народах и землях, климате и ландшафте Средней Азии. Особенно много новых сведений книга содержала о туркменах, их происхождении, родоплеменных делениях, быте, обычаях и истории. Она увлекла читателей оригинальностью, свежестью материалов и наблюдений. Книга А. Вамбери воспринималась как произведение особого, интригующего, занимательно-этнографического жанра.


Записки А. Вамбери не были свободны от некоторых упущений и ошибок. Критики упрекали путешественника в сжатости изложения, отсутствии важных деталей в повествовании о виденных им странах и народах.[19] Эти недостатки автор впоследствии постарался устранить в специальных добавлениях к своему путешествию в Среднюю Азию.[20]


Вамбери находился под влиянием господствовавших в его время негативных взглядов на этнопсихологию, историю и [13] религию народов Востока. “Понимание истории Востока, - отмечал академик В. В. Бартольд, - кроме скудности фактических сведений долгое время затруднялось для европейских ученых предвзятым отношением к предмету исследования. С XVII в. под влиянием определившегося в то время превосходства европейской культуры начинается пренебрежительное отношение европейцев к отсталым народам Востока”.[21] Поэтому Вамбери допустил ряд ошибочных несправедливых суждений о турках, персах, туркменах, узбеках и других народах; неприятным высокомерием отдают и его рассуждения о религии этих народов - исламе. Вамбери приписывает мусульманским народам “коварство”, “бесчеловечность”, “дикость” и другие отрицательные черты. Однако приводимые им же конкретные случаи гостеприимства, доброты, отзывчивости людей, с которыми ему довелось общаться во время путешествия, легко опровергают его необъективные суждения.[22]


Удивительные для современников рассказы А. Вамбери о его странствиях в 1863 г. неодноплановы по содержанию. Основная часть его повествования написана на базе личного опыта и впечатлений, но имеются и небольшие вставные разделы, опирающиеся на сведения его информаторов. Последнее почти целиком относится к его рассказу о Восточном Туркестане.


А. Вамбери долгое время находился под влиянием версии о русской угрозе Британской Индии. Но в период написания книги о своем путешествии он не занимал еще крайних позиций в вопросе об англо-русских противоречиях в Средней Азии. Хотя его отношение к восточной политике Петербурга было осторожным и даже несколько предубежденным, он искренне считал, что именно Россия может содействовать прогрессу посещенных им стран. К такому выводу его подвела реальная жизнь среднеазиатских народов, страдавших от деспотического правления, непрерывных войн, религиозного фанатизма, работорговли, экономической и культурной отсталости. Однако впоследствии, уже после издания труда о своем путешествии и неоднократных посещений Англии, где он сблизился с рядом консервативно настроенных общественных и политических деятелей, Вамбери стал враждебно относиться к России.


Резкая перемена его взглядов совпала по времени с обострением англо­русских противоречий в 70-80-х годах XIX в. В этот период А. Вамбери часто выступает с англофильскими статьями, лекциями и брошюрами в мировой прессе.[23] Активная защита [14] им колониальных интересов британской короны вызывала то недоумение, то одобрение, но нередко она пробуждала негативную реакцию в Европе. Наполеон III и даже сам лорд Пальмерстон относились скептически к его политическим взглядам, пре-тендовавшим на роль своего рода учебного пособия для западноевропейских правительств. “Мне возражали, - откровенно пишет А. Вамбери, - что говорить, будто Россия стремится к границам Индии, полнейший абсурд, и только смеялись, когда я продолжал упорно твердить, что Англии грозит в Индии опасность со стороны русских”.[24]


Публицистические работы, изданные А. Вамбери в 70-90-х годах прошлого столетия, не принесли ему лавров. Он сам вынужден был констатировать, что его приверженность британским внешнеполитическим интересам оказала “сомнительную услугу” даже самой Англии. В дальнейшем он постепенно отошел от этой чуждой его природным дарованиям и основным интересам деятельности и целиком отдался преподавательской и научной работе. Умер Вамбери в 1913 г. С 1865 г. и до своей кончины он был профессором кафедры восточных языков Пештского, а затем и Пражского университетов.


Неудачный опыт А. Вамбери на поприще ближневосточной “текущей политики” резко контрастирует с прославившим его имя путешествием в Среднюю Азию. “Путешествие в Среднюю Азию” является одним из замечательных памятников историко-географической и этнографической литературы XIX в. Вамбери дал живое и яркое описание природно­экологических условий, особенностей жизни населения Туркмении, Хивинского ханства и Бухарского эмирата, его хозяйственной и социальной жизни. Путешественник отметил большую роль искусственного орошения для экономики всего края, охарактеризовал главные ирригационные системы земледельческих оазисов. Весьма интересны и его зарисовки хозяйства кочевников, самобытных нравов и обычаев скотоводческого населения.


Примечательны его сведения о внутренней торговле, а также о торговле с сопредельными восточными странами и европейскими государствами. Путешественник описывает главные рынки сбыта и называет основные товары, ввозившиеся из России, Англии, Ирана, Афганистана и Синьцзяна. Он отмечает чрезвычайно оживленный характер торговли Хивы, Бухары и Коканда с Астраханью, Оренбургом, Уралом и Южной Сибирью. Отсюда в среднеазиатские ханства поступали сукна, льняные и ситцевые ткани, металлическая посуда, оружие, железо, медь, скобяные изделия. Кокандские, хивинские и бухарские купцы ввозили в Россию хлопок, сухофрукты, скот, шкуры, выделанные кожи и другие товары. Любопытно замечание А. Вамбери о том, что “во всей Средней Азии нет ни одного дома и ни одной кибитки, где нельзя было бы [15] найти какого-либо изделия из России”. Русские промышленные изделия, как указывает путешественник, успешно конкурировали с английскими товарами на среднеазиатских рынках.


В “Путешествии по Средней Азии” содержится и немало ценных материалов, характеризующих виды землевладения, социальное неравенство, специфику племенной и государственной власти. Сравнительно подробные сведения Вамбери приводит о должностях, рангах, органах управления, системе взимания налогов, злоупотреблениях и произволе чиновников в Хивинском и Бухарском ханствах.


Весьма интересны приведенные Вамбери данные о торговле невольниками и использовании рабского труда в Средней Азии. В одной только Хиве, по его словам, было около 40 тыс. персидских рабов и вольноотпущенников. Многие исследователи считают эти цифры вдвое завышенными, хотя сами при этом искажают его показания.[25] В любом случае описание рабства в “Путешествии в Среднюю Азию” заслуживает внимания, так как дает яркое представление о его видах и характере использования невольников в различных отраслях производства и в домашнем хозяйстве. А. Вамбери приводит цены на рабов, говорит о применении их труда в земледелии, скотоводстве, ремесле, при торговых операциях. Однако при этом, как отмечалось выше, он не смог разобраться в социально-экономических и политических причинах работорговли.


Рассказ Вамбери о Бухаре свидетельствует об упадке эмирата в результате междоусобных распрей узбекской аристократии, деспотизма центральной власти, засилья высшего мусульманского духовенства.


Путешественник осуждает эмира Насруллу за массовые казни, “попирание чести своих подданных самым возмутительным образом”. Несколько лучше выглядит в его глазах Музаффар ад-Дин, но и он отличался крайней жестокостью, “мог запросто казнить человека, даже знатного”.


В книге А. Вамбери помещены и имеющие познавательное значение описания ряда археологических памятников на территории современных Туркмении и Узбекистана. Запоминаются его рассказ о длинных стенах на юго-восточном побережье Каспийского моря и слышанная им народная легенда об Александре Македонском. Не лишено интереса и повествование Вамбери об исторических памятниках Хивы и Бухары, хотя он допустил неточности и ошибки в их датировке и описании (особенно это касается некоторых деталей знаменитых архитектурных сооружений Самарканда). Сведения А. Вамбери, как указал В. В. Бартольд, важны, например, для воссоздания сильно изменившихся [16] со временем зданий ансамбля Гур- Эмир в Самарканде.[26] В целом же описание венгерским путешественником исторических памятников Туркмении, Хивы и Бухары послужило дополнительным импульсом для пробуждавшегося в России и Европе общественного и научного интереса к культурному наследию Средней Азии.


Большого внимания заслуживают материалы Вамбери, касающиеся живых языков, фольклора и литературы среднеазиатских народов. Их ценность усиливается тем, что он записал исторические предания и ходившие в народе из уст в уста стихи таких поэтов-классиков, как Навои и Махтумкули.  Содержащиеся в “Путешествии по Средней Азии”


биографические сведения о знаменитом туркменском поэте способствовали дальнейшему изучению его жизни и деятельности.[27] А. Вамбери был в числе первых, кто ознакомил широкие круги европейских читателей с творчеством названных и некоторых других прославленных среднеазиатских поэтов.


Записки А. Вамбери о своих странствиях были настолько уникальны, что его даже заподозрили в подлоге. Столь легко вынесенный некоторыми его критиками приговор в дальнейшем был опровергнут показаниями других европейских и русских путешественников.[28] Постепенно стало ясно, что почти все виденное им собственными глазами достойно читательского доверия.


Вслед за описанием своего путешествия в Среднюю Азию А. Вамбери издал немало других работ, посвященных главным образом филологии и этнической истории Востока. Хотя ему не удалось получить университетского образования, что нередко сказывалось на его научных исследованиях, он был самоотверженным, одаренным и трудолюбивым человеком и оставил потомкам богатое научное наследие. А. Вамбери принадлежат труды по этнологии тюркоязычных народов, лингвистике, культурологии.[29] Им написана также специальная работа о Бухаре [17] и Мавераннахре,[30] но она не получила такого признания, как описание его странствий. Видный русский ориенталист В. В. Григорьев указал на ряд погрешностей в его книге, но вместе с тем подчеркнул исключительную важность привлеченных автором персидских и таджикских рукописей, значительная часть которых была приобретена им в Бухаре.[31] Среди этих манускриптов были сочинения позднесредневековых авторов - Мухаммеда Хайдара, Мир Мухаммеда Амина Бухари, которые не были еще известны европейской науке.


А. Вамбери внес заметный вклад в изучение прошлого народов Средней Азии и Казахстана по материалам письменных источников. Наибольшее научное значение имеют его труды по чагатайскому и уйгурскому языкам, по тюрко-татарской и финно-угорской лексикографии.


А.  Вамбери оказал влияние на формирование некоторых крупных европейских ориенталистов, например его соотечественника профессора И. Гольдциера (1850-1921).[32]


Предлагаемый вниманию читателей новый русский перевод описания путешествия А. Вамбери сделан со второго, немецкого его издания,[33] которое отличается от первого, английского издания (1864 г.) тем, что книга была дополнена, улучшена и исправлена самим автором. Второе издание включает некоторые историко-географические материалы, использованные Вамбери для уточнения и дополнения его сведений о путешествии в Среднюю Азию в 1863 г. В частности, он привел для сопоставления данные о Ферганской долине, почерпнутые из опубликованной в 70-х годах на немецком языке статьи В. В. Радлова.[34]


Потребность в новом переводе объясняется и тем обстоятельством, что первое русское издание описания путешествия А. Вамбери увидело свет в 1865 г. Ставший давно уже библиографической редкостью, этот перевод, сделанный с первого английского издания, к тому же опубликован в сокращенном виде. Естественно, он не может удовлетворить современного читателя. Кроме того, сейчас накоплены богатые географические, исторические, этнографические и филологические материалы, которые позволяют дать новые комментарии, внести соответствующие коррективы в понимание авторского текста и его подтекста.


[18] Публикация настоящего перевода вызывается также необходимостью исправления неточностей и ошибок, допущенных в издании 1865 г. В последнем имеются и неверные написания географических названий, имен собственных, восточных терминов. В качестве примера можно указать такие ошибочные либо искаженные написания, как “Ситареи - Сюбг” вместо “Сетаре - и собх” (“Утренняя звезда”), “дерваз” вместо “дарваза” (“ворота”), “Гафиз” вместо “Хафиз” и т.д.


При подготовке настоящего издания переводчику и редакторам пришлось столкнуться с трудностями, связанными главным образом с передачей на русский язык имен, названий, терминов и выражений. Наилучшим вариантом представлялась их унификация на основе написаний, принятых в современном отечественном востоковедении. Однако следование по этому пути таило угрозу их непроизвольного искажения и тем самым утраты языкового колорита, который был присущ той эпохе. А. Вамбери, как известно, вел записи во время своего путешествия 34 и, несомненно, использовал их впоследствии при создании книги. Это чувствуется, когда читаешь описания посещенных им стран и областей, где имелись собственные диалекты, разнившиеся между собой и отличавшиеся от литературного языка, причем речь простых людей и знати, сельских и городских жителей, оседлого и кочевого населения имела свои характерные особенности. Исходя из этих соображений, переводчик и ответственные редакторы старались по возможности сохранить в неприкосновенности текст А. Вамбери. Поэтому не было сделано никаких серьезных изменений или сокращений, а были лишь исправлены явные ошибки, несоответствия по смыслу и опечатки. При первом упоминании того или иного географического названия (или термина) его современное написание (или перевод) дано в квадратных скобках. Пояснения, сделанные А. Вамбери, даются в подстрочных примечаниях, а комментарий ответственных редакторов - в конце книги.


В. А. Ромодин


[19] ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ


Родился я в Венгрии, в местечке Дуна-Шердагели в Пресбургском комитате. В силу особой склонности к изучению иностранных языков я еще в юности занялся несколькими европейскими и азиатскими языками. Сначала меня привлекала западная и восточная литература во всем ее многообразии, позднее меня заинтересовали взаимосвязи самих языков, и нет ничего удивительного в том, что, следуя изречению "Nosce te ipsum",[35] я начал уделять основное внимание родству и происхождению своего собственного языка.


То, что венгерский язык относится к алтайской семье языков, знает каждый, но к финской или же к татарской ее ветви - вот вопрос, который ждет своего ответа. Этот вопрос, интересующий нас, венгров, по причинам научного и национального характера, был основной побудительной причиной моего путешествия на Восток. Путем практического изучения живых языков я хотел точно узнать степень родства между венгерским языком и тюрко-татарскими наречиями, к мысли о котором меня привели уже теоретические занятия. Сначала я отправился в Константинополь. Несколько лет пребывания в турецких домах, а также частые посещения мусульманских школ и библиотек скоро сделали из меня турка, точнее сказать, эфенди.[36] Последующие лингвистические исследования влекли меня в места все более удаленные, и когда я задумал предпринять путешествие в Среднюю Азию, то счел целесообразным сохранить образ эфенди и объехать Восток как житель Востока.


Из сказанного легко, таким образом, сделать вывод о цели моих странствований от Босфора до Самарканда. Геологические и астрономические исследования были вне сферы моей специальности, а в образе дервиша-инкогнито, который мне пришлось принять, даже невозможны. Мое внимание было большей частью устремлено к народам Средней Азии, социальное и политическое положение которых, их характер, обычаи и нравы я пытаюсь, в меру моих слабых сил, обрисовать на этих страницах. Географию и статистику, насколько позволяли моя подготовка и обстоятельства, я никогда не упускал из виду, но самым большим приобретением моего путешествия я всегда буду считать сведения в области филологии, которые после продуманной обработки я представлю ученому миру. Таким образом, эти сведения, а не настоящие заметки следует считать плодом моего путешествия, во время которого я месяцами странствовал, [20] облаченный в жалкие лохмотья, лишенный насущной пищи и пребывая в постоянной опасности умереть мучительной смертью. Меня, пожалуй, упрекнут в односторонности, однако если годами преследуешь определенную цель, то никогда нельзя забывать слов: "Non omnia possumus omnes".38


Как человек, чужой на том поприще, на которое я вступаю, публикуя эти мемуары, я совершил, может быть, некоторые ошибки в изложении или выборе материала. Впрочем, я оставляю за собой право на последующее, более подробное описание, однако в настоящий момент мне представлялось наиболее целесообразным просто и без прикрас рассказать обо всем, что я видел и слышал, пока впечатления еще свежи. Удалось ли мне это, я и сам сомневаюсь. Читатели и критики, возможно, многим будут недовольны, может быть, на приобретенный мною опыт посмотрят как на слишком малую награду за перенесенные трудности; но прошу не забывать, что я возвращаюсь из страны, где слышать считается бесстыдством, спрашивать - преступлением, записывать смертным грехом.


Чтобы избежать нарушения хода повествования, я разделил эту книгу на две части. Первая часть представляет собой описание моего путешествия от Тегерана до Самарканда и обратно, а вторая содержит заметки, которые я смог собрать о географии, этнографии, политическом и социальном положении Средней Азии. Надеюсь, что читатель проявит равный интерес к обеим частям, так как во время своего путешествия я прошел дорогами, на которые до меня не ступал еще ни один европеец, а мои заметки касаются предметов, о которых до меня писали мало либо не писали вовсе. В Германии, в колыбели и на родине филологии, большее внимание привлечет, наверное, мое собра-ние лексики чагатайского и восточнотюркских языков, однако льщу себя надеждой, что нация, из среды которой вышел величайший географ нашего столетия, не оставит без внимания также и эти страницы.


Пешт, декабрь 1864 г.


Вамбери.


[21] I ЧАСТЬ


I


От Тебриза до Тегерана. - Прибытие в Тегеран и прием в турецком посольстве. - Персидский и турецкий образ жизни. - Европейские посольства и европейцы на службе шаха. - Фаррух-хан и посольства Бельгии, Пруссии и Италии. - Герат и помехи моему дальнейшему путешествию.


Тот, кто путешествовал по Персии в середине июля, поймет, как радуется путешественник, преодолев расстояние от Тебриза до Тегерана. Это всего 15, может быть, даже 13 караванных станций. До чего же страшно устаешь, однако, когда обстоятельства принуждают под палящим солнцем медленно трусить на навьюченном муле по сухой скудной местности, характерной почти для всей Персии. О как горько обмануты те, кто прежде изучал Персию по Саади, Хагани и Хафизу, но еще горше тем, кто долгое время грезил прекрасными фантазиями "Западно-восточного дивана", "Восточными мотивами" Виктора Гюго или великолепными описаниями Томаса Мура! Проехав всего лишь две станции на пути к Тегерану, наш джилоудар [проводник] догадался сменить дневные переходы на ночные, однако это тоже имело свою плохую сторону, так как в Персии прохладные вечера располагают ко сну, а медленный шаг животных действует убаюкивающе, и приходится как следует держаться, а часто даже привязываться, чтобы Морфей не сбросил седока на острые мелкие камни, усеивающие дорогу. Человек Востока, привыкнув к этой вечной пытке, сладко спит в любом седле, будь то на лошади, верблюде, муле или осле, и мне всегда было весело смотреть на долговязого и долгополого перса, лежащего на низкорослом ослике. Едва не касаясь ногами земли и положив голову на холку терпеливого животного, перс может преспокойно проспать несколько станций. Меня же к тому времени нужда, мать всякой изобретательности, еще многому не научила, и пока большинство моих спутников, двигаясь потихоньку вперед рядом со мною, сладко спали, у меня было достаточно времени, чтобы изучить на досуге путь Керванкуша[37] и Первин (Плеяд), и я то и дело с нетерпением поглядывал туда, где должны были появиться Сухейл (Орион) и Сетареи - и собх (Утренняя звезда), ибо тогда мы доберемся до станции и кончатся мои мучения.


[22] Неудивительно поэтому, что я походил на недоваренную рыбу, когда 13 июля 1862 г. приближался к персидской столице. Мы остановились в двух английских милях от нее, на берегу ручья, напоить животных. Остановка разбудила моих спутников, и они, еще протирая со сна глаза, указывали мне на Тегеран, лежащий к северу- востоку от нас. Я пригляделся и увидел в том направлении голубоватую дымку, стлавшуюся длинными полосами, сквозь которые там и сям можно было различить сверкающий купол. Лишь позже, когда эта завеса постепенно рассеялась, я имел удовольствие узреть перед собой Дар ул-Хилафе, резиденцию верховной власти, во всем ее неприкрытом убожестве.


Я въехал в город через ворота Дарваза-Ноу, и вряд ли скоро забудутся те трудности, с которыми я столкнулся у въезда в ворота, прокладывая себе путь сквозь страшную сумятицу напиравших друг на друга ослов, верблюдов и мулов, навьюченных соломой, ячменем и тюками с персидскими и европейскими товарами. Поджав под себя в седле ноги и покрикивая налево и направо: "Хабардар! Хабардар!" ("Берегись!"), как это делали все другие, я сумел в конце концов проникнуть в город. С не меньшим трудом проехал я по базару и очень обрадовался, когда без единого ушиба, рваной или колотой раны добрался до дворца турецкого посольства.


Что за дела в турецком посольстве были у меня, венгра, которого венгерская Академия наук направила с научным поручением в Среднюю Азию, уважаемый читатель поймет, если он прочитал предисловие к моим запискам; и я прошу прочесть его, хотя многие считают предисловия в общем-то бесполезной чепухой, не заслуживающей внимания.


Хайдар-эфенди, который в ту пору представлял Порту при персидском дворе и в том же качестве находился прежде в Петербурге и Париже, мне был знаком по Константинополю; невзирая на это, я взял несколько писем от его лучших друзей и, полагаясь на испытанное не раз гостеприимство турок, был вполне уверен в хорошем приеме. Итак, я входил в турецкое посольство, как будто переступал порог своего будущего местожительства. Поскольку господа из посольства переехали в свой яйлак (летнюю резиденцию) в Джизаре, в восьми английских милях от Тегерана, я только переменил платье и, вознаградив себя несколькими часами отдыха за бессонные ночи, сел на осла, нанятого для загородной прогулки, и уже через два часа оказался среди эфенди, сидевших в роскошной шелковой палатке за обедом, который в моих глазах был еще более роскошен, нежели палатка. Прием как со стороны посла, так и со стороны секретарей был самым радушным. Мне сразу нашлось место за столом, и немного спустя завязался нескончаемый разговор о Стамбуле и его природных красотах, о султане и образе его правления. Воспоминания о Босфоре в Тегеране доставляют истинное наслаждение, и нет ничего удивительного, что в течение беседы проводились сравнения между персидским и турецким образом жизни.


[23] Если следовать первому впечатлению, то прославленный в поэзии Иран может показаться ужасающей пустыней, а Турция - земным раем. Я отдаю должное персу: он учтив, сообразителен и остроумен, чего не скажешь об османе, но зато я нахожу у османа искренность и честное простодушие, чего нет у перса. То, что все персы наделены необычайно высоким поэтическим чувством, - прекрасно, но, по-моему, еще более прекрасно то, что османы прилежнее изучают европейские языки и потихоньку собираются заниматься химией, физикой и историей.


Поздняя ночь прервала нашу беседу. В последующие дни я был представлен в остальных европейских посольствах, располагавшихся там же. Господина Гобино, посланника французского императора, я нашел в саду, расположенном как бы в котловине, в маленькой палатке, где было страшно жарко; мне хотелось сказать: и поделом ему! Что надо французам в Персии? Мистер Алисон жил более удобно, в саду Гул а хек,[38] приобретенном его правительством. Он был очень любезен со мною, и у меня часто бывала возможность за его гостеприимным столом изучать вопрос, почему же все-таки английские полномочные представители повсюду выделяются среди своих коллег роскошью и комфортом.


Помимо европейских дипломатов я нашел в то время в Тегеране несколько французских и итальянских офицеров, а также одного австрийского офицера инженерных войск, фон Гастайгера, которые состояли на службе у шаха, получая неплохое жалованье. Эти господа собирались, как я слышал, многое сделать, и они обладали для этого достаточными способностями, однако не знающее никакой системы правительство страны и низкие интриги персов тормозили их действия.


Фаррух-хан совершал свою поездку по Европе, чтобы убедить наши кабинеты в том, насколько заинтересованы персы во вступлении в концерт государств, и повсюду просил оказать помощь, с тем чтобы они как можно быстрее добились получения чудодейственного эликсира, называемого цивилизацией. Наши европейские министры были весьма добросердечны и возымели абсолютное доверие к господину Фаррух-хану, который носил длинную бороду, длинное платье и высокую меховую шапку и выглядел очень серьезным. И вся Европа уже поверила, что Персия теперь и в самом деле европеизируется. Туда отправились толпы офицеров, артистов и ремесленников; пошли даже еще дальше и поспешили нанести ответные визиты вежливости чрезвычайному послу шаха, - все это из-за того, что на Персию смотрели как на страну, с правительством которой можно иметь дело, и хотели оказать ей должные почести. Вот так и получилось, что маленькая Бельгия с немалыми издержками снарядила в Персию посла для заключения торговых соглашений, изучения условий для развития торговли и бог знает каких еще фокусов. Он прибыл, и я не думаю, что его первое донесение в министерство начиналось со слов "veni, vidi, vici";[39] и тем более я не [24] думаю, что у него появится желание во второй раз посетить la belle Perse.[40] За Бельгией последовала Пруссия. Ученому дипломату барону фон Минутоли, которому была доверена миссия, пришлось, к сожалению, поплатиться своей жизнью. Жажда знаний привела его в южную Персию, и он пал жертвой зачумленного воздуха всего в двух днях пути от божественного Шираза (как его называют персы). Теперь он покоится в этом городе, позади Баг-и Тахта, в сотне - другой шагов от Хафиза и Саади.


Через несколько дней после моего приезда прибыло посольство нового итальянского королевства. Оно насчитывало свыше 20 человек и подразделялось на дипломатическо-военный и научный отделы. Их цели навсегда остались для меня тайной. Рассказ об оказанном ему приеме прибережем для другого раза, а теперь займемся приготовлениями к нашему путешествию.


Итак, благодаря любезной предупредительности моих покровителей я жил в турецком посольстве в условиях, явно не подходящих для будущего нищенствующего дервиша.[41] Однако удобства были мне совсем не по душе, и я уже был склонен после десятидневного отдыха в Тегеране продолжить свое путешествие через Мешхед и Герат, если бы, к сожалению, на моем пути не появились препятствия, которых я уже заранее опасался. Дело в том, что уже в то время, когда я уезжал из Константинополя, мне стало известно из прессы о войне, которую Дост Мухаммед-хан вел против Султан Ахмед-хана, своего зятя, в качестве его вассала правившего Гератом, потому что тот изменил ему и признал верховную власть персидского шаха.[42] Мне казалось, что наши европейские газеты преувеличивают это дело и что вся эта история не должна нагнать на меня особого страха; я не считал ее препятствием и отправился в путешествие. Однако здесь, в Тегеране, всего в 32 днях пути от театра военных действий, мне, к величайшему моему сожалению, рассказали, что война действительно прервала всякое сообщение в тех краях и что с той поры, как началась осада, ни один караван и тем более ни один путешественник не прибывали из Герата и не отправлялись туда. Даже персы не осмеливались подвергать свое добро и саму жизнь риску, но еще рискованнее это было для европейца, чьи иноземные черты бросились бы, конечно, в глаза в той дикой азиатской местности, так как появление европейца даже в мирное время привлекает к себе внимание недоверчивого жителя Востока, теперь же афганцы, безусловно, приняли бы его за шпиона и жестоко бы с ним расправились. Положение начало для меня проясняться, и скоро я убедился в том, что продолжать путешествие в данное время при таких обстоятельствах невозможно, а для того, чтобы на пути в Бухару не оказаться среди зимы в пустынях Средней Азии, я принял вскоре решение отложить дальнейшее путешествие до следующего марта. Тогда впереди у меня будет прекрасное время года, и, может быть, к тому времени изменится политическая ситуация, из-за которой теперь забаррикадирован Герат, ворота Средней Азии.


[25] Не раньше начала сентября смирился я с этой необходимостью, и пойми, дорогой читатель, как неприятна мне была мысль провести пять - шесть месяцев в стране, которая представляла для меня только второстепенный интерес и о которой уже появилось так много великолепных описаний. Не для того, чтобы изучить Персию, а скорее ради того, чтобы уберечь себя от вредного для моих будущих планов покоя, я покинул своих гостеприимных турецких хозяев и наполовину дервишем отправился через Исфахан в Шираз, чтобы по крайней мере доставить себе удовольствие собственными глазами увидеть столь часто описываемые памятники древней иранской культуры.


II


Возвращение в Тегеран. - Помощь, оказываемая суннитам, дервишам и хаджи в турецком посольстве. - Автор знакомится с караваном татарских хаджи,[43] возвращающихся из Мекки. - Различные пути. - Автор решает присоединиться к хаджи. - Хаджи Билал. - Автора представляют его будущим спутникам. - Выбран путь через земли йомутов и Великую пустыню.


Приблизительно в середине января 1863 г. я уже снова был в Тегеране в кругу своих гостеприимных турецких покровителей. Теперь, разумеется, дело обстояло совершенно по-иному с приготовлениями и моим окончательным решением; я устал от колебаний и наконец твердо решил осуществить свой план, даже если потребуются величайшие жертвы. В посольстве существовал давний обычай оказывать помощь хаджи и дервишам, которые ежегодно в немалом числе проходили из Бухары, Хивы и Коканда через Персию в Турцию. Это было истинным благодеянием для несчастных нитттихсуннитов в Персии, которым шииты-персы не подавали ни гроша. Таким образом, в посольской гостинице неделями жили гости из далекого Туркестана, и я был бесконечно рад, если мне удавалось заполучить в свою комнату оборванного татарина,[44] который рассказывал много интересного о своей родине и беседа с которым имела большую ценность для моих филологических занятий. Этих людей поистине изумляла моя предупредительность; они, конечно, и понятия не имели о моих целях, и скоро в караван-сарае, который находился на их обычном пути, распространилась молва, что у Хайдар-эфенди, посланника султана, великодушное сердце, а Решид- эфенди (это имя я присвоил своей скромной особе) обходится с дервишами, как со своими братьями, и, весьма вероятно, сам переодетый дервиш.


Поскольку обо мне сложилось такое мнение, меня ничуть не удивляло, что странствующие дервиши сначала приходили ко [26] мне, а затем к министру [посланнику], ибо доступ к последнему часто был им не дозволен и лишь благодаря моему посредничеству они могли получать свои оболы или исполнять другие желания. Так было и утром 20 марта, когда четверо хаджи пришли ко мне с просьбой представить их посланнику султана, потому что они хотели пожаловаться на персов, которые взяли с них у Хамадана на обратном пути из Мекки суннитский налог, который давно запрещен султаном и который порицается даже персидским шахом (Добрые татары думают, что весь мир должен повиноваться султану, главе их религии. В глазах суннитского мира законный халиф (преемник) Мухаммеда тот, кто владеет аманати шарифе, т. е. благородным наследием, которое включает: 1) все реликвии, хранящиеся в Стамбуле в здании Хиркаи-Саадет, например плащ, знамя, бороду и зубы пророка, потерянные им в одном сражении, предметы одежды, Коран и оружие, принадлежавшие первым четырем халифам; 2) обладание Меккой и Мединой, Иерусалимом и другими местами паломничества мусульман). "Мы не хотим от его превосходительства денег, - говорили они, - мы только хотим, чтобы в будущем наши соотечественники-сунниты могли беспрепятственно посещать святые места". Такие бескорыстные слова из уст людей Востока поразили меня, я пристально всматривался в лица моих гостей и должен открыто признать, что, несмотря на всю кажущуюся дикость, несмотря на жалкое одеяние, я нашел в них нечто благородное и с первого взгляда почувствовал к ним тайное расположение.


Я вступил с ними в весьма долгий разговор, чтобы подробнее узнать об их спутниках и о пути, который они проделали от родных мест до Мекки, и о маршруте, которым они намеревались следовать до Тегерана. Говорил большей частью хаджи из Китайской Татарии,[45] именуемой также "Малой Бухарией", прикрывавший свои лохмотья новым зеленым джуббе (суконная верхняя одежда), с огромным белым тюрбаном на голове, своим горящим взглядом демонстрировавший превосходство над остальными спутниками. Отрекомендовавшись придворным имамом Ванга (китайского губернатора) из Аксу (провинция Китайской Татарии), уже дважды посетившим святые места и потому хаджи вдвойне, он познакомил меня с сидевшим рядом с ним спутником и пояснил мне, что присутствующих здесь людей следует считать предводителями небольшого каравана хаджи, насчитывающего 24 человека. "Наше общество, - продолжал оратор,- состоит из молодых и старых, богатых и неимущих, благочестивых ученых и мирян, однако все мы живем в полном мире и согласии, так как все мы из Коканда и Кашгара (Название "Кашгар" употребляется часто для обозначения всей Китайской Татарии.) и среди нас совсем нет бухарцев, этих ехидн рода человеческого". О враждебном отношении узбекских (татарских) племен Средней Азии к таджикам (персидскому коренному населению) мне было уже давно известно, вот почему об этом я не хотел больше ничего [27] расспрашивать, а с большой охотой выслушал сообщение о плане, которому они намеревались следовать, продолжая свой путь домой. "Отсюда на родину, - объяснили мне татары, - у нас есть четыре пути: 1) через Астрахань, Оренбург и Бухару, 2) через Мешхед, Герат и Бухару, 3) через Мешхед, Мерв и Бухару, 4) через Туркменскую пустыню, Хиву, Бухару. Два первых пути слишком дороги для нас, да и война в Герате - немалое препятствие; несмотря на то что оба последних пути очень опасны, мы должны выбрать один из них и хотим посоветоваться с тобой об этом".


Я беседовал с этими людьми уже целый час, мне определенно нравилась их чистосердечность, и, хотя необычные черты лица чуждой расы, жалкая одежда и бесчисленные следы тяжких странствий придавали этим людям совершенно дикий, устрашающий вид, я не мог удержаться от мысли: не совершить ли мне свое путешествие в Среднюю Азию с этими паломниками? Они были бы для меня на и лучшими наставниками; кроме того, они принимали меня за дервиша Решид-эфенди и видели меня в этой роли в турецком посольстве; кстати, они были не в лучших отношениях с Бухарой, единственным городом в Средней Азии, которого я, бедный, действительно боялся, ибо бояться меня, естественно, научила несчастная участь моих предшественников. Поэтому я немедля сообщил им о своем намерении. Я знал, что они начнут расспрашивать меня о побудительных причинах. Уважаемый читатель поймет, конечно, что я не мог рассказать этим истинным сынам Востока о своих научных целях; они сочли бы смешным, что такая абстрактная цель побуждает эфенди, т. е. господина, подвергать себя стольким опасностям и затруднениям; может быть, они нашли бы в этом повод для подозрений. Человеку Востока неведома жажда знаний, и он не верит в ее существование. Поскольку я не хотел резко выступать против воззрений этих сынов Средней Азии, крайне фанатичных мусульман, мне надлежало прибегнуть к основательной лжи, так чтобы это не только льстило моим спутникам, но и способствовало поставленным мною целям. Я сказал им, что уже давно испытываю тайное, но страстное желание увидеть Туркестан (Среднюю Азию), этот единственно еще оставшийся чистым источник мусульманской добродетели, и посетить святые места Хивы, Бухары и Самарканда. Это намерение, уверял я их, привело меня из Рума (Турции) сюда; уже год, как я жду в Персии, и теперь благодарю бога, что он послал мне спутников, подобных им (указывая на моих татар), с которыми я смогу продолжать свой путь и осуществить свое желание.


Когда я окончил свою речь, добрые татары смотрели на меня с истинным изумлением, но скоро они оправились от удивления, вызванного моими замыслами, и я заметил, что теперь они окончательно уверились в том, о чем раньше лишь подозревали, а именно в том, что я дервиш. Они бесконечно рады, говорили мои новые знакомые, что я считаю их достойными дружбы, [28] соглашаясь отправиться с ними в столь дальний и опасный путь. "Мы все готовы стать не только твоими друзьями, но и твоими слугами, говорил Хаджи Билал (так звали вышеупомянутого оратора), - но только мы должны обратить твое внимание на то, что дороги в


Туркестане не так удобны и безопасны, как в Персии и Турции. На наших дорогах часто неделями не бывает ни крова, ни хлеба, даже ни капли питьевой воды, к тому же приходится опасаться, что тебя убьют, возьмут в плен и продадут в рабство или же ты будешь заживо погребен песчаными бурями. Обдумай как следует свой план, эфенди, чтобы не раскаяться, когда будет уже поздно, и мы не хотим, чтобы ты обвинял нас в своем несчастье. Ты ни в коем случае не должен забывать, что наши соотечественники далеко отстали от нас в опытности и знании света и, несмотря на все свое гостеприимство, они всегда подозрительно смотрят на чужого человека. А как ты один, без нас, совершишь далекое обратное путешествие?"


Нетрудно догадаться, что эти слова произвели на меня сильное впечатление, но они не смогли поколебать моего плана. Я рассеял опасения своих друзей, рассказав о перенесенных ранее тяготах, о моем отвращении к земным удобствам и особенно к европейской одежде, которую мы ex officio[46] должны носить. "Я знаю, сказал я, - что земной мир напоминает гостиницу (Михманханеи пянджрузи, т.е. пятидневная гостиница, - слова, которыми философы Востока обозначают наше пребывание на земле.), где мы снимаем комнату лишь на те несколько дней, которые составляют наше бытие, и вскоре съезжаем, чтобы дать место другим, и мне смешны нынешние мусульмане, которые печалятся не только о завтрашнем дне, но и за десятилетия вперед. Дорогие друзья, возьмите меня с собой, мне надо порвать с мерзкими заблуждениями, которые мне донельзя надоели".


Этого было достаточно. Они и без того не собирались противиться, поэтому предводители каравана дервишей тотчас приняли меня в число товарищей по путешествию, мы обнялись и расцеловались, причем мне пришлось пересилить себя, когда я ощутил столь близко их одежды и тела, пропитанные всевозможными запахами. Однако дело было сделано, и мне оставалось только повидать моего покровителя Хайдар-эфенди, сообщить ему о моем намерении, просить оказать мне поддержку и отрекомендовать меня хаджи, которых я хотел немедленно ему представить.


Поначалу я, конечно, встретил немалое сопротивление. Меня называли безумцем, который собирается отправиться туда, откуда еще не вернулся ни один из моих предшественников, да еще в сопровождении людей, которые готовы будут убить меня ради жалких грошей. Мне рисовали ужасные картины, но так как было видно, что все старания свернуть меня с избранного мною пути бесполезны, начали давать советы и старались, как могли, помочь мне. Хайдар-эфенди принял хаджи, устроил их дела, [29] рассказал о моих намерениях в том же духе, что и я сам, и поручил меня их гостеприимству, заметив, что они могут рассчитывать на ответные услуги, поскольку в их руки вверена судьба эфенди, должностного лица султана.


Я не присутствовал при этом визите, однако слышал, что они обещали свою верность. Уважаемый читатель увидит, как честно они сдержали слово, как протекция благородного турецкого посланника спасла мою жизнь, которой столь часто грозили опасности, и как верность моих спутников-хаджи не раз выводила меня из самого затруднительного положения. Позже я узнал, что, когда речь во время беседы зашла о Бухаре, Хайдар-эфенди выразил неодобрение политике эмира (Эмиром называют правителя Бухары. Правителей Хивы и Коканда именуют ханами.) и что это очень обрадовало моих спутников, поскольку они были того же мнения. Потом он потребовал список полностью неимущих путешественников и выдал им около 15 дукатов - щедрое пособие для людей, не стремящихся к иной роскоши, кроме хлеба и воды.


Наш отъезд был назначен на восьмой день. В это время меня часто навещал только Хаджи Билал; он познакомил меня со своими соотечественниками из Аксу, Яркенда и Кашгара, которые показались мне скорее мерзкими бродягами, чем благочестивыми паломниками. Но особое участие он проявлял к своему приемному сыну Абдул Кадеру, парню лет двадцати пяти, которого он рекомендовал мне в качестве famulus.[47] "Он верный малый, только нерасторопный, - говорил Хаджи Билал, - но он многому от тебя научится. Пусть он в дороге тебе прислуживает: печет хлеб и готовит чай, он это хорошо умеет". Но истинное намерение Хаджи Билала состояло в том, чтобы Абдул Кадер помогал мне не только печь хлеб, но и есть его, так как с ним был еще один его приемный сын, а двое молодцов, изголодавшихся от пешеходных странствий, были слишком тяжелым бременем для моего друга. Я обещал принять это предложение, вызвав большую радость.


Говоря откровенно, частые посещения Хаджи Билала могли бы возбудить у меня подозрение, я мог бы подумать: этот человек считает тебя выгодной добычей и изо всех сил старается заполучить тебя, опасаясь, что ты еще не принял решения и колеблешься. Но нет, я не смел и не хотел подозревать ничего дурного. Для того чтобы убедить его в своем безграничном доверии, я показал ему ту небольшую сумму денег, которую собирался взять с собою в дорогу, и попросил его точно проинструктировать меня, как мне следует одеться и держать себя, какие манеры и обычаи я должен усвоить, чтобы сделаться как можно больше похожим на своих спутников и, не привлекая к себе внимания, оставаться незамеченным. Эта просьба ему очень понравилась, и нетрудно догадаться, что я получил от него диковинные наставления. Прежде всего он посоветовал мне [30] обрить голову и сменить мой тогдашний турецко-европейский костюм на бухарский, а также по возможности обходиться без постели, белья и прочих предметов роскоши. Я в точности последовал его предписаниям, и поскольку моя экипировка была делом очень легким, я скоро закончил свои приготовления и уже за три дня до назначенного срока был готов к дальнему путешествию.


В один прекрасный день я отправился в караван-сарай, где квартировали мои спутники, с ответным визитом. Они занимали две маленькие кельи, в одной жили 14, в другой -10 человек. Никогда мне не забыть первого впечатления, которое произвели на меня эти две дыры, вместилища грязи и нищеты. Только у немногих были средства для продолжения путешествия, большинству же приходилось полагаться на нищенский посох. Я застал их за занятием, описанием которого не хочу пробудить отвращение у уважаемого читателя и к которому тем не менее мне тоже приходилось прибегать позднее. Они приняли меня очень радушно, приготовили зеленый чай, и я претерпел адские муки, выпив большую бухарскую миску зеленоватой воды без сахара. Они были весьма любезны и предложили мне вторую, но я, принеся извинения, отказался. Затем мне представилась возможность обнять всех моих спутников, причем каждый проявил ко мне почтение и приветствовал меня как брата. Я должен был с каждым в отдельности преломить хлеб, после чего мы все уселись в кружок, чтобы обсудить и окончательно избрать предстоящий нам путь.


Как я уже говорил, из двух дорог надо было выбрать одну. Оба пути были опасны, так как нужно было пересечь пустыню, где хозяйничали туркмены, и различались в основном только населяющими ту или иную ее часть племенами. Дорога через Мешхед, Мерв и Бухару была короче, но нам пришлось бы проходить мимо племени теке, самого дикого из всех туркменских племен; оно не щадит никого и продало бы в рабство самого пророка, если бы он попался ему в руки. На другом пути жили туркмены племени йомут, народ простодушный и гостеприимный, но зато надо было сделать 40 переходов пустыней, без единого источника питьевой воды.[48] После некоторых замечаний был выбран путь через земли йомутов, Великую пустыню, Хиву и Бухару. "Лучше бороться против злых сил природы, чем против злобы людей, - считали мои друзья, - бог милостив, а мы на его пути, и он нас не оставит". В подтверждение решения Хаджи Билал затянул молитву; пока он говорил, мы сидели с поднятыми кверху руками, а когда он кончил, каждый, взявшись за бороду, громко произнес: "Аминь!" Мы встали со своих мест, и мне сказали, чтобы рано утром послезавтра я пришел сюда заблаговременно, и мы все вместе отправимся в путь.


Я пошел домой и все эти два дня находился в состоянии величайшей и сильнейшей борьбы с самим собой. Еще раз перебирал я угрожавшие мне в путешествии опасности. Мне [31] хотелось доискаться до причин, которые бы оправдали столь рискованный шаг: однако я был как в пьяном дурмане и не мог рассуждать. Напрасно указывали мне на тайные злобные намерения моих спутников, напрасно пугали меня печальной участью Конолли, Стодцарта и Муркрофта и совсем недавним несчастьем с Блоквиллем, который попал в руки туркмен и был выкуплен из рабства за 10000 дукатов. Все это казалось мне делом случая и ничуть меня не отпугивало. У меня было лишь одно опасение, а именно: достанет ли у меня физических сил вынести трудности, посылаемые стихией, вызываемые непривычной пищей, длительным отсутствием крова при плохой одежде и без всякой постели, и смогу ли я со своей хромой ногой, из-за которой я очень быстро устаю, совершать пешие марши? Только в этом и усматривал я истинный риск моего путешествия.


Не стоит и говорить, кто оказался победителем в этой душевной борьбе. Накануне вечером я простился со своими друзьями в турецком посольстве. Тайна путешествия была доверена лишь двоим; в европейской колонии думали, что я отправляюсь в Мешхед, тогда как я покинул Тегеран, чтобы продолжить свое путешествие в направлении к Астрабаду и Каспийскому морю.


III


Отъезд из Тегерана в направлении на северо-восток. - Члены каравана. - Ненависть шиитов ко всем хаджи. Мазендеран. - Сираб. - Хефтен. - Тигры и шакалы. - Сари. - Каратепе.


28 марта ранним утром я появился в караван-сарае, назначенном месте встречи. Те из моих друзей, которым средства позволяли нанять мула или осла до персидской границы, были уже во всем параде готовы к отъезду, пешие также уже надели свои чарыки, обувь, принятую у солдат-пехотинцев, и со святыми посохами из финикового дерева, судя по всему, с нетерпением ожидали знака к выступлению. К великому моему удивлению, я увидел, что жалкое одеяние, которое они носили в Тегеране, было их городским, т.е. нарядным, костюмом. Чтобы сберечь его, все они надели теперь дорожную одежду, состоявшую из тысячи лохмотьев, подвязанных веревкой вокруг бедер. Вчера я казался себе в своей одежде нищим, сегодня же в кругу этих людей я был королем в парадном платье. Наконец Хаджи Билал поднял руки для напутственной молитвы, и, едва взявшись за бороду, чтобы сказать "аминь", пешие странники гигантскими шагами устремились к воротам, опережая нас, ехавших верхом.


Наш маршрут шел от Тегерана на северо-восток к Сари, до которого мы должны были добраться в восемь переходов. Поэтому мы направились к реке Джадеруд и Фирузкуху, [32] оставили слева Таушан-тепе [Даушап-тепе], небольшой шахский охотничий замок, и через час были у въезда в горный проход, откуда в последний раз можно было увидеть окрестности Тегерана. Я не мог не оглянуться еще раз. Солнце было, как говорят на Востоке, уже на высоте копья, и его лучи освещали не только Тегеран, но и далекие позолоченные купола Шах-Абдул-Азима [Шах-Абдоль-Азим]; природа в Тегеране в это время года роскошна, и я должен признаться, что город, который в прошлом году по приезде произвел на меня столь неприятное впечатление, теперь показался мне восхитительно прекрасным. Этот взгляд был прощанием с последним форпостом нашей замечательной европейской цивилизации; я шел туда, где мне предстояло встретиться с крайней степенью дикости и варварства. Я был глубоко взволнован и, чтобы мои спутники не заметили этого, быстро направил лошадь в горный проход, у входа в который для меня уже были написаны суровые слова: " La sc i ate ogni speranza".[49]


Тем временем мои коллеги принялись громко читать отрывки из Корана и распевать талкины (гимны),[50] как и подобает настоящим паломникам. Они прощали мне то, что я не принимал никакого участия в их занятиях, так как знали, что румы (османы) воспитаны не в такой строгой вере, как жители Туркестана, и надеялись, что общение с ними со временем воодушевит меня.


Между тем я, следуя за ними тихим шагом, хочу всех их представить читателю, потому что мы довольно долго будем путешествовать в их обществе и потому что они действительно были наичестнейшими людьми, которых я встречал в тех краях. Вот они: Хаджи Билал (1) из Аксу (Китайская Татария), придворный имам китайско-мусульманского правителя той же провинции. С ним были его приемные сыновья Хаджи Иса (2 ) - малому шел шестнадцатый год


- и Хаджи Абдул Кадер (3), о котором я уже упоминал. В компании, так сказать, под покровительством Хаджи Билала были, кроме того, Хаджи Юсуф (4), богатый крестьянин из Китайской Татарии, со своим племянником Хаджи Али (5), десятилетним мальчиком с крошечными киргизскими глазками. У них еще оставалось 80 дукатов на путевые расходы, поэтому их называли богачами, но это держалось в большой тайне. Они нанимали одну лошадь на двоих, пока один ехал верхом, другой шел пешком. Хаджи Ахмед (6) - бедный мулла, совершавший свое паломничество, опираясь на нищенский посох. Сходен с ним по характеру и обстоятельствам был Хаджи Хасан (7), отец которого умер в пути; теперь он возвращался домой бедным сиротой. Хаджи Якуб (8)


- профессиональный нищий, каковое ремесло он унаследовал от своего отца. Хаджи Курбан senior (9 ) - родом крестьянин, который со своим точильным колесом избороздил всю Азию вплоть до Константинополя и Мекки, один раз дойдя через Тибет до Калькутты, а другой - через киргизские степи до Оренбурга и Таганрога. Хаджи Курбан junior (10) - тоже потерявший в пути отца, со своими братьями [33] Хаджи Саидом (11) и Хаджи Абдур Рахманом (12), болезненным четырнадцатилетним мальчиком, отморозившим ноги в снегу под Хамаданом и ужасно страдавшим всю дорогу до Самарканда.


Все перечисленные выше паломники, из Хотана, Яркенда и Аксу, т.е. китайские татары двух соседних областей, принадлежали к свите Хаджи Билала. Кроме того, он еще жил в дружбе с Хаджи Шейх Султан Махмудом (13) из Кашгара, молодым восторженным татарином из семьи известного святого Хазрети Афака, погребенного в Кашгаре. Отец моего друга Шейх Султан Махмуда был поэтом, целью его устремлений было совершить путешествие в Мекку; после многолетних страданий он достиг святого города и там умер. Поэтому его сын преследовал двоякую цель: он совершал паломничество одновременно к могиле своего пророка и своего отца. С ним были Хаджи Хусейн (14), его родственник, и Хаджи Ахмед (15), бывший китайский солдат полка Шива, вооруженного мушкетами и набиравшегося из мусульман.


Из Кокандского ханства был Хаджи Салих Халифе (16), претендент на титул ишапа, т.е. шейха,[51] принадлежавший, таким образом, к полудуховному ордену, очень добрый человек, о котором мы еще часто будем говорить. Его сопровождали его сын Хаджи Абдул Баки (17) и брат Хаджи Абдул Кадер (18) - маджзуб, т.е. "вдохновленный любовью к богу";[52] стоило ему 2000 раз прокричать "Аллах!", как у него выступала пена изо рта и он впадал в наиблаженнейшее состояние. (Мы, европейцы, называем это падучей болезнью, впрочем, мы еще вернемся к этому предмету.) Хаджи Кари Масуд (19). "Кари" означает то же, что в Турции "хафиз", т.е. тот, кто знает наизусть Коран. С ним был его сын Хаджи Гиясудцин (20). Хаджи Мирза Али (21) и Хаджи Ахрар-Кули (22), у которого кое-что осталось в мешке из запасов на путевые расходы, и они нанимали одну лошадь на двоих. Хаджи Нур Мухаммед (23) - купец, который уже второй раз побывал в Мекке.


Теперь мы продолжали свой путь по склонам Эльбурсской горной цепи, поднимавшейся все выше и выше. Мои друзья заметили мою подавленность и пытались утешить меня, особенно Хаджи Салих; он ободрял меня и уверял, что все любят меня как брата. "Только бы бог помог нам выбраться из страны шиитских еретиков, и мы заживем вполне спокойно среди суннитских туркмен, наших товарищей по происхождению и вере". Я и в самом деле представил себе прекрасное будущее и поехал немного быстрее, чтобы присоединиться к бедным путникам, шедшим впереди нас пешком. Догнав их через полчаса, я увидел, что они, пешком добравшиеся из далекого Туркестана в Мекку и возвращавшиеся оттуда теперь домой, бодро продвигаются вперед. Одни из них пели песни, очень похожие на венгерские, другие рассказывали истории, приключившиеся с ними в пути. Эти развлечения доставили мне много радости, потому что [34] я знакомился с образом мыслей дальних народов. Едва отъехав от Тегерана я полностью перенесся в среднеазиатскую жизнь.


Пока я таким образом беседовал то с одним, то с другим путником, путешествие продолжалось обычным порядком. Днем было относительно тепло, а в ранние утренние часы сильно морозило, особенно в горах, так что я в своей скудной одежде не выдерживал и слезал с лошади, чтобы согреться ходьбой. Свою лошадь я предоставлял шедшему пешком хаджи, за что тот давал мне свой посох, и я довольно долго шел с ними пешком, причем они всегда развлекали меня живейшими описаниями своей родины, и если сады Маргелана, Намангана и Коканда в достаточной степени их воодушевляли, то они затягивали талькин, к их хору присоединял голос и я, выкрикивая изо всех сил: "Аллах, ай Аллах!" О каждой такой попытке сблизиться с ними молодые рассказывали старикам, которые очень радовались этому и всегда говорили: "Хаджи Решид (так меня называли мои спутники) - настоящий дервиш, из него выйдет толк".


После четырехдневного перехода мы пришли в Фирузкух, который расположен довольно высоко и дороги к которому нелегки. Город лежит у подножия горы, на вершине которой находится старая крепость, упоминаемая в "Шах-наме" (теперь это развалины); он значителен тем, что здесь кончается провинция Ирак-Аджеми и начинается Мазендеран. Утром следующего дня наш путь шел прямо на север; через три-четыре часа мы достигли обширного ущелья, собственно Мазендерана, которое ведет до самого берега Каспийского моря. Стоит путешественнику спуститься на несколько шагов от расположенного на вершине горы караван-сарая, как вместо голой сухой равнины внезапно появляется местность с пышной богатой растительностью. Даже не веришь, что находишься в Персии, видя вокруг первобытные леса и радующую глаз зелень. Мы не будем пытаться описать Мазендеран и его красоты, ибо это уже сделали такие мастера, как Фрэйзер, Конолли и Бернс. Когда я проходил по Мазендерану, он был облачен в свой парадный костюм, прекрасные весенние одежды, и, бесспорно, был восхитителен. Эти чарующие впечатления прогнали последние следы печали. Величие природы заставило забыть опасности моего предприятия и пробудило во мне сладкие мечты о неизвестных чужих краях, где я буду странствовать, и о различных народах, нравах и обычаях, которые увижу. Конечно, в тех местах, думал я, природа представляет собой полную противоположность тому, что я вижу здесь, так как там меня ждут огромные ужасные пустыни, необозримые равнины и на протяжении многих дней постоянная нехватка воды; поэтому вдвойне приятней становилось теперешнее наслаждение природой.


На моих спутников Мазендеран также не смог не произвести впечатления. Только они всегда сожалели, что этот прекрасный джаннат (рай) находится в руках еретиков-шиитов. "Просто удивительно, - считал Хаджи Билал, - что все прекрасные места на [35] земле попали в руки неверных. Не зря пророк говорит: „Ад-дунья сиджи аль-муминин ва джаннат аль-кафирин" („Этот мир - тюрьма для верующих и рай для неверных")". Для доказательства он приводил Индостан, где правили "инглизы", красоты России, которые он видел, и Френгистан, который ему расписывали как рай на земле. Хаджи Султан Махмуд старался утешить своих спутников, приводя в пример горную область между Ошем и Кашгаром. Он уверял меня, что она намного красивее Мазендерана, но я не мог представить себе этого. (Эту пограничную область между Кокандом и Восточным Туркестаном в последнее время часто посещали русские купцы и путешественники, которые и описали ее. Предметом подробного обсуждения сделался как раз путь, ведущий от берегов реки Нарын до Кашгара. Барон Ф. Р. Остен-Сакен в сопровождении В. А. Полторацкого прошел в 1867 г. от крепости Верное до западного побережья Иссык-Куля, оттуда через Алатау до Сонкёля (9400 футов над уровнем моря) и далее на юг до Чатыркёля (1150 футов над уровнем моря). Барон - ученый намеревался дойти до Кашгара, однако Якуб-кушбеги, бывший в то время регентом, воспрепятствовал этому, и 31 июля ему пришлось вернуться со станции Тизикташ- Караул, не завершив замысла. Лишь этим летом, а именно в мае 1872


г., удалось барону Каульбарсу, стоявшему во главе русской миссии, добраться до Кашгара. По его сообщениям, а также по другим последним сведениям, путь через горы Кашгар-Даван не из приятных: от берегов реки Тоюн до столицы Восточного Туркестана путешественник должен преодолеть труднопроходимые суровые скалы.[53])


У станции Сираб мы достигли северной оконечности мазендеранского ущелья, и начались бескрайние леса, которые тянутся до самого берега Каспийского моря. Мы шли по дороге, построенной шахом Аббасом II, которая, однако, во многих местах была совершенно разрушена. Местом нашего ночлега, к которому мы теперь приближались, был Хефтен, расположенный среди прекрасного букового леса. Наша молодежь отправилась поискать источник хорошей воды для чая, и вдруг мы услышали крики ужаса; они примчались назад и рассказали, что у источника видели больших пятнистых животных, при их приближении умчавшихся огромными прыжками. Поначалу я думал, что это были львы, поэтому взял заржавевший меч и в указанном направлении, правда на значительном отдалении, обнаружил двух великолепных тигров, чьи красивые шкуры изредка показывались в чаще. Диких зверей в этом лесу, как мне рассказывали крестьяне, было очень много, однако на людей они нападали крайне редко. Зато никакого покоя нам не давали шакалы, которые, правда, боялись палки, но водились в таком количестве, что прогнать всех было невозможно. Конечно, шакалы не редкость во всей Персии, даже в Тегеране по вечерам слышен их вой, все же они никогда не подходят так близко к людям, как здесь. Они мешали мне всю ночь напролет, приходилось отбиваться руками и ногами, чтобы они не утащили мой мешок с хлебом или обувь.


На следующий день мы должны были добраться до Сари, главного города Мазендерана. Невдалеке от дороги находится Шейх- Таберси, место, где долго оборонялись бабиды[54] [36] (религиозные фанатики, отрекшиеся от Мухаммеда и проповедовавшие коммунизм, нагоняя ужас на всю округу). Здесь изобиловали апельсиновые и лимонные деревья, чьи желтые и оранжевые плоды в темной зелени являли прелестное зрелище. Сари сам по себе вовсе не красив, но, должно быть, ведет значительную торговлю. Когда мы проходили по базару этого последнего персидского города, на нас в последний раз обрушился поток всевозможных проклятий и насмешек. Я не мог не ответить на эти наглые выходки, но не счел возможным посреди базара при скоплении сотен шиитов грозить палкой или мечом. В Сари мы пробыли ничуть не дольше, чем это понадобилось для того, чтобы нанять лошадей для переезда к берегу моря. Дорога пролегает через болота и трясины, и идти пешком нет никакой возможности. Отсюда есть несколько дорог до берега Каспия, а именно через Ферехабад (Парабад, как называют его туркмены), Гез [Бендер-Гез] и Каратепе. Мы выбрали последнюю, потому что там уже есть афганская, т.е. суннитская, колония, где мы могли рассчитывать на хороший прием; с некоторыми колонистами, людьми весьма добрыми, мы познакомились в Сари.


Отдохнув два дня в Сари, мы отправились в Каратепе и пришли туда лишь к вечеру, после утомительного девятичасового пути. Дорогой мы уже начали бояться туркмен. Это морские разбойники; свои лодки они прячут на берегу, а сами совершают внезапные набеги далеко в глубь страны, зачастую возвращаясь к берегу моря с одним или даже двумя связанными персами.[55]


IV


Каратепе. - Автор в гостях у афганца Нуруллы. - Подозрение относительно моего звания дервиша. - Хаджи запасаются провиантом для путешествия через пустыню. - Афганская колония. - Надир-шах. - Первый взгляд на Каспийское море. - Якуб, туркменский моряк. - Талисман любви. - Посадка на судно, идущее в Ашуру. - Поездка по Каспийскому морю. - Русская часть Атттурът. - Русские военные паровые суда на Каспийском море. Туркменский предводитель на русской службе. - Опасение автора быть узнанным. Прибытие в Гёмюштепе [Гюмюшан] и в устье Гёргена [Горгана].


Нурулла, знатный афганец, с которым я познакомился еще в Сари, повел меня, когда мы прибыли в Каратепе, в свой дом, и поскольку я не решался жить отдельно от всех моих товарищей, он взял к себе также Хаджи Билала и не успокоился до тех пор, пока я не принял его приглашение. Сначала я не знал, в чем причина столь любезной услужливости, и лишь позднее понял, что он слышал об отношении ко мне турецкого посланника в Тегеране и взамен своей доброты хотел получить от меня [37] рекомендательное письмо, каковое я обещал ему и охотно дал перед отъездом.


Не успел я обосноваться в его доме, как комната заполнилась посетителями, которые один за другим усаживались вдоль стен, строго разглядывая меня большими глазами и затем сообщая друг другу составленное обо мне суждение, а позже и совсем громко высказываясь о характере моего путешествия. "Конечно, он не дервиш, - говорило большинство, - он меньше всего похож на дервиша, так как бедность его одежды резко противоречит чертам и цвету лица. Как нам говорили хаджи, он родственник посланника, который представляет нашего султана (при этом все встали) в Тегеране, и одному Аллаху известно, что ищет человек такого высокого происхождения среди туркмен, в Хиве и Бухаре".


Я был немало удивлен нахальством этих людей, которые сразу же, с первого шага, захотели сорвать маску с моего лица. Однако я разыграл из себя человека Востока, сидел, погруженный в глубокие благочестивые думы, и делал вид, будто совсем ничего не слышу. Поскольку я не хотел принимать никакого участия в разговоре, они обратились к Хаджи Билалу, который сказал, что я действительно эфенди, состоял на службе у великого султана, но вследствие божественного вдохновения удалился от мирского обмана и теперь совершаю зиарат (паломничество к святым могилам). На это многие покачали головой, однако этого предмета нельзя было больше касаться, так как настоящий мусульманин никогда не смеет сомневаться, если слышит об ильхаме, т.е. божественной восторженности или божественном вдохновении; даже если и говорящий и слушающий абсолютно убеждены в том, что это ложь, они должны выразить свое удивление возгласами: "Машаллах! Машаллах!". Впрочем, эта первая сцена показала мне достаточно ясно, что хотя я еще и нахожусь на персидской земле, однако достиг границы Средней Азии, так как, услышав недоверчивые расспросы этих немногочисленных суннитов, расспросы, ни разу не коснувшиеся моей особы нигде в Персии, я смог легко составить себе представление о прекрасном будущем, ожидающем меня на родине этих людей. Часа два гости разглядывали меня и задавали всяческие вопросы, затем они удалились, а мы наскоро приготовили чай и отправились на покой. Я уже собрался лечь спать, как вдруг ко мне подошел человек в туркменской одежде, которого я считал членом семейства, и весьма доверительно принялся рассказывать, что он вот уже 15 лет ездит по разным делам в Хиву и, хотя сам он родом из Кандагара, хорошо знает туркмен, узбеков и бухарцев; и теперь нам следует вместе поехать через Великую пустыню, и мы обязательно станем друзьями. Я отвечал ему: "Кулли муминин ихветун", т.е. "все верующие - братья", поблагодарил за дружбу и заметил, что сам я дервиш, поэтому мне очень дороги спутники, с которыми я уже давно путешествую. Он пытался продолжать разговор, но я дал понять, что хочу спать, он оставил меня в покое, и вскоре я действительно уснул.


[38] На другое утро Нурулла сообщил мне, что это был "терьяки", пожиратель опиума, к тому же продувная бестия, и я должен по возможности его избегать. Вместе с тем Нурулла обратил наше внимание на то, что нам следует здесь, в Каратепе, запастись провиантом - мукой и рисом - на два месяца, так как даже туркмены, и те берут с собой необходимые припасы отсюда, а нам надо обеспечить себя до Хивы хотя бы хлебом. Я предоставил это дело Хаджи Билалу, а сам отправился на расположенный посреди деревни Черный холм (по-турецки "Кара тепе"), от которого и происходит название селения. На одной стороне живут персы, на другой - 125-150 афганских семей. Вероятно, в начале века афганская колония была гораздо более значительна; ее основал Надир-шах,[56] последний завоеватель азиатского мира, совершивший, как известно, свои величайшие подвиги совместно с афганцами и туркменами. Мне показали то место на холме, где он сидел, производя смотр тысячам диких всадников, собравшихся на великолепных конях с жаждавшими добычи саблями под его знамена из отдаленнейших уголков Великой пустыни. Рассказывают, что у Надира было по этому поводу веселое настроение и в Каратепе был праздник. Мне неизвестно, с какой целью была основана эта суннитская колония, но я нахожу, что по крайней мере теперь она приносит большую пользу, так как афганцы выступают посредниками в делах с туркменами; не будь их, многие персы месяцами томились бы в рабских оковах у туркмен, ибо некому было бы заняться их выкупом. Ту же самую услугу на Востоке Персии оказывают сунниты Хафа, Джама и Бахерза, только им приходится иметь дело с туркменами-теке, которые гораздо опаснее йомутов.[57]


С вершины Черного холма мне впервые удалось посмотреть на Каспийское море. Отсюда видно не открытое море, а часть его, отрезанная длинной косой, оканчивающейся у Атттурът, и называемая Мертвым морем. Издали коса, за которой можно долго следить взглядом, кажется узкой полоской, откуда тянутся кверху несколько деревьев. Вид пустынного берега не мог ни в коей мере вдохновить меня, я сгорал от нетерпения увидеть восточный берег моря и поспешил домой, чтобы узнать, насколько продвинулись приготовления к нашему переезду на туркменский берег, все заботы о котором взял на себя Нурулла.


Накануне вечером мне сказали, что нас берет в Ашуру, за кран с головы, афганское судно, доставляющее русским провизию, оттуда мы сможем за три-четыре часа добраться с туркменами до Гёмюштепе.[58] В самой Атттуре живет Хидр-хан, туркменский предводитель, состоящий на русской службе, который оказывает поддержку бедным хаджи и которого мы также сможем посетить. Все это нас очень обрадовало, и мы дали свое согласие. Поэтому я был крайне удивлен, узнав, что этот афганец готов к отъезду и собирается взять всех хаджи, за исключением моей скромной особы, поскольку меня считают тайным эмиссаром султана, а он, дескать, не хочет потерять у русских свой хлеб, взяв на судно [39] такую личность. Подобное заявление меня немало изумило. Но я очень обрадовался, когда мои спутники объявили, что, если он меня не возьмет, они тоже не поедут, а лучше подождут другого случая. Об этом весьма напыщенным тоном рассказал мне курильщик опиума Эмир Мухаммед; позже пришел и сам афганец (он называл себя Анахан), выразил свое сожаление, обещал обо всем молчать и попросил рекомендательное письмо к Хайдар-эфенди. Я счел разумным не издать ни звука, чтобы он не истолковал мои слова как попытку успокоить его подозрения, от души посмеялся над его идеями и обещал ему оставить у Нуруллы несколько строк, адресованных в Тегеран, что я и сделал. Мне постоянно приходилось скрывать свое истинное лицо под покровом тайны или сомнения, так как человек Востока имеет обыкновение верить не тому, в чем его рьяно убеждают, а полагать совершенно противоположное; малейший протест с моей стороны означал бы в глазах этих людей подтверждение их предположений. Эта тема более не затрагивалась.


В тот же вечер мы узнали, что один туркмен, отправлявшийся прямо в Гёмюштепе, готов без всякого вознаграждения, просто из благочестия, взять с собой всех хаджи; нам надо было только рано утром явиться на берег, чтобы незамедлительно воспользоваться возможным попутным ветром. Я, Хаджи Билал и Хаджи Салих, признанный триумвират нищенского каравана, тотчас отправились с визитом к этому туркмену, которого звали Якуб. Он был молод, с необыкновенно смелыми глазами. Якуб обнял каждого из нас и согласился подождать еще один день, чтобы мы как следует запаслись провизией. Он уже получил благословение Хаджи Билала и Хаджи Салиха, и мы собрались уйти, как вдруг он отозвал меня в сторону и попросил ненадолго задержаться. Я остался. Тогда он, с некоторой застенчивостью, рассказал мне, что уже довольно долгое время питает несчастную неразделенную страсть к девушке из его племени и что один еврей, искусный чародей, который находится в данный момент в Каратепе, пообещал изготовить приворотный талисман (нусха), если ему удастся достать 30 капель свежего розового масла, прямо из Мекки, которое необходимо для написания волшебной формулы. "Мы знаем, - говорил Якуб, - что хаджи приносят из святого города розовое масло и другие благовония, а так как ты самый младший из предводителей, я обратился к тебе и надеюсь, что ты исполнишь мою просьбу". Меня не столь удивило суеверие этого сына пустыни, сколь вера в слова "премудрого" израильтянина, и так как у моих спутников действительно оказалось с собой розовое масло, его желание скоро исполнилось, и он по-детски радовался этому.


На другой день рано утром мы все собрались на берегу моря. У каждого кроме нищенской сумы был еще мешок с мукой. Прошло немало времени, прежде чем лодка (называемая "теймиль"), представляющая собой выдолбленное дерево, доставила нас на борт суденышка, которое из-за мелководья стояло в море, [40] на расстоянии одной английской мили. Я никогда не забуду этого переезда. Тонкий древесный ствол, выдолбленное нутро которого было в полном беспорядке заполнено пассажирами, мешками с мукой и прочим имуществом, в любой момент грозил пойти на дно, и нам просто повезло, что все мы сухими взошли на борт судна. У туркмен имеются три вида судов: а) кезебой, с одной мачтой и двумя парусами, большим и маленьким, которое они большей частью употребляют для грузовых перевозок; б) каюк, с одним парусом, быстроходное судно, употребляемое при их разбойничьих набегах, и в) теймиль, уже упомянутая лодка. Судно, предоставленное Якубом в наше распоряжение, было кезебой, оно доставило с острова Черекен [Челекен] на побережье Персии нефть, смолу и соль и теперь возвращалось к родным берегам, нагруженное фруктами.


Так как из-за отсутствия палубы все места были одинаковы, каждый сел там, где первым нашел себе удобное местечко, но Якуб заявил нам, что это помешает его действиям. Поэтому, взяв свой багаж и сумки с провизией, мы сели в два ряда вплотную друг к другу, как сельди в бочке, так что середина судна осталась свободной, и он с двумя своими товарищами мог свободно бегать взад и вперед. Наше положение, как легко себе представить, было не из приятных; днем было еще терпимо, а ночью, когда сон валил сидящих налево и направо, стало просто ужасно; приходилось по целым часам выносить тяжесть сладко храпевшего хаджи. Часто на меня обрушивалось сразу двое спящих: справа и слева, и хотя я безмерно страдал, но не осмеливался будить их, потому что это считается большим грехом.


В полдень 10 апреля 1863 г. благоприятный западный ветер надул наши паруса и со скоростью стрелы погнал суденышко вперед. Слева от нас была узкая коса, справа - густо поросшие лесом, доходящие до самого моря горы, где возвышается замок Эшреф, построенный шахом Аббасом,[59] величайшим государем Персии. Прелесть нашего плавания еще более усиливалась благодаря великолепной весенней погоде, и, несмотря на тесноту, я был в прекрасном расположении духа. Я мог бы предаваться мыслям о том, что сегодня покинул персидский берег и тем самым последнюю точку на земле, где было еще возможно раскаяние, но нет, ничего подобного не приходило мне в голову. Я был твердо убежден, что мои товарищи по путешествию искренне преданы мне и что с ними я готов встретить любую опасность.


К вечеру наступило безветрие, мы бросили якорь недалеко от берега, и нам разрешили по очереди приготовить чай на маленьком судовом очаге. У меня в поясе было спрятано несколько кусочков сахара, я пригласил Якуба и угостил его миской сладкого чая. К нам подселиХаджи Салих и Султан Махмуд. Молодой туркмен разговорился и стал рассказывать об ала via не, как называют туркмены свои разбойничьи походы, излюбленную тему разговора у этого народа. Он вошел в азарт, его и без того [41] горящие глаза своим блеском соперничали со звездами, ему очень хотелось рассказами о битвах с шиитскими еретиками заслужить похвалу у суннитских мулл, за которых нас считали; он говорил, что многих уже взял в плен. Мои спутники скоро начали дремать, я слушал его дольше всех, он ушел только около полуночи. Перед уходом он рассказал мне, что Нурулла просил его провести меня как гостя в палатку Ханджана, туркменского предводителя, и Нурулла прав, ибо я не такой, как остальные хаджи, и заслуживаю лучшего обхождения. "Ханджан, - сказал мне Якуб, - аксакал (глава) могущественного племени, и еще при его отце ни один дервиш, хаджи или чужеземец не смел пройти через Гёмюштепе, не попробовав его хлеба и воды. Он, конечно, тебя хорошо примет, так как ты из далекого Рума (Турции), и ты будешь мне благодарен".


На другое утро из-за неблагоприятного ветра мы продвигались вперед очень медленно и лишь вечером прибыли в Ашуру. Ашура самая южная точка русских владений в Азии - вот уже 25 лет как перешла окончательно во власть русских, а лучше сказать, с того самого времени, когда их пароходы нагнали страху на туркменских морских разбойников. Раньше здесь господствовали туркмены, и само название Ашура - туркменского происхождения, однако здесь никто не жил, и место это скорее служило своего рода базой для грабительских походов, которые в те времена совершались еще часто и вольготно.


Нынешняя Ашура производит отрадное впечатление на путешественника, едущего из Персии. Хотя число домов, выстроенных ближе к восточному краю мыса, и невелико, их европейская архитектура, а также церковь, стоящая на видном месте, - все это не могло оставить меня равнодушным. Особенно живо напомнили мне о европейской жизни военные паровые суда, и с какой радостью следил я вечером за гордо скользящим пароходом, следовавшим из Геза (порт Астрабада) в Ашуру! Русские держат здесь два больших военных парохода и один маленький, и если бы не эта защита, то не только находящиеся здесь русские суда, но и парусные корабли, направляющиеся из Астрахани, не были бы гарантированы от нападения туркмен.[60] Пока купеческое судно находится в открытом море, ему бояться нечего, но оно очень редко осмеливается приблизиться к берегу без сопровождения парохода, к чьей защите вынуждено прибегать и на обратном пути. Местные власти ревностно и с немалыми издержками стараются, конечно, парализовать разбойничьи поползновения туркмен, и размеры этого бедствия несколько уменьшились, но гарантировать полную безопасность невозможно, и нельзя помешать тому, что многих несчастных персов, а время от времени даже русских матросов, увозят в цепях в Гёмюштепе. Русские корабли непрерывно, днем и ночью, крейсируют в туркменских водах; каждое туркменское судно, отправляющееся с восточного берега к южному, персидскому, должно иметь проездное свидетельство, которое выдается за 8, 10 или 15 [42] дукатов на один год, и его надо предъявлять всякий раз при следовании мимо Ашуры; при этом судно обыскивают, проверяя, нет ли на борту пленных, оружия или иной контрабанды. Благодаря этим мерам значительная часть туркменских торговых судов была зарегистрирована; уклонившиеся от осмотра про-бираются, как правило, тайными путями, и при встрече русские крейсера отправляют их на дно, если только они не сдаются.[61]


В то время как одна сторона действует с необходимой строгостью, другая не упускает случая установить дружеские отношения с тем или иным племенем, чтобы использовать его против другого. Когда я проезжал через Ашуру, на русской службе уже 30 лет находился в звании дерьябеги (адмирала) Хидр-хан из племени газиликёр, получая жалованье около сорока дукатов в месяц, из которых он десять отдавал своему мирзе (писарю). Хидр-хан все еще жил в палатке посреди полуевропейской колонии; его служебные обязанности состояли в том, чтобы он, пользуясь своим влиянием на туркмен, или вообще предотвращал их грабительские набеги, или по крайней мере уведомлял русских о подобного рода намерениях, поскольку его соплеменники могли нести шпионскую службу, будучи свидетелями приготовлений. К сожалению, он не справлялся с этими задачами. Он еще мог быть полезен, в чем я убедился позднее, однако наш Хидр, который раньше был благочестивым мусульманином, уже давно свел знакомство с прославленной русской водкой и теперь был пьян днем и ночью, а его сыновья, которые должны были представлять его в Гёмюштепе, вели совместные дела с каракчи (разбойниками) и отнюдь не собирались сообщать русским о каких бы то ни было разбойничьих замыслах.


У нашего друга Якуба, как это легко понять, тоже было проездное свидетельство, которое он был обязан предъявить; лишь после осмотра судна мы получили разрешение продолжить наш путь. Так как уже наступила ночь, когда мы подошли к Ашуре, посещение властей было перенесено на завтра, и мы отдали якорь невдалеке от берега. Мои спутники очень сожалели, что не смогут нанести визит Хидр-хану, опороченному меценату дервишей и хаджи. Я же в глубине души радовался, так как я не мог не поехать к нему, а поехав, оказался бы в неприятном положении, потому что европейские черты моего лица, может быть, вызвали бы подозрение у Хидра. Посему это обстоятельство, мешавшее сойти на берег, было мне весьма кстати, меня пугала только одна мысль: не бросятся ли завтра русским в глаза во время визита на судно черты и цвет моего лица, все еще сохранявшие европейский вид и заметно отличавшие меня от моих коллег. Я был далек от предположения опасаться негуманного обращения со стороны русских, больше всего я боялся, что они разоблачат меня и будут уговаривать отказаться от моего плана.


Вполне возможно, что до туркмен дойдет затем невинная болтовня, раскрывающая мое инкогнито, и кто знает, насколько больше Блоквилля придется мне выложить, чтобы выкупить себя [43] из жестокого рабства! Эти размышления всерьез взволновали меня, и я огорчался, что они мешают мне насладиться созерцанием последней картины западной жизни.


Поэтому на другое утро я проснулся в величайшем волнении. Из Атттурът доносился мелодичный колокольный звон, мои спутники сказали, что сегодня у неверных воскресенье и праздник, но что за праздник, я не знал. Мы стояли неподалеку от военного корабля, на котором были вывешены флаги; вдруг я увидел, как матросы в парадной форме, мерно взмахивая веслами, приближаются в лодке к берегу; офицер, тоже в полной парадной форме, сел в лодку и вскоре был доставлен на борт корабля. Минут через десять нам крикнули, чтобы мы подошли ближе, и я разглядел на борту нескольких светловолосых офицеров, стоявших у самого трапа. Сердце мое начало сильно биться; мы подходили к кораблю все ближе, и мои помыслы были направлены на то, чтобы по возможности оказаться в таком положении, при котором я бы избежал опасного tKte-a-tKte. Судьбе было угодно, чтобы наше судно подошло к пароходу той стороной, где сидел я, так что собравшиеся на борту русские могли видеть только мой затылок. По случаю праздника осмотр был чисто поверхностный, переводчик обменялся несколькими словами с Якубом, офицеры поговорили о нашей нищенской компании, и я между прочим услышал, как один из них сказал: "Смотрите, какой белый этот хаджи". Эта реплика относилась, очевидно, к цвету моего лица, еще не успевшего огрубеть; впрочем, это было их единственное замечание. Дела с Якубом были скоро окончены, и мы мигом исчезли из поля зрения русских кораблей. Разогнув спину и перестав изображать полуспящего, я выпрямился и облегченно вздохнул, ибо страхи мои кончились.


Скоро поднялся сильный западный ветер, мы думали, что теперь расправим паруса и скоро придем в Гёмюштепе, до которого было три часа ходу, однако Якуб не сводил глаз с белой точки, видневшейся вдали, и потихоньку советовался со своей командой. Только после того как эта наводившая ужас точка совсем скрылась из виду, поставили большой парус, и мы стрелой понеслись на восток, рассекая волны. (Позже мы узнали, что это был аламан из Ходжа Нефеса, который был уведомлен о нашем прибытии и поджидал нас, чтобы ограбить хаджи; сделать хаджи рабами разбойникам не позволяли их религиозные чувства.) Приблизительно через полчаса после того, как мы вышли из Атттурът, навстречу стали попадаться плавучие вехи - длинные палки, выкрашенные в красный цвет. Якуб сказал мне, что их поставили здесь инглизы для обозначения границы русских владений, воды по другую сторону вех принадлежали туркменам, которых инглизы всегда будут защищать от нападений русских. Для меня остается загадкой, кто внушает этим диким сынам пустыни идею столь дальновидной политики. Я не разбираюсь в морских знаках и еще менее того - в симпатиях Англии к туркменам.


[44] Меньше чем через час стал виден туркменский берег - длинная полоса земли с небольшими возвышениями; мы придерживались направления, которым следовали шедшие впереди нас суда. Вскоре мы убрали паруса, потому что фарватер здесь кончался. Мы находились в полутора английских милях от устья Гёргена, на обоих берегах которого появился Гёмюштепе, похожий по форме на сотни колоссальных ульев, стоящих вплотную один к другому.


И здесь, так же как в Каратепе, из-за мелководья прибрежной полосы даже небольшие суда не могли подойти к берегу или войти в Гёрген, сам по себе достаточно глубокий и всегда полноводный. Поэтому нам пришлось довольно долго ждать, пока Якуб сошел на берег, сообщил о нашем прибытии и выслал несколько таймилей для нашей транспортировки. Спустя некоторое время прибыли три такие в высшей степени оригинальные лодки; они сделали несколько рейсов туда и обратно, чтобы снять всех нас. Мы с Хаджи Билалом были последними, и я искренне обрадовался, когда, подъехав к берегу, услышал, что Ханджан, извещенный добрым Якубом, поспешил встретить меня. Мне показали его, и я подошел к нему, когда он в нескольких шагах от меня совершал свою вечернюю молитву, аср-намази.[62]Прибытие в Гёмюштепе, гостеприимство, оказанное хаджи. - Ханджан. - Древняя греческая стена. - Влияние улемов. - Первая кирпичная мечеть номадов. - Персидские рабы. - Поездка на северо- запад от Гёмюштепе. - Обручение у татар, пир и т.д. - Керванбаши хивинского хана готовится к поездке через пустыню. - Ильяс-бег, сдающий внаем верблюдов. - Сделка с Куль-ханом. Туркменская экспедиция для кражи лошадей в Персию. - Возвращение экспедиции.


По окончании молитвы Ханджан встал, и я увидел перед собой красивого стройного человека с длинной, спадающей на грудь бородою, лет сорока, очень скромно одетого. Он поспешил ко мне, сразу обнял и, назвав по имени, сказал: "Добро пожаловать!" Точно так же он приветствовал Хаджи Билала и Хаджи Салиха. После того как караван, нагруженный всеми мешками, двинулся, мы присоединились к процессии, держа путь к юртам. Здесь уже повсеместно распространилось известие о нашем при-бытии, конечно, со значительными преувеличениями; женщины, дети, собаки, все вперемешку, в страшной сумятице, высыпали из юрт посмотреть на прибывших паломников; и все хотели обнять нас, надеясь, что на них перейдет (как утверждали муллы) частица божественной заповеди и заслуг за совершение [45] паломничества. Первая, совершенно новая картина среднеазиатской жизни настолько поразила меня, что я даже не знал, то ли мне рассматривать войлочные юрты удивительной конструкции, то ли любоваться женщинами в длинных красных шелковых рубахах, доходящих до пят, или же исполнять желание многих людей, протягивавших ко мне руки. Поразительно, что молодые и старые, без различия пола и происхождения, хотели прикоснуться к хаджи, на которых еще покоилась священная пыль Мекки и Медины; я был поражен, когда самые красивые женщины, а часто даже девушки бросались меня обнимать.


Усталые и замученные оказанием этих религиозно-радушных почестей, добрались мы до юрты верховного ишана (священника); здесь собрался весь наш маленький караван, и началось самое интересное представление, какое мне когда-либо доводилось видеть.Надо было приступать к распределению гостей на квартиры. Меня поразило проявленное всеми пылкое рвение принять к себе одного или нескольких бедных чужеземцев; правда, я слышал о гостеприимстве кочевников, но не представлял себе, что оно доходит до такой степени. Женщины уже начали было ссориться, но Ханджан навел порядок, распределив всех, а меня и Хаджи Билала с родственниками взял с собой гостями в свою ова (юрту).[63] ("Она", что дословно означает "юрта", употребляется здесь туркменами как обозначение дома и двора.) Так как он жил на другом конце Гёмюштепе, нам пришлось пересечь весь стан, юрты которого раскинулись по обоим берегам Гёргена, вплотную одна к другой. (Гёрген, истоки которого находятся в горах Курдистана, протекает большей частью по области, населенной йомутами, на протяжении приблизительно 30 географических миль.


До самого Писарака, даже еще ниже Атабега, его можно везде переехать вброд на лошади; по-настоящему глубоким он становится только в восьми милях от Гёмюштепе, где оба его берега сплошь заболочены. Русло реки везде узкое. В четырех-пяти милях от устья река баснословно богата рыбой, так что вода, можно сказать, инфицирована и летом непригодна для питья; я мылся в ней всего два раза, и тогда от рук и от лица сильно и неприятно пахло рыбой.)


Солнце уже клонилось к закату, когда мы, вконец измученные, добрались до его жилья, питая сладкую надежду немножко отдохнуть. Однако, к сожалению, нас постигло разочарование. Хотя нас и поместили в отдельную юрту, в двух шагах от упомянутой реки, не успели мы с необходимым церемониалом, обогнув ее дважды и поплевав во все четыре угла, войти, как она заполнилась посетителями, которые оставались до глубокой ночи и до того утомили нас тысячью всевозможных вопросов, что даже Хаджи Билал, истинный человек Востока, начал терять терпение. Вечером Баба- Джан, (Баба-Джан, "душа отца", - это просто ласкательное имя, которое туркмены дают своему старшему сыну.) двенадцатилетний сын Ханджана, принес нам ужин, состоящий из вареной рыбы с кислым молоком и сервированный в большой деревянной миске.


Персидский раб в тяжелых цепях донес миску почти до нас, так что [47] Баба-Джан только поставил ее перед нами, сам он сел на некотором отдалении рядом с отцом, и оба с неподдельным удовольствием смотрели, как мы с огромным аппетитом набросились на еду. После ужина была произнесена молитва, Хаджи Билал поднял руки, все присутствовавшие последовали его примеру, и в заключение, когда он, произнеся "Бисмаллах, Аллах акбар", взялся за бороду, все остальные тоже погладили свои бороды и поздравили Ханджана с гостями.


13 апреля я впервые проснулся в туркменской юрте, называемой здесь, у йомутов, "чатvia", а в других местах "аладжа".[64] Сладкий сон и легкое сооружение, давшее мне приют, подействовали освежающе, мне стало легко, прелесть новизны восхищала меня, и моя радость, казалось, не имела границ. Это заметил Хаджи Билал и пригласил меня поэтому совершить небольшую прогулку, когда мы отошли на некоторое расстояние от чатм, он заметил мне, что теперь самое время совсем расстаться со свойствами характера эфенди и душой и телом сделаться дервишем. "Ты, должно быть, уже заметил, - сказал мой добрый товарищ, - что не только я, но и мои коллеги, стар и млад, раздаем людям благословение (фатиха), ты тоже должен это делать. Я знаю, в Руме это не принято, а здесь люди этого требуют, им кажется очень странным, что ты выдаешь себя за дервиша, не играя полностью этой роли. Ты ведь знаешь форму благословения, сделай благочестивое лицо и благословляй, ты можешь давать также нефес (святое дыхание), если тебя позовут к больному, только не забывай сразу же протянуть и руку, так как люди знают, что мы, дервиши, живем такого рода благочестивыми делами, и у них уже всегда наготове небольшой подарок". Хаджи Билал просил извинения, что он осмелился порицать меня, но это, как он считал, для моего же блага, и я, очевидно, слышал историю о путешественнике, который попал в страну одноглазых и, чтобы быть похожим на ее жителей, всегда держал один глаз закрытым.


Я от всего сердца поблагодарил его за советы, и он рассказал мне также, что Ханджан и многие другие туркмены с особым пристрастием расспрашивали обо мне и что ему стоило большого труда убедить их в том, что мое путешествие отнюдь не носит официального характера. Туркмены считали, что я послан султаном в Хиву и Бухару с антирусской миссией, он не собирался полностью разуверять их в этом, так как они глубоко почитают султана и таким образом переносят свое уважение и на меня. Несмотря на это, мне следовало сохранять верность характеру дервиша, потому что загадочная неизвестность больше всего нравится этим людям.


Вскоре мы возвратились домой, где нас уже ждал хозяин со множеством своих друзей и родственников. Сначала он подвел для благословения свою жену и старую мать, затем мы познакомились с остальными родственниками Ханджана, и, после того как мы каждого из них благословили. Ханджан заметил, что по [48] туркменскому обычаю гость считается самым дорогим членом семьи и что теперь мы можем беспрепятственно ходить повсюду не только среди его племени, но и у всех других йомутов; если же кто-нибудь посмеет тронуть хотя бы волос на голове его гостя, кельте (так называлось племя) потребует удовлетворения. "Вам придется прождать здесь не меньше двух недель, пока не соберется караван в Хиву, отдохните немного, а затем побывайте в дальних ова; туркмен никогда не отпустит дервиша от своей юрты с пустыми руками, и вам не повредит наполнить ваши мешки для хлеба, так как добираться до Хивы и Бухары вам предстоит долго".


Мне хотелось свободно походить повсюду, поэтому легко представить себе, как обрадовали меня эти слова. Я собирался остаться в Гёмюштепе до тех пор, пока не расширится круг моих знакомств и я не овладею разговорным языком туркмен, известным мне дотоле теоретически. В первые дни я ходил по юртам с Ханджаном, его братом или другими домочадцами, позже я очень часто отправлялся в сопровождении Хаджи Билала раздавать благословения или шел с Хаджи Салихом, который завел обширную медицинскую практику. Пока он давал лекарства, я громко произносил надлежащее благословение, за что всегда получал в подарок войлочный коврик, вяленую рыбу или какую-либо другую безделицу. Для меня навсегда осталось загадкой, было ли то результатом нашего совместного врачевания или же следствием любопытства, проявленного к турецкому хаджи, как меня называли, однако, к немалому удивлению моих друзей, после пятидневного пребывания в Гёмюштепе мне уже наносили визиты многочисленные больные или выдававшие себя за больных, которым я раздавал благословения или дыхание либо писал небольшие талисманы, конечно, не без должного гонорара. Иногда попадались - таки твердолобые политиканы, сомневавшиеся в том, что я дервиш, и считавшие меня политическим эмиссаром, но меня это мало беспокоило, потому что маска моя была надежной. Никому и в голову не могло прийти заподозрить во мне европейца, и как я радовался при мысли, что можно беспрепятственно странствовать по этой мало известной земле.


Число моих знакомых все более росло, и скоро я насчитывал среди них самых могущественных и влиятельных людей. Особенно полезной была для меня дружба с Кызыл Ахундом, настоящее имя которого Молла Мурад, очень уважаемым туркменом, с которым я был в наилучших отношениях и рекомендация которого открывала мне доступ повсюду. В свое время, когда Кызыл Ахунд еще учился в Бухаре, он приобрел сочинение по экзегетике на османо-турецком языке, который он не совсем хорошо понимал, а я дал нужный ключ к нему. Поэтому мое общество доставляло ему большую радость, и он всем в самых лестных выражениях говорил о моих познаниях, касающихся книг по исламу. Ко мне был также дружески расположен Сатлык [49] Ахунд, человек духовного звания, не менее ученый и почитаемый. Когда я встретился с ним в первый раз, он в особой молитве поблагодарил провидение за то, что оно ниспослало ему мусульманина из Рума, этого истинного источника веры, а когда кто- то из окружавших сделал замечание по поводу белого цвета моего лица, он сказал, что мое лицо излучает истинный свет ислама и что это божие благословение дано только верующим Запада. Я не преминул также завязать знакомство с Молла Дурды, пребывавшим в звании кази-калана, т.е. верховного судьи, так как я скоро убедился, что только улемы[65] могут оказывать на этих диких людей некоторое влияние и что авторитет аксакалов (седобородых), который мы в Европе считаем преобладающим, весьма незначителен.


Растущее доверие ко мне туркмен доказывало, что я рассуждал правильно, и, когда они захотели построить мечеть из кирпичей, взятых из древнегреческих руин, которые и дали имя всему Гёмюштепе, меня попросили обозначить место михраба (алтаря и одновременно киблы[66]), потому что Кызыл Ахунд указал на меня как на самого известного и сведущего дервиша. И в Гёмюштепе, и окрест него до сих пор не видели ни одной каменной стены, кроме этих близлежащих греческих развалин; желание воздвигнуть божий храм на месте, считавшемся центром у йомутов, может быть объяснено как проявление тяги к цивилизации. Каждый благочестивый туркмен счел своим долгом доставить на это место несколько сотен прекрасных квадратных кирпичей из укреплений, построенных Александром, и, когда материала оказалось достаточно, строительство поручили одному туркмену, который неоднократно ездил по торговым делам в Астрахань и считался опытным человеком. После того как я указал по своему компасу направление, где находится Мекка, они начали, не закладывая фундамента, возводить стены, - обстоятельство, не свидетельствующее в пользу основательности здания. Однако это и к лучшему: простой оно дольше - и русские легко могли бы употребить его для укреплений своего форта, и великие планы великого македонца пошли бы на пользу его тезке Романову.


Не провел я в Гёмюштепе и восьми дней, как благодаря упомянутой протекции перезнакомился решительно со всеми. Теперь мне хотелось не спеша вникнуть в их общественные отношения, узнать названия очень разветвленных племен и семей и, по возможности, составить себе представление о социальных связях, удерживающих составные части, по виду живущие в большой анархии. Это оказалось несколько труднее, чем я думал. Стоило мне лишь коснуться вопроса об обыденной жизни или проявить к чему- либо любопытство, как они тотчас удивлялись, почему это, собственно говоря, дервиш, которому надлежит заниматься только религией и богом, выказывает интерес к делам бренной жизни. Поэтому то, что удалось узнать в этой области, стоило мне большого труда, ибо расспрашивать я [50] никогда не осмеливался. К счастью для меня, туркмены, если не считать их разбойничьих походов, проводят всю жизнь в величайшей лености и готовы целыми часами вести беседы о политике; я же при этом всегда оставался молчаливым слушателем и, сидя среди них якобы в полусне, с четками в руках, изучал историю их грабежей (аламанов), их сношения с Вилайетом (Персией), хивинским ханом, а также с другими кочевыми народами.


В эти дни у меня была возможность побывать вместе с Кызыл Ахундом у атабаев, йомутского племени, живущего далее к востоку, и у туркмен-гёкленов, что было мне крайне интересно, потому что я смог увидеть значительную часть каменной стены, которую велел построить Александр Великий для защиты от жителей окрестных пустынь, нагонявших немалый страх уже в те времена.[67] Кызыл Ахунд отправился в эту поездку с целью произвести юридическое расследование по одному судебному делу, поэтому мы останавливались в нескольких местах и потратили на поездку четыре дня, тогда как могли бы управиться за два. Мы ехали на восток, но часто приходилось пускаться в объезд, чтобы не попасть в заросшие тростником болота, где бродили сотни диких кабанов. Эти болота образуются вследствие разливов реки Гёрген, вода в которой весной сильно прибывает и выходит из берегов на целые мили. Вероятно, это случалось уже и в старые времена, поскольку тогда сочли полезным построить большую защитную стену на расстоянии четырех, а часто и шести английских миль вдоль северного берега реки. Так как она всегда проходила по самым возвышенным местам равнины, то и в наши дни самый надежный путь во всякое время года лежит вблизи развалин стены. По этой же причине большинство юрт можно встретить именно в этих местах; достаточно пройти пешком всего четверть часа, и наткнешься на большую или меньшую группу юрт.


Мне не довелось увидеть западного края этого древнего сооружения, и я не очень-то доверяю сказкам, которыми меня потчевали. На востоке, как я действительно обнаружил, стена имеет два исходных пункта: один - у Гёмюштепе, где на ее начало указывают развалины крепости на самом берегу моря, другой - приблизительно в 20 английских милях к югу от реки Этрек, тоже вблизи моря; обе эти линии соединяются чуть выше Алтын-Токмака. Что касается линии, идущей от Гёмюштепе, то я точно проследил ее в течение двух дней на протяжении 10 географических миль с запада на северо-восток. Ее можно отчетливо заметить по возвышению в два-три фута над землей; погребению остатков крепостной стены в значительной мере способствовали свойства местной почвы. Все вместе весьма напоминает длинную линию укреплений, между которыми на расстоянии 1000 шагов друг от друга возвышаются развалины бывших башен, видимо, одинаковых по размеру. Кроме того, вдоль этой стены видны также другие большие земляные насыпи, исследование которых [51] я предпочитаю предоставить специалистам, не считая себя компетентным строить какие-либо предположения на этот счет. Несколько земляных курганов поменьше было вскрыто туркменами, и, как мне рассказывали, в одном четырехугольном сооружении нашли огромный, тонкий, как бумага, горшок с голубоватым пеплом, несколькими золотыми монетами и другими драгоценностями, поэтому они называют всю эту местность, включая стену, Кызылалан, т.е. "Золотое поле". Вышеупомянутые возвышения следует, однако, отличать от йоска (холмиков), которые туркмены насыпают в память о своих выдающихся покойниках.


Кызыл Ахунда, моего ученого сотоварища по поездке, очень удивляло, что я так интересуюсь Седди Искандер, т.е. валом Александра, который, должно быть, построили джинны (духи) по приказанию великого властителя. (История великого македонца облачена жителями Востока в религиозно-мифические покровы, и, хотя некоторые историки на Востоке отделяют Искандера Зуль


Карнейна (двурогого Александра), героя их сказания, от Искандера Румы, греческого Александра, я все же обнаружил, что эти две личности повсюду принимают за одну.) По его мнению, Александр был более благочестивым мусульманином, чем мы, поэтому ему подчинялись все подземные духи bon gm mal gm.[68] Он уже собрался рассказать мне известную басню о том, как Александр отправился в царство тьмы, но замолчал, увидев, что я изо всех сил стараюсь вырвать из кладки один кирпич. Ярко-красные кирпичи казались крепко спаянными друг с другом, их легче было разломить надвое, чем отделить от общей массы. Впрочем, вся эта местность представляет, должно быть, большой интерес для наших археологов, так как здесь можно найти не только множество остатков греческого владычества, но и сокрытые памятники древнеиранской культуры, а арабские историки немало рассказывают нам о значении Гёргена, нынешних развалинах Шехри-Джорджана. Кстати, и Кумбези Каус, т.е. купол Кауса, развалины, о которых я лишь слышал рассказы, заслуживает, возможно, большего внимания, нежели то, которое уделяли ему проезжавшие мимо англичане.


Меня поразило, что у Кызыл Ахунда, которого я считал человеком ученым, но не богатым, в разных местах оказались юрты, жены и дети, - все это имело отношение к его семье, образовавшейся в результате трех браков. И лишь познакомившись в нескольких местах с его женами и детьми, я начал понимать, что его круговая поездка преследует, помимо юридических, еще и семейные цели. Впрочем, принимали нас в его собственных юртах или в чужих разница была невелика. Мулла, как его называли par excellence,[69] в каждой туркменской кибитке, даже у враждебных племен, был полным хозяином, и ему не только оказывали почести, но и осыпали его подарками; благодаря этому мне, поскольку я разыгрывал роль его ученика, [52] достались несколько войлочных молитвенных ковриков (намаз - джай[70]), туркменская верхняя одежда и большая меховая шапка - национальный головной убор этих кочевников. Я сразу надел эту шапку, вокруг повязал еще легкий тюрбан и превратился в туркменского муллу.


Когда я вернулся в Гёмюштепе, мои спутники, не одобрявшие такого рода выезды, были уж очень встревожены моим отсутствием. Я осведомился о здоровье каждого в отдельности, и мне рассказали, что Хаджи Салих блестяще ведет дела на поприще медицины, а у Хаджи Кари Масуда, который квартировал в мечети, т.е. в юрте, служившей для этой цели, неприятность - его обокрали. Сначала долго повсюду искали пропажу, но поскольку ничего не нашли, ишан (шейх) объявил, что он проклянет вора, если тот не возвратит украденное. Не прошло и суток, как объявился раскаявшийся преступник; он принес не только украденные вещи, но и подарок в знак примирения. Я думаю, что нашей парижской или лондонской полиции едва ли можно рекомендовать такой метод работы. Относительно каравана в Хиву я также получил хорошие известия. Мои друзья рассказали, что хивинский хан, которому врачи посоветовали для поддержания здоровья пить буйволиное молоко, срочно прислал сюда своего керванбаши (Керванбаши, предводителем или главой каравана, называют человека, назначенного на эту должность ханом. Так как это люди, по большей части хорошо знающие только определенные дороги, на всяком караванном пути есть свой керванбаши, к имени которого в виде эпитета прибавляется название данного пути.) для покупки двух пар буйволов, которых в его стране не разводят. Этот керванбаши уже уехал в Астрабад, и, как только он вернется, надо будет отправляться в путь; у нас есть полная гарантия в успехе, ибо поведет нас человек, лучше всех знающий пустыню.


Меня очень удивило, что многим моим спутникам, несмотря на благородное гостеприимство, которым они, беднейшие из бедных, пользовались, туркмены уже перестали нравиться. По их мнению, ни один человек не может бесчувственно смотреть, как жестоко обращаются они здесь с несчастными персидскими рабами. "Правда, персы - еретики, и они страшно мучили нас, когда мы проходили по их земле, но то, что выносят эти несчастные здесь, превосходит всякую меру". Сострадание моих спутников из Китайской Татарии, где нет торговли людьми, и проклятия, которыми они осыпали каракчи (разбойников), могут лучше всего передать степень мучений, которые выпадают на долю несчастных пленников. Представьте себе чувства перса, пусть даже последнего бедняка, когда его во время ночного налета вырывают из родного семейства и доставляют сюда, зачастую еще и тяжело израненного. Взамен его одежды ему дают старые лохмотья, прикрывающие только определенные части тела, и, обремененный тяжелыми цепями, растирающими [53] лодыжки и причиняющими чудовищную боль при каждом шаге, должен он провести первые дни, а бывает и недели, своей жизни в плену, получая самую скудную пищу. Во избежание попытки к побегу на ночь ему надевают на шею карабогра, железное кольцо, прикрепленное цепью к большому столбу, так что бряцание цепи выдает его малейшее движение. Его муки кончаются лишь тогда, когда его выкупают родные или если его отправляют на продажу в Хиву или Бухару.


Я так и не смог привыкнуть к бряцанию цепей, которое раздается в юрте любого туркмена, хоть сколько-нибудь претендующего на уважение. У нашего Ханджана тоже было два раба, к тому же оба молодые - 18 и 20 лет, и вид цветущих юношей, закованных в цепи, внушал мне бесконечную жалость. Вдобавок на людях мне приходилось поносить этих несчастных и проклинать их, так как малейшее проявление сострадания возбудило бы подозрения, тем более что они очень часто заговаривали со мной, поскольку я знал персидский язык. Младший из наших домашних рабов, красивый, с темными вьющимися волосами иранец, просил меня написать письмо его родителям, заклиная их именем бога продать овец и дом, чтобы выкупить его. Его просьбу я выполнил. Как-то раз я думал, что мы совсем одни, и хотел дать ему напиться чаю, но, к несчастью, когда он протягивал руку за чаем, кто-то вошел в юрту. Тогда я сделал вид, что просто хотел подразнить его, и вместо чая он получил несколько легких ударов.


Во время моего пребывания в Гёмюштепе не проходило ни одной ночи, когда бы выстрелы, доносившиеся с берега моря, не возвещали о прибытии судна с добычею. На другое утро я отправлялся к героям с требованием десятины, полагающейся дервишу, а лучше сказать, для того, чтобы увидеть бедных персов в первые минуты приключившегося с ними несчастья, и сердце мое истекало кровью при виде этого ужасного зрелища. И, таким образом, мне пришлось понемногу привыкать к разительным противоречиям между добродетелью и пороком, любовью к человеку и тиранией, скрупулезной порядочностью и коварным мошенничеством, которые встречаешь на Востоке повсюду.


Стоило мне пробыть там лишь две недели, как я, подобно моим друзьям, начал испытывать отвращение к этому месту, с невыразимой тоской обращая свой взор к горам, в сторону Персии. Расстояние между ними измеряется всего несколькими часами пути, а нравы, обычаи и образ мыслей здесь, у туркмен, совершенно иные, как будто эти страны разделяют тысячи миль. Да, поистине удивительно влияние на людей религии и истории их народа! Я не могу удержаться от смеха при мысли, что те же самые туркмены все время задавали пиршества "лиллах", т.е. в благочестивых целях, причем на них присутствовала вся наша компания дервишей. Приглашения такого рода повторялись несколько раз в течение дня; я был склонен принимать только [54] первое и второе, от третьего я собирался отказываться, но приглашавший, с силой подталкивая меня под ребра, заставлял выйти из юрты, следуя правилу туркменского этикета: "Чем сильнее толчки, тем сердечнее приглашение". По такому торжественному случаю перед юртой хозяина выкладывали несколько войлочных кошм, а если гнались за роскошью, то даже ковер, где и рассаживались кружками приглашенные, по пять-шесть человек в кружок; каждой группе подавалась большая деревянная миска, наполненная в соответствии с числом и возрастом едоков, в нее погружали широко раскрытую ладонь и опорожняли дочиста, не пользуясь никакими иными орудиями для еды. Я думаю, что качество и приготовление сервировавшихся блюд не очень-то заинтересует наших гастрономов, замечу только мимоходом, что обычно подавали конину и верблюжатину, о других сортах мяса я лучше умолчу.


Во время моего пребывания у Ханджана я был свидетелем сговора его двенадцатилетнего сына и десятилетней девочки; за сговором последовал семейный обед, от которого мы, его гости, не имели права отказаться. Когда мы вошли в юрту будущей жены, она ткала шаль и, казалось, была полностью поглощена этим занятием, делая вид, будто совсем не заметила нас; в течение двух часов, которые мы там провели, я только раз приметил, что она украдкой взглянула в сторону нашей компании. За обедом, который в мою честь состоял из сваренного в молоке риса, Ханджан сказал, что это торжество должно было бы, собственно говоря, состояться только следующей осенью, но он захотел воспользоваться нашим присутствием, чтобы приобщиться к святой благодати. Чтобы не забыть, упомяну еще о празднике, который устроил для нас один каракчи; этот разбойник один, пеший, не только взял в плен трех персов, но и гнал их впереди себя в неволю восемь миль, тоже совершенно один. Он отдал нам предписываемую религией десятую часть добычи, что составило для каждого из нас кругленькую сумму в два крана, и как же он был счастлив, когда мы хором, благословляя его, провозгласили фатиху!


Мое пребывание у туркмен было кратким, сравнительно даже очень кратким, но нельзя не рассказать о событиях, свидетелем которых я был. Это печальная картина человеческой жестокости, и я приведу поэтому только некоторые данные из своего дневника.


18 апреля


Ильяскули жил в четвертой из немногих юрт, стоявших на берегу Гёргена; до тридцати лет он занимался обычным для туркмена делом - грабил и похищал людей, а теперь удалился на покой, потому что, как он сам говорил, намеревался провести остаток жизни в этом смешном бренном мире (фана дюнья), благочестиво соблюдая закон; но, насколько мне известно, причина была в том, что огнестрельные раны, нанесенные адским [55] оружием у Атттурът, мешали ему и дальше заниматься его опасным ремеслом. Надеясь, что своими молитвами я призову божественное благословение на его голову, он подробно рассказал мне, как русские, объявив религиозную войну, т.е. желая вырвать нескольких русских, оказавшихся в плену у разбойников, высадились здесь, напали на них и подожгли все юрты на берегу Гёргена. Битва продолжалась целый день. Хотя русские были слишком трусливы и боялись приблизиться, храбрые гази (поборники веры) не могли противостоять дьявольскому искусству. Он тоже получил тогда несколько смертельных ран и пролежал весь день почти бездыханный, пока наконец пир (духовный отец) не вернул его к жизни.[71]


Сегодня Ильяскули хотел сопровождать меня до овы Анна-хана, который живет в районе верхнего течения Гёргена у самой персидской границы; то ли из любопытства, то ли по какой-то другой причине Анна-хан хотел познакомиться со мною. Сначала мы ехали вдоль левого берега, но, чтобы не попасть в большие болота и трясины, нам приходилось делать значительный крюк. Не зная как следует мотива поездки, я мог бы заподозрить неладное, но опыт последних дней укрепил мою уверенность в собственной безопасности, а когда я видел, что навстречу мне, когда мы проезжали мимо какой-нибудь юрты, выходили люди с молоком, сыром и подарками, чтобы получить мое благословение, всякая мысль о неблагополучном исходе улетучивалась, и я в веселом расположении духа ехал дальше, испытывая неудобства только от тяжелой туркменской войлочной шапки, поверх которой было намотано еще несколько локтей холста в виде тюрбана, да от тяжелого ружья за спиной, которое мне, несмотря на роль муллы, приходилось ради приличия возить с собой. Случалось, что Ильяскули отставал на целых полчаса, а я тем не менее продолжал свой путь и иногда встречался с мародерами, которые, поодиночке возвращаясь из неудачных походов, мерили меня мрачными взглядами. Некоторые здоровались со мной, другие же только спрашивали: "Чей ты гость, мулла?", чтобы из ответа о названном лице сделать вывод о возможности моего ограбления; однако достаточно было мне сказать: "Кельте Ханджанбая", как они с видимым недовольством следовали дальше, глухо бормоча себе в бороду: "Аман бол!" ("Будь здоров!").


Вечером мы подъехали к группе юрт (с нами был также Ханджан, ехавший в другом направлении, но все же присоединившийся к нам). Анна-хан, патриархальный глава семьи, на вид лет шестидесяти, сидел на зеленом склоне холма в кругу своих внуков и маленьких детей (эти степени родства у людей одинакового возраста встретишь лишь на Востоке) и с удовлетворением взирал как на свое окружение, так и на возвращавшихся с богатого пастбища овец и верблюдов. Прием был коротким, но весьма дружественным; шагая впереди, он проводил нас в стоявшую наготове юрту; там мне указали на почетное место, [56] и настоящая беседа началась лишь после того, как со стола исчезли последние остатки спешно заколотой овцы. Анна-хан говорил мало, но внимательно слушал мои рассказы о жизни в Турции и о русско-турецких отношениях; только на следующее утро он стал разговорчивее, и первая речь, с которой он выступил, был рассказ о гостеприимстве, которое он оказал английскому эльчи (посланнику) на его пути в Хиву; я тотчас угадал, что это была миссия столь печально погибшего в Бухаре Артура Конолли, направленного туда его правительством для улаживания разногласий России с хивинским ханом. Так как Анна-хан, описывая оружие, драгоценности и личность посланника - френги, придавал особое значение сходству черт его лица с моими, скоро мне стала ясна причина его любопытства и моего визита к нему; поглядывая на своих земляков горящими глазами, словно для того, чтобы убедить их в своей проницательности, он подошел ко мне и, слегка похлопывая по плечу, сказал: "Эфенди, тугра (печать) султана Рума пользуется у нас большим уважением; во-первых, он - властелин всех суннитов, во- вторых, туркмены и османы - кровные родственники, и хотя ты не привез никаких подарков, все-таки ты наш дорогой гость".


Это замечание многое прояснило для меня и очень многое сделало понятным. Итак, не везде безусловно поверили моему инкогнито дервиша, но большинство, главным образом муллы, были расположены ко мне, и поэтому несколько сомневающихся не давали мне оснований для беспокойства.


Впрочем, как я заметил, Ханджан не разделял мнения Анна- хана; этого предмета более не касались, и я в полной мере воспользовался гостеприимством недоверчивого патриарха.


20 апреля


В далеком Маргелане, в Кокандском ханстве, религиозный долг предписывал направлять деньги, причем весьма часто довольно значительные суммы, для вспомоществования в высшие школы Медины. В Медине масса таких заведений; у источника мусульманского учения кишмя кишат любознательные ученики, ревностные толкователи Корана, которые, прикрываясь благочестивыми занятиями, в своем сладостном безделье получают поддержку из всех мусульманских стран. Туда приходят стипен-дии из далеких Феса и Марокко,[72] ежегодно присылают дары вожди алжирских племен. Свою дань отправляют туда Тунис, Триполи, Египет, а также другие, более мелкие мусульманские государства. Порта соревнуется с Персией, поддерживая воспитанников. Татарин, живущий под защитой русских, и индус, находящийся под британским владычеством, очень часто вспоминают мединские высшие школы; однако всего этого недостаточно, даже от бедных жителей туркменских оазисов требуют, чтобы они вносили свою лепту.


Во время моего путешествия по Средней Азии Ходжа-Бузурк, высокочтимый святой в тех местах, вероятно, с большим трудом [57] собрал 400 дукатов для Медины. Доставить эту сумму поручили мулле Асаду, известному своей святостью. Несмотря на то что наличие денег, главного источника всяческих опасностей, в Средней Азии постоянно скрывают, названный мулла не делал тайны из цели своей поездки, надеясь умножить этот благочестивый капитал. Бухара, Хива и другие города, через которые он проходил, содействовали его увеличению. Он думал, что точно так же пойдет дело и у туркмен, и отправился в путь через пустыню, запасшись для поддержки рекомендательными письмами к нескольким ученым- кочевникам.


Путь до Гёмюштепе закончился благополучно; вместе с известием о его прибытии распространилась и молва о содержимом его дорожного мешка. Правда, туркмены слышали, что деньги предназначалась на благочестивые цели, но им до этого не было дела. Каждый стремился схватить его, пока он не стал чьим-нибудь гостем, так как, если этого еще не произошло, человек среди кочевников вне закона. Его можно ограбить, убить, продать, и никто не привлечет виновного к ответу. Боятся только мести хозяина дома, давшего приют гостю; тот, кого он взял под свою защиту, считается членом его семьи и тем самым достаточно гарантирован от всяких нападений.


Должно быть, это обстоятельство было известно и нашему кокандскому мулле; однако он доверился показному религиозному рвению, и, когда он однажды отошел на несколько шагов от каравана, на него напали два туркмена и похитили все деньги, все его добро. Ни мольбы, ни напоминания о священной миссии, ни угрозы страшными карами - ничто не могло ему помочь; даже одежду то, что получше, - у него отобрали, оставив ему только его старые книги да бумаги. Так он и вернулся к каравану: полуголый и ошеломленный случившимся. Это произошло недели за две до моего приезда. Тем временем виновников разыскали, и они предстали перед религиозным трибуналом. Я почитал себя счастливым оказанной мне честью присутствовать при этом, - ведь я был мулла из Константинополя, - и сцена, в которой я участвовал в качестве правомочного лица, надолго сохранится у меня в памяти. Мы, я имею в виду ученые, сидели полукругом под открытым небом прямо в степи с объемистыми книгами в руках, окруженные многочисленной толпой любопытных. Грабители явились с семьями и с главой своего племени, без всякого стеснения, словно речь шла об улаживании обычного добропорядочного дела. На вопрос: "Кто взял деньги?" - последовал гордый ответ: "Я", и уже с самого начала я заметил, что возвратить деньги здесь, пожалуй, будет невозможно. После того как каждый выказал свой талант оратора, прибегнув к цитатам из Корана, я тоже попытался воздействовать на героя, указав на постыдность его поступка. "Какой стыд?" - сказал мне туркмен. - В твоей стране наказывают за грабеж? Вот так страна! А я-то думал, что султан, владыка всего мира, умнее. Если у вас не разрешен грабеж, то чем же тогда живут люди?"


[58] Другой мулла грозил шариатом (религиозным законом) и яркими красками описывал адские наказания, ожидающие туркмена на том свете. "Какой шариат? - отвечал он снова. - Каждому свое. У тебя, мулла, законы - твой язык, которым ты мелешь как угодно, а мой шариат - это мой меч, которым я размахиваю, как повелит моя рука!" После напрасных увещеваний, после долгого совещания седобородых наше совещание закончилось безрезультатно. Туркмен удалился со своими деньгами, которые пошли не на поддержание воспитанников в Медине, а на приобретение нового оружия. А мулла Асад, опечаленный, отправился обратно в Коканд, наученный горьким опытом.


Продержав нас в Гёмюштепе, против нашего желания, три недели, гостеприимный Ханджан изъявил наконец готовность помочь собраться к отъезду. Мы сочли, что покупать верблюдов было бы слишком дорого, поэтому решили нанять на двоих одного верблюда для перевозки воды и муки. Это было бы трудно осуществить, не выпади нам счастье найти в лице поставщика Ильяс-бега человека, который хотя и не был религиозным и не очень-то уважал нас за то, что мы хаджи, однако с тем большей пунктуальностью соблюдал законы гостеприимства и не побоялся бы пойти на величайшую жертву, чтобы угодить нам. Собственно говоря, Ильяс - хивинский туркмен, тоже из племени йомутов; каждый год он приезжает сюда по делам, пересекая пустыню, и во время своего пребывания в Гёмюштепе пользуется покровительством Ханджана, иначе он был бы столь же не уверен в своем положении, как любой другой чужак. Обычно он приезжал осенью и возвращался весной, нагрузив 20-30 верблюдов частично своими, частично чужими товарами, а так как в этом году он собирался взять с собой нескольких верблюдов сверх обычного, даже без клади, для него и самая маленькая выручка от найма была неожиданной. Ханджан отрекомендовал ему нас с большой теплотой, и слова: "Ильяс, ты ответишь мне за них своей жизнью" - ясно показали ему, как высоко ценил нас наш хозяин; поэтому он уставил глаза в землю, как это делают номады, когда хотят казаться особенно серьезными, и произнес в ответ с исключительным безразличием, очень тихо, не шевеля губами: "Ты ведь меня знаешь". Поразительная холодность беседовавших друг с другом туркмен раздражающе подействовала на мой все еще наполовину европейский темперамент, я забыл, что Хаджи Билал и остальные мои спутники стояли недвижимые и безмолвные, и сделал несколько замечаний, однако вскоре раскаялся в этом, так как даже после многократного повторения мои слова остались без ответа. Было решено, причем мы так и не осмелились вмешаться в переговоры, что мы нанимаем верблюда до Бухары за два дуката, а нашу воду и муку Ильяс взялся везти бесплатно.


Небольшая сумма денег, зашитая в разные места моего нищенского костюма, вместе с довольно богатым урожаем, [59] собранным мною в результате благочестивой деятельности среди туркмен, позволяли мне нанять верблюда для себя одного, но Хаджи Билал и Султан Махмуд не советовали мне делать этого, сказав, что бедность, внушающая сострадание, лучше всего предохранит от нападений номадов, жадность которых пробуждается при ма лейшем признаке удобств, и тогда лучший друг может превратиться во врага. Они назвали нескольких наших спутников, которые располагали достаточными средствами, но тем не менее ради собственной безопасности вынуждены были облачиться в лохмотья и идти пешком. Я подчинился необходимости, вступил в долю при найме верблюда и настоял только, чтобы мне разрешили пользоваться кеджеве (парой деревянных корзин, свисавших по бокам верблюда), так как мне было бы страшно тяжело с моей хромой ногой проделать 40 переходов, беспрестанно, день и ночь, теснясь вместе с кем-то другим в деревянном седле. Сначала Ильяс возражал, справедливо считая, что в песчаной пустыне кеджеве будет двойной тяжестью для бедных животных, но Ханджану удалось уговорить его, и он согласился. Теперь у меня было утешение, что во время предстоявшего нам 20-дневного пути в Хиву, о котором мы наслышались страшных рассказов, я смогу время от времени немножко поспать; во всей этой затее мне особенно нравилось то, что моим vis-a-vis, или "противовесом", как его называют, в кеджеве будет мой закадычный друг Хаджи Билал, чье общество постепенно делалось для меня все более необходимым. По окончании переговоров мы, как полагалось по обычаю, деньги уплатили вперед. Хаджи Билал произнес фатиху, Ильяс погладил свою бороду, состоявшую из нескольких волосков, и мы совершенно успокоились. Мы только попросили по возможности ускорить отъезд, но этого он нам не мог обещать, так как все зависело от керванбаши хана, который со своими буйволами должен был находиться во главе каравана.


Через несколько дней мы были готовы отправиться в Этрек, место сбора нашего каравана. Закончив все приготовления, я вдвойне сгорал от нетерпения уехать из Гёмюштепе, во-первых, потому что здесь мы напрасно проводили время, между тем как жаркая погода с каждым днем приближалась, и мы боялись совсем не найти дождевой воды, местами сохранявшейся в пустыне; во-вторых, потому что меня начали беспокоить ходившие здесь обо мне смехотворные слухи. Многие видели во мне благочестивого дервиша, однако кое-кто не мог отказаться от мысли, что я - влиятельный посланник султана, говорили, будто я привез с собой тысячу ружей, что я поддерживаю связь с турецким послом в Тегеране и теперь здесь устраиваю заговор против России и Персии. Если бы это дотттло до слуха русских в Ашуре, они бы, конечно, посмеялись над этим, но, может быть, стали бы наводить справки о странном чужаке, и тогда раскрытие моего инкогнито могло повлечь за собой жестокую, возможно вечную, неволю. Поэтому я непрестанно просил [60] Хаджи Билала хотя бы покинуть Гёмюштепе. Раньше он тоже проявлял нетерпение, но теперь, после того как Ильяс согласился взять нас с собой, больше не беспокоился и на все мои настойчивые просьбы неизменно отвечал, что с моей стороны было бы ребячеством пытаться предвосхитить предначертания судьбы. "Поспешность твоя напрасна, - говорил он мне, - ты останешься на берегу Гёргена до тех пор, пока насиб (судьба) не повелит тебе пить воду в другом месте. И никто не знает, когда это будет, скоро или не скоро". Представьте себе, какое впечатление такой истинно восточный ответ производил на человека, имевшего основания для нетерпения. Конечно, я понял, что найти выход невозможно, и покорился своей участи.


В тот же день несколько каракчи привели из разбойничьего похода пятерых персов. Один из них был человек состоятельный. Разбойники прошли на лодке мимо Каратепе под предлогом, будто хотят купить фрукты в персидской деревне. Сделка была заключена, и, как только ничего не подозревавшие персы появились с товаром на берегу моря, их схватили, связали по рукам и ногам и, по горло закопав в их собственную пшеницу,[73] привезли в Гёмюштепе. Я подошел, когда вынимали этих несчастных; у одного из них была опасная рана, и я слышал, что туркмены называли этот поступок гнусным. Русские в Ашуре тоже взялись за это дело и угрожали высадкой, если пленников немедленно не освободят. Так как разбойники наотрез отказались отпустить свою добычу, я думал, что все остальные туркмены, которым русская высадка грозила бедой, примутся угова-ривать своих соплеменников; отнюдь нет - они бегали взад и вперед, раздавали оружие, чтобы встретить русских врагов всерьез, если они высадятся. Интересно, что мне тоже дали в руки ружье, и я был немало смущен, размышляя, в кого же мне тогда, собственно, надо будет стрелять. К счастью, дальше угроз дело не пошло. (Чтобы двусмысленная позиция русских властей не удивляла читателя, мы должны заметить, что правительство Персии рассматривает всякую высадку русских вооруженных сил на это побережье как враждебное посягательство на его собственные земли и предпочитает терпеть разбойничьи действия туркмен, не прибегая к помощи русского оружия, которое in partibus, пожалуй, приносит выгоду, но in toto[74] может причинить большой вред.) На другое утро совсем близко к берегу подошел русский пароход, но дело было улажено дипломатическим путем, т. е. туркмены дали заложников на будущее, а пятеро персов остались в цепях. Состоятельный пленник заплатил выкуп в 100 дукатов, другой, с покалеченными руками и ногами, был освобожден в честь русских, а трех сильных мужчин в тяжелых цепях отправили в Этрек [Атрек], место мучений всех рабов.


Название "Этрек", относящееся не только к реке, но и ко всей окрестной местности, населенной туркменами, - самое страшное слово и ужасающее проклятие для несчастных жителей Мазендерана и Табаристана; если у перса слетает с уст восклицание "Этрек биуфти!", т. е. "Чтоб тебе в Этрек свалиться!", значит, он [61] очень раздосадован. Так как Этрек был назначен местом сбора нашего каравана, мне представилась возможность увидеть вблизи это гнездилище ужаса. Ханджан еще раз проявил доброту, настоятельно отрекомендовав меня в качестве гостя Кульхану, пиру (седобородому) каракчи, который случайно затттел к нам по какому-то делу. У этого старого грешника была мрачная, отталкивающая внешность, и он отнесся ко мне отнюдь не дружелюбно, когда меня поручили его гостеприимству. Он долго всматривался в мое лицо, время от времени шептал что-то на ухо Ханджану и, казалось, изо всех сил старался разглядеть во мне нечто такое, чего не видели остальные. Впрочем, вскоре я узнал причину этой недоверчивости. В молодости Кульхан вместе с состоящим теперь на русской службе Хидр-ханом побывал в России, долго жил в Тифлисе и довольно хорошо познакомился с нашим европейским образом жизни. Он сказал, что повидал людей многих национальностей, а вот османов видеть не приходилось; он знает, что это племя, родственное туркменам и что османы очень похожи на них, и он крайне удивлен, не найдя во мне никакого сходства. Хаджи Билал возразил, что его сведения неверны, так как сам он несколько лет прожил в Руме и ничего подобного не замечал. Затем Кульхан сообщил нам, что уже послезавтра рано утром он собирается вернуться в свою ова в Этрек, и советовал нам быть наготове, так как без него нам ни за что не доехать до Этрека, хотя до тех мест всего лишь 12 миль. Он сказал, что сам он только ждет своего сына Кольмана (Собственно, Кулумали.) из аламана (разбойничьего похода), так как тот вместе с сотоварищами отправился к персидской границе добывать красивых кобылиц.


Ожидать сына из разбойничьего похода означало в глазах Кульхана приблизительно то же самое, что, по нашим понятиям, ожидать домой сына из геройского похода или после совершения иного почетного дела. Он пригласил нас прогуляться в предобеденную пору по берегу Гёргена, так как в это время они должны приехать и будет на что посмотреть. Поскольку делать мне было нечего, я охотно воспользовался приглашением и вскоре смешался с толпой, ожидавшей возвращающихся из похода с большим нетерпением. Наконец на другом берегу показались восемь всадников, которые вели с собой десять неоседланных коней. Я думал, что теперь толпа ожидающих разразится громкими криками энтузиазма, но не было слышно ни звука. Все жадными взорами с немым удивлением следили за возвращавшимися, которые вместе со всеми лошадьми с поразительной быстротой переплывали Гёрген и, взобравшись на наш берег, с непередаваемой серьезностью здоровались за руку со своими друзьями и родственниками. Пока старики с величайшим вниманием разглядывали добычу, юные герои приводили в порядок свою одежду; сняв тяжелые меховые шапки, [62] они утирали пот с головы и со лба. Зрелище было великолепное. Как я ни презирал разбойников и их отвратительное занятие, мой взгляд тем не менее с особым удовольствием задерживался на этих молодых людях в коротких костюмах для верховой езды, снимавших с себя оружие; с падавшими на грудь светлыми локонами, со сверкающими отвагой глазами, они вызывали всеобщее восхищение. Даже мрачный Кульхан, казалось, развеселился. Он познакомил нас со своим сыном, и когда Хаджи Билал благословил его, мы расстались; на следующее утро, в сопровождении отца и сына, вместе с украденными лошадьми, мы выехали из Гёмюштепе в Этрек.


VI


Отъезд из Гёмюштепе. - Характер нашего бывшего хозяина. - Туркменские насыпи, или могильники. - Приключение с кабанами. Плато на севере от Гёмюштепе. - Обычаи кочевников. - Туркменское


гостеприимство. - Последняя коза. - Персидский раб. - Начало пустыни. - Туркменская жена и раба. - Этрек. - Персидские рабы. - Русский матрос-раб. - Предполагаемый союз йомудов и теке. - Встреча с керванбаши. Племя кем. - Прощание с Этреком. - Афганец накликает беду. - Описание каравана.


На следующий день в полуденное время я со своими верными спутниками выехал из Гёмюштепе. Нас провожали Ханджан и все мои друзья; они шли за нами почти целый час, как это принято у кочевников, когда они провожают очень дорогого гостя. Я несколько раз просил Ханджана вернуться, но напрасно: он хотел в точности соблюсти все правила туркменского гостеприимства, чтобы в будущем я на него не обижался. Действительно, у меня было тяжело на сердце, когда он обнял меня в последний раз, потому что я нашел в нем исключительно благородного человека, который, не преследуя корыстных целей, не только надолго приютил меня и еще пять человек вместе со мною, но и давал мне всевозможные разъяснения, что бы я ни захотел узнать. Мне было жаль, что я не могу отплатить ему за его доброту, тем более что из-за принятой на себя роли мне пришлось ввести в обман такого прямодушного человека.


Наттт путь лежал на северо-восток, все дальше и дальше от моря, в направлении двух больших валов, один из которых называется Кёресофи, другой - Алтын-Токмак. Кроме этих возвышений тут и там виднелось еще множество йоска, т.е. туркменских могильных холмиков, в остальном же вся местность являла собою необозримую равнину. Вскоре, приблизительно на расстоянии четверти часа езды от Гёмюштепе, мы оказались среди буйно цветущих лугов, где благоухающая, высотой по колено трава засыхает без всякой пользы, потому что жители [63] Гёмюштепе - чомуры, т.е. нескотоводы. Как много селений могло бы процветать на этой хорошо орошаемой земле, какая кипучая жизнь могла бы царить здесь вместо мертвой тишины! Наш маленький караван, состоявший из верблюдов Ильяса и шести лошадей, держался как можно ближе друг к другу, потому что Кульхан сказал, что здесь были каракчи, которые не подчинялись его приказаниям и напали бы даже на него, будь они достаточно сильны для этого. На этот раз Ильяс захотел избавить меня от езды на верблюде и взял у Кульхана одну из украденных лошадей, на которой мне и предстояло доехать до Этрека.


На мое несчастье, присоединившийся к нашему каравану Эмир Мухаммед, афганец из Каратепе, употреблявший опиум, остался пешим. Всякий раз как мы переходили большую лужу или иное сырое место, мне надо было брать его в седло; при этом он так крепко хватался за мою одежду, что я боялся, как бы он не стащил меня с лошади. Серьезной опасности я подвергся из-за совместной езды, когда мы пересекали огромные тростниковые болота, буквально кишевшие необозримыми стадами кабанов. Кульхан и Ильяс ехали впереди, отыскивая окольные пути, чтобы избежать столкновения с сотнями этих бестий, близость которых была очевидна по хрюканью, а особенно по треску, который они производили, пробираясь через тростниковые заросли. Весь уйдя в слух, я осторожно продвигался вперед, как вдруг моя лошадь чего-то испугалась, резко шарахнулась в сторону, и я, не успев разобрать, в чем дело, вместе со своим товарищем распластался на земле. К громкому смеху моих спутников, ехавших на расстоянии нескольких шагов, примешивался какой-то странный вой; я обернулся и увидел, что упал на двух совсем еще маленьких кабанчиков, их мамаша и напугала мою лошадь; теперь же она, разъяренная воем своих сосунков, оскалив зубы, остановилась неподалеку и наверняка кинулась бы на нас, если бы Ширджан, двоюродный брат Ильяса, вовремя не заметил этого и не преградил ей путь копьем. То ли испуганная храбростью юного туркмена, то ли успокоенная молчанием своих поросят, выбравшихся из затруднительного положения, рассвирепевшая мамаша отступила, поспешив к своему логову, а мы, в свою очередь, со всей поспешностью поехали прочь от этого места. Между тем сын Кульхана поймал ускакавшую лошадь и возвратил ее мне, заметив, что я должен быть счастлив, ибо даже если самый благочестивый мусульманин умирает от ран, нанесенных кабаном, он попадает на тот свет "неджис", т.е. "нечистым", и его не может очистить пятисотлетнее пребывание в чистилище.


Проехав около четырех часов в том же направлении по лугам и болотам, я заметил, что мы находимся у окончания плато, простирающегося к северу от Гёмюштепе, так как начали исчезать не только возвышения, но и горы на персидской границе. На большом расстоянии виднелись разрозненные группы [65] кибиток с пасущимися возле них верблюдами, и, хотя великолепнейшая зелень ласкала глаз со всех четырех сторон, местность на востоке, которую я посетил с Кызыл Ахундом, была населена намного гуще. Причина заключается в том, что Герген здесь не протекает и воды в источниках хватает людям лишь до тех пор, пока они откармливают овец на тучных пастбищах. Поэтому юрты можно встретить здесь только в мае и июне. В одной такой группе юрт, где жили люди Кульхана, мы нашли приют на ночь, потому что до Этрека оставалось еще шесть миль - целый день пути для наших тяжело нагруженных верблюдов. Здесь уже заранее знали о нашем прибытии, и мои голодные спутники - хаджи сочли поднимавшийся дымок предвестником хорошего ужина. Хотя Гемюштепе всего в четырех милях отсюда, мы находились в пути восемь часов, и первый переезд порядком утомил и нас, и наших животных.


Шагах в десяти от кибиток нас встретил молодой племянник Кульхана Таджибай. Ильяса и афганца пригласил к себе в гости Кульхан, а я с остальными хаджи разместился в тесной юрте Алла Назара. Этот уже старый, крайне бедный туркмен был вне себя от радости, что небо послало ему гостей, и у меня навсегда останется в памяти трогательная сцена, когда он, вопреки всем нашим уговорам, зарезал свою единственную козу, чтобы угостить нас. Ко второму обеду, которым он угощал нас на следующий день, он раздобыл еще и хлеба, которого неделями не видели в его доме, когда мы принялись за мясное блюдо, он сел напротив нас со своей дражайшей половиной и в буквальном смысле слова проливал слезы радости. Алла Назар не захотел ничего оставить себе от пожертвованной ради нас козы, рога и копыта были сожжены, а пепел он передал нашему Ильясу для присыпания потертостей у верблюдов, как это принято делать, из шкуры же, содранной одним куском, он определил сделать мех для хранения воды и отдал ее мне, предварительно приказав как следует натереть ее солью и высушить на солнце.


Прибытие раба, одного из тех пяти, коих столь предательски заманили в ловушку, задержало здесь Кульхана и нас вместе с ним еще на один день. Этого бедного перса в наказание отправили нашему покровителю Кульхану, пользовавшемуся славой человека, который лучше всех умеет выжать из пленного, есть ли у того достаточно средств, чтобы родственники его выкупили, или же он одинок и беден и его следует отправить в Хиву. Туркменам больше нравится первый вариант, потому что в этом случае они могут потребовать любую сумму. Так как перс остается лукавым даже в несчастье и всегда старается скрыть свое истинное положение, то, вымогая как можно более высокий выкуп, его истязают до тех пор, пока он не начнет слать жалобы домойю Второй случай хуже для обеих стороню Разбойник получает тогда после значительных издержек цену, принятую на невольничьем рынке, а несчастного перса отправляют за несколько сот миль от родины, которую он вряд ли еще увидит. [66] У Кульхана, как уже говорилось, был большой опыт в этом деле; его новая жертва прибыла к вечеру, и на следующий день мы продолжали наше путешествие, после того как славный Алла Назар, такой же туркмен, как и Кульхан, сердечно обнял меня.


В этот день я впервые ехал на верблюде, сидя в своей деревянной корзине; противовесом мне служили несколько мешков с мукой, потому что на этот раз Хаджи Билал отказался от подобного удовольствия. Наш путь по-прежнему лежал на север; не прошло и двух часов, как зелени вокруг не стало, и мы впервые очутились в мрачной пустыне с сильно пахучей засоленной почвой. То, что предстало нашим глазам, могло считаться настоящей пустыней. Невысокое предгорье, называемые Кара Сенгер (Черный Вал), возвышалось приблизительно в восьми милях к северу от Гёмюштепе. Чем ближе мы к нему подъезжали, тем более зыбкой становилась почва; у самого его подножия мы попали в настоящее болото; езда по этому месиву была сопряжена с величайшими трудностями, и верблюды, поскальзываясь на каждом шагу на своих губчатых стопах, грозили сбросить меня в грязь вместе с корзинами. Поэтому я предпочел слезть добровольно и, прошагав полтора часа по болотной хляби, добрался до Кара Сенгер, а вскоре показалась и ова Кульхана.


По прибытии туда меня поразило, что Кульхан сразу же провел меня в свою юрту и убедительно просил никуда не выходить, пока он меня не позовет. Я уже начал подозревать самое худшее, услышав, как он обрушивал проклятия на своих женщин за то, что они опять кудато убрали цепи, и велел побыстрее принести их. Сумрачно озираясь по сторонам, он несколько раз заходил в кибитку, но со мной не разговаривал; я все более утверждался в своих подозрениях, особенно странным было то, что Хаджи Билал, очень редко оставлявший меня одного, не появлялся. Погрузившись в тревожные мысли, я не сразу услышал приближавшееся бряцание цепей и увидел вскоре, что в юрту вошел перс, волоча за собой тяжелые цепи на израненных ногах; это его имел в виду Кульхан, разыскивая цепи. Вслед за персом пришел Кульхан и велел поскорее принести чай. Когда мы напились чаю, он попросил меня встать и перейти в другую юрту, которую успел за это время поставить. Он хотел сделать мне сюрприз, и этим объяснялось его странное поведение. Тем не менее я никогда не мог относиться к нему хорошо. Насколько велика разница между ним и Ханджаном, видно лучше всего из того, что за все десять дней, когда я гостил у него, этот чай был единственным угощением, которым я обязан его гостеприимству. Впоследствии мне сообщили о его предатель-ских планах, которые он не преминул бы привести в исполнение, если бы Кызыл Ахунд, которого он особенно боялся, строго-настрого не приказал ему обращаться со мной возможно почтительнее.


[67] Юрта, в которой я теперь жил в компании с десятью другими товарищами по путешествию, принадлежала не Кульхану, а другому туркмену, который присоединился к нам для того, чтобы вместе со своей женой, бывшей рабыней, украденной из племени каракалпак, отправиться в Хиву; его жена, захваченная ночью во время разбойничьего нападения и привезенная сюда, хотела узнать, остался ли в живых ее бывший муж, которого она покинула тяжелораненным, и кто купил их детей, и где они теперь живут. Особенно ей хотелось узнать, что сталось с ее двенадцатилетней дочерью, о красоте которой она рассказывала со слезами на глазах. Бедная женщина своей верностью и необычайным трудолюбием сумела настолько привязать к себе своего нового повелителя, что он вместе с нею отправился на поиски. Я все спрашивал его, что он будет делать, если найдется первый муж, однако это его мало беспокоило, так как закон гарантировал ему его собственность. "Нас и б (судьбе), - говорил он, угодно было послать мне Хейдгул (Собственно Эйдгуль, т. е "праздничная роза"[75]) (так звали его жену), и люди не могут ей противиться". Среди вновь присоединившихся к нам спутников, которые хотели совершить путешествие под началом Ильяса, был, кроме того, дервиш по имени Хаджи Сиддик, необычайно искусный обманщик; он ходил полуголый и в пути через пустыню взялся сторожить верблюдов, а при этом, как мы узнали лишь в Бухаре, у него в тряпье было зашито 60 дукатов.


Вся эта компания обитала совместно в одной юрте, ожидая, что ханский керванбаши в скором времени прибудет и тогда начнется наше путешествие через пустыню. Ожидание было мучительным для всех нас. Меня больше всего беспокоило уменьшение моих запасов муки, и я уже стал уменьшать свою дневную порцию на две пригоршни; к тому же я предпочитал теперь печь хлеб без закваски, в горячей золе, потому что, испеченный таким образом, он тяжелее переваривается, дольше остается в желудке и голод не так скоро дает себя чувствовать. К счастью, у нас была возможность совершать небольшие вылазки за подаянием, и мы никоим образом не могли пожаловаться на отсутствие благотворительности у этрекских туркмен.


Здесь же, в Этреке, в юрте знатного туркмена по имени Кочак- хан я встретил одного русского, бывшего матроса из Атттурът. Мы зашли отдохнуть к Кочак-хану, и, как только меня отрекомендовали как руми (османа), хозяин сказал:  "Сейчас я доставлю тебе


удовольствие. Я знаю ваше отношение к русским, и сейчас ты увидишь одного из твоих заклятых врагов в цепях". Мне пришлось сделать вид, будто я очень обрадовался. Привели бедного русского в тяжелых цепях, его больной, очень печальный вид глубоко растрогал меня, и я опасался, что не сумею скрыть этого чувства и выдам себя. "Что бы ты сделал [68] с этим эфенди, если бы встретил его в России? - спросил Кочак-хан. - А теперь ступай и поцелуй ему ноги". Бедный русский хотел уже было подойти ко мне, но я запретил ему это, сказав, что только что совершил мой гусл (великое омовение) и не хочу, чтобы неверный осквернил меня своим прикосновением, и вообще мне было бы намного приятнее, если бы мои глаза не видели его, потому что терпеть не могу этот народ. Ему дали знак, он пристально посмотрел на меня и удалился. Позже я узнал, что это был один из двух русских матросов военного флота, попавших несколько лет назад в руки каракчи во время ночного аламана. Другой умер в плену около года назад. Правительство хотело их выкупить, но туркмены потребовали непомерную сумму (500 дукатов за каждого), а так как во время переговоров Черкез-бай/8 брат Кочак-хапа, был сослан в Сибирь и там умер, дело с освобождением несчастных христиан еще более осложнилось, и вскоре этому матросу, так же как и его товарищу, придется принять смерть в суровом плену за возлюбленного царя и отечество. (Впоследствии, когда я обратил внимание русских на этот случай, они попытались оправдаться тем, что русское правительство не хотело приучать туркмен к большим выкупам, иначе отважные разбойники день и ночь будут заниматься разбоем.)


Таковы постоянно меняющиеся впечатления, которые производит гостеприимство номадов на путешественника, со всеми вытекающими отсюда добродетелями и неслыханным коварством. Осыпанный благодеяниями, вкусно поев, я часто приходил домой и уже собирался воздать хвалу всевышнему, когда раб Кульхана, перс, о котором я уже говорил, просил несколько капель воды, потому что вот уже два дня, как рассказал он однажды, ему давали вместо хлеба сушеную соленую рыбу и, хотя он целый день работал на бахче, где росли дыни, отказывали даже в капле воды. К счастью, я был один в юрте, вид горько плачущего бородатого мужчины заставил меня забыть о всякой опасности, я подал ему свой мех с водою и, пока он утолял жажду, стоял в дверях. Сердечно поблагодарив меня, он поспешил выйти. Все в доме мучили этого несчастного, но больше всего ему доставалось от второй жены Кульхана, бывшей рабыни- персиянки, которая особенно старалась доказать свое рвение в новой секте.


Эти сцены жестокости опостылели мне еще в Гёмюштепе; как же возмущалось теперь все мое существо, если Гёмюштепе в сравнении с Этреком следовало считать местом, где процветали гуманность и цивилизация. Юрта и ее обитатели сделались мне ненавистны, я хотел бы очутиться в пустыне, на лоне величественной, внушающей страх природы.


Известий о прибытии керванбаши все еще не поступало, хотя все желавшие присоединиться к нашему каравану были уже в сборе. Скоро все перезнакомились, и я часто слышал, как [69] обсуждали вопрос, какой путь выберет керванбаши. Мы как раз вели подобный разговор, когда один туркмен из Этрека принес нам радостную весть, что теке, чьих враждебных действий караваны боялись почти на всем пути в Хиву, послали вестника мира к йомутам с предложением заключить мир и объединенными силами напасть на персов, своих общих врагов. К этим политическим соглашениям мы еще вернемся во втором разделе этого произведения, пока же достаточно заметить, что эта случайность была нам очень полезна.


Из Гёмюштепе в Хиву, как мне объяснили, ведут три разных пути, и выбор зависит от численности каравана. Дороги эти следующие. 1. Первая идет за Большим Балханом вдоль берега Каспийского моря; от названных гор следуют в северном направлении еще два дня и лишь спустя шесть дней поворачивают к расположенной на востоке Хиве. Этот путь годится только для малочисленных караванов, так как здесь мало воды, но зато и опасность нападений меньше, разве что вследствие особых событий казахи[76] (киргизы) или каракалпаки направляли сюда аламанщиков.


2. Средняя дорога ведет в северном направлении только до бывшего русла Оксуса (Аму-Дарьи), затем проходит между Большим и Малым Балханом и поворачивает на северо-восток к Хиве. 3. Третья дорога прямая и самая короткая, так как если по первому пути надо ехать 24 дня, по второму - 20, то по последнему можно доехать за 14 дней. Сразу за Этреком направляются на северо-восток мимо гёклен и туркмен-теке, причем на каждой станции здесь есть колодцы с хорошей питьевой водой. Конечно, караван должен либо быть в добрых отношениях с этими племенами, либо насчитывать 2-3 тысячи человек, иначе идти этой дорогой нельзя.


Радость моя была велика, когда однажды вечером посыльный от Атабая принес известие, что на следующее утро керванбаши выступает из своего лагеря и в полдень рассчитывает встретиться с нами на противоположном берегу Этрека, откуда мы сразу же все вместе тронемся в долгий путь через пустыню. Ильяс приказал нам немедля готовиться к выступлению. Поэтому мы в тот же вечер напекли хлеба, еще раз просолили большие куски верблюжатины, полученные нами от кочевников за розданные благословения, и не было человека счастливее меня, когда на другое утро я вместе с Хаджи Билалом взобрался в кеджеве и в этом скрипучем сооружении медленно выехал из Этрека, покачиваясь в такт волнообразному шагу верблюда. Для безопасности Кульхан счел нужным проводить нас, так как, хотя мы насчитывали 15-20 человек, вооруженных фитильными ружьями, разбойники могли напасть на нас значительно превосходящими силами, и в таком случае присутствие Кульхана оказалось бы очень полезным, потому что он был духовным руководителем большей части этрекских бандитов и они слепо повиновались ему. Я совсем забыл сказать, что наш Кульхан был знаменит не только как седобородый среди каракчи, но и как [70] суфи (аскет). Это звание он отразил на своей печати и немало гордился им. Зачинщик многих гнусных преступлений, Кульхан


являл собою яркий образец бесстыдного лицемера, когда он, сидя среди своих учеников, чьи жестокие руки успели уже разрушить счастье многих семей, излагал им предписания ритуального омовения или правила короткого подстригания усов. И учитель, и ученики казались одинаково воодушевленными, и многие из этих разбойников, сознавая свою набожность, мечтали о сладких наградах рая.


В обход болот, образованных разливами Этрека, наш путь шел то на северо-запад, то на северо-восток в основном по песчаной равнине, где виднелись отдельные юрты. На краю ее стояло около 150 юрт туркменского племени кем. Мне рассказывали, что это племя в незапамятные времена отделилось от туркмен-йомутов, к которым оно, собственно говоря, и принадлежит, и поселилось на краю пустыни. Из-за сильной приверженности этих туркмен к воровству все остальные относятся к ним враждебно и ведут с ними войну, так что число их не возрастает. Вблизи их стана мы встретили нескольких человек, отбившихся от нашего каравана; они не осмеливались идти дальше без нас. По всей вероятности, туркмены напали бы на нас, если бы не увидели во главе нашего каравана Кульхана, это всесильное пугало.


Проехав с четверть часа на север от лагеря, мы переправились через узкий рукав Этрека, вода которого была уже очень солона на вкус, - признак того, что вскоре он совсем пересохнет. На противоположном берегу, вплоть до второго, еще более узкого рукава, солончаковая почва сменилась раскинувшимся почти на целый час езды великолепным лугом, густо поросшим волошским укропом. Переход через узкий, похожий на ров ручей из-за глинистых берегов был очень затруднителен, несколько верб-людов со всем грузом упали в воду. Хотя ручей был мелкий, тюки намокли и стали намного тяжелее, так что мы с большим трудом взобрались на возвышающийся по другую сторону холм, который назывался Делили-Вурун. В общей сложности с раннего утра до двух часов пополудни мы проехали всего четыре мили; несмотря на это, было решено сделать здесь стоянку, потому что встреча с керванбаши должна была произойти только завтра в полдень на другом берегу Этрека.С упомянутого мною холма, представляющего собой своего рода предгорье длинной, но невысокой горной цепи, простирающейся к юго-востоку, открывается широкий и очень красивый вид. На западе, подобно синему облаку, виднеется Каспийское море, можно различить и персидские горы, но особенно интересен вид лежащей к югу необозримой равнины, где местами рассыпаны группы кибиток, напоминающие холмики возле кротовых нор. Виден почти весь Этрек с рекою, а места, где она широко разливается, издали предстают взору как ряд озер. Так как мы были вблизи стана кем, Кульхан, намеревавшийся [71] остаться с нами этой ночью, посоветовал нам быть крайне осторожными; к вечеру мы расставили повсюду караульных, которые, сменяя друг друга, до самого утра следили за всяким передвижением вокруг нас.


Поскольку я слышал, что эта станция - форпост Великой пустыни, я употребил послеобеденное время, пока мои товарищи спали, для написания нескольких писем, чтобы отправить их с туркменами, которые сопровождали караван и отсюда возвращались домой. Кроме маленьких кусочков бумаги для заметок, тщательно спрятанных в моей бухарской одежде, у меня еще было два листка чистой бумаги в Коране, который я носил в небольшом мешочке, на них я и написал два письма: одно - Хайдар-эфенди в Тегеран, а другое Ханджану, с просьбой отправить первое. (По возвращении я нашел в турецком посольстве это письмо, уведомлявшее моих друзей о начале путешествия через пустыню, а также другие, которые я отправлял из Гёмюштепе. Добрый Ханджан со всем усердием позаботился об их доставке.) Каково было у меня на душе, когда я вспоминал о Тегеране, ближайшем и все-таки таком далеком островке европейской жизни, легко можно себе представить, если подумать об опасности, грозившей мне у кочевников, догадайся они только о моем инкогнито, и если учесть те первые впечатления, которые остались у меня от пятинедельного пребывания среди туркмен, главные земли которых мне теперь предстояло посетить.


На следующее утро нам понадобилось всего четыре часа, чтобы добраться до основного русла Этрека. Много времени мы потратили на поиски самого мелкого места для переправы через реку. Это оказалось весьма нелегко, так как, хотя обычная ширина реки всего 12-15 шагов, теперь она была в два раза шире из-за размытых недавним наводнением берегов, ее вязкое глинистое дно было истинной мукой для верблюдов, так что медлительность наших туркмен была вполне извинительна. Течение, правда, было не очень сильное, однако вода доходила нашим верблюдам до самого брюха, и при вихляющем из стороны в сторону шаге этих животных, с трудом отыскивавших брод, наше кеджеве то слева, то справа окуналось в мутные воды Этрека; один неверный шаг, и мне пришлось бы искупаться в грязи и иле и с немалым риском вплавь добираться до противоположного берега. К счастью, все обошлось благополучно, и как только мы прибыли на место, показался долгожданный караван керванбаши, во главе которого вышагивали три буйвола (две коровы и один бык); их прибытия, предвещающего здоровье, больной повелитель Хивы едва ли дожидался с большим нетерпением, чем мы.


Читатель помнит, что в Гёмюштепе Хаджи Билалу, Хаджи Юсуфу, мне и еще нескольким пешим странникам пришлось отделиться от основной группы, потому что они не смогли так [72] скоро нанять верблюдов. Так как в Этреке мы не получали от них известий, мы очень боялись, что им так и не удастся ехать дальше с нами. Поэтому мы очень обрадовались, увидев, что все они благополучно прибыли с этим караваном. Мы сердечно обнялись и расцеловались, словно братья, свидевшиеся после многолетней разлуки. Я был глубоко растроган, увидев подле себя Хаджи Салиха, Султан Махмуда и всех остальных своих нищих товарищей, потому что, хотя я и считал Хаджи Билала своим ближайшим другом, тем не менее должен признать, что был одинаково искренне расположен ко всем, без всякого различия. Поскольку мутные воды Эгрека были для нас последним источником пресной воды и, вероятно, нам могло прийтись туго за 20 дней пути до берегов Оксуса, я предложил не упустить случай и в последний раз напиться чаю досыта. Мы выставили самую вместительную чайную посуду, я потчевал всех свежеиспеченным хлебом, и потом мы еще долго вспоминали о роскоши и изобилии праздника, устроенного в честь нашего свидания.


Тем временем приехал керванбаши, наш вождь и защитник в пустыне. Так как мне было очень важно предстать перед ним в должном свете, вскоре я отправился к нему в сопровождении Хаджи Салиха и Хаджи Масуда, которые по дороге сюда уже рассказывали ему обо мне. Представьте себе мое удивление и даже замешательство, когда Амандурды (так его звали), дородный добродушный туркмен, оказал моим друзьям всяческие знаки внимания, меня же встретил необычайно холодно. Чем больше старался Хаджи Салих повернуть разговор на меня, тем равнодушнее он становился; на все его старания он коротко отвечал: "Я уже знаю этого хаджи". Я взял себя в руки, чтобы справиться с сильным замешательством, и уже хотел было уйти, но заметил, что Ильяс бросает гневные взгляды на сидевшего рядом с ним Эмир Мухаммеда, небезызвестного пожирателя опиума, давая понять тем самым, что считает его виновником случившегося. Мы ушли, и, как только Хаджи Билал узнал об этой сцене, он страшно рассердился и вскричал: "Этот гнусный свихнувшийся афганец еще в Этреке болтал, что наш Хаджи Решид, который мог бы поучить его Корану и арабскому языку, - просто переодетый френги (при этих словах он трижды произнес "Астафаулла!", т. е. "Прости, господи, мои прегрешения!"), и, несмотря на мои уверения, что мы приняли его из рук посланника нашего великого султана и что у него было проездное свидетельство (паспорт) с печатью халифа, (Наследник Мухаммеда, т е. константинопольский султан.) он все-таки не верит и упорствует в злословии. Я вижу, что он успел затуманить голову керванбаши, но он горько раскается, когда мы прибудем в Хиву, потому что там, где есть кади и улемы, мы покажем ему, что значит выдавать правоверного мусульманина за неверного".


[73] Теперь тайна начала раскрываться передо мною. Эмир Мухаммед, уроженец Кандагара, вынужденный из-за какого-то преступления бежать из родного города после захвата его англичанами, часто имел там возможность видеть европейцев, и он признал во мне европейца по чертам лица. Он с первой минуты принял меня за тайного эмиссара, путешествующего инкогнито в нищенском одеянии со спрятанными сокровищами, которыми он собирался во что бы то ни стало овладеть, запугав меня страшной угрозой - доносом. Он часто уговаривал меня отделаться от этих нищих и идти в компании с ним. На это я отвечал, что дервиш и купец, будучи элементами разнородными, не подойду к друг другу и что речь о настоящей дружбе может идти только в том случае, если он откажется от пагубного порока употреблять опиум, совершит ритуал омовения и прочитает молитвы. Мое упорное сопротивление ничего другого не оставалось делать - приводило его в бешенство, но, так как хаджи ненавидели его за безбожную греховность, я принимал его открытую враждебность как особое счастье.


Часа через два после этого инцидента керванбаши, принявший теперь на себя управление караваном, приказал нам наполнить наши меха водой, так как до следующего колодца мы доедем только через три дня. Поэтому я взял свою козью шкуру и вместе со всеми пошел к реке, но, поскольку до сих пор мне не приходилось испытывать мук жажды, я наполнил свой мех довольно небрежно. Мои товарищи указали мне на ошибку, заметив, что каждая капля воды в пустыне стоит жизни и что мех, этот источник жизни, каждый должен беречь как зеницу ока. По окончании приготовлений мы навьючили верблюдов, керванбаши велел всех пересчитать, и оказалось, что караван состоит из 80 верблюдов и 40 путников, из них 26 - безоружные хаджи, остальные - довольно хорошо вооруженные туркмены из племени йомут, а также один узбек и один афганец. Таким образом, мы составляли один из тех небольших караванов, которые отправлялись в путь, полагаясь, по истинно восточному обычаю, на волю случая. Усевшись на свои места, мы распрощались с провожатыми - туркменами, которые ехали с нами до самого края пустыни. Прощальную фатиху затянул с одной стороны Хаджи Билал, с другой - Кульхан, и мне стало жутко, когда я подумал, что все надежды на благополучный исход нашего опасного предприятия возлагаются на их благословение. После заключительного "аминь" и неизбежного вслед за тем поглаживания бород обе партии разъехались в разные стороны. Переправившись через Этрек и потеряв нас из виду, наши бывшие провожатые послали нам привет, несколько раз выстрелив в воздух. Отсюда мы поехали прямо на север.


[74] VII


Керванбаши настаивает на прекращении моих записей. - Клятва Мухаммеда и благородное поведение его брата. - Вожак сбивается с пути. - Кёрен-таги, старые, очевидно греческие, развалины. Большой и Малый Балхан. - Старое русло Оксуса. - Кровавая месть. - Муки


жажды.13 мая 1863 г.


Наш караван шел на север без всякой дороги, не было ни малейшего признака следов верблюдов или других животных, мы ориентировались днем по солнцу, ночью - по Полярной звезде, которую туркмены за ее неподвижность называют Демир Газык, т.е. "Железный кол". Верблюдов, связанных один с другим в длинную цепь, вел пеший проводник, и, хотя не существовало никакого почетного места, считалось особой честью находиться вблизи керванбаши. Часть пути за Этреком, образующую как бы преддверие Великой пустыни, называют Богдайла [Бугдайли]. После захода солнца мы шли около двух часов по песчаной почве, которая была не очень рыхлой и лишь слегка приподнималась волнами. Постепенно пески кончились, и около полуночи под нами оказался такой твердый и гладкий грунт, что мерные шаги верблюдов звучали издалека в ночной тишине как отбивание такта. Туркмены называют такие места такырами, и, поскольку земля, по которой мы шли, была красноватого цвета, она носила название Кызыл-Такыр. Мы двигались без остановки почти до рассвета, однако прошли лишь около 6 миль, так как не хотели переутомлять верблюдов в начале пути, а в основном из-за того, что главными действующими лицами в нашей странствующей компании были буйволы, из которых одна буйволица была к тому же в интересном положении; их неуклюжие тела никак не могли приноровиться даже к шагу верблюдов. Поэтому привал затянулся до 8 часов утра 14 мая, и, пока верблюды насыщались колючками и другими растениями, у нас было время не спеша съесть свой завтрак, в этот день еще роскошный, потому что в наших мехах было достаточно пресной воды и мы могли позволить себе вдоволь запивать наш тяжелый пресный хлеб.


Так как мы расположились недалеко друг от друга, я заметил, как керванбаши, все время глядя на меня, переговаривался с Ильясом и предводителями моих спутников. Я не мог догадаться о предмете их беседы, однако сделал вид, что ничего не замечаю и, с усердием полистав Коран, поднялся с места, намереваясь принять участие в разговоре. Когда я сделал несколько шагов, добрый Ильяс и Хаджи Салих направились ко мне, отозвали меня в сторону и сказали, что керванбаши не хочет, чтобы я шел с ними до Хивы, так как моя наружность кажется ему очень подозрительной; особенно он опасается [75] ханского гнева, потому что несколько лет назад он будто бы привез в Хиву посланника - фрепги, который в течение этого единственного путешествия нанес на карту весь путь и с дьявольской ловкостью не пропустил на бумаге ни одного колодца и даже ни одного пригорка. И будто бы хан поэтому был очень рассержен, повелел повесить двоих гонцов, а он, керванбаши, смог спасти свою жизнь только благодаря влиятельному заступничеству. "После долгих споров и возражений, что мы не можем оставить тебя в пустыне, - сказали мои друзья, - нам удалось уговорить его взять тебя при условии, что, во-первых, ты даттть себя обыскать, нет ли у тебя с собой рисунков и деревянных перьев (карандашей), которые обычно есть у френги, и, во-вторых, если ты пообещаешь не делать тайком записи о горах и дорогах; в противном случае тебе придется тут же остаться посреди пустыни".


Я терпеливо выслушал все это, однако, когда они кончили говорить, притворился крайне возмущенным и обратился к Хаджи Салиху, сказав ему так громко, что это слышал сам керванбаши: "Хаджи, ты видел меня в Тегеране, ты знаешь, кто я, скажи Амандурды (так звали предводителя нашего каравана), что ему, как честному человеку, вовсе не подобает обращать внимание на речи пьяного бинамаза (человека, не совершающего молитв) вроде этого афганца. С религией не шутят, он не должен более касаться этого опасного вопроса, потому что в Хиве он узнает, с кем имеет дело". Я выкрикнул последние слова так громко, что они были услышаны по всему каравану; мои товарищи, те, что победнее, начали горячиться и, не удержи я их, бросились бы все на Эмира Мухаммеда, злонамеренного афганца. Более всех был охвачен пылом сам керванбаши, и я слышал, как на сыпавшиеся со всех сторон замечания он все время отвечал: "Худаим билья", т.е. "Бог ведает!". Он был очень честный доброжелательный человек, но, как истинный житель Востока, не столько по злобе, сколько из любви к таинственности со всей силой хотел разоблачить во мне переодетого чужака, хотя в некоторых вопросах религии (меселе) он брал у меня уроки и еще в Гёмюштепе слышал, что я прочел много книг.


На этот раз, как я уже заметил, опасность для меня уменьшилась, но, к великому моему сожалению, я видел, что подозрение с каждым шагом возрастает и мне будет стоить больших усилий делать даже краткие заметки. Меня очень огорчало что я не мог узнавать названия станции. В пустыне, как бы велика она ни была, каждому месту, каждому холму и каждой долине номады, населяющие отдельные оазисы, дали особое имя, так что я получив точное указание, смог бы обозначить каждую точку на карте Средней Азии. Против хитрости можно было употребить только хитрость, и скудные заметки, собранные мною об этих дорогах, есть бедный плод той уловки, описанием которой я не хочу докучать читателю. Как горько бывает путешественнику, когда он после долгой борьбы и великих [76] опасностей достиг желанною источника и все же не может освежить свою изнемогающую от жажды душу!


Через восемь часов мы снова пустились в путь, но шаги наши после двухчасовою непрерывного движения становились все медленнее. Несколько туркмен спешились и очень тщательно осмотрели холмы справа и слева. Как я узнал впоследствии, один из моих спутников, Аит Мухаммед, хотел отыскать могилу своего брата, убитого в одной из битв в прошлом году; он даже привез с собой гроб, чтобы забрать труп в Хиву. Было около 2 часов пополудни, когда мы остановились и собрались вскрыть отыскавшуюся, к счастью, могилу. После того как были прочитаны соответствующие молитвы и отрывки из Корана, в чем я вынужден был принять живейшее участие, полуистлевший труп положили в гроб и укутали войлоком, затем один из очевидцев поведал нам подробности боя. Этим он хотел возвеличить покойного, что ему и в самом деле удалось, так как восхваляемый поступок заслуживал самого высокого одобрения. "В нашем караване, - начал рассказчик, - было много персов, идущих из Хивы в Астрабад, и среди них был очень богатый купец по имени Молла Касым из Астрабада, который много лет вел торговлю между Персией и Хивой и не только был гостем покойного в Хиве, но и в пути находился под его защитой. Судьбе было угодно, чтобы Молла Касым в прошлом году отправился на родину с большой суммой денег; и хотя он был одет по-туркменски и хорошо знал наш язык, все же харамзаде (негодяи[77]) из Этрека узнали его. Они вышли навстречу каравану и напали на нас. Противники значительно превосходили нас числом; несмотря на это, мы сражались восемь часов, и, когда мы убили двоих из них, они крикнули, чтобы мы выдали жирную персидскую собаку (имелся в виду Молла Касым), тогда они прекратят бой, потому что от нас им ничего не надо. Легко понять, что никто из нас, в том числе покойный, не мог пойти на это, и, хотя перс, убоявшись пуль, просил о прекращении огня и хотел было сдаться, бой все же продолжался. Вскоре после этого его (он показал на труп) сразила пуля. Он упал с коня и поручил своего гостя, перса, плачущего от страха, как дитя, своему брату Аит Мухаммеду, под чьим руководством мы продолжали бой до следующего утра, когда разбойники с потерями отошли. Похоронив покойного, мы двинулись дальше, и три дня спустя перс невредимым был доставлен в Астрабад".


Как бы благородна ни была эта картина туркменского гостеприимства, все же его прелесть исчезает, если я сделаю здесь небольшое отступление, в котором инстинктивный характер туркменского гостеприимства предстает в причудливой форме. Один из моих нищих спутников во время моего пребывания среди туркмен отправился наносить свои визиты за подаянием, облачившись в худшие из лохмотьев. Настранствовавшись за день, он вошел вечером в стоявшую особняком юрту, чтобы переночевать там. Как принято, он был встречен дружески, но [77] вскоре он заметил, что хозяин дома был в большом затруднении и бегал взад и вперед, словно искал что- то. Нищему уже становилось не по себе, как вдруг туркмен приблизился к нему и, густо покраснев, попросил взаймы несколько кранов, чтобы достать ужин, так как у него есть только сушеная рыба, а гостю следовало бы предложить блюда получше. В такой просьбе, конечно, нельзя было отказать. Мой спутник открыл спрятанный в лохмотья кошелек, и после того, как он дал хозяину 5 кранов, все, казалось, было улажено. Ужин был съеден за приятной беседой, гостю был постелен самый мягкий ковер, и на следующее утро его проводили со всеми почестями. "Не прошло с момента моего ухода и получаса. - рассказывал мой друг, - как какой-то туркмен погнался за мной и с угрозами потребовал мой кошелек. Велико же было мое изумление, когда я узнал в разбойнике моего вчерашнего хозяина. Я думал, что он шутит, и начал дружески уговаривать его, но дело все более обо-рачивалось всерьез, и, чтобы избежать недобрых последствий, мне ничего не оставалось, как отдать ему кошелек, чай, расческу и нож - все мое имущество. Я уже хотел идти дальше, но он остановил меня, открыл мой, т.е. теперь уже свой, кошелек и достал оттуда 5 кранов со словами: "Возьми мой вчерашний долг. Теперь мы квиты, ты можешь идти дальше".[78]


На поминовение души Аит Мухаммед велел еще на этом же месте испечь хлеб, который он разделил меж нами, после чего мы пустились в путь по сухой обширной равнине на север. Чтобы наверстать упущенное время, нам пришлось всю ночь провести в дороге. Стояла очень приятная погода, и, свернувшись клубком в своей корзине, я долго наслаждался видом прекрасного звездного неба, блеск которого в пустыне величественнее, чем где бы то ни было. В конце концов меня сморил сон, но не прошло и часа, как я был весьма неделикатно разбужен доносившимися со всех сторон криками: "Хаджи, посмотри же на свой кыбленюма (Кыбленюма (тур.), собственно, означает "указывающий киблу" (направление на Мекку); представляет собой наш обычный компас, на котором юго- западное направление обозначено особой стрелкой.) (компас), мы, кажется, заблудились". Я проснулся и при свете горящего факела увидел, что вместо северного направления мы шли на восток. Керванбаши испугался, так как подумал, что мы пришли к опасным болотам, и решил дождаться здесь наступления утра. По счастью, мы шли по неверному пути только около получаса, пока небо было покрыто облаками, и, несмотря на задержку, достигли назначенной станции, где пустили животных пастись на колючках. Я с удивлением заметил, что на том месте, где мы стояли лагерем, мои спутники собрали много моркови в полфута длиной и толщиной в большой палец, очень вкусной и сладкой; только внутри она была твердой, словно дерево, и несъедобной, как и встречающийся здесь в изобилии дикий чеснок. Я [78] воспользовался случаем и вдоволь полакомился, съев порядочную порцию вареной моркови на завтрак, а другую порцию, наевшись до отвала, положил на хранение в пояс.


15 мая


Сегодня наш путь пролегал по дикой, изрезанной длинными оврагами местности, о которой я слышал, что она каждый раз принимает другой вид и всегда очень трудна из-за большого количества крутых подъемов. Бедные верблюды, многие из которых несли большой груз, бесконечно страдали, потому что легкий песок осыпался из-под их ног и вследствие постоянных подъемов и спусков они с трудом удерживались от падения. Примечательно, что здесь этих животных связывают веревкой, один конец которой укреплен на хвосте идущего впереди животного, другой - в проколотом носу следующего. Право же, больно видеть, когда один верблюд в этой цепи ненадолго остановится, а передние продолжают тянуть его за собой, причиняя страшную боль, и это длится до тех пор, пока веревка не обрывается. Чтобы пощадить эти бедные создания, все спешивались, когда дорога становилась плохой; сегодня произошло то же самое, и, хотя я испытывал немалые страдания, шагая по глубокому песку, мне пришлось четыре часа безостановочно пройти пешком, правда не быстро. При этом я не раз встречал керванбаши, который после нашего последнего столкновения был со мной предельно вежлив. Особое сочувствие ко мне проявлял, как казалось, его племянник, молодой прямодушный туркмен из Хивы, который с прошлого года не видел своей молодой жены и в разговоре все время вспоминал свою ову (юрту), как он должен был называть свою жену по исламским представлениям о приличии. (По законам ислама считается крайне невежливым говорить о своей жене. Употребляют метафоры, в которых называют totum pro parte.[79] Так, турок в обществе называет свою жену "гарем", "семья" или "чолук чоджук,[80] перс-"хане" или "айялу авлад" (первое означает "семья", второе - "дети"), туркмен называет "ова", житель Средней Азии-"бала чага", что означает "дети".) Халим Молла (таково было его имя) полностью доверял моему обличью дервиша, и я не был очень удивлен, когда он попросил меня посмотреть в моем Коране фали (предсказание) для его семьи. Я проделал обычный фокус, закрыл глаза и, на свое счастье, открыл книгу в том месте, где шла речь о женщинах. Толкование арабского текста, а именно в этом, собственно, и кроется все искусство, привело моего юного туркмена в восторг, он поблагодарил меня, и я был в высшей степени рад, что приобрел его дружбу.


До сих пор было неизвестно, по которой из трех дорог пойдет наш караван. Утаивание плана здесь, где в любую минуту можно ожидать нападения, было крайне необходимо. Хотя нам ничего не сообщалось, можно было предвидеть, что мы выберем среднюю дорогу, так как вода была на исходе и нужда заставляла [79] нас не позже завтрашнего дня добраться до цистерны, доступ к которой становится возможным лишь при мирных отношениях с пастухамийомутами из [подразделения] атабай. Наш вечерний переход был удачным, верблюжья цепь разрывалась всего несколько раз, спустя минуту - другую эти неполадки замечали и посылали людей на поиски отставших животных. Караван в это время продолжал путь, а чтобы посланный не заблудился во мраке ночи, один из караванщиков назначался для поддержания с ним разговора. Печально звучащие слова указывали ему путь в темной ночи; но горе несчастному, если встречный ветер отнесет призывные слова в сторону!


На следующее утро (16 мая) на северо-востоке показалась горная цепь Кёрентаги. Из-за стельной буйволицы мы были вынуждены замедлить шаг и лишь во второй половине дня подошли настолько близко, что смогли различить очертания нижней части гор. В Этреке нам сказали, что вследствие установившегося перемирия мы, очевидно, застанем здесь йомутов, но мы не были в этом уверены и пребывали в крайнем напряжении, не зная, действительно ли все обстоит так хорошо, или же они покинули горы и мы должны опасаться внезапного нападения враждебной орды. Один храбрый туркмен был послан на разведку, и все проводили его взглядами, полными надежды. Постепенно приближаясь к горам, мы увидели отдельные юрты, страх исчез, и всех только интересовало, к какому племени принадлежит этот стан. В то время как мои спутники наслаж-дались видом Кёрентаги и ее зелеными долинами, сердце мое забилось сильнее от радости, когда мы приблизились к лежащим западнее гор руинам, видимо, греческого происхождения. Как только горы стали вполне различимы, я сразу же заметил на юго-западе отдельно стоящую колонну, которая издали казалась огромной живой фигурой. Когда мы поднялись выше на плато, я обнаружил в том же направлении вторую колонну, чуть потолще и не столь высокую, как первая; и у горы, по левую руку, так близко находились руины, известные под именем Мешхеди - Мисриана, что я мог отчетливо разглядеть отдельные детали. Так как здесь располагались лагерем только йомуты, было решено устроить привал на целый день, чтобы купить нескольких верблюдов. Это вполне совпадало с моими желаниями, потому что мне представилась возможность несколько подробнее ознакомиться с развалинами.


На следующее утро (17 мая) я отправился туда в сопровождении Ильяса и нескольких спутников-хаджи, которых я хитростью уговорил сделать это, потому что они считали неосторожным посещать место, населенное джиннами (духами). До него было полчаса пути от нашего лагеря, хотя высокая стена все еще прямо стоящего четырехугольника, а также две неповрежденные и две наполовину разрушенные башни казались расположенными ближе. Вокруг высокой стены, шириной 6-8 футов и длиной 40-50 футов, идет еще одна, немного пониже [80] первой, к югу совсем развалившаяся. Она, вероятно, защищала сохранившийся до наших дней замок, потому что все в целом, судя по остальным развалинам, я считаю бывшей крепостью, где в довершение ко всему, как я должен упомянуть, имелся еще великолепный водопровод, который доходил в восточном на-правлении до персидской цепи гор и оттуда, с расстояния в 150 английских миль, доставлял воду. Из-за очень ограниченных знаний в археологии и архитектуре я должен признать мои суждения относительно этих весьма интересных развалин некомпетентными; я уверен только в их греческом происхождении, потому что обнаружил большое сходство как по качеству, так и по величине и цвету между найденными квадратными кирпичами и кирпичами из Гёмюштепе и Кызылалана (стена Александра). (Туркмены рассказывали мне о происхождении руин следующее: бог из особой любви к своим храбрым туркменам будто бы сначала поставил Каабу не в Аравии, а здесь, но зеленый бес, который к тому же был хромым, по имени Кёкленг (т.е. Зеленый хромец), от которого ведут происхождение гёклены, разрушил ее. "Этот кощунственный поступок предка, - утверждал доморощенный специалист по этимологии, - является причинои, по которой мы живем с этим племенем в постоянной вражде".) Кроме них я видел еще на северной вершине Кёрентаги несколько руин, мимо которых мы прошли ночью и которые, насколько я мог различить в темноте, состояли из шести отдельно стоящих часовен.[81]


Сегодня наш караван навестили живущие здесь номады, были даже заключены сделки между купцами и нанимателями нашего каравана, к тому же в кредит. При этом меня заставили написать долговое обязательство, и я был очень удивлен, увидев, что должник, вместо того чтобы передать вексель заимодавцу на сохранение, сунул его себе в карман, и, таким образом, дело было улажено согласно туркменскому обычаю. Когда я спросил заимодавца об этом необычном акте, он ответил: "Какое мне дело до этой бумаги, должник должен хранить ее у себя, чтобы помнить о своем долге". Вечером, когда мы уже собрались в путь, мадам буйволица одарила нас здоровым теленком, чему керванбаши очень обрадовался. Но только тогда, когда мы уже были в пути, его осенило, что слабый теленок не сможет проделать весь марш своими ногами, и ему пришлось позаботиться об удобном месте для теленка на какомнибудь верблюде. Так как только у меня и у Хаджи Билала были кеджеве, все взоры обратились в нашу сторону, и нас попросили уступить место новорожденному. Мой друг был достаточно умен, чтобы проявить услужливость, заметив, что из дружбы ко мне, ибо я с моей хромой ногой не смог бы сидеть где придется, охотно поменяет кеджеве на любое другое место. Но едва его место было занято теленком, как крайне дурной запах моего нового vis-a-vis изобличил подлинное побуждение моего друга. Ночью все шло еще терпимо, потому что только сон мой прерывался постоянным мычанием, но днем, особенно когда [81] становилось жарко, было невыносимо. По счастью, мои муки скоро кончились, так как теленок пал уже на второй день путешествия по пустыне.


Начиная с сегодняшнего дня (18 мая), мы считали, что осталось два дня до Большого Балхана и от него еще 12 дней до Хивы, следовательно, всего 14 дней. В течение всего этого времени нам предстояло найти четыре колодца с горько-соленой водой и не встретить в пути ни души. Так как была только середина мая, наши вожаки надеялись, что мы отыщем в известных им низменных местах небольшие скопления дождевой воды, называемые "как". Свои мехи мы наполнили глинистой водой из двух плохих цистерн у Кёрентаги, тряска на спинах верблюдов превратила ее в настоящий ил, и она приобрела отвратительный вкус; к тому же мы должны были расходовать ее экономно, потому что первый колодец мы рассчитывали встретить только через станцию после Большого Балхана. Наше движение постепенно приобретало регулярный характер, так как все уже было отлажено. Ежедневно мы, как правило, трижды делали остановку, каждый раз на полтора или на два часа: до восхода солнца, когда мы пекли хлеб на целый день, в полдень, чтобы дать животным и людям немного отдохнуть от палящей жары, и перед заходом солнца, чтобы съесть наш скудный ужин, который состоял из часто упоминаемого мною хлеба и нескольких, строго отсчитанных капель воды.


У всех моих друзей и у туркмен было с собой немного бараньего сала, которое они ели с хлебом и предлагали мне, но я не брал его, так как был убежден, что только большая умеренность сможет уменьшить муки жажды и закалить тело от всех трудностей. Местность, по которой мы проезжали, представляла собой твердую глинистую почву, лишь изредка поросшую жалкими колючками; чаще всего это были голые места, которые потрескались от засухи и принимали самые причудливые формы из-за трещин, напоминающих жилы. Какое утомительное впечатление производит на путешественника эта печальная равнина, откуда изгнан всякий след жизни, и как приятно ему добраться до станции и хоть на несколько минут отдохнуть от волнообразного движения верблюда!


На следующий день (19 мая) в полдень мы увидели на севере темно-синее облако. Это был Малый Балхан, до которого мы должны были добраться уже завтра рано утром. О его величии, красоте и минеральных богатствах мне много рассказывали туркмены. К несчастью, в этот вечер наш обычно бдительный керванбаши был сражен сном, и вставший во главе каравана вожак подверг нас опасности, которая едва не стоила нам жизни. Дело в том, что у подножия Малого Балхана много опасных соляных болот, покрытых толстой белой коркой; их нельзя отличить от твердой земли, тоже покрытой слоем соли в палец толщиной. Мы уже зашли далеко по этим местам, когда верблюды, несмотря на понукания, остановились из-за колебания [82] почвы под ногами. Мы спрыгнули на землю, и можете себе представить мой ужас, когда я, стоя на земле, чувствовал себя как в раскачивающейся лодке. Смятение было всеобщим. Керванбаши крикнул, что все должны оставаться на своих местах, потому что до наступления дня нечего и думать выбраться отсюда. Сильный запах соли был невыносим, но нам пришлось прождать три часа, пока не показались первые лучи освободительной утренней зари. На обратном пути было много трудностей, но мы все радовались, так как небо оказалось благосклонно к нам: если бы мы прошли немного дальше, то нетвердая почва легко бы раздалась и поглотила бы часть из нас, а может быть, и весь караван со всем грузом. Так, по крайней мере, сказали мне туркмены.


Было 10 часов утра (20 мая), когда мы добрались до Малого Балхана, простирающегося с юго-запада на северо-восток, и увидели слабые очертания предгорий Большого Балхана, расположенного параллельно северному отрогу Малого.


Малый Балхан, у подножия которого мы встали лагерем, образует почти непрерывную цепь одинаковой высоты на протяжении примерно 12 миль; он, правда, не так бесплоден и гол, как горы Персии, в некоторых местах можно найти траву, в остальном же большей частью имеет голубовато-серую окраску. Высоту гор можно определить на глаз в 2-3 тысячи футов. В этот и на следующий день (21 мая) наш путь пролегал вдоль Малого Балхана, пока к вечеру мы не добрались до подножия предгорий Большого Балхана. Я нашел, что его справедливо назвали Большим, потому что в среднем (хотя я мог видеть вблизи только его) он отличается большими размерами и высотой. Мы находились в одной из восточных частей его; собственно цепь Большого Балхана, которая доходит до берегов Каспийского моря и тянется в основном в направлении с юга на север, должна быть богатой благородными минералами, как мне рассказывали в Хиве и среди туркмен, чему можно было бы поверить, если бы суждение исходило от компетентных судей.


В целом наш сегодняшний вечерний бивуак был не лишен очарования, так что, когда заходящее солнце бросило последние лучи на прелестные долины Малого Балхана, я чуть было не вообразил, что нахожусь в обычной горной местности. Местность можно было бы назвать красивой, если бы ужасающая пустынность, вообще заброшенность не окутывали ее траурным покрывалом. Взор постоянно скользит вокруг, страшась обнаружить чужака, потому что в пустыне любого человека надо встречать с оружием в руках.


Через час после заката солнца было решено двигаться дальше. Керванбаши сказал нам, что, собственно, лишь отсюда начнется настоящая пустыня, и, хотя мы все с виду были опытными путешественниками, он счел все-таки необходимым заметить, чтобы мы по возможности избегали громко говорить и кричать днем и ночью, что отныне каждый должен печь хлеб до [83] захода солнца, так как здесь нельзя ночью разжигать огонь, чтобы не выдать врагу свое местонахождение, что мы постоянно должны в своих молитвах просить аманчилык, т.е. безопасности, а в минуту опасности не дрожать, подобно женщинам. Несколько мечей, одно копье и два ружья, конечно фитильные, были поделены между нами, и, так как меня принимали за храброго человека, я получил ружье с относительно большим запасом пороха и свинца, но должен честно признаться, что эти приготовления отнюдь не внушали мне радужных надежд.


После того как мы покинули Балханские горы, мой компас, несмотря на все попытки керванбаши утаить это, показал, что мы выбрали среднюю дорогу. В Кёргентаги мы получили известие, что в окрестностях гор обретаются 50 каракчи из племени теке; керванбаши, учтя это, ограничился тем, что обошел колодец и станцию Дженак Куюсу, где вода все равно была очень соленой и могла быть пригодной только для верблюдов, которые не пили лишь три дня.


Была, наверное, полночь, когда мы, пройдя около 2 миль, вышли к обрыву. Нам всем велели здесь спешиться, и выяснилось, что мы находимся у Дёдена, как называют номады этой местности старое русло Оксуса, и что бури и ливни минувшей зимы совершенно смыли прошлогодние, относительно хорошо различимые следы дороги. Мы пересекли старое русло по длинной кривой линии, чтобы найти подъем на противоположный, еще более крутой берег, и только незадолго до рассвета с большим трудом достигли высокого плато. Кочевники в своих сказаниях связывают старое русло Оксуса с руинами Мешхеди - Мисриана и утверждают, что Оксус когда-то протекал вблизи стен здания, предназначенного для Каабы, и лишь позднее, возмутившись грехами гёкленов, повернул на север.[82]


Чем дальше исчезал в голубых облаках Балхан за нашей спиной, тем больше, тем страшнее становилось величие необозримой пустыни. Я думал раньше, что грандиозность пустыни сможет произвести впечатление на нашу душу только тогда, когда фантазия придает картинам цвет и определенность. Однако я ошибался. Миниатюрную картину пустыни я видел на низменностях моей дорогой родины, чуть больший набросок - позднее, когда я в Персии прошел часть соленой пустыни (Деште-Кевир); но сколь иными были мои чувства здесь! Не воображение, как ложно полагают, а сама природа зажигает факел восхищения. Я иногда пытался смягчить мрачные краски пустыни, представляя себе вблизи города, деятельную жизнь, но напрасно; необозримые песчаные холмы, страшная мертвая тишина, желто-рыжий цвет солнца на восходе и закате, - все возвещало о том, что мы находимся в большой, возможно величайшей, пустыне земного шара.


Примечательно, что импозантный облик пустыни и самые обычные явления природы не оставляют равнодушным даже живущего там кочевника. Когда мы находились на высоком [84] плато Кафланкыр [Капланкыр], которое образует часть простирающегося на северо-восток Устюрта, горизонт очень часто украшали великолепнейшие миражи. Отражение воздуха в пустыне Средней Азии, в той горячей и все же ясной атмосфере, бесспорно, вызывает самый прекрасный оптический фокус, который можно только себе представить. Эти танцующие в воздухе города, замки и башни, эти картины больших караванов, сражающихся рыцарей и отдельных гигантских фигур, которые исчезают в одном месте и снова возникают в другом, всегда меня очаровывали. Мои спутники, особенно кочевники, смотрели на это с тихим благоговением. По их мнению, то были тени когда-то существовавших и погибших городов и людей, которые теперь в виде призраков томятся в определенное время дня в воздухе. Даже наш керванбаши утверждал, что он уже годами в определенных местах видел одни и те же фигуры и что мы также, если погибнем в пустыне, через положенное число лет будем прыгать и танцевать в воздухе над местом нашей гибели.


Эта столь часто встречающаяся у кочевников легенда об ушедшей цивилизации в пустыне недалека от выдвинутого недавно в Европе взгляда, согласно которому пространства, называемые нами пустыней, превратились в таковые не столько под воздействием законов природы, сколько в результате социальных обстоятельств. В качестве примера приводят Сахару в Африке или великую Аравийскую пустыню, где недостает скорее прилежных рук, чем плодородной почвы. Что касается последних мест, может быть, утверждение и правильно, но оно неприменимо к пустыням Средней Азии. В отдельных точках, таких, как Мерв, Мангышлак, Гёрген и Отрар, возможно, в прошлые столетия также существовала культура, однако в целом среднеазиатская пустыня, насколько можно проследить в человеческой памяти, всегда была страшной пустыней. Расстояния в несколько дней пути без единой капли питьевой воды, покрытые глубоким, бездонным песком местности, часто простирающиеся на сотни миль, безудержная ярость стихии - все это препятствия такого рода, с которыми никоим образом не сравнятся ни искусство, ни наука, ни прочие духовные достижения разума. "Туркестан и его жителей, - сказал мне как-то раз один человек из Средней Азии, - бог создал во гневе, потому что до тех пор, пока не смягчится горько-соленый вкус источников в пустыне, туркестанцы не изгонят из своего сердца ненависть и злобу".


Да, ненависть и злоба людей - вот что для путников в пустыне гораздо опаснее, чем ярость разбушевавшихся стихий! Палящую жару, обжигающий песок, мучительную жажду, голод, усталость—все это можно было бы перенести, если бы только постоянная угроза нападения рыщущей банды разбойников или, что еще хуже, страх перед оковами вечного рабства не сковывали вечно душу. Что такое могила в море песка по сравнению с медленной, мучительной смертью в туркменском плену?


[85] Около полудня (22 мая) мы разбили лагерь у Ети Сири; это место названо так по семи колодцам, существовавшим здесь когда-то; в трех из них была очень соленая, дурно пахнущая вода, остальные полностью иссякли. Так как керванбаши выразил надежду, что к вечеру мы дойдем до дождевой воды, я не захотел обменять небольшой остаток в моем бурдюке, более похожий на глину, чем на воду, на горькую, противную жидкость из колодцев. Из них напоили верблюдов, некоторые из моих спутников также пили ее, и я подивился тому, как они соревновались в питье с четвероногими. Они смеялись над моими призывами к умеренности, позже, однако, очень раскаивались, что пренебрегли ими. После короткого привала мы снова пустились в путь и миновали выдающуюся среди песчаных холмов возвышенность, на которой стояли два пустых кеджеве. Мне было сказано, что путники, сидевшие в них, якобы погибли здесь в пустыне и что всякое место, служившее прежде укрытием человеку, почитается туркменами и их разрушение считается грехом. Странное поверье! Продавать людей и опустошать страны считается добродетелью, а деревянный короб почитается, потому что в нем когда-то сидел человек!


Пустыня и ее обитатели поистине странны и необычайны, и читатель еще больше удивится, когда я ему расскажу, что нас ожидало в тот же вечер. Когда стало прохладнее, я спешился, чтобы в сопровождении керванбаши и других туркмен отыскать желанную дождевую воду. Все мы были вооружены, и каждый пошел в своем направлении. Я последовал за керванбаши. Не успели мы пройти 40 шагов, как он заметил на песке какие - то следы и, пораженный, воскликнул: "Здесь должны быть люди!" Мы зажгли фитили и дошли, ведомые становившимся все отчетливее следом, до входа в пещеру. Так как по отпечаткам в песке можно было сделать заключение, что мы имеем дело только с одним человеком, скоро мы проникли в пещеру, и я с неописуемым ужасом увидел полудикого человека с длинными волосами и бородой в одежде из шкуры газели, который вскочил на ноги, испугавшись не менее нас, и бросился нам навстречу с копьем наперевес. В то время как я с неизъяснимым нетерпением наблюдал всю сцену, в чертах моего спутника можно было заметить величайшее спокойствие; увидев полудикого человека, он опустил оружие и, тихо бормоча "аман бол", т.е. "мир с тобой", покинул ужасное место. "Это ганли (отягощенный пролитой кровью)", - сказал керванбаши, прежде чем я отважился его спросить. Только позднее я узнал, что этот несчастный, скрываясь от неумолимой кровной мести, (Кровная месть здесь отнюдь не преследуется религией, и в Этреке я был свидетелем, как сын в присутствии матери и супруги застрелил своего отчима, потому что, как выяснилось, тот был виновен в смерти его отца, умершего восемь лет назад. Очень характерно, что люди, собравшиеся на похороны, утешали мать, а сына поздравляли с совершенным им святым делом.) уже [87] многие годы блуждает в пустыне летом и зимой. Людей он не может и не должен видеть.


Опечаленный видом этого несчастного грешника, я забыл, что во время нашей экскурсии мы вместо пресной воды нашли только кровь; наши спутники тоже вернулись с пустыми руками, и при мысли, что сегодня вечером я выпью последние капли пресного ила, меня бросило в дрожь. О вода, драгоценнейший из всех элементов, думал я, почему я не ценил тебя ранее! Твою благодать расточают понапрасну; в моем отечестве ее даже боятся, а чего бы я не дал теперь за то, чтобы получить хотя бы 20 капель божественной жидкости!


Я съел только несколько кусочков хлеба, которые обмакнул в горячую воду, так как слыхал, что она после кипячения теряет горький привкус. Я был готов к тому, чтобы вытерпеть все, пока мы не встретим немного дождевой воды, но меня пугало состояние моих спутников, которые все страдали страшной диареей. Нескольких туркмен, особенно керванбаши, подозревали в том, что они утаивают хорошую воду, но в пустыне посягательство на мех с водой считается посягательством на жизнь, и того, кто потребовал бы у другого воды взаймы или в подарок, объявили бы сумасшедшим. В тот вечер у меня не было больше ни малейшего желания проглотить даже малюсенький кусочек хлеба, и я испытывал большую усталость, потому что день был неописуемо жарким. Как только я растянулся без сил на земле, я увидел, что все стояли вокруг керванбаши; делали знаки и мне подойти с сосудом для воды. Слова "Вода! Вода!" придали мне силы, я вскочил и был восхищен, увидев, что керванбаши каждому из каравана давал примерно два стакана чистой пресной воды. Добрый туркмен рассказал нам, что уже много лет в пустыне у него вошло в привычку припрятывать порядочное количество воды, чтобы раздать ее в такое время, когда он знает, что вода желанна каждому; это великий севаб (благочестивое дело), потому что туркменская пословица гласит: "Капля воды, отданная жаждущему в пустыне, смывает грехи за 100 лет".


Измерить степень этого благодеяния так же невозможно, как нельзя описать наслаждение, которое доставил глоток пресной воды. Я чувствовал, что вдоволь напился, и думал, что смогу выдержать еще три дня. С питьем мне повезло, а с хлебом дела были не так удачны. Из-за усталости и потери аппетита я сделался вялым и намеревался вместо древесного топлива, которое было далеко от нас, использовать верблюжий помет, наше обычное горючее. Но и его я собрал слишком мало. Я сунул тесто в горячую золу и через полчаса обнаружил, что жар недостаточен. Я поспешил за дровами, но, когда я их поджег, уже стемнело, и керванбаши крикнул мне, не собираюсь ли я выдать караван разбойникам. Мне пришлось погасить костер и взять с собой незаквашенный и полупропеченный хлеб.


На следующее утро (23 мая) мы оказались на станции [88] Коймат-Ата, где когда-то был колодец, теперь иссякший; впрочем, жалеть об этом особенно не приходилось, потому что вода в нем, как и в других колодцах в этой местности, была непригодна для питья. К несчастью, жара стала невыносимой, особенно в полуденные часы. Солнечные лучи часто прогревают сухой песок на фут в глубину, и почва становится настолько горячей, что даже самый дикий житель Средней Азии, всегда пренебрегающий какой бы то ни было обувью, здесь должен привязывать в стопе кусок кожи в виде сандалии. Неудивительно, что я скоро позабыл о вчерашней живительной влаге и снова ужасно страдал от жажды.


В полдень керванбаши объявил нам, что мы приближаемся к знаменитому месту паломничества - станции Кахраман-Ата и должны спешиться для исполнения священного долга и пройти четверть часа пешком к могиле святого. Можете себе представить мои страдания, когда я, обессиленный и измотанный жарой и жаждой, должен был сойти со своего сиденья и присоединиться к толпе паломников, чтобы добрую четверть часа идти до могилы, расположенной к тому же на холме, и с пересохшей глоткой выкрикивать вместе со всеми, как помешанный, телькины и цитаты из Корана. О жестокий святой, думал я, неужели ты не мог повелеть похоронить себя где-нибудь в другом месте, чтобы избавить меня от адской пытки посещения твоей могилы? Совсем бездыханный, я упал перед могилой в 30 футов длиной, которая была покрыта бараньими рогами, что является признаком святости в Средней Азии, керванбаши рассказал нам, что покоящийся здесь великан был так же высок, (Люди Востока любят прославлять своих святых и за их рост. В Персии я видел много огромных могил; даже в самом Константинополе, на азиатском берегу Босфора, на так называемой горе Йошуа, существует длинная могила, которую турки чтят как могилу Йошуа библейского, а греки - как могилу Геракла.) сколь длинна его могила, и что он много лет тому назад защищал расположенные здесь колодттът от нападения злых духов, которые хотели забросать их камнями. Вокруг виднелось много маленьких могил, мест упокоения несчастных путешественников, которые погибли в разных уголках пустыни от рук разбойников или из-за стихии. Известие о колодцах, находившихся под покровительством святого, обрадовало меня, я надеялся отыскать питьевую воду и потому поспешил, чтобы первым достичь означенного места. Вскоре я увидел источник, похожий на коричневую лужу, и зачерпнул содержимое руками; ощущение было такое, как будто я схватил лед; я поднес жидкость к губам и - о муки! - не смог проглотить ни капли, настолько горькой, соленой и вонючей была ледяная вода! Моей ярости и отчаянию не было границ, и впервые я почувствовал серьезный страх за свою судьбу.


[89] VIII


Гроза. - Газели и дикие ослы. - Прибытие на плато Кафланкыр. - Старое русло Оксуса. - Дружественный лагерь. - Приближение всадников. - Газават. - Въезд в Хиву. - Злобные нападки афганца. -


Встреча с ханом. - Автора просят показать образец турецкой каллиграфии. - Почетные одежды в награду за головы врагов. - Казнь пленных. Особый вид казни женщин. - Кунград. - Последнее благословение автора хану.


Гроза, которая уже несколько часов была слышна вдали и приблизилась в полночь, ниспослала нам несколько тяжелых капель и была вестником, уведомлявшим о близком конце наших мучений. К утру (24 мая) мы достигли самого края песков, через которые мы пробирались три дня, и были убеждены, что встретим на глинистой почве нашего сегодняшнего пути дождевую воду. Керванбаши между тем по следам газелей и диких ослов заранее нашел подтверждение нашей надежде, но, скрыв это, поспешил вперед, и ему действительно посчастливилось своим соколиным глазом первому отыскать маленькое озеро дождевой воды и указать на него каравану. "Су! Су!" ("Вода! Вода!") - вскричали все от радости, и, еще не испив, многие, и я в том числе, утолили жажду одной лишь надеждой и успокоились. В полуденный час мы прибыли на место, где позднее кроме виденных издалека обнаружили несколько других ям, полных самой что ни на есть пресной дождевой воды. Я был одним из первых, кто ринулся туда с бурдюком и всевозможными посудинами,- не для того, чтобы напиться, а чтобы набрать воды, прежде чем ее замутит толпа и она превратится в ил. Через полчаса все с величайшим блаженством сидели за завтраком, и трудно, почти невозможно описать нашу радость. От этой станции, именуемой Дели-Ата, до Хивы мы беспрерывно на-полняли наши бурдюки пресной водой, и с этих пор наше путешествие в пустыне можно назвать если не приятным, то по крайней мере спокойным. Вечером мы прибыли на место, где царила настоящая весна. Мы раскинули лагерь между бесчисленными маленькими озерами, окруженными прекраснейшей гирляндой лугов, и наше вчерашнее положение казалось мне сном. Для полной радости нам сообщили, что большая опасность нападений уже тоже миновала, только по вечерам мы еще должны воздерживаться от разведения костров. Нет нужды упоминать, что сыны пустыни приписывали это нежданное изобилие воды единственно нашему набожному характеру хаджи. Здесь мы наполнили бурдюки и в хорошем расположении духа продолжили свой путь.


В этот вечер мы достигли глубокого рва, которого так нетерпеливо ожидали; на противоположной его стороне лежит плато Кафланкыр (Тигровое поле), и оттуда начинается [90] территория Хивинского ханства. Подъем на возвышавшийся почти на 300 футов край плато был весьма утомителен как для людей, так и для животных; таким же крутым и высоким, как я слышал, был и северный край плато. Все оно представляет собой странную картину: покуда хватает глаз, место, на котором мы находимся, кажется островом, поднимающимся из песчаного моря. Границы глубокого рва здесь, как и на его северо-восточном крае, которого мы достигли за два дня (25 и 26 мая), недоступны взору. Если верить словам туркмен, то оба рва - это старые русла Оксуса, сам же Кафланкыр прежде был островом, окруженным со всех сторон упомянутыми рвами. Несомненно, во всяком случае, что эта полоса земли очень отличается от остальной пустыни как по составу почвы и богатству флоры, так и по изобилию животных, которые тут водятся. До сих пор газели и дикие олени встречались нам только поодиночке, но как же я удивился, увидев здесь их сотни, пасущиеся большими стадами. Кажется, на второй день нашего пребывания на Кафланкыре мы в полдень увидели поднимающееся на севере огромное облако пыли. Керванбаши и туркмены схватились за оружие, и наше нетерпение возрастало по мере того, как облако пыли приближалось. Наконец стало заметно, что все в целом походит на выстроившийся для атаки эскадрон. Тогда наши сопровождающие опустили ружья. Я не смел выдать своего любопытства, которое на Востоке считается пороком, но нетерпение мое не знало границ. Облако пыли все больше приближалось к нам, и, когда оно было примерно шагах в пятидесяти, до нас долетел звук, как будто тысяча хорошо обученных кавалеристов остановилась по команде. Мы увидели бесчисленное множество диких ослов, сильных и здоровых на вид животных, которые остановились сомкнутым строем и несколько мгновений глазели на нас с величайшим вниманием; когда же они обнаружили, что мы - существа совсем иного рода, они сорвались с места и стрелой умчались на запад.


Если смотреть со стороны Хивы, то возвышенность Кафланкыр похожа на настоящую стену - так ровен ее край и так гладок, словно вода отступила только вчера. Отсюда мы проделали всего день пути и утром 28 мая дошли до озера, называемого Шоргёль (Соленое озеро), которое имеет форму прямоугольника размером 12 английских миль по периметру. Здесь было решено сделать шестичасовой привал, чтобы каждый мог совершить уже давно необходимый гусл, предписываемый религией, тем более что как раз в этот день был иди курбан, один из самых почитаемых праздников ислама. Мои спутники открыли по такому случаю свои мешки, у каждого была рубашка на смену, только у меня не было. Хаджи Билал хотел одолжить мне свою, но я отказался, так как был убежден, что чем беднее мой вид, тем это безопаснее для меня. Я не мог удержаться от смеха, когда здесь впервые посмотрелся в зеркало и увидел свое лицо, покрытое коркой пыли и песка в палец толщиной. Были такие места [91] в пустыне, где я мог бы, пожалуй, вымыться, но намеренно не делал этого, полагая, что корка убережет меня от палящего солнца. Это мне, конечно, удалось в малой степени, и много следов путешествия останется у меня как памятный знак на всю жизнь. Впрочем, не только меня, но и всех моих спутников обезобразил установленный пророком вместо омовения в безводной пустыне обряд тейеммюн,[83] по которому правоверные должны мыться песком и пылью, и от этого они становятся еще грязнее. Окончив туалет, я заметил, что мои друзья теперь выглядели господами по сравнению со мной. Они пожалели меня и предложили кое-что из одежды, но я поблагодарил, сказав, что хочу подождать, пока хивинский хан оденет меня.


Наш путь четыре часа пролегал по сухому лесу, называемому здесь йильгин,[84] где мы встретили одного узбека, ехавшего из Хивы и сообщившего новости о тамошних делах. Встреча с этим всадником нас радостно поразила, но это было ничто по сравнению с моими чувствами, когда после полудня я увидел несколько покинутых глинобитных хижин, так как не то что домов, а даже и стен я не видал от Каратепе (граница Персии). Эти хижины, еще несколько лет назад обитаемые, причислялись к простирающемуся на восток Медемину. Под этим названием подразумевается полоса земли Хивинского ханства, которая простирается до южного края Великой пустыни, именуемой у нас Гирканской. Эта область начала осваиваться и обрабатываться только 15 лет назад офицером по имени Мухаммед Эмин, откуда и происходит слово Медемин, представляющее собой сокращение от его имени. Со времен последней войны эта местность снова обезлюдела и стала пустынной; и так происходит со многими местностями в Туркестане, как мы не раз увидим позднее.


Сегодня (29 мая) ранним утром я заметил, что мы сменили северо-восточное направление, в котором находится Хива, на северное; я стал расспрашивать и узнал, что мы делаем крюк ради безопасности. Встреченный нами вчера узбек предупредил, чтобы мы были начеку, так как човдуры открыто выступили против хана и их аламанщики часто нападали на эти пограничные места. В тот вечер мы шли, принимая еще некоторые меры предосторожности, и не было людей счастливее нас, когда на следующее утро мы увидели справа и слева группы юрт и везде, где мы проходили, слышали дружеское "Аман гельдиниз!" ("С благополучным прибытием!"). Так как у нашего Ильяса в лагере были друзья, он пошел за теплым хлебом и другими дарами курбана (праздничными дарами). Он вернулся изрядно нагруженный и разделил между нами мясо, хлеб и кумыс (кислый, острый напиток из кобыльего молока). Не прошло и часа, как возле нас собралось много богобоязненных кочевников, чтобы удостоиться нашего рукопожатия и таким образом совершить благочестивый поступок. Благословение здесь было прибыльным делом, потому что за четыре или пять [92] благословений я получил порядочно хлеба и несколько кусков верблюжьего мяса, конины и баранины.


Мы перешли через множество ябов (искусственные оросительные каналы) и в полдень добрались до пустой цитадели под названием Ханабад, чья квадратная высокая стена виднелась на расстоянии 3 миль. Здесь мы провели весь день и вечер; солнце жгло, и было очень приятно дремать в тени стены, хотя я лежал на голой земле, с камнем под головой вместо подушки. Мы выехали из Ханабада, который находится в 25 милях от Хивы, еще до рассвета и были очень удивлены, не увидев на всем нашем пути (30 мая) ни одной юрты; вечером мы даже очутились между двух высоких песчаных холмов, так что я подумал, что опять попал в пустыню. Мы как раз сидели за чаем, когда выпущенные пастись на луг верблюды забегали как бешеные. Не успели мы еще и подумать, что их кто-то преследует, как показались пять всадников, спешивших галопом к нашему лагерю. Сменить пиалы на ружья и выстроиться в цепь для стрельбы было секундным делом. Всадники между тем медленно приближались, и вскоре туркмены по поступи коней заключили, что мы, к счастью, ошиблись и вместо врагов приобрели дружескую охрану.На следующее утро (31 мая) мы прибыли в узбекскую деревню, которая относится к каналу Ак-Яб: здесь кончается пустыня между Гёмюштепе и Хивой. Жители названной деревни, первые узбеки, которых мне довелось увидеть, были очень хорошими людьми. По здешнему обычаю мы обошли дома и собрали хорошее подаяние чтением первой суры Корана («Фатиха»), Спустя долгое время тут я снова увидел некоторые вещи с дорогого мне Запада, и сердце мое сильнее забилось от радости. Мы еще сегодня могли бы доехать до дома нашего Ильяса, так как здесь уже начинается населенная хивинскими йомутами деревня под названием Ак-Яб, но наш друг был несколько честолюбив и не хотел, чтобы мы явились незваными гостями; поэтому мы переночевали в двух часах пути от его жилья, у его богатого дяди Аллахнаср-бая, (Бай или бий, в Турции бей, означает «благородный господин».[85]) который принял нас с особой приветливостью. Тем временем Ильяс сумел известить свою жену о нашем прибытии, и на следующее утро (1 июня) мы торжественно въехали к нему в деревню, причем навстречу нам спешили с приветствием его бесчисленные близкие и дальние родственники. Он предложил мне для жилья премиленькую кибитку, но я предпочел его сад, потому что там росли деревья, чьей тени жаждала моя душа. Давно уже я их не видел!


Во время моего двухдневного пребывания среди наполовину цивилизованных, т. е. наполовину оседлых, туркмен больше всего меня поразило, какое отвращение питают эти кочевники ко всему, что именуется «дом» или «правительство». Несмотря на [93] то что они уже несколько столетий живут рядом с узбеками, они ненавидят их традиции и обычаи, избегают общения с ними, и, хотя родственны по происхождению и языку, узбек в их глазах такой же чужак, как для нас готтентот.


Немного отдохнув, мы продолжили путь к столице. Мы миновали Газават, где как раз была еженедельная ярмарка, и нашему взору впервые предстала жизнь хивинцев; переночевали мы на лугу перед Шейхлар Калеси, где я познакомился с самыми большими и с самыми нахальными комарами в моей жизни. Всю ночь они мучали верблюдов и путников, и я был не в самом лучшем настроении, когда утром, после того как провел ночь, не сомкнув глаз, садился на своего верблюда. По счастью, муки бессонницы вскоре были забыты под впечатлением прекраснейшей весенней природы, которая при приближении к Хиве становилась все пышнее. Раньше я думал, что Хива показалась мне такой прекрасной по контрасту с пустыней, чей страшный образ еще стоял у меня перед глазами. Но даже сегодня, после того как я вновь увидел прелестнейшие уголки Европы, я попрежнему нахожу прекрасными окрестности Хивы с ее маленькими, похожими на замки, ховли, (Ховли, т.е. буквально «луч», здесь употребляется в значении нашего слова «двор». В ховли находятся юрты, конюшни, хранилища для фруктов и другие помещения, относящиеся к жилью узбека (сельского жителя).[86]) затененными высокими тополями, с ее красивыми лугами и полями. Если бы поэты Востока настраивали свои лиры здесь, то они бы нашли более достойный материал, чем в ужасно пустынной Персии.


И сама столица Хива, высящаяся среди этих садов, с куполами и башнями, производит издали весьма приятное впечатление. Характерно, что узкая полоса Мервской Великой песчаной пустыни находится в получасе ходьбы от города, еще раз подчеркивая резкий контраст между жизнью и смертью. Этот песчаный язык известен под названием Тюесичти, и, когда мы были уже у городских ворот, мы еще видели песчаные холмы.


Какие чувства я испытывал 3 июня у ворот Хивы, читатель может себе представить, когда подумает об опасности, которой я подвергался из-за любого подозрения, вызванного европейскими чертами моего лица, сразу бросавшимися в глаза. Я очень хорошо знал, что хивинский хан, чью жестокость не одобряли даже татары, при таком подозрении поступил бы намного строже, чем туркмены. Я слышал, что хан всех подозрительных чужеземцев отдавал в рабство, что он совсем недавно проделал это с одним индусом якобы княжеского происхождения, и тому отныне суждено наравне с другими рабами таскать повозки с пушками. В глубине души я был взволнован, но мне совсем не было страшно. Я был закален постоянной опасностью; смерть, которая легко могла стать следствием моих приключений, уже три месяца маячила у меня перед глазами, и, вместо того чтобы дрожать, я даже в самые трудные моменты думал о том, как [94] обмануть бдительность суеверного тирана. По дороге я собрал точные сведения обо всех знатных хивинцах, живших в Константинополе. Чаще всего мне называли некоего Шюкрулла-бая, который в течение 10 лет был посланником при дворе султана. Я тоже смутно припоминал, что много раз видел его в доме Али-паши, теперешнего министра иностранных дел. Этот Шюкрулла-бай, думал я, знает Стамбул и его язык, дела и нравы; и хочет он того или нет, я должен навязать ему мое прошлое знакомство с ним, а так как в роли стамбульца я могу обмануть даже самих стамбульцев, бывший посол хивинского хана не сможет меня разоблачить и должен будет служить моим интересам.


У ворот нас уже ожидали несколько хивинцев, протянувших нам хлеб и сухие фрукты. Уже много лет в Хиву не прибывало такой большой группы хаджи, все глядели на нас с удивлением, и возгласы "Аман эсен гельдиниз!" ("С благополучным прибытием!"), "Йа Шахбазим! Йа Арсланим!" ("О мой сокол! О мой лев!") неслись к нам со всех сторон. При въезде на базар Хаджи Билал затянул телькин, напряг свой голос и я; он звучал громче всех, и я был искренне тронут, когда люди целовали мне руки и ноги, даже свисающие лохмотья моей одежды с таким благоговением, словно я настоящий святой и только что сошел с небес. По здешнему обычаю мы остановились в караван- сарае, который служил одновременно и таможней, где прибывшие люди и грузы подвергались строгому осмотру, причем, конечно, сведения, сообщаемые предводителем каравана, значили больше всего.


Должность главного таможенника в Хиве занимает первый мехрем (своего рода камергер и доверенное лицо хана); не успел он задать нашему керванбаши обычные вопросы, как афганец пробрался вперед и громко крикнул: "Мы привели в Хиву трех интересных четвероногих и одного не менее интересного дву-ногого". Первый намек относился к еще не виданным в Хиве буйволам, а так как второй указывал на меня, то неудивительно, что множество глаз тут же обратилось в мою сторону, и вскоре я расслышал произнесенные шепотом слова: "Джансиз (Исковерканное арабское слово "джасус".) (шпион), френги и урус (русский)". Я сделал усилие, чтобы не покраснеть, и уже намеревался выйти из толпы, как меня остановил мехрем и в крайне невежливых выражениях высказал намерение допросить меня. Только я собрался ответить, как Хиджи Салих, чей вид внушал почтение, подошел к нам и, не зная о случившемся, представил меня допрашивающему в самых лестных выражениях, так что тот, крайне озадаченный, улыбнулся мне и хотел усадить рядом с собой. Хотя Хаджи Салих делал мне знак последовать приглашению, я принял очень обиженный вид, бросил гневный взгляд на мехрема и удалился.


Мой первый визит был к Шюкрулла-баю, который, не неся [95] никаких обязанностей, занимал тогда келью в медресе Мухаммед Эмин-хана, самом красивом здании Хивы. Я приказал доложить ему обо мне как о прибывшем из Стамбула эфенди, заметив, что я познакомился с ним еще там и теперь, проездом, желал бы засвидетельствовать ему свое почтение. Приезд в Хиву эфенди - небывалый случай - вызвал изумление старого господина, поэтому он сам вышел мне навстречу и был очень удивлен, увидев перед собой страшно обезображенного нищего в лохмотьях. Несмотря на это, он пригласил меня войти; едва я обменялся с ним несколькими словами на стамбульском диалекте, как он со все возрастающим жаром стал расспрашивать о своих бесчисленных друзьях в турецкой столице и о положении Османской империи при новом султане. Как было сказано, я чувствовал себя в новой роли весьма уверенно; Шюкрулла- бай был, с одной стороны, вне себя от радости, когда я ему точно рассказал о его тамошних знакомых, с другой стороны, он был крайне удивлен и сказал мне: "Но, бога ради, эфенди, что заставило тебя прийти в эти страшные страны, да еще из Стамбула, этого земного рая?" Я отвечал с глубоким вздохом: "Йа пир!" ("О пир!", т.е. священный владыка), положив руку на глаза, что является знаком должного послушания, и добрый старик, хорошо образованный мусульманин, смог легко догадаться, что я принадлежу к некоему ордену дервишей и послан моим пиром в путешествие, которое обязан совершить каждый мюрид (послушник ордена дервишей). Это объяснение доставило ему радость, он спросил только о названии ордена, и, когда я назвал ему Накшбенди, он уже знал, что целью моего путешествия была Бухара. Он хотел тотчас же приказать, чтобы мне отвели жилье в упомянутом медресе, но я отказался, сославшись на моих спутников, и удалился, пообещав навестить его вскоре снова.


Когда я возвратился в караван-сарай, мне сказали, что мои спутники уже нашли пристанище в текке, своего рода монастыре и приюте для странствующих дервишей, под названием Тёшебаз. (Название происходит от Тёрт Шахбаз, что означает "четыре сокола" (или "четыре героя"), как называют четырех правителей, чьи могилы находятся здесь; они были основателями святой обители.) Я пошел туда, и оказалось, что для меня также приготовлена келья. Не успел я появиться среди моих добрых друзей, как все стали расспрашивать, где я пропадал, и выразили сожаление, что я не присутствовал при том, когда нечастный афганец, который хотел меня скомпрометировать, вынужден был бежать, преследуемый проклятиями и руганью не только их самих, но и хивинцев. Очень хорошо, подумал я, что исчезло подозрение у народа; с ханом я могу легко справиться, потому что Шюкрулла-бай наверняка расскажет ему о моем прибытии, и, так как правители Хивы всегда выказывали величайшее уважение султану, нынешний властелин определенно попытается приблизить к себе эфенди; вполне возможно, что меня, первого [96] константинопольца, прибывшего в Хорезм, будут принимать даже с почетом.


Предчувствие не обмануло меня. На следующий день ко мне пришел ясаул (дворцовый офицер); он вручил мне маленький подарок хана и передал приказание явиться сегодня вечером в арк (дворец) и благословить хана чтением первой суры Корана, так как хазрет (титул правителей в Средней Азии, соответствующий нашему "величество") непременно хочет получить благословение от дервиша родом из святой земли. Я обещал явиться и за час до срока отправился к Шюкрулла-баю, желающему присутствовать на аудиенции; он дошел со мною до расположенного неподалеку дворца правителя и по дороге дал мне несколько кратких указаний относительно ритуала, который я должен соблюдать в присутствии хана. Он рассказал мне также о своих натянутых отношениях с мехтером (своего рода министром внутренних дел), который боялся его как соперника и пытался ему во всем вредить; возможно, и меня во время представления он встретит не лучшим образом. Так как кушбеги (первый министр) и старший брат правителя были в походе против човдуров, мехтер временно был первым лицом у хана. Как того требовал обычай, мне было необходимо сначала представиться ему, тем более что он расположил свою канцелярию под навесом в переднем дворе у ворот, ведущих прямо к хану. Поскольку именно в этот час почти каждый день давался арз, т.е. публичная аудиенция, главный вход, а также все комнаты ханской резиденции, через которые мы проходили, были заполнены просителями разного состояния, пола и возраста, явившимися на аудиенцию в обычной домашней одежде, многие женщины были даже с детьми на руках; тут никого не записывают, и первым пропустят того, кому удастся протиснуться вперед. Толпа везде нам уступала дорогу, и я был чрезвычайно рад, когда женщины, показывая на меня пальцем, говорили друг другу: "Смотри, вот дервиш из Константинополя, он даст сейчас благословение нашему хану; да услышит бог его слова!"


Я нашел мехтера. как мне и объяснили, под навесом, окруженного своими чиновниками, сопровождавшими каждое его слово одобрительной улыбкой. По его смуглому лицу и по длинной, до груди, густой бороде было видно, что он - сарт, т.е. персидского происхождения.[87] Его неуклюжий наряд, особенно большая меховая шапка, очень подходили к его грубым чертам лица. Увидев меня, он сказал, улыбаясь, что-то своему окружению. Я подошел прямо к нему, приветствовал его с серьезным лицом и занял почетное место в этом обществе, как и полагается дервишам. Произнеся обычные молитвы, после чего все, сказав "аминь", погладили бороды, я обменялся с мехтером обычными словами вежливости. Желая показать свое остроумие, министр заметил, что в Константинополе даже дервиши имеют хорошее образование и говорят по-арабски (хотя я говорил только на стамбульском диалекте). Он сказал мне далее, что хазрет (тут все [97] поднялись со своих мест) желает меня видеть и что ему будет приятно, если я принесу ему несколько строк от султана или от его посланников в Тегеране. На это я ответил, что причиной моего путешествия были не мирские намерения, что я ни от кого ничего не желаю и только ради безопасности ношу с собой фирман с тугрой (печатью султана). С этими словами я вручил ему мой печатный паспорт; благоговейно поцеловав названный знак верховной власти и потерев его о лоб, он поднялся, чтобы передать паспорт хану; вскоре после этого он вернулся и приказал мне войти в зал для аудиенций.


Шюкрулла-бай вошел первым, я должен был подождать немного, пока делались необходимые приготовления, так как, хотя обо мне объявили как о дервише, мой покровитель не преминул отметить, что я знаком со всеми знатными пашами в Константинополе и посему желательно произвести на меня как можно более благоприятное впечатление. Через несколько минут два ясаула почтительно взяли меня под руки, полог поднялся, и я увидел перед собой Сейид Мухаммед-хана падишаха Хорезмского, или, говоря проще, хивинского хана. Он сидел на ступенчатом возвышении, опираясь левой рукой на круглую, крытую шелком и бархатом подушку, а правой держа короткий золотой скипетр. Согласно предписанному церемониалу, я поднял руки, что сделали также хан и все присутствующие, затем прочел маленькую суру Корана, потом два раза "Аллахуму селла"[88] и обычную молитву,


начинающуюся с "Аллахуму раббена", и заключил громким "аминь" и поглаживанием бороды. В то время как хан еще держался за бороду, все воскликнули: "Кабул болгай!" ("Да будет услышана твоя молитва!"). Я приблизился к повелителю, и он протянул мне руки. После мусафахи (Мусафаха - предписываемое Кораном рукопожатие.) я отступил на несколько шагов назад, и церемониал завершился. Тогда хан стал расспрашивать меня о цели моего путешествия, о впечатлении, которое произвели на меня пустыни Туркмении и Хивы. Я отвечал, что много выстрадал, но теперь мои страдания щедро вознаграждены созерцанием джемал мубарек (благословенной красоты) хазрета, я благодарен Аллаху, что удостоился этого высокого счастья, и склонен видеть в этой особой милости кисмета (судьбы) хорошее предзнаменование для моего дальнейшего путешествия. Хотя я старался употреблять узбекский язык вместо непонятного здесь стамбульского диалекта, государь велел себе кое-что перевести. Далее он спросил меня, как долго я думаю здесь пробыть и есть ли у меня средства, необходимые для путешествия. Я ответил, что сначала посещу всех святых, покоящихся в благословенной земле ханства, а затем отправлюсь дальше; относительно моих средств я сказал, что мы, дервиши, не затрудняем себя такими земными мелочами. Нефес (святой дух), данный мне моим пиром (главным лицом ордена) в дорогу, может поддерживать меня 4-5 дней безо [98] всякой пищи, и единственное мое желание - чтобы господь бог даровал прожить его величеству 120 лет.


Мои слова, кажется, понравились, потому что их королевское высочество соизволили подарить мне 20 дукатов и крепкого осла. От первого дара я отказался, заметив, что у нас, дервишей, считается грехом обладать деньгами, но поблагодарил за другой знак высочайшей милости и позволил себе напомнить о священном законе, разрешающем паломникам иметь для путешествия белого осла, какового выпросил себе и я. Я уже хотел удалиться, когда хан пригласил меня быть его гостем хотя бы на время моего краткого пребывания в столице и каждый день брать на пропитание две тенге [танга] (около 1 франка 50 сантимов) у его хазнадара.[89] Я сердечно поблагодарил, произнес последнее благословение и удалился. Когда я


спешил домой через оживленную толпу, заполнявшую ханские дворы и базар, все приветствовали меня почтительным "Салям алейкум". Только оказавшись в стенах моей кельи, я вздохнул свободно, будучи немало доволен тем, что хан, с виду такой ужасный и распутный, каждая черточка в лице которого выдавала слабого, глупого и дикого тирана, был против обыкновения добр ко мне и что я могу беспрепятственно, насколько позволит мне время, разъезжать по ханству. Весь вечер у меня перед глазами стояло лицо хана с глубоко запавшими глазами, с жидкой бороденкой, бледными губами и дрожащим голосом. Какое счастье для человечества, часто повторял я себе, что темное суеверие ограничивает власть и кровожадность таких тиранов.


Намереваясь совершить дальние поездки в глубь ханства, я хотел по возможности сократить время пребывания в столице; самое достопримечательное можно было осмотреть довольно быстро, если бы повторные приглашения хана, чиновников и купеческой знати не отнимали у меня много времени. Прослышав, что мне оказана милость ханом, каждый хотел видеть меня своим гостем в обществе всех хаджи, и для меня было мучением принимать шесть-восемь приглашений в день и по обычаю угощаться чем-либо в каждом доме. У меня волосы встают дыбом при воспоминании, как часто я в тричетыре часа утра, до восхода солнца, должен был сидеть перед огромной миской риса, плавающего в курдючном жире, и есть его на голодный желудок. Как тосковал я тогда по сухому, пресному хлебу в пустыне и как охотно променял бы эту убийственную роскошь на целительную бедность. В Средней Азии есть обычай при любом, даже самом простом визите расстилать дастурхон (чаще всего грязная пестрая скатерть из грубого полотна, на которой помещается хлеб для двух человек), и гость должен немного поесть. "Не могу больше есть" - выражение для жителя Средней Азии невероятное, свидетельство невоспитанности. Мои коллеги-хаджи всегда являли блестящие доказательства своего хорошего воспитания, и я удивляюсь, что они не лопнули от тяжелого плова, так как однажды я подсчитал, что каждый из них съел по фунту [99] курдючного жира и по четыре фунта риса (не считая хлеба, моркови, брюквы и редьки) и сверх того выпил, без преувеличения, 15-20 больших пиал зеленого чая. В подобных подвигах я, конечно, отставал, и все удивлялись, что я, несмотря на свою книжную ученость, получил только половинное образование.


Не меньше мучили меня ученые мужи, а именно улемы города Хивы. Эти господа, всему на свете предпочитавшие Турцию и Константинополь, хотели от меня, как главного представителя турецко-исламской учености, услышать разъяснения многих меселе (религиозных вопросов). Упрямые узбеки в своих огромных тюрбанах вгоняли меня в пот, когда начинали беседу о предписаниях, как надо мыть руки, ноги, лоб и затылок, как по заповедям религии надо сидеть, ходить, лежать, спать и т.д. Султан (как признанный преемник Мухаммеда) и его приближенные считаются в Хиве образцом в исполнении всех этих важных законов. Его величество султана Турции представляли здесь мусульманином, носящим тюрбан по крайней мере в 50 локтей, с бородой по грудь, с одеждами, доходящими до пят. И я рисковал бы жизнью, рассказав, что он подстриг волосы и бороду a la Fiesco, что его платье заказывается у Дюзетуа в Париже. Мне действительно было жаль, что я не мог дать достаточных разъяснений этим добрым и любезным людям, да и как бы я осмелился на что-либо подобное при такой резкой противоположности наших воззрений! По прибытии в Бухару мы подробнее займемся этим предметом, здесь мы затронули его лишь постольку, поскольку это было первым соприкосновением с интересным вопросом о различиях между восточной и западной исламской цивилизациями.


Так как Тёшебаз, приютивший нас, благодаря своему большому бассейну и мечети считался общественным местом, двор всегда кишел посетителями обоих полов. Узбеки носят конусообразные меховые шапки, большие, неуклюжие сапоги из юфти и при этом летом расхаживают лишь в одной длинной рубахе. Позже я тоже надел эту одежду, так как не считается неприличным, пока рубаха еще не утратила белизны, появляться в ней даже на базаре. Женщинам, в их длинных конусообразных тюрбанах, состоящих из 15-20 русских платков, несмотря на гнетущую жару закутанным в платья из плотной ткани, обутым в неуклюжие сапоги, приходится таскать домой тяжелые кув-шины с водой. Иногда некоторые останавливались у моих дверей и просили немного хаки шифа (целительной земли (Ее приносят с собой паломники из Медины, из дома, где, как утверждают, жил пророк; она используется правоверными как лекарство против всех болезней.)) или нефес (святого дыхания), жалуясь на свои действительные или воображаемые недуги. Я не мог отказать этим бедным созданиям, многие из которых имели поразительное сходство с дочерьми Германии, в их просьбе; они садились перед моей дверью на корточки, и я ощупывал, шевеля губами, как бы молясь, больное [100] место на теле и трижды сильно дул на него; после этого раздавался глубокий вздох, и некоторые утверждали, что сразу, в ту же секунду, чувствовали облегчение.


Дворы мечетей в Хиве - это то же самое, что для бездельников в Европе кафе; в большинстве их есть большой бассейн, расположенный в тени прекраснейших платанов и вязов. Хотя стояло начало июня, жара здесь была неимоверно гнетущей, но, несмотря на это, я вынужден был сидеть в своей келье без окон, потому что стоило мне отправиться в манящую тень, как меня сразу же окружали толпы народа, донимая глупейшими вопросами. Один хотел брать уроки религии, другой спрашивал, есть ли места еще более прекрасные, чем Хива, а третий хотел раз и навсегда доподлинно узнать, действительно ли великий султан получает ежедневный обед и ужин из Мекки и их доставляют от Каабы во дворец в Константинополе за одну минуту. Если бы добрые узбеки знали, сколько шато-лафита и марго украшало великолепный стол во времена Абдул Меджида!


Из знакомств, завязанных мною здесь, под платанами, для меня было интересным знакомство с Хаджи Исмаилом, которого мне представили как константинопольца и который по языку, жестам и одежде, несмотря на свое узбекское происхождение, был так похож на жителя Константинополя, что я нежно обнял его как своего соотечественника. Действительно, Хаджи Исмаил провел 25 лет в турецкой столице, бывал во многих знатных домах и утверждал, что иногда видел меня в доме NN, он даже, казалось, припоминал моего отца, якобы бывшего муллой в Топхане. (Квартал Константинополя.) Я остерегался уличать его во лжи, напротив, заверял, что он в Стамбуле оставил по себе хорошую славу и что все с нетерпением ждут его возвращения. Как рассказал мне сам Хаджи Исмаил, на берегах Босфора он исполнял обязанности воспитателя, банщика, шорника, каллиграфа, химика, а значит, поэтому и колдуна. В родном городе его очень уважали, особенно за его последнее ремесло. У него дома было несколько маленьких дистилляторов, и, так как он из листьев, плодов и другого сырья выжимал масло, легко понять, что его соотечественники требовали у него сотни разных эликсиров. Маджун (декокты) против импотенции - излюбленные лекарства в Турции и Персии - в большом почете и здесь. Хаджи Исмаил долгое время служил своим искусством хану, но его величество не соблюдал предписанной диеты по той простой причине, что не мог противиться стрелам Купидона. Вскоре наступили естественные последствия: атония и подагра. Хан разгневался на придворного лекаря, прогнал его, а на его место поставил матрону, широко известную своим чудесным врачеванием.


У доброй дамы возникла счастливая идея назначить больному правителю 500 доз того лекарства, которое, как говорят, оказало целебное действие на знаменитого царя - псалмопевца [101] древней истории. Изготовить подобный рецепт в Европе было бы затруднительно, но по законам хивинцев это было легко, и несчастный пациент уже принял 50-60 таких пилюль, когда заметил, что действие их совершенно обратно ожидаемому. Злосчастная советчица поплатилась головой. Это случилось незадолго до нашего приезда, и последним врачебным предписанием было молоко буйволиц, о котором мы уже говорили. Во время моего пребывания в Хиве хан снова хотел утвердить Хаджи Исмаила в должности колдуна, врача и изготовителя порошков, но тот отказался, смелость, которая стоила бы ему головы, если бы суеверный повелитель отважился посягнуть на чудотворца.


Так как мы только что говорили о личности его хивинского величества, здесь будет уместно остановиться на его будничной жизни и его монаршем хозяйстве. Пусть читатель не ждет описания восточной роскоши и сверкающего богатства, так как свита и лакеи - единственные знаки отличия повелителя. Поговорим немного о них. Во главе всего хозяйства стоит дестурхончи (буквально "расстилающий скатерть"), чьим непосредственным делом является присмотр за царским столом. Он присутствует при трапезе в полном вооружении и в парадном костюме и, кроме того, приглядывает за всеми остальными слугами. За ним идет мехрем, своего рода valet de chambre in officio,[90] но в действительности он больше чем тайный советник, так как вникает не только в домашние, но и в государственные дела и, исполняя свои основные обязанности, оказывает гро-маднейшее влияние на своего царственного повелителя. Далее следуют остальные слуги, у каждого - своя определенная должность. Ошпаз, повар, приготовляет кушанья, в то время как ошмехтер их вносит. Шербетчи должен, кроме всего, быть сведущим в приготовлении некоторых эликсиров из чудодейственных декоктов. Пайеке доверен чилим (кальян), который во дворце изготовлен из золота или серебра и каждый раз, когда им пользуются, должен наполняться свежей водой. При других дворах Средней Азии этой должности нет, так как табак строго запрещен законом. Будуара у его татарского величества, правда, нет, но его туалетом занимаются несколько слуг. В то время как шилаптчи, стоя на коленях, держит таз, кумганчи (держащий кувшин) льет воду из серебряного или золотого сосуда, а румалчи стоит наготове, чтобы подать своему хану удерживаемое кончиками пальцев полотенце, как только первые двое отступят в сторону. У хана есть специальный сартарош (парикмахер), у которого должны быть достаточно проворные пальцы и ловкие руки, чтобы массировать череп - это любят везде на Востоке; кроме того, у хана есть тернакчи, или обрезающий ногти, ходимчи, который растирает спину его величеству или же, стоя на нем на коленях, до хруста массирует ему ноги и руки, если хан ради отдыха после долгого труда захочет, чтобы ему размяли конечности. Наконец, есть еще тёшекчи, постельничий, в чью [102] обязанность входит расстилать на ночь легкие кошмы или матрацы. Роскошная сбруя и оружие хранятся под надзором хазначи (казначея), который при официальных выездах находится вблизи повелителя. Во главе свиты шествует джигачи - тот, кто несет бунчук.[91]Одежда и еда государя очень мало отличаются от тех, которые можно найти в домах богатых купцов или знатных чиновников. Хан носит такую же тяжелую баранью шапку, такие же неуклюжие сапоги с холщовыми портянками в несколько локтей длины, такие же ситцевые или шелковые халаты на вате, как и его подданные; он так же страшно потеет в этом сибирском наряде при гнетущей июльской жаре, как и они. В целом участь правителя Хорезма столь же мало завидна, сколь и остальных восточных правителей, пожалуй, я бы даже сказал, она еще печальнее. В стране, где в порядке вещей грабеж и убийство, анархия и беззаконие, личность правителя из-за панического страха внушает что угодно, только не любовь. Даже ближайшее окружение боится хана из-за его неограниченной власти, и родственники, включая жен и детей, часто не вольны распоряжаться своей жизнью. При этом повелитель должен еще являть собой образец мусульманской добродетели и узбекских нравов, так как малейший промах его величества вскоре станет предметом пересудов в городе; и хотя никто не отважится порицать даже более значительные промахи хана, такие факты наносят вред влиятельным муллам, что совсем не в интересах правителя.


Как все правоверные, хан должен вставать до восхода солнца и при полном собрании присутствовать на утренней молитве. После молитвы, продолжающейся более получаса, он выпивает несколько пиал чая с жиром и солью, приправленного пряностями; на это чаепитие часто приглашаются некоторые из ученых мулл, которые разъяснением священных законов или обсуждением других религиозных вопросов, в чем его величество, разумеется, мало что понимает, должны вносить оживление в утреннюю трапезу. Глубокомысленные дискуссии обычно нагоняют сон, и, после того как хан уже начинает храпеть, ученые мужи удаляются. Этот отдых, называемый коротким утренним сном, длится два-три часа. После пробуждения начинается селям (прием) министров и других сановников. Хан исполняет свои монаршие обязанности: держит совет о замышляемых разбойничьих нападениях, обсуждает вопросы внешней политики в отношении соседней Бухары, йомутов и туркмен-човдуров, казахов, а теперь, очевидно, и о все ближе подбирающихся русских; или же требует отчеты от губернаторов провинций, от сборщиков налогов, которые должны отчитаться наиточнейшим образом, иначе при малейшей ошибке допрашиваемый может лишиться головы.


Через несколько часов, отданных государственным делам, сервируется настоящий завтрак, который большей частью состоит из легких блюд, "легких", конечно, для узбекского желудка, [103] потому что завтрака а ля фуршет его хивинского величества могло бы хватить у нас нескольким дюжим грузчикам. Во время приема пищи все присутствующие с почтением, стоя вокруг, должны созерцать происходящее, и только после окончания трапезы некоторых фаворитов приглашают сесть, чтобы сыграть с правителем несколько партий в шахматы, за которыми они проводят время до полуденной молитвы. Последняя продолжается около часа. По окончании молитвы его величество направляется в передний двор, садится на ступенчатом возвышении, и тогда начинается арз (официальная аудиенция), на который имеют доступ все сословия, все классы народа, мужчины, женщины или дети, крайне небрежно одетые и даже полуголые. Теснящаяся у входа толпа с криком и гомоном в нетерпении ждет аудиенции. Впускают по одному; проситель подходит совсем близко к властелину, докладывает безо всякого стеснения, возражает и даже вступает в жаркие пререкания с ханом, с человеком, единственного кивка которого достаточно, чтобы без малейшей причины отдать кого угодно в руки палача. Таков есть и таким был всегда Восток с его величайшими контрастами. Люди несведущие могут рассматривать это как любовь к справедливости, я же не вижу в этом ничего, кроме прихотей и капризов, ибо одному разрешается в грубейших выражениях противиться монаршему авторитету, в то время как другой расплачивается жизнью, если нарушает приличие малейшим движением. Во время аудиенции не только улаживаются крупные тяжбы, выносятся и приводятся в исполнение смертные приговоры, но часто разбираются мелочные ссоры, например между супругами. Один сосед жалуется на другого из-за нескольких пфеннигов, соседка обвиняет соседку в краже курицы - никому нельзя отказать. Хан, конечно, может отослать каждого к кади, но прежде должен сам его выслушать. Только послеобеденная молитва кладет конец этому утомительному делу.


Вечерние часы проходят в загородной прогулке верхом, но обычно хан возвращается еще до захода солнца. Четвертая, вечерняя молитва совершается также в присутствии многих лиц, после чего хан отправляется ужинать. Прислуга и все те, кто не живет во дворце, удаляются, хан остается только с приближенными. Ужин - самая обильная и самая длительная трапеза. Спиртные напитки правители Хивы и Бухары употребляют очень редко, хотя остальные члены королевских домов часто злоупотребляют ими. После ужина появляются певцы и музыканты или скоморохи, которые исполняют несколько номеров. Первых в Хиве особенно любят, по своей виртуозности они самые знаменитые в Туркестане и даже во всей мусульманской Восточной Азии. Инструмент, на котором они играют, называется гиджак. В целом он похож на нашу скрипку, только имеет длинный гриф и одну металлическую и две шелковые струны, смычок также похож на наш. Кроме него имеются еще бубен и дутар, на которых бахши аккомпанирует своим песням. Если [104] в обычной жизни воспевают обыденных героев, то при королевском дворе, напротив, для этого выбирают по большей части газели Навои и персидских поэтов, а так как юные принцы обучены музыке, хан часто просит их сыграть одних или в сопровождении придворных трубадуров. Особого веселья и хорошего настроения, обычных на пирах в Тегеране или во дворцах Босфора, вы не найдете при дворе узбекских правителей, оно здесь неизвестно или по крайней мере непривычно. В национальном характере татар преобладают серьезность и твердость, танцы, прыжки или другие проявления шаловливости кажутся им достойными лишь женщин и детей. Я никогда не видел, чтобы уважающий себя узбек чрезмерно веселился.


Примерно через два часа после захода солнца правитель удаляется в гарем или в свою опочивальню, и тем самым каждодневные дела властителя Хивы заканчиваются. Гарем здесь далеко не тот, что при турецком или персидском дворе. Количество женщин ограничено, сказочный колорит жизни гарема полностью отсутствует, все направлено на соблюдение строгого целомудрия и правил приличия, и в этом отношении хивинский двор существенно выделяется среди всех восточных дворов. Законных жен у нынешнего хана только две, хотя Коран разрешает ему иметь их четыре. Их выбирают из самой королевской фамилии, и очень редко случается, чтобы дочь вельможи, не принадлежащего к монаршей семье, поднималась до этого ранга. Хотя хан имеет над своей супругой такую же неограниченную власть, как и над любым подданным, обращение с нею довольно мягкое, если она не совершает особых проступков. Титулы у нее или другие прерогативы отсутствуют полностью; ее свита отличается от свиты остальных обитательниц гарема лишь тем, что у нее больше служанок и рабынь. Служанки это жены или дочери чиновников; рабыни - большей частью персиянки, имеется лишь немного черных арабок; и поскольку они, т.е. дочери Ирана, красотой далеко уступают узбекским дамам, у госпожи нет причины опасаться какой-нибудь соперницы. Что касается связей с внешним миром, то супруги хивинского хана в этом отношении ограничены больше, чем жены других правителей Востока. Законы целомудрия требуют проводить большую часть дня в гареме, где на наряды и туалет тратится сравнительно мало времени; к тому же у женщин гарема не так уж и много свободного времени, потому что по обычаям той страны желательно, чтобы одежда, ковры и другие вещи, нужные хану, если не все, то большая их часть, были изготовлены руками его жен. Это очень напоминает обычаи старопатриархального уклада жизни, от которого Туркестан, несмотря на свою грубость, сохранил кое-что хорошее.


Прогулки и выезды жена хивинского хана совершает только к расположенным неподалеку загородным замкам и летним дворцам; в таких случаях она никогда не едет верхом, как это повсеместно распространено в Персии, а следует в ярко [105] разрисованной большой закрытой карете, завешенной красными коврами и платками. Перед повозкой и позади нее едут несколько всадников с белыми шестами. На всем пути следования все почтительно поднимаются со своих мест и приветствуют процессию глубокими поклонами. Никому не приходит в голову заглянуть с любопытством внутрь кареты; это было бы все равно бесполезно из-за тщательной драпировки. Вообще такой дерзкий поступок по отношению не только к жене правителя, но и к супруге любого другого чиновника карается смертью. При выезде царицы Персии многочисленные ферраши (слуги), едущие впереди процессии, обычно разгоняют любопытную толпу, рассыпая удары направо и налево. Для более серьезных узбеков это совершенно излишне, так как жизнь гарема идет не по столь суровому распорядку, а ведь известно, что чем мягче действующие законы, тем реже их нарушают.


Все лето ханская семья живет в близлежащих загородных замках Рафенек и Ташхауз,[92] построенных прежними правителями в персидском стиле и украшенных витражами и небольшими осколками зеркал; эти последние особенно высоко ценятся в глазах хивинцев как большая роскошь. Ташхауз выстроен не без вкуса. Замок находится в большом саду с несколькими бассейнами, он сильно напоминает замок Нигаристан, который находится вблизи городских ворот (Шимран) Тегерана. Зиму проводят в городе; но и здесь его узбекское величество предпочитает разбитую внутри стен легкую юрту, что, впрочем, не лишено вкуса, так как изготовленное из белоснежного войлока жилище, в середине которого пылает приветливый огонь, не только столь же тепло, как и любое каменное строение, но и таит, кроме того, в себе нечто особо привлекательное, производя менее мрачное впечатление, чем лишенные окон глинобитные постройки Туркестана.


Относительно моего дальнейшего пребывания в Хиве я должен заметить, что как всем моим коллегам-хаджи, так и мне жилось превосходно благодаря операциям с благословениями и раздачей святого дыхания. Этот божественный товар позволил мне накопить здесь около 15 золотых дукатов. Хивинский узбек скромен и неотесан, но являет собой прекраснейший характер в Средней Азии, и я мог бы назвать свое пребывание здесь наиприятнейшим, если бы мне немножко не повредило соперничество между мехтером и Шюкрулла- баем. Первый все время пытался навредить мне из-за враждебности к моему покровителю, и, так как он не мог сомневаться в том, что я турок, он начал внушать хану, что я только притворяюсь дервишем и, наверное, прислан султаном в Бухару с секретной миссией. Я был осведомлен о ходе интриг и потому нисколько не удивился, когда вскоре после аудиенции получил второе приглашение от хана. Было очень жарко, я досадовал, что нарушают мой покой, но особенно было неприятно проходить через крепостную площадь, где должны были казнить пленных, приведенных из похода [106] против човдуров. Хан, пребывавший в обществе своих приближенных, сказал мне, что он слышал, будто я сведущ и в светских науках и обладаю цветистым инша (стилем); не мог бы я написать ему несколько строк, как принято в Стамбуле, он охотно взглянул бы на них. Я знал, что это вызвано наущением мехтера, который пользовался репутацией хорошего каллиграфа и расспрашивал обо мне хаджи. Итак, я взял предложенные мне письменные принадлежности и написал следующее: "Величественный, могущественный, грозный государь и повелитель! Осыпанный твоими царскими милостями беднейший и нижайший слуга, помня, что "все искусно пишущие дураки" (арабская поговорка), до сего дня мало занимался упражнениями в каллиграфии, и, только памятуя о том, что "всякая ошибка, понравившаяся государю, есть добродетель" (персидская поговорка), осмелился он подать верноподданнейттте эти строки".


Головокружительная высокопарность титулований, которые обычно употребляются в Константинополе, очень понравились хану, а мехтер был слишком глуп, чтобы понять мой намек. Мне предложили сесть, и, после того как мне подали хлеб и чай, хан пригласил меня на беседу, которая велась сегодня исключительно о политике. Чтобы оставаться верным своей роли дервиша, я заставлял хана буквально выжимать из меня каждую фразу. Мехтер следил за каждым моим словом, чтобы удостовериться в своих догадках, но когда, наконец, все его старания не увенчались успехом, хан снова милостиво отпустил меня и сказал, чтобы я взял у казначея деньги на ежедневные расходы.


Я ответил, что не знаю, где он живет, поэтому мне дали в провожатые ясаула, который, кроме того, должен был выполнить и другие приказы; я с ужасом вспоминаю сцены, при которых присутствовал. На наружном дворе я увидел около 300 пленных човдуров; в лохмотьях, измученные многодневным страхом смерти и голодом, они выглядели так, словно встали из могилы. Их уже разделили на две группы: на тех, кто не достиг 40 лет и кого еще можно было продать в рабство или подарить, и тех, кто по положению или по возрасту считался аксакалом (седобородым) или предводителем рода и кто должен был понести наказание, объявленное ханом. Первых по 10-15 человек, скованных друг с другом, уводили прочь, остальные терпеливо ожидали исполнения вынесенного им приговора и казались смирными овцами в руках палачей. В то время как нескольких пленных уводили на виселицу или на плаху, я увидел совсем рядом, что восемь стариков по знаку палача легли на землю лицом кверху. Им связали руки и ноги, и палач выкалывал всем подряд оба глаза, становясь каждому коленом на грудь и после каждой операции вытирая окровавленный нож о белую бороду ослепленного старца. Какая это жестокая была сцена, когда после ужасного акта жертвы, освобожденные от веревок, хотели встать, ощупью помогая себе руками! Некоторые стукались головами, многие бессильно падали на землю, испуская глухие [107] стоны; воспоминание об этом, пока я жив, будет приводить меня в дрожь.


Читатель содрогнется, читая эти строки, но мы должны заметить, что эта жестокость была возмездием за не менее варварский акт, который човдуры совершили прошлой зимой над одним узбекским караваном. Богатый караван в 2000 верблюдов подвергся нападению на пути из Оренбурга в Хиву и был полностью разграблен. Жадные туркмены овладели множеством русских товаров, но этого им было мало, и они отняли у путешественников (большей частью хивинских узбеков) все припасы и платье, так что некоторые умерли в пустыне с голоду, а другие замерзли, и из шестидесяти человек спаслись только восемь.


Вообще-то эту ужасную казнь пленных нельзя рассматривать как нечто исключительное. В Хиве, как и по всей Средней Азии, не знают, в чем состоит жестокость; такое действие считается совершенно естественным, потому что не противоречит обычаям, законам и религии. Нынешний хан пожелал стяжать себе славу охранителя религии и для этого стал очень строго наказывать за малейшее отступление от ее установлений. Достаточно было бросить взгляд на женщину под покрывалом, чтобы человека казнили по обряду "реджм", как велит религия. Мужчину вешают, женщину закапывают вблизи виселицы в землю по грудь и побивают каменьями, а так как в Хиве нет камней, то бросают кесек (твердые комья земли); бедная жертва уже при третьем броске полностью покрывается пылью, истекающее кровью тело ужасно обезображивается, и лишь последний вздох освобождает ее от мучений. Не только супружескую измену, но и другие нарушения религиозных предписаний хан велел карать смертью, так что в первые годы его правления улемам пришлось умерять его религиозный пыл; однако не проходит и дня, чтобы кого-нибудь не уводили с аудиенции у хана под роковое "Алиб барин" ("Взять его").


Я чуть не забыл упомянуть о том, что ясаул вел меня к казначею, чтобы тот выплатил мне деньги на дневное пропитание. Мне тотчас их выдали, однако я застал этого господина за странным занятием, о котором должен рассказать. Он как раз сортировал халаты (почетные одежды), присланные для награждения героев. Халаты эти представляли собой четыре сорта шелковых одежд ярких расцветок с большими цветами, вышитыми золотом; как я слышал, их называли четырехглавыми, двенадцатиглавыми, двадцатиглавыми и сорокаглавыми. Не увидев на этих одеждах нарисованных или вышитых голов, я спросил о происхождении названия, и мне сказали, что простую одежду дают в награду за четыре отрубленные головы врагов, самую красивую - за сорок. "Впрочем, - обратился кто-то ко мне, - если в Руме нет такого обычая, то приходи завтра на главную площадь и посмотришь раздачу". На следующий день я действительно увидел, как около ста всадников, покрытых пылью, приехали из лагеря. Каждый вел нескольких пленных, [109] в том числе детей и женщин, привязанных или к хвосту коня, или к седлу, кроме того, у каждого позади был приторочен большой мешок с отрубленными головами врагов - свидетельство его подвигов. Приехав на площадь, всадник сдавал пленных, которых он привел в подарок хану или одному из придворных, затем развязывал мешок, брал его за два нижних угла, и, как крупные картофелины, выкатывались бородатые и безбородые головы перед протоколистом, слуга которого сбивал их ногами вплотную друг к другу, пока не набиралась большая куча в несколько сотен. Каждый герой получал расписку о сданных головах, и через несколько дней следовала выплата.


Несмотря на всю дикость обычаев, несмотря на все эти сцены, дни, которые я прожил инкогнито в Хиве и ее провинциях под видом дервиша, были самыми прекрасными в моем путешествии. Если к хаджи хивинцы были просто дружелюбны, то ко мне они были особенно добры, и если я показывался в людных местах, бросали мне деньги, одежду и другие подарки без всяких моих просьб. Я остерегался принимать большие суммы; многое из полученной одежды я роздал моим менее удачливым спутникам, всегда отдавая им лучшее и самое красивое, а что победнее и поскромнее оставлял себе, как и подобает дервишу. Однако в моем положении наступила большая перемена, и, откровенно говоря, я радовался, что теперь могу продолжить путешествие, запасшись всем необходимым: крепким ослом, одеждой и припасами.


IX


Из Хивы в Кунград и обратно


Близилось время моего отъезда в Бухару, но я горел желанием совершить дальнюю поездку в глубь ханства и пришел поэтому в восторг, когда услышал, что юный мулла из Кунграда, который присоединился к нашему каравану для дальнейшего путешествия к Самарканду, хочет использовать пребывание в Хиве для того, чтобы попрощаться со своим родным городом и живущими там родственниками. Он рассказал нам о своем намерении, и велика была его радость, когда он узнал, что у меня возникла идея сопровождать его туда, отчасти чтобы собрать немного подаяния, отчасти чтобы избежать обременительного сидения в жаркой и душной Хиве. Он сулил мне златые горы, рисовал все самыми радужными красками, чтобы укрепить меня в моем решении. Его пыл, впрочем, был излишним, так как случай пришелся мне на руку, и два дня спустя я уже находился на пути в Янги-Ургенч, чтобы оттуда достичь Оксуса, где находилась наполовину нагруженная лодка, готовая взять нас за скромную плату.


[110] Из Хивы в Кунград летом добираются большей частью по воде, и путешествие вниз по реке длится при быстром течении Оксуса не больше пяти дней. Так бывает в жаркие летние дни, когда вода в реке из-за таяния снегов на Гиндукуше и на вершинах Бадахшанских гор достигает самого высокого уровня. Осенью и весной при низком уровне воды поездки длятся дольше, а зимой они совсем прекращаются, так как Оксус несудоходен и во многих местах покрыт льдом.


Можно было бы сесть на судно уже у стен Хивы, а именно на канале Хазрети-Пехливан, но пришлось бы сделать большой крюк, так как канал впадает в реку не на севере, а на юге, у Хезареспа [Хазарасп]. То же самое относится ко второму каналу - Газават, который, однако, проходит довольно далеко от города и тоже течет скорее на восток, а не на север. Поэтому предпочитают добираться до Янги-Ургенча, крупного промышленного и торгового города ханства, и оттуда до расположенного на берегу селения Ахун-Баба ("Могила святого") с несколькими разбросанными ховли (дворами), которые служат складочным местом для обоих названных городов. Земля на всем пути, равном приблизительно четырем немецким милям, довольно густо заселена и возделана. Дорога идет через поля, сады и луга; здесь во множестве растут замечательнейшие тутовые деревья и потому процветает шелководство. Местность по праву может называться одной из самых прекрасных в ханстве.


На берегу стояла палящая, почти невыносимая жара, и, когда я выразил по этому поводу озабоченность, лодочник успокоил меня тем, что, плывя вниз по течению, этой беде можно легко помочь, устроив "дом от комаров" (пашша-хона), который никому не мешает, так как лодкой управляют только на обоих ее концах. Тотчас же его и соорудили в виде балдахина; днем он должен был защищать от солнца, ночью - от опасных комаров. Когда необходимые для отправления фатихи (благословения) были прочитаны, мы отчалили в сопровождении четырех лодочников и двух других путешественников.


Вначале путь был очень монотонным. Оба лодочника, на носу и на корме, все время направляли лодку к тем местам реки, где вода была самой мутной и желтой, потому что, как мне объяснили, течение там было сильнее всего. Рулевые весла представляют собой длинные шесты, концы которых плоско срезаны; поскольку правят лодкой вдвоем, там, где не требуется особого внимания, исполняют обычно свои обязанности сидя. Примерно через каждые два часа пары сменяли друг друга. Уставшие или, лучше сказать, иссушенные солнцем присоединялись к нашей компании под крышей, растягивались во всю длину, к нашему большому неудовольствию, и вскоре дружно принимались храпеть дуэтом, пока их не сменяла первая пара. Что касается двух наших спутников, то, по счастью, лишь один был очень разговорчив, и я обрадовался, когда увидел, что он часто объяснял моему татарину то одно, то другое, все время перебивал его, [111] исправляя, и удовлетворял мое любопытство пространными комментариями.


Берега Оксуса не так уж интересны, хотя здесь можно увидеть немного больше того, о чем мы читаем в путевых заметках Бутенева, который со своей миссией в 1858 году проделал тот же путь от Кунграда до Янги-Ургенча вверх по течению. На правом берегу напротив того места, где мы сели на судно, видны обширные развалины, называемые Шахбаз-Вели (Святая гора), где в прошлом, вероятно, была сильная крепость, разрушенная калмыками.[93] Вообще калмыки, кажется, выступают на протяжении истории в роли разрушителей в Хивинском ханстве. Во времена их вторжения при Чингисхане они действительно изрядно расправились с цветущим тогда Хорезмом, однако будет преувеличением приписывать все руины делу их рук, как утверждают по традиции. Дальше находятся другие, далеко тянущиеся руины с остатками каменных зданий, называемые Гяур Каласи (Твердыня неверных).[94] Сначала я полагал, что под гяурами понимают гебров или доисторических поклонников огня, но, к величайшему моему удивлению, услышал, что под этим именем во всей Средней Азии подразумевают армян, или лучше сказать, несториан,[95] которые с доисламских времен и до падения монгольского владычества имели там значительные колонии, простиравшиеся от Аральского моря до самого Китая. От первых руин вниз по течению тянется по правому берегу на протяжении трех часов пути довольно густой лес (тугай) под названием Хитайбеги. Деревья не особенно высокие, но солнце не может высушить питающиеся от Оксуса болота, и лишь в нескольких местах лес населяют каракалпаки, пасущие скот. На левом берегу, который можно принять за настоящий лес, цепь ховли прерывается лишь ненадолго, и тут и там появляются большие деревни совсем близко от берега, как, например, узбекская деревня Ташкала, расположенная на высоком берегу, и маленькая деревня Везир, вблизи которой впадает, или, точнее сказать, врывается в реку, канал Кылычбай, потом, за Илали, снова пропадающий в песках.


Кипятить чай, готовить плов и рассказывать или слушать священные предания - таковы были постоянно чередующиеся занятия дня. Иногда все путники, исключая рулевых, погружались в сон; такая пауза приносила мне сладостное разнообразие и, глядя на желтые потоки старого Оксуса, я с удовольствием уносился в своих фантазиях к чистому зеркалу европейских рек, чьи воды бороздят, тяжело пыхтя, сотни судов, чьи цветущие берега изобилуют жизнью, - контраст был разителен. Оксус - это олицетворение местности, по которой он протекает. В своем течении река дика и неукротима, как натура жителя Средней Азии, ее бездонные глубины и мелководья так же трудно описать, как хорошие и плохие черты туркестанца; она ежедневно пробивает новые русла, ибо как не может кочевник находиться долго на одном месте, так и ей, кажется, надоедает старое русло.


[112] На второй день рано поутру мы прошли мимо города Гёрлен [Гурлен]; он немного удален от берега, а настоящая его пристань деревня под названием Ишимджиран. Напротив нее, на правом берегу, стоит форт Рахимберды-Бек, который мы упоминаем только потому, что отсюда начинаются тянущиеся с юго-востока на север горы Овейс Карайне. (Овейс Карайне - имя верного приверженца Мухаммеда, который из любви к пророку велел выбить себе все зубы, потому что последний в битве при У худе лишился двух передних зубов; и когда Мухаммед умер, он даже хотел основать орден, где главным правилом было бы такое самоизувечивание, что ему, конечно, не удалось. Утверждение, что он пришел в Хиву и там умер, по-видимому, относится к области фантазии.) На первый взгляд как по высоте, так и по очертаниям они имеют большое сходство с Большим Балханом в пустыне между Хивой и Астрабадом; но вблизи становится вскоре видно, что они намного больше тех; особенно приятно поражают пъттттная растительность и леса, которыми покрыты многие вершины. На одной вершине этих гор якобы находится могила Овейса Карайне," знаменитое место паломничества в Хиве, и вдали различимы несколько строений, которые велел соорудить Рахимберды-Бек[96] для удобства паломников. В стороне от нее видна Мунаджат даги (Поклонная гора), которую называют местом упокоения святой по имени Амберене (мать Амбра). Женщины-святые в суннитском исламе встречаются не очень часто;


но несколько таких святых все же есть в Средней Азии; это новое свидетельство того, что ислам не выступает по отношению к прекрасному полу в роли мачехи, как думают у нас в Европе. Что касается мадам Амберене, то легенда гласит, будто она, Зулейха по красоте, Фатима по добродетели, была ненавистна супругу и позднее изгнана потому, что исповедовала ислам, врагом которого был ее муж. Из своего царственного дома в Янги-Ургенче она бежала в эти дикие места и наверняка умерла бы с голоду, если бы ежедневно у входа в ее пещеру не появлялась олениха, которая терпеливо давала себя подоить и потом снова исчезала. Кому здесь не припомнится история Женевьевы? В те времена парижане были не лучше сегодняшних узбеков, и как часто мы находим сходство в религиозных и светских мифах, в этих творениях ума живущих вдалеке друг от друга народов!


Если плыть от Гёрлена четыре часа вниз по реке, то можно добраться до расположенного в полутора часах пути от берега незначительного селения Янги-Яб, обнесенного земляными стенами, и приблизительно через два часа попадешь в район Хитайи, начинающийся там, где вблизи реки на правом берегу возвышается куполообразный холм Юмалак. На правом берегу реки горы Овейс между тем все ближе подходят к Оксусу, путешественник оставляет вершину Ямпук, увенчанную руинами старого укрепления; как раз напротив Юмалака горная цепь Шейх-Джалил, тянущаяся с востока на запад, образует теснину (здесь ее называют кызнак), которая много уже, чем Железные [113] Ворота на Дунае, и из-за мощи зажатого меж двух скал потока часто опасна для лодочников. Вода здесь глухо рокочет, кажется, будто Оксус рычит на твердые камни за то, что это они его, неисправимого бродягу, так заперли. Самое узкое место здесь, впрочем, очень коротко, на левом берегу горы внезапно кончаются, на правом, напротив, возвышенность опускается ступенчато, и после того, как пройден расположенный слева Тама, местность становится повсюду равнинной.


С горной местностью исчезает и всякая романтика берегов Оксуса. На протяжении двухдневного пути воображение и глаз получили достаточно пищи, и если утренние и вечерние часы еще несли в себе нечто приятное, то днем жара, а ночью комары, рядом с которыми golumbacz101 на южном Дунае могут показаться нежными мотыльками, стали прямо невыносимы. Как только солнце заходило, все старались спрятаться под кров "домика от комаров", изготовленного из грубого холста, и я мучительно страдал из-за того, что не мог выйти на свежий воздух и вынужден был находиться в атмосфере, отравленной моими спутниками.


К вечеру мы, наконец, достигли района Мангыт; одноименный город находится в двух часах пути от берега и с воды, будучи закрыт небольшой рощей, невидим. Здесь мы довольно долго простояли у берега, и, после того как с удобствами сварили еду на костре, а не на маленьком очаге в лодке, путешествие было продолжено. К большому огорчению моего друга, мы подошли к Базу-Ябу, лежащему на расстоянии часа пути, поздней ночью. Он хотел нанести вместе со мной визит живущему здесь знаменитому ногайскому ишану, чтобы посоветоваться с ним о своих дорожных планах и испросить благословение. Все эти ногайцы в Средней Азии, скрывающиеся здесь от русских властей или от воинской повинности, почитаются мучениками за свободу и ислам, однако я часто видел среди них величайших мошенников, которые, очевидно, сбежали от заслуженного наказания.


Рано утром мы уже миновали Кипчак, который здесь обозначает вторую станцию. В том месте, где расположен город, почти посредине Оксуса тянется широкая скала, и из-за нее суда могут проходить только по одной, свободной половине реки. При низкой воде обнажается несколько вершин, и дети, играя, любят разгуливать по этому утесу, шлепая по щиколотку в воде. Однако на лодочников это место наводит большой страх, и они отваживаются проходить его только днем. Сам Кипчак - важный пункт, населенный узбеками, принадлежащими к одноименному племени, со множеством мечетей и учебных заведений; среди последних особенно выделяется расположенное на правом берегу училище, которое основал на свои средства ходжа Нияз. Недалеко от этого одиноко стоящего здания на поднимающейся над самим берегом горе виднеются руины Чилпик. Легенда рассказывает, что в давние времена это была сильная крепость и что здесь нашла прибежище некая принцесса, влюбившаяся в раба своего отца; [114] опасаясь мести взбешенного папаши, она бежала сюда вместе с возлюбленным. Чтобы добыть воду, им пришлось пробурить гору до самой реки; подземный ход существует и поныне.


От Кипчака вверх по течению102 на правом берегу начинается лес, он тянется с небольшими перерывами вдоль реки за Кунград. Насколько далеко простирается он на восток, с воды мне не было видно, но, как меня уверяли, максимум на 8-10 часов пути. Граничащий с берегом участок сплошь покрыт болотами и топями и проходим поэтому только в некоторых местах. Там, где леса не столь густы, пасутся принадлежащие каракалпакам стада, в дичи тоже нет недостатка, но большой вред наносят дикие звери, особенно пантеры, тигры и львы.


Левый берег реки, имеющей здесь вплоть до Гёрлена множество мелей, на которые мы то и дело садились, представляет собой, начиная от упомянутого пункта, равнину, простирающуюся далеко на северо-запад, местные жители называют ее Иланкыр (Змеиное поле), а на западной границе пустыни находится такой же крутой склон, как Кафланкыр или все плато Устюрт. На берегах Оксуса здесь живут туркмены - йомуты и човдуры; первые кочуют близ реки, в окрестностях Порсу и Илали, вторые - на краю пустыни и в оазисах Устюрта; живут они в вечной вражде друг с другом, что служит во вред им самим и представляет выгоду для узбеков, так как непосредственная близость объединенного сильного кочевого народа была бы постоянной опасностью для оседлого населения.


На третий день вечером мы остановились перед городом Ходжа- Или, (Ходжа-или - народ ходжи, или потомки пророка, из которых значительная часть проживает в этой местности. Имеют чисто узбекскую внешность, подобно тому как многие сейиды в Персии - внешность иранского типа, но пользуются большими преимуществами, чем последние.) лежащим в двух часах езды от берега. Большинство жителей утверждают, что они - потомки ходжи, и немало гордятся этим перед другими узбеками. Весь район густо заселен, и левый берег вплоть до Нёкса (На карте, приложенной к моим "Путешествиям по Средней Азии", Нёкс[97] по ошибке спутан с Ходжа-Или, к тому же он удален от Кунграда на один час пути дальше, чем там указано.) представляет собой непрерывную цепь лесов и обработанной земли. Здесь находится одно из самых опасных мест на Оксусе водопад, который с ужасающим грохотом, слышным на расстоянии часа езды от него, низвергался с высоты почти 3 футов со скоростью стрелы. Местные жители называют его Казанкиткен, т.е. "место, где котел пошел ко дну", так как здесь, по-видимому, потерпело крушение судно, имевшее на борту вышеназванную кухонную посуду; теперь суда уже за четверть часа до водопада подплывают к берегу, и их осторожно перетаскивают с помощью веревок. Отсюда вниз по течению река образует в результате наводнений значительные озера, связанные друг с другом маленькими естественными каналами; весной они довольно мелкие, но совсем высыхают редко.


[115] Наиболее значительные из них Куйруклу-Кёль и Сары- Чён-гюль; первое простирается на расстояние нескольких дней путешествия в направлении на северо-восток, второе меньше по площади, но намного глубже.


Нёкс мы прошли на четвертый день. Дальше на левом берегу культивированных мест становится все меньше. Река с обеих сторон окаймлена лесами и на полупути к Кунграду образует довольно широкий и глубокий канал Егюзкигкен; он тянется в юго-западном направлении и впадает в озеро Шоркачи, которое безуспешно пытались отрезать от реки дамбами; дело в том, что из-за слишком широкого разлива речных вод судоходство именно здесь наиболее затруднительно. У могилы святого по имени Афаксходжа лес кончается, начинается район Кунграда, который, насколько хватает глаз, сплошь состоит из садов, полей и усадеб. Сам город стал виден лишь на пятый день к вечеру, после того как мы прошли мимо руин крепости, которую построил разбойник Тёребег во времена


Мухаммеда Эмина,[98] и миновали обнаружившийся неподалеку от нее водоворот.


Наше пребывание в этом самом северном городе Хивинского ханства было очень непродолжительным, так как мой молодой спутник, который потерял родителей уже год назад, а с живущим здесь своим родственником быстро распрощался, сам настаивал на скорейшем возвращении. Город выглядит беднее, чем населенные пункты, лежащие к югу, и славится в основном своими базарами, где живущие по соседству кочевники продают в большом количестве рогатый скот, масло, войлочные ковры, верблюжью и овечью шерсть. С другими районами ханства торгуют в значительных количествах также вяленой рыбой, которую привозят сюда с берегов Аральского моря. К числу достопримечательностей отнесу и обнаруженных мною здесь двух перешедших в ислам русских, у которых были зажиточное хозяйство и многочисленная семья. Попав в плен, эти солдаты из армии Перовского получили свободу от Мухаммеда Эмин-хана при условии, что примут ислам. Одному подарили персидскую рабыню; смуглая иранка и белокурый сын севера живут в добром согласии, и, хотя бывшему солдату много раз уже представлялась возможность вернуться на родину, он все же не смог решиться покинуть приемное отечество на берегу Оксуса.


Наконец хочу еще упомянуть о тех скудных сведениях, которые я услышал здесь о дальнейшем течении Оксуса от Кунграда до впадения в Аральское море. От Кунграда через два часа пути вниз по течению река делится на два мощных рукава, мало отличающихся друг от друга. Правый, сохраняющий название Амударья, достигает моря раньше, но из-за частых разветвлений слишком мелок и при низком уровне воды чрезвычайно труден для судоходства. Левый рукав, именуемый Тарлык (Теснина), (Не Талдык, как сказал адмирал Бутаков в своем сообщении на заседании лондонского Географического общества 11 марта 1867 г. Не могу согласиться и с его упоминанием о двух самых крайних рукавах дельты, из которых восточный он называет Янги, а западный - Лаудан. Возможно, что раньше так и было вследствие частых колебаний водостоков, однако сейчас это уже не так, потому что названием Лаудан обозначается, как я слышал из самого достоверного источника, только то сухое русло Оксуса, которое, начиная от Кипчака, проходит в западном направлении через Кёне-Ургенч [Куня-Ургенч]. Что касается бутаковского Улькуна, как он именует средний рукав, то я должен заметить, что это слово в узбекском языке значит "большой" и что такое название давалось всегда главному руслу. Поэтому Улькун, или лучше Юлькен, идентичен с моей Амударьей.) [116] узкий, но на всем протяжении глубокий, а используют его реже только потому, что на пути к морю он делает большой крюк. Что касается движения в самом нижнем течении Оксуса, то его нельзя сравнить с движением на участке между Чарджоу и Кунградом - главном торговом пути между Бухарой и Хивой. Осенью узбеков влечет к морю преимущественно рыболовство, и торговля вяленой морской рыбой во всех трех ханствах довольно значительна. Без этого продукта жители степей едва ли могут обойтись, так как, несмотря на крупные стада, они слишком бедны, чтобы есть досыта мясо, и в качестве заменителя предпочитают рыбу. Весной любителей охоты привлекают на берега Аральского моря дикие гуси, которые во множестве водятся в устье. В это время года совершается также большинство паломничеств, которые предпринимают благочестивые узбеки к гробу Токмак-Баба на одноименном острове вблизи устья. Этот святой, одновременно также покровитель рыбаков, покоится под небольшим мавзолеем, внутреннее помещение которого хранит оставшиеся с глубокой древности одежду и утварь святого, среди них один котелок служит предметом особого почитания; рассказывают, что даже русские, которым легко приплыть сюда на пароходах, на этот остров высаживаются очень редко, а если и приходят, то исполненные невольного почтения, и никогда не касаются этих реликвий.


Если мы теперь сделаем общий обзор всего течения этой удивительной реки от ее истоков у озера Зоркуль до Аральского моря, то обнаружим следующее.


1. Она судоходна не на всем протяжении, как утверждает Бернс, и по ней спускаются вниз по течению на малых или больших судах лишь от Керки, точнее говоря, от Чарджоу. От верховьев до названных мест можно встретить только плоты, доставляющие дрова и строительный лес, которым довольно богаты склоны Бадахшанских гор, к безлесным равнинным берегам, и лишь изредка можно увидеть на подобных плотах отдельные семьи, переезжающие в низовьях Оксуса. На участке между Хезареспом и Эльчигом (последний служит причалом и складом для Бухары) ходят уже более крупные суда из Хивы и в Хиву с товарами и продовольствием; но самое оживленное движение, бесспорно, на том участке, который находится в пределах Хивинского ханства; здесь на берегах реки расположено много городов, и поэтому она является излюбленным и дешевым [117] путем для перевозки крупных грузов как вверх, так и вниз по течению, а беднотой используется даже для пассажирских поездок.


2. Мне кажется (поскольку из-за недостатка специальных знаний я хочу воздержаться от категорического утверждения), что Оксус едва ли станет мощной жизненной транспортной артерией для Средней Азии, как прочат политики, говоря о будущем Туркестана. То, что он никогда не сможет играть такую важную роль, как Яксарт,105 воды которого уже сегодня бороздят русские пароходы, вполне доказано этим обстоятельством, а также тем, что русские со своей флотилией на Аральском море вынуждены были проникать в Туркестан не по Оксусу, а по Яксарту, менее выгодному для их завоевательных планов. То, что незаселенные берега названной реки более важны для петербургского двора, - это шаткий аргумент, и основан он целиком и полностью на недостатке наших географических знаний о Средней Азии. С помощью трех пароходов можно было бы не только держать под угрозой Хивинское царство, занять крепости Кунград, Кипчак и Хезаресп, но и перебросить через Каракёль сильное войсковое соединение в Бухару, т. е. в сердце Средней Азии, если бы слишком большие естественные трудности, мешающие использованию этого водного пути, не сделали такой замысел невозможным; впрочем, русские уже при самом первом вторжении в Среднюю Азию в достаточной мере в этом убедились. На Оксусе помимо водопада у Ходжа-Или, опасных скал у Кипчака, теснин у Ямпука самое большое затруднение представляют его многочисленные, нередко тянущиеся часами песчаные мели, которые вследствие большого количества песка, приносимого рекой, при этом еще так быстро меняются, что совершенно невозможно их зафиксировать, и даже самый опытный шкипер может угадать хороший фарватер только по цвету, но никогда не сумеет указать его с полной уверенностью.


3. Регулирование реки, которая в начале весны и поздней осенью несет почти на две трети меньше воды, чем летом, не говоря уже о том, что бурное течение очень затруднило бы такое предприятие, принесло бы вред уже потому, что большое количество рукавов и каналов необходимо не только для земледелия, но и для снабжения питьевой водой самых отдаленных местностей. Когда хивинский хан хочет объявить войну какому-нибудь бунтующему району своей страны, он первым делом старается перерезать ему каналы и водоводы, что ощущается наиболее остро; поэтому правительство, которое закрыло бы шлюзы, чтобы поднять уровень воды в русле Оксуса, поступило бы так, словно оно всей стране одновременно объявило войну.


То, что Оксус наряду с упомянутыми выше свойствами обладает чрезвычайно быстрым течением, а помимо того, еще и часто отклоняется от своего старого русла, достаточно известно. Эти отклонения начинаются в его нижнем течении после поворота реки у Хезареспа, и их гораздо больше, чем нам [118] в настоящее время известно. Если спросить об этом у жителей, то они обычно насчитывают как на правом, так и на левом берегах более восьми таких отклонений, и если даже это может относиться и к прежним каналам, то все-таки чрезвычайную нерегулярность Оксуса никак нельзя оспаривать, и с этой точки зрения пожалуй, не подлежит никакому сомнению, что Аральского моря, как утверждает сэр Генри Роулинсон, ссылаясь на одну в высшей степени ценную персидскую рукопись, в прежние времена совсем не существовало.


Путешествие из Кунграда в Хиву предпринимают большей частью по суше, так как вверх по течению на него требуется 18-20 дней. Сухопутных дорог три: а) через Кёне-Ургенч; эта дорога называется летней, она обходит все полноводные в это время года озера, старицы и рукава Оксуса; путь по ней исчисляется в 56 фарсахов,[99] так что она самая длинная; б) через Ходжа-Или; этой дорогой обычно ходят зимой, когда вышеназванные озера и пр. замерзают. Ее длина 40 фарсахов; в) дорога на правом берегу Оксуса через Сурахан; она имеет большие объезды и проходит через много песчаных степей.


Наше возвращение нужно было насколько возможно ускорить, но, несмотря на это, нам пришлось примириться с тем, что мы пойдем длинной дорогой через Кёне-Ургенч. Нам повезло, так как мы смогли присоединиться к небольшой компании путешественников; некоторые из них направлялись в Кёне-Ургенч, а остальные в Хиву. Все ехали верхом на хороших лошадях; даже те лошади, которых предоставили в наше распоряжение "лиллах" (из религиозной благотворительности), были молодые и крепкие, а так как кроме хлеба и небольшого запаса провианта на дорогу у нас с собой ничего не было, мы бодро тронулись в путь, несмотря на жару, которая давала себя чувствовать даже в ранние утренние часы. От городских ворот ехали по хорошо обработанным землям окрестностей Кунграда на северо-запад, а затем через пустынную местность, пока не добрались до большого озера со стоячей водой, называемого Атйолу; оно считается первой станцией и тянется на 7 фарсахов. Через его самое узкое место перекинут мост; дорога здесь разветвляется на две: одна ведет вдоль диких гор Казак-Ерге через обширное плато Устюрт в Оренбург, другая - в Кёне-Ургенч. Мы двинулись по последней. Мы ехали через леса и пески, слева и справа виднелись отдельные руины; из них выделялись Кара-гёмбез (Черный купол), вблизи которых можно найти белоснежную соль, лучшую в ханстве, и Барсакильмез ("Кто пойдет, назад не вернется") - опасное гнездо, населенное злыми духами, многие любопытные там уже лишились жизни.


Через пять часов езды мы достигли второй станции, которая называется Кабулбек-Ховли. Это отдельно стоящий двор. По обычаю, принятому владельцами с давних пор, нас хорошо угостили, и так как до следующей станции, Кызыл-Чагала, нам предстояло ехать восемь часов, гостеприимный хозяин не забыл [119] снабдить нас мясом и


он в то время равнялся 6 км, т. е. соответствовал средневековому каноническому фарсаху. См. Хинц В. Мусульманские меры и веса с переводом в метрическую систему. М.,  1970, с. 72, Давидович Е. А. Материалы по метрологии


средневековой Средней Азии М., 1970, с. 120.


хлебом на завтрак. Было еще темно, когда мы тронулись в путь. Наши спутники, умеющие владеть оружием, проверили его с необычайной тщательностью. Я подумал, что мы, вероятно, будем проезжать мимо враждебного туркменского племени; но меня успокоили, рассказав, что мы весь день будем ехать по густому лесу, в котором водится много львов, пантер и диких кабанов, иногда нападающих на путников. Несмотря на то, что опасного места мы достигли уже светлым днем, мы продвигались вперед с большой осторожностью; мы очень доверяли лошадям, и, как только они ставили уши торчком или начинали храпеть, все хватались за оружие. То, что львы и пантеры в климатических условиях Средней Азии не так опасны, как их собратья в Индии и Африке, вполне понятно. Поэтому я не разделял страха моего молодого спутника-татарина и скорее даже жаждал участвовать в каком-нибудь интересном охотничьем приключении. Как всякий азиат, узбек обладает чрезмерной фантазией; ни один след, ни один звук не говорили нам о том, что мы находимся вблизи резиденции царя зверей, мы видели только стада кабанов, которые с громким треском пробирались через чащу. В противоположность этому число встречавшихся нам цесарок и фазанов было велико, я бы даже сказал, сказочно, и для вечернего привала была собрана богатая охотничья добыча. Птицы, о которых я говорил, в этих местах намного вкуснее, чем в Мазендеране, да и узбеки умеют их лучше готовить, чем персы. Там, где лес кончается, вскоре становится видно укрепленное место Кызылчагала, которое населено узбеками; мы прибыли туда довольно рано и продолжали свой путь на следующее утро по местам, населенным йомутами.


Кёне-Ургенч считается четвертой станцией, хотя путь туда длится лишь три часа. Эта древняя метрополия знаменитого в Средней Азии Хорезма - самая бедная среди всех своих товарищей по несчастью в Азии, и, как бы ни славили и устно, и в книгах ее прежний блеск, мы удостоверяемся, глядя на нынешние руины, что это был центр только татарской цивилизации. Сегодняшний город - маленький, грязный и не имеет большого значения, однако раньше он, по-видимому, был больше, потому что разбросанные вне стен города руины позволяют судить о его прежних размерах. Руины эти датируются по исламскому летосчислению культурной эпохой хорезмшахов. Самое примечательное здесь - это упомянутая уже в моих путевых описаниях мечеть Тюрябек-ханым (не Тюрябек-хан), больше и великолепнее, чем Хазрети-Пехливан, которую принято считать самым прекрасным монументом города Хивы и которая со своими изразцовыми мозаиками, где преобладает желтый цвет, не уступает аналогичным памятникам архитектуры в Туркестане. Упомянем мавзолей Шейх-Шереф с высоким бирюзовым куполом, а также усыпальницы Пирияра, отца знаменитого Пехливана, и шейха Наджм ад-Дин Кубра. Последняя была близка к разрушению, но восстановлена в недавнее время благодаря [120] щедрости Мухаммед Эмин-хана. Говорят, что в окрестностях имеется несколько каменных стен и башен, например Пульджайду ("Деньги уничтожают"), которая лежит в трех часах пути. Когда буря разметает там песчаные наносы, зачастую на свет появляются монеты и посуда из серебра и золота; люди, которые просеивают песок, нередко бывают вознаграждены за свой труд. Назовем также Айсенем, или павильон Айсенем и Шахсенем, памятник знаменитым влюбленным, судьба которых, описанная в романе, часто воспевалась трубадурами. Это, по-видимому, стереотипное название для всех отдельно стоящих парных руин, потому что Шахсенемы имеются как в других районах Хивы и Бухары, так и недалеко от Герата, и повсюду рассказывают ту же легенду с небольшими изменениями.


От Кёне-Ургенча дорога разветвляется на две, по длине мало отличающиеся друг от друга. Однако проходящая по менее заселенной местности ведет через Порсу и Илалы [Ильялы], по ней ходят только большими группами, так как близость разбойников човдуров и туркмен-йомутов делает этот путь не особенно надежным вплоть до Ташауза. Вторая дорога все больше приближается к Оксусу и тянется вдоль него по прибрежному району, где засеянные поля только изредка прерываются усадьбами (ховли), деревнями и базарами. Эту дорогу, хотя она длиннее и более утомительна из-за множества оросительных каналов и рвов, лежащих на пути, летом выбирает большинство путников, потому что на первой дороге караван распускается только у Ташхауза, и каждый может продолжать свой путь самостоятельно, на второй же это происходит уже у Кипчака.


Когда я вернулся в Хиву, мои друзья, уставшие от ожидания, начали настаивать на том, чтобы покинуть Хиву на следующий день, так как все нарастающая жара не без основания вызывала у них беспокойство по поводу нашего путешествия в Бухару. Я пошел к Шюкрулла-баю, которому я в Хиве столь многим был обязан, чтобы попрощаться с ним, и был по-настоящему растроган, когда благородный старец пытался отговорить меня от моего намерения, нарисовав мне ужаснейшую картину Бухара Шериф (благородной Бухары). Он описал мне политику эмира как политику недоверия и предательства и сказал, что эмир обходится враждебно не только с англичанами, но и с каждым чужеземцем. Как большую тайну он рассказал мне, что несколько лет назад даже один осман, которого покойный Решид-паша прислал в Бухару в качестве преподавателя военного дела, был злодейски убит эмиром, когда он после двухлетнего пребывания в Бухаре хотел вернуться в Стамбул.


Эти старания отговорить меня, хотя Шюкрулла-бай вначале вполне верил, что я дервиш, были особенно поразительны, и у меня возникла мысль, что этот человек, хотя и не раскрыл меня, все же при более частых контактах разглядел мое инкогнито и теперь, вероятно, предполагал, что я какой-то совсем другой человек. Этот благородный старец был в молодые годы однажды [121] в Герате у майора Тодда (в 1839 году), и несколько раз его посылали в Петербург; в Константинополе, как он мне рассказывал, ему также часто доводилось общаться с френги. Возможно, что он там получил представление о нашем образе мышления и наших научных стремлениях и поэтому с особой приветли-востью взял меня под свою защиту. Когда он подал мне руку для поцелуя, в его глазах мелькнула слеза; кто знает, какие чувства ее вызвали.


Хана я также одарил своим прощальным благословением, и он попросил меня на обратном пути проехать через Хиву, так как он хотел отправить со мной посла в Константинополь, чтобы получить от нового султана традиционную инвеституру на свой пост. Я ответил, что думать о будущем грех, посмотрим, как распорядится судьба (кисмет). Распрощавшись со всеми друзьями и знакомыми, я покинул Хиву, пробыв там почти целый месяц.Отъезд из Хивы в Бухару. - Три дороги. - Ходжа. - Ханка. - Оксус и переправа через него. - Великая жара. - Шурахан. - Базар. - Япкенари. Аккамыш. - Тёйебоюн. - Удивительный разговор с киргизской женщиной о жизни кочевников. - Тюнюклю. - Аламан текинцев. - Каравану угрожает опасность, и он возвращается в Тюнюклю. - Караван вынужден бежать в пустыню. - Жажда. - Гибель верблюдов. - Шоркутук. - Медемин Булаг. - Смерть хаджи. - Буря. - Автор в опасности. - Радушный прием у персидских рабов. - Первое впечатление от "благородной Бухары".


Когда мы, все приготовив к отъезду, собрались на тенистом дворе Тёшебаза, я воочию убедился, какое благородное влияние оказала набожность Хивы на наш нищенский караван. Только у самых скупых можно было заметить следы прежних лохмотьев; вместо рваных меховых шапок, принятых у йомутов, появился снежно-белый тюрбан, все мешки были битком набиты, и радостно было видеть, что последние бедняки обзавелись ослом. Со мной также произошли большие перемены, потому что я приобрел в свое распоряжение целого осла и половину верблюда; на первом я ехал верхом, в то время как второй служил для транспортировки моего походного мешка, где лежали одежда, несколько рукописей, купленных мною, и провизия, потому что теперь я вез с собой не черную муку, как в пустыне, а белые погача (маленькие пирожки, испеченные в бараньем жиру), рис, масло и даже сахар. Только свою одежду я не хотел менять. Хотя я и приобрел рубашку, я остерегся ее надеть, так как этот предмет роскоши мог бы меня изнежить, а это было еще преждевременно.


[122] От Хивы до Бухары у нас был выбор между тремя дорогами: а) через Хезаресп и Фитнек [Питняк]; Оксус тогда нужно перейти у Кююортлю; б) через Ханку и Шурахан на правом берегу реки два дня по пустыне до Каракёля; в) вверх по реке до Эльчига. Так как мы решили ехать по суше, то выбор между двумя первыми дорогами был предоставлен нашему керванбаши по имени Ахмед, таджику из Бухары, у которого мы и еще один хивинский торговец одеждой, сопровождавший нас, наняли верблюдов; он считал дорогу через Ханку наиболее надежной и удобной в это время года.


Был вечер 27 июня, когда мы, покончив с бесконечной раздачей благословений и освободившись от объятий, покинули Хиву через


Ургенчские ворота. Многие чересчур ретивые жители бежали за нами целых полчаса. Благочестивые чувства вызывали слезы у них на глазах, и они восклицали в совершенном отчаянии: "Кто знает, когда еще удостоится Хива высокого счастья принимать в своих стенах стольких святых людей!" Моих коллег, сидящих высоко на верблюдах, это совсем не беспокоило, но мне, на моем осле, такие излияния дружбы очень досаждали, и даже осел мой потерял терпение и галопом понес меня прочь, к моей великой радости. Лишь намного опередив всех, я придержал осла, но мне пришлось долго дергать за поводья, прежде чем мой длинноухий гиппогриф перевел галоп на быструю рысь. Когда же я и в этом хотел ему воспрепятствовать, он разозлился и в первый раз подал оглушительный голос, о богатстве, гибкости и полноте которого я, впрочем, предпочел бы судить на расстоянии.


Мы ночевали в двух милях от Хивы, в Ходже, где, несмотря на незначительность этого селения, есть калантархона (приют для дервишей), подобная тем, что встречаются в самых маленьких общинах Хивы и Коканда. Отсюда до Ханки мы ехали по обработанным землям. На всем пути встречались превосходные тутовые деревья, и так как мой осел, все еще в добром расположении духа, спешил впереди каравана, у меня было время подкрепиться ягодами величиной с большой палец. В Ханку, где как раз был базарный день, я въехал также раньше каравана и спешился у калантархона, которая находилась на самом краю маленького городка на берегу ручья и, как обычно, располагалась в тени тополей и вязов. Здесь я заметил двух полуголых дервишей, которые только что собрались проглотить свою обеденную дозу опиума; они и мне предложили изрядную порцию и были очень удивлены, когда я отказался. Вместо этого они приготовили мне чай, а сами, пока я пил, приняли свой маковый яд. Через полчаса оба были в царстве блаженства. В то время как на лице у одного из спящих отражался глубокий сладостный сон, у другого я видел судорожные движения, свидетельствующие о смертельном страхе.


Я бы охотно подождал, пока они проснутся, и послушал описания прекрасных грез, но наш караван как раз проходил [123] через город, и я вынужден был к нему присоединиться. Отсюда через час нам предстояло достичь берега Оксуса и, если хватит времени, еще сегодня начать переправу. К сожалению, этот небольшой отрезок пути был очень плохой, нам непрерывно приходилось обходить грязь и болота, так что только к вечеру мы достигли берега реки, где решили провести ночь.


Оксус, который показался мне чрезвычайно широким, вероятно благодаря обильным весенним дождям, со своими желтыми волнами и довольно быстрым течением представлял интересное зрелище. Берег на этой стороне, насколько хватал глаз, был окаймлен деревьями и разбросанными тут и там ховли. На той стороне также можно было разглядеть вдали от берега следы цивилизации, а на севере виднелись горы Овейс Карайне, похожие на свисающее отвесно вниз облако. Вода в Оксусе не так хороша для питья, как в каналах и арыках, где благодаря медленному течению песок уже несколько осел. Здесь же вода скрипела на зубах, словно ты ешь пирог из песка, и ее можно было пить лишь после того, как она некоторое время постоит. Что касается вкуса воды, то жители Туркестана утверждают, что ни одна река на земле, даже Нил Мубарек (благословенный), не может сравниться в этом отношении с Оксусом. Вначале я думал, что приятный вкус вызывается только радостью, которую испытываешь на берегу реки после безводной пустыни. Однако я должен признать, что, как показывает мой опыт, ни в Азии, ни в Европе я никогда не встречал ни реки, ни источника, в которых была бы такая вкусная вода, как в Оксусе.


Рано утром на следующий день началась подготовка к переправе. Здесь, так же как у Гёрлена, Хезареспа и в других местах, переправы являются собственностью государства. Государство сдает их в аренду частным лицам, которые могут перевозить на другой берег только тех чужеземцев и путешественников, которые имеют от хана петек, (Пропуск, буквально "письмо".) выдаваемый за небольшую плату. У хаджи был общий пропуск, но я приобрел себе отдельный, который гласил следующее: "Пограничной охране и сборщикам податей указывается, что Хаджи Молла Абд ур-Решид- эфенди дано разрешение. Никто не должен чинить ему препятствий".


Со стороны полиции не было никаких возражений, дело было только в том, что мы как хаджи не хотели ничего платить за переправу на лодке, которая принадлежит хану. Перевозчик вначале не хотел с этим примириться. Наконец он согласился оказать нам благодеяние и перевезти нас, наш багаж и наших ослов на другой берег. Переправа началась в 10 часов утра, и лишь к заходу солнца мы достигли высокого берега, который тянется справа от Шураханского канала. Саму реку мы преодолели за полчаса, но нас далеко унесло, и пока мы, плывя то вверх, то вниз по течению, достигли желаемой точки на другом рукаве, прошел день в такой жгучей жаре, какую мне редко приходилось [124] испытывать. В главном русле все шло довольно хорошо, но в боковых рукавах мы через каждые десять шагов увязали в песке. Тогда людям и ослам приходилось выбираться из лодки, и ждать, пока она не окажется на плаву. Когда фарватер достигал нужной глубины, мы снова влезали, перевозка ослов была адской работой, особенно нескольких чрезвычайно упрямых, которых нужно было, как беспомощных детей, сажать в лодку. Мне и сейчас становится смешно при воспоминании, как длинноногий Хаджи Якуб водружал своего ослика себе на плечи и держал за передние ноги, в то время как бедное дрожащее животное пыталось спрятать свою голову за его спиной.


Нам пришлось ждать на берегу у Шурахана целый день, пока перевезут верблюдов. 29 июня мы отправились дальше. Мы шли по населенной узбеками местности Ябкенари ("Берег канала"), которая была повсюду пересечена арыками. Ябкенари - это оазис длиной восемь миль, шириной пять-шесть миль, он довольно хорошо обработан. За ним начинается пустыня, по краю которой, называемому Аккамыш, тянутся хорошие пастбища, где живут киргизы.107 Дойдя до Аккамыша, караван медленно продолжал свой путь, а керванбаши, я и двое моих спутников, которые могли рассчитывать на быстроту своих ослов, сделали крюк и свернули к Шурахану, лежащему в стороне от нашей дороги, чтобы там на базаре пополнить запасы провианта или, вернее говоря, немного развлечься.


В Шурахане, окруженном надежным земляным валом, мало жилых домов, он состоит в основном из 320 лавок, которые открываются два раза в неделю и посещаются кочевниками и оседлым населением из окрестных мест. Это собственность амир аль-умара, старшего брата хана, у которого здесь прекрасный сад. Я предоставил моим спутникам делать покупки, а сам отправился в калантархона, расположенную перед городскими воротами. Там я увидел нескольких дервишей, которые лежали в своих мрачных кельях на сыром полу, страшно обезображенные и похожие на живые скелеты вследствие злоупотребления опиумом бенг (изготовляемым из конопли)[100] и джерс. Когда я им представился, они меня очень радушно приветствовали и велели принести хлеба и фруктов. Я хотел дать им денег, но они засмеялись, мне сказали, что многие из них уже 20 лет не держали в руках денег. Окрестное население содержит своих дервишей, и действительно, в течение дня я видел, как приезжали представительные всадники-узбеки и каждый из них что-нибудь привозил с собой, получая за это чилим (трубку), из которой он сосал свой любимый яд. В Хиве бенг - самый любимый наркотик, и многие подвержены этому пороку, потому что вино и другие алкогольные напитки запрещены Кораном и за их употребление правительство карает смертью. Так как становилось поздно, я пошел на базар разыскивать своих друзей. Мне стоило большого труда пробиться сквозь волнообразно колышущуюся толпу. Все были на лошадях, как продавцы, так и покупатели, и было [126] чрезвычайно забавно смотреть, как киргизские женщины с большими кожаными мехами, полными кумыса, (Сильно закисшее молоко кобылицы или верблюдицы, в приготовлении которого киргизы очень искусны. Кочевники Средней Азии употребляют его как пьянящий напиток. Все, кто его пьют, толстеют - это его признанное свойство. Я пробовал его не раз, но мог проглотить лишь несколько капель, так как резкая кислота стягивала мне рот и на несколько дней набивала оскомину.) сидя на лошадях, держали мех отверстием прямо надо ртом желающего напиться, причем ловкость обеих сторон была настолько велика, что лишь изредка несколько капель проливалось на землю.


Я нашел своих спутников, и мы пустились в путь вслед за караваном, который уже на пять часов опередил нас. Стоял невероятно жаркий день, но, к счастью, хотя местность была песчаная, тут и там попадались киргизские юрты. Достаточно мне было только приблизиться к одной из них, как тотчас же появлялись женщины с мехами и между ними буквально возникала ссора, если я не отпивал хотя бы глоток у каждой из них. В летний зной напоить жаждущего путника считается верхом гостеприимства, и ты окажешь благодеяние киргизу, если дашь ему возможность выполнить эту заповедь. В караване нас уже ждали с большим нетерпением, так как мы с сегодняшнего дня собирались совершать марши только ночью, что и для нас, и для животных было облегчением. Сразу после нашего прибытия все тронулись в путь. Караван, медленно идущий при ясном лунном свете, являл собой волшебную картину. Справа от каравана глухо рокотал Оксус, слева тянулась ужасная пустыня Татарии.[101]


На следующее утро мы расположились лагерем на возвышенном берегу реки; эта местность носит название Тёйебоюн, т. е "Шея верблюда", вероятно, из-за изгибов берега. В определенные месяцы здесь живут киргизы. За 10 часов я видел три киргизских семьи, которые появлялись одна за другой, находились около нас самое большее по три часа и затем отправлялись дальше. Мне открылась во всей полноте картина жизни кочевников, и, когда я заговорил об этой беспокойной бродячей жизни с одной киргизской женщиной, она сказала мне, смеясь: "Мы же не можем быть такими ленивыми, как вы, муллы, и целыми днями сидеть на одном месте! Человек должен двигаться. Посмотрите, солнце, луна, звезды, вода, животные, птицы и рыбы - все движется. Только мертвые и земля недвижимы". Я хотел было возразить моей философствующей кочевнице, которая была занята упаковкой юрты, как вдруг вдали послышались крики, из которых я мог понять только одно слово: "Вюри! Бюри!" ("Волк! Волк!"). Киргизка поспешила с быстротой молнии к пасущемуся вдали стаду и подняла такой крик, что волку на этот раз пришлось удовольствоваться лишь жирным курдюком одной овцы и обратиться в бегство. Мне очень хотелось поговорить с вернувшейся киргизкой о пользе подвижности у волка, но она была слишком удручена потерей, и я поехал к каравану.


[128] Перед заходом солнца мы отправились в путь и все время шли невдалеке от реки, низкие берега которой почти сплошь поросли ивами, высокой травой и кустарником. Хотя мне говорили, что дорога между Хивой и Бухарой многолюдна, мы до сих пор встречали только пограничную охрану и бродячих кочевников и не видели ни одного путника. Поэтому мы были очень удивлены, когда около полуночи к нам подскакали пять всадников. Это были хивинские купцы, которые за четыре дня доехали сюда из Бухары через Каракёль. Они принесли нам радостную весть, что дороги совершенно безопасны и что послезавтра мы встретимся с их отставшим караваном.


Уезжая из Хивы, мы слышали, что поскольку эмира с его войском в Бухаре сейчас нет, то из-за туркмен-теке дороги, ведущие в этот город, стали опасны; у нашего керванбаши тоже были тайные опасения; теперь они исчезли, и мы надеялись за шесть-восемь дней достичь цели своего путешествия, полагая, что пробудем без воды в пустыне между Оксусом и Каракёлем всего два дня.


На следующее утро мы сделали привал у Тюнюклю, около развалин бывшего форта, расположенных на невысоком маленьком холме, у подножия которого течет Оксус; на этой стороне холм покрыт прекрасной зеленой растительностью. Отсюда дорога идет в северо-восточном направлении через песчаную пустыню Халата- Чёлю, называемую также Джан Батырдыган (Собственно, батырдурган; это particip praesens от глагола "батырмак" - "разрушать".) (Разрушающая жизни), через которую ездят только зимой после сильных снегопадов, когда каракёльская дорога становится небезопасной из-за туркмен, беспрепятственно рыщущих в это время года повсюду благодаря тому, что Оксус замерзает.


Жара между тем усиливалась с каждым днем (это были первые дни июля), но нас она мало беспокоила, так как мы целый день отдыхали на берегу могучей реки, полной пресной воды. Велика была наша радость, когда мы вспоминали Кахриман-Ата и другие места Великой пустыни между Хивой и Гёмюштепе. К сожалению, наши приятные воспоминания были вскоре прерваны, и по милости нескольких туркменских искателей приключений мы подверглись такой опасности, которая могла привести всех нас к ужасному концу; нас спасло только особое стечение обстоятельств, но на этот раз надо отдать должное и жителям Востока.


Было уже раннее утро 4 июля, когда мы на ночном марше встретили двух полуголых людей; они еще издали окликали наш караван, а приблизившись, с возгласом "Кусочек хлеба! Кусочек хлеба!" свалились на землю. Я одним из первых подал им хлеба с овечьим салом. Поев немного, они стали нам рассказывать, что они - лодочники из Хезареспа и что во время аламана текинцы похитили у них лодки, одежду и хлеб, а их отпустили, оставив им [129] только жизнь. Разбойников было около 150, и они собирались совершить нападение на стада находящихся здесь киргизов. "Ради всего святого, уходите или спрячьтесь, потому что через несколько часов вы с ними встретитесь, и, хотя вы все святые пилигримы, они вас оставят голыми в пустыне, отнимут животных и еду, так как кафир (неверный) текинец способен на все". Наш керванбаши, который уже дважды был ограблен и с трудом спас свою жизнь, не нуждался в подобных советах. Едва он услышал слова "теке" и "аламан", как дал команду сразу же повернуть назад и со всей поспешностью, на которую были способны тяжело нагруженные верблюды, отправиться в обратный путь. Бежать на верблюдах от туркменских лошадей было, конечно, бессмысленно, но, по нашим расчетам, 150 всадников могли переправиться через реку только к утру, и, пока они будут осторожно выезжать на дорогу, мы, может быть, успеем снова доехать до Тюнюклю и с наполненными водой мехами совершить бросок в песчаную пустыню Халата, где у нас еще оставалась возможность спастись. После чудовищного напряжения наши животные пришли в Тюнюклю совершенно обессиленные. Было необходимо дать им немного попастись и отдохнуть, иначе они не смогли бы совершить первый переход в песках. В величайшей тревоге мы провели там около трех часов, наполняя мехи и готовясь к страшному пути.


Хивинский торговец одеждой, уже однажды ограбленный туркменами, уговорил нескольких хаджи, у которых были полные мешки, но не было мужества, спрятаться с ним в прибрежных кустах, но не идти с керванбаши в дни саратана[102] в пустыню, где им угрожала смерть от жажды или от теббада (горячего восточного ветра). Он описывал опасности так живо, что многие отделились от нас; к тому же на реке как раз появилась порожняя лодка, и, так как лодочники, приблизясь к берегу, предложили перевезти нас вХезаресп, все начали колебаться. Вскоре нас осталось только 14 человек, не отступившихся от плана керванбаши. Это был один из самых критических моментов моего путешествия. Возвращение в Хиву, подумал я, могло бы опрокинуть все мои планы. Опасность для жизни угрожала мне повсюду; итак, вперед, лучше погибнуть от ярости стихий, чем от пыток тиранов! Я остался с керванбаши, вместе с Хаджи Салихом и Хаджи Билалом. Сцена расставания с товарищами по столь долгому путешествию была мучительной; лодочники хотели уже было оттолкнуться от берега, как находившиеся в лодке пассажиры предложили фал (гадание, предсказание. - Пер.)( Гадание заключается в том, что наугад открывают Коран или другую священную книгу и находят на открытой странице соответствующее своим желаниям место; либо, как это принято в Средней Азии, раздают 30 камешков, и каждый должен столько раз продекламировать три последние суры Корана, сколько он получил камней). Камни были розданы, и едва Хаджи Салих, бросив взгляд знатока, предсказал удачу, как почти все хаджи покинули судно [130] и присоединились к нам. Так как все было уже готово, мы, чтобы избежать дальнейших колебаний, быстро собрались в путь. Солнце еще не зашло, как мы уже ехали в сторону Халаты, оставив в стороне развалины Тюнюклю.


Легко можно представить себе, каково было на душе у меня и у всех моих спутников, однажды уже испытавших все ужасы пустыни. Мы отправились из Гёмюштепе в Хиву в мае, теперь был июль, там у нас была дождевая вода, а здесь не было даже горького источника. С тоской мы устремляли свои взгляды на все более и более удаляющийся справа от нас Оксус, который в последних лучах заходящего солнца казался еще прекраснее. Даже верблюды, которых мы вдоволь напоили перед отъездом, долго устремляли свои выразительные глаза в ту сторону.


На небе уже показались звезды, когда мы достигли песчаной пустыни, соблюдая на марше строжайшую тишину, чтобы нас не услышали туркмены, которые, вероятно, были близко, но не могли видеть нас в темноте ночи (луна взошла позже). Мягкая почва приглушала шаги животных; мы боялись только, чтобы нашим ослам, голос которых был бы далеко слышен в ночной тишине, не вздумалось зареветь. И я от души смеялся над нашими мерами предосторожности, когда животное собиралось начать свою увертюру. К полуночи мы достигли местности, где всем пришлось спешиться, потому что ослы и верблюды погружались по колено в мягкий песок, который к тому же образовывал непрерывную цепь холмов. В прохладе ночи я мог еще выдержать непрерывное передвижение по песку, но к утру почувствовал, что моя рука, державшая палку, на которую я опирался, начала опухать. Поэтому я погрузил свой багаж на осла, а сам сел на верблюда, который был в песках больше в своей стихии, нежели я со своей хромой ногой.


Место нашей утренней стоянки 5 июля носило очаровательное название Адамкирилган ("Место, где гибнут люди"), и достаточно было только бросить взгляд на горизонт, чтобы убедиться в его правильности. Представь себе, дорогой читатель, необозримое море песка, которое образует то высокие песчаные волны, подобно исхлестанному штормом морю, то мелкую зыбь, похожую на зеркало тихого озера, колеблемое зефиром. Ни одной птицы в воздухе, ни червяка, ни жука на земле; только следы угасшей жизни, кости погибших здесь людей и животных, которые каждый путник собирает в кучки, чтобы они служили указателем дороги. Едва ли нужно упоминать, что мы были в полной безопасности от туркмен. Нет ни одной лошади на свете, которая могла бы здесь совершить хотя бы один переход.


Не воспрепятствуют ли стихии нашему дальнейшему продвижению - эта мысль не давала нам покоя, она поколебала даже восточное безразличие, свидетельством чему был мрачный вид моих спутников во время всего нашего пути по пустыне Халата. По словам нашего керванбаши, весь путь от Тюнюклю до Бухары мы должны были совершить за шесть дней, первую [131] половину его - в песках, другую - по твердой равнине, кое-где поросшей травой и в определенное время года посещаемой пастухами. Поэтому по испробованному уже нами ранее методу подсчета содержимого наших мехов нам пришлось бы опасаться нехватки воды всего лишь на день-полтора. Однако я уже в первые дни заметил, что расход воды из Оксуса противоречил нашим подсчетам, что, несмотря на всю нашу экономию, драгоценная жидкость постоянно убывала, и объяснял это отчасти зноем, отчасти ее испарением. Это открытие побудило меня вдвое бдительнее оберегать свой мех, постепенно и все остальные последовали моему примеру, и странно было видеть людей, спящих в обнимку со своим мехом.


Несмотря на палящий зной, мы ежедневно должны были совершать пяти-шестичасовые переходы, ибо чем скорее мы выбрались бы из песков, тем меньше нам угрожал бы опасный ветер теббад, (Теббад - персидское слово и означает "ветер, вызывающий лихорадку".) который на твердой равнине может вызвать только приступ лихорадки, а в песках в одно мгновение может засыпать все и всех. Бедные верблюды были поэтому предельно утомлены. Они вступили в пустыню, устав от ночного путешествия, и неудивительно, что из-за мук в песках и зноя некоторые из них заболели, а двое пали уже на месте сегодняшней стоянки (6 июля), носящем название Шоркутук, что означает "Соленый источник".111 Должно быть, здесь существует источник, где поили животных, однако бури совсем замели его, и пришлось бы потратить по крайней мере целый день, чтобы до него докопаться.


Впрочем, гнетущая жара последних трех дней и без теббада лишила нас сил, и двое из наших более бедных спутников, вынужденных идти пешком рядом со своими слабыми животными и истративших всю свою воду, заболели так сильно, что нам пришлось привязать их к верблюдам, потому что самостоятельно они были неспособны ни сидеть, ни тем более ехать верхом. Мы прикрыли их сверху, и, пока они были в силах говорить, они беспрестанно повторяли: "Воды, воды!" К сожалению, даже их лучшие друзья отказывали им в животворной влаге, и, когда мы на третий день (7 июля) достигли Медемин-Булага, одного из них смерть избавила от страшных мук жажды. Эго был один из трех братьев, которые в Мекке потеряли отца. Я присутствовал при последнем вздохе несчастного. Его язык был совершенно черен, нёбо серовато-белое, но черты лица не сильно обезображены, только губы так спеклись, что рот из-за этого раскрылся. В таком состоянии, я думаю, вода едва ли могла им помочь, да и кто бы дал им воды? Страшно было смотреть, как отец прятал свою воду от сына, брат - от брата, потому что каждая капля - это жизнь, а при муках жажды нет ни самопожертвования, ни благородства, как при других опасностях, угрожающих жизни.


[132] Мы уже три дня шли по песчаной пустыне и должны были достигнуть теперь твердой равнины и увидеть уходящие на север горы Халата. К сожалению, нас постигло новое разочарование. Наши животные не могли идти дальше, и четвертый день, 8 июля, мы провели в песках. В моем кожаном мехе оставалось около шести стаканов воды, и я отпивал по каплям, конечно страшно страдая от жажды. К моему величайшему ужасу, середина языка у меня начала чернеть, я сразу же выпил половину всей воды, уповая на спасение, но напрасно. Жжение, сопровождаемое головной болью, к утру пятого дня (9 июля) усилилось, и когда мы около полудня смогли различить в дымке контуры гор Халата, я почувствовал, что силы постепенно покидают меня. Чем ближе мы подходили к горам, тем меньше становилось песка, и все старались уже разглядеть стадо животных или пастушескую хижину, как вдруг керванбаши и его люди обратили внимание на приближающееся облако пыли и приказали как можно скорее слезать с верблюдов. Животные уже чувствовали приближение теббада; с ревом они опускались на колени, прижимались к земле, вытягивали длинные шеи и пытались зарыть голову в песок. Мы спрятались за них, как за стену, и не успели упасть на колени, как над нами с глухим воем пронесся ветер, швыряя в нас слой песка; его толщина достигала всего двух пальцев, но первые песчинки обжигали, как искры. Застань нас ветер на шесть миль глубже в пустыне, мы все погибли бы. Мне не довелось увидеть, чтобы ветер вызывал лихорадку или рвоту, только воздух стал более гнетущим и удушливым, чем прежде.


Когда пески кончились, перед нами предстали три разных пути. Один, длиной 22 мили, идет через Каракёль, другой, в 18 миль, по равнине до Бухары, третий, в 20 миль, идет через горы, где можно найти воду, но крутые тропы недоступны для верблюдов. Мы выбрали средний путь, самый короткий, в первую очередь потому, что надеялись найти воду у пастухов. К вечеру мы достигли колодцев, где в этом году еще не побывали пастухи. Вода, не пригодная для людей, освежила наших животных. Наши дела были плохи, мы были наполовину мертвецы, и только вполне реальная надежда на спасение поддерживала нас.


Я не мог сам сойти с верблюда; меня положили на землю; адский огонь жег мои внутренности, и из-за головной боли я был в обморочном состоянии. Мое перо не в силах описать картину мучений, которые мы претерпели из-за жажды. Думаю, что на свете нет смерти более мучительной, и хотя я стойко переносил все опасности, тут я почувствовал себя сломленным, так как решил, что наступил последний вечер в моей жизни.


Около полуночи мы тронулись в путь, я заснул, а когда проснулся утром 10 июля, то оказался в глиняной хижине в окружении длиннобородых людей, в которых сразу узнал сынов Ирана. Они говорили, обращаясь ко мне: "Шума ки хаджи нистид!" ("Вы же не хаджи!"). У меня не было сил отвечать. Мне дали сначала теплого, а потом кислого молока, смешанного [134] с водой и солью, называемого айраном: оно подкрепило меня и скоро поставило на ноги. Только теперь мне стало ясно, что я и все остальные мои спутники в гостях у рабов-персов, которые пасли овец в пустыне, в 10 милях от Бухары. Хозяева снабдили их скудным запасом воды и хлеба, чтобы они не попытались бежать, имея больше провианта. И все же у этих несчастных хватило благородства дать своей воды заклятым врагам, суннитским муллам. Особенно добры они были ко мне, когда я заговорил с ними на их родном языке, потому что, хотя в Бухаре говорят и по-персидски, этот язык очень отличается от иранского. Особенно меня растрогал вид пятилетнего мальчика-раба, казавшегося очень смышленым. Г ода два назад его взяли в плен вместе с отцом и продали в рабство. Когда я спросил его об отце, он радостно ответил: "Да, мой отец купил себя (т.е. выкупился), я буду рабом еще два года, тогда отец накопит деньги и освободит меня". На несчастном ребенке были какие-то лохмотья, едва прикрывавшие слабое тело, а кожа по жесткости и цвету походила на шкуру. Я дал ему кое-что из своей одежды, и он обещал приспособить эти вещи для себя.


Несчастные персы дали нам немного воды на дорогу. Я расставался с ними с чувством благодарности и сострадания. Мы направились к месту своей следующей стоянки, Ходжа-Обан, объекту паломничества, где находится могила святого, носящего то же имя. Правда, это место находилось несколько севернее нашего пути, но мы, как хаджи, должны были побывать там. К великому сожалению моих спутников, мы заблудились ночью на краю пустыни среди песчаных холмов, среди которых Ходжа-Обан возвышается наподобие оазиса, и, когда после долгих поисков дороги наступило утро 11 июля, мы очутились на берегу пресноводного озера. Здесь кончалась пустыня, а с нею и страх жажды, страх перед разбойниками, ветром и прочими напастями. Мы тем самым вступили на территорию собственно Бухары и, прибыв через два часа в Хакемир (деревню, где жил керванбаши), оказались уже в довольно хорошо обработанной местности. Весь этот край орошают каналы реки Карасу, которую одни люди считают рукавом Зеравшана, а другие говорят о ней как о самостоятельной реке, текущей с севера. Дальше она теряется в упомянутом озере, вода которого, как рассказали, годится для питья только в весенние и первые летние месяцы, а затем сильно убывает и делается соленой.


В Хакемире, насчитывающем 200 домов и расположенном всего в двух часах пути от Бухары, нам пришлось заночевать, для того чтобы, согласно законам страны, сборщик таможенных пошлин (баджгир) и rapporteur (ваканювис),[103] извещенные о нашем прибытии, могли произвести досмотр и допрос за пределами города. В тот же день к нам был направлен специальный вестник, а назавтра спозаранку явились три офицера эмира с очень важным чиновником взять с нас пошлину, но главным образом для того, чтобы получить сведения о нас самих и [135] соседних странах. Начали с багажа. У хаджи в сумках были большей частью святые четки из Мекки, финики из Медины, гребни из Багдада, тростниковые перья для письма из Персии, ножи, ножницы, наперстки и маленькие зеркальца из Френгистана. Хотя они утверждали, что бухарский эмир (дай бог ему 120 лет жизни!) никогда не взимает таможенных пошлин с хаджи, чиновник ни в чем не отступил от правил и переписал каждую вещицу. Я с двумя другими нищими был последним. Посмотрев мне в лицо, он засмеялся и сказал, чтобы я показал свой чемодан, потому что у нас (он, вероятно, имел в виду европейцев, причислив к ним и меня) всегда бывают с собой красивые вещи. У меня было тогда хорошее настроение, на мне был дервише кий, или дурацкий, колпак, и я ответил хитрому бухарцу, что у меня и в самом деле есть прекрасные вещи. Я спросил его, будет ли он сначала смотреть мое движимое или недвижимое имущество. Так как он захотел все увидеть сам, я выбежал во двор, взял своего осла, повел его по лестницам и по коврам прямо в комнату и под громкий смех моих коллег представил его таможеннику. Затем я раскрыл свою сумку и показал лохмотья и старые книги, приобретенные в Хиве. Разочарованный бухарец удивленно посмотрел кругом и спросил, неужели у меня действительно нет ничего другого. Тогда Хаджи Салих сообщил ему нужные сведения о моем звании, характере и целях путешествия; тот все тщательно записал и, взглянув на меня, многозначительно покачал головой. После того как сборщик пошлин осмотрел багаж, к своим обязанностям приступил ваканювис, т.е. "записывающий события". Сначала он записал подробные данные о каждом путешественнике, а затем новости, которые они могли сообщить. Как смешны были подробные расспросы о Хиве, стране, родственной по языку, происхождению и религии, стране, которая на протяжении столетий была близким соседом Бухары, причем их столицы находились лишь в нескольких днях езды друг от друга!


Все оказалось в порядке, некоторые разногласия возникли только по поводу нашего первого жилья в столице. Сборщик пошлин предложил таможню, потому что надеялся там еще что-нибудь выведать у нас, а также подвергнуть меня более подробному допросу. Но Хаджи Салих (он теперь встал во главе каравана, так как пользовался большим влиянием в Бухаре) настоял на том, чтобы остановиться в текке.113 Тотчас же покинув Хакемир, мы проехали всего с полчаса по местности, изобилующей садами и пашнями, как уже показался город Бухара Шериф (Благородная Бухара), как ее называют жители Средней Азии, со своими неуклюжими башнями, которые все без исключения были увенчаны гнездами аистов. (В Хиве множество соловьев, но нет аистов, в Бухаре же, наоборот, нет ни одной башни или другого высокого здания, где бы эти птицы не выставили своих одноногих часовых. Поэтому хивинец смеется над бухарцем, говоря: "Твое соловьиное пение это стук клювов аистов по крыше".)


[136] Примерно за полтора часа до въезда в город мы перебрались через текущий на юг Зеравшан, который и верблюды и лошади смогли перейти вброд, хотя течение довольно быстрое. На той стороне еще виднелись опоры когда-то высокого и прекрасно построенного моста, совсем рядом с мостом грудились развалины дворца, также сооруженного из камня. И то и другое, как мне сказали,


- творения знаменитого Абдулла-хана Шейбани.[104] В общем же в ближайших окрестностях столицы Средней Азии сохранилось немного остатков ее прежнего величия.


XI


Бухара. - Прием в текке, центре ислама. - Рахмет-Бий. - Базар. Баха ад-Дин, великий святой Туркестана. - Против автора высланы шпионы. Судьба путешественников, недавно побывавших в Бухаре. - Книжный базар. - Червь (ришта). - Снабжение города водой. - Бывшие и нынешние эмиры. - Гарем, правительство, семья правящего эмира. - Торговля рабами. - Отъезд из Бухары и посещение гроба Баха ад-


Дина.


Наша дорога вела к расположенным в восточной части города воротам Дарваза-Имам, но мы вошли не через них, потому что тогда к нашему текке, находящемуся севернее, мы могли бы попасть только через толчею базара. Поэтому мы объехали городскую стену, в которой во многих местах были большие трещины, и войдя через ворота Дарваза-Мазар, прибыли 12 июля в обсаженный красивыми деревьями просторный текке, образующий правильный квадрат с 48 кельями на первом этаже. Его нынешний глава (хальфа) - внук известного своей святостью хальфы Хусейна, имя которого и носит текке. О большом почете, все еще оказываемом этому семейству, говорит уже то, что упомянутый внук был имамом и хатибом, т.е.придворным священником эмира. Я немало гордился этим официальным постом нашего хозяина.


Хаджи Салих, который был мюридом (учеником) названного святого и поэтому считался членом семьи, сразу же представил меня и наиболее благородных хаджи из нашего общества. Настоятель, человек с приятной внешностью и прекрасными манерами, которому очень шли белоснежный тюрбан и шелковые летние одежды, принял меня сердечно, и, когда я в течение получаса в изысканных выражениях побеседовал с ним, он был вне себя от радости и сожалел только, что бадевлета (Его Величества эмира) (Бадевлет "благоденствующий", "блаженный".) сейчас нет в Бухаре, а то бы он представил меня ему.


Он велел отвести мне отдельную келью в почетном месте, т.е.


[137] вблизи мечети; с одной стороны у меня был соседом высокоученый мулла, а с другой - Хаджи Салих. Этот двор был полон знаменитостями, и я нечаянно очутился в самом гнезде исламского фанатизма в Бухаре; само мое местопребывание, если я освоюсь в этом кругу, могло бы быть для меня наиболее надежной гарантией против всяких подозрений мирских властей. Rapporteur сообщил о моем приезде. Первый офицер эмира, Рахмет-Бий, правивший в Бухаре, пока его господин был в походе в Коканде, еще в тот же день велел разузнать обо мне у хаджи, (Чрезвычайно интересен рассказ о состоявшейся позднее встрече Рахмета Бия, получившего тогда уже повышение и ставшего инаком,115 с русским чиновником господином фон Ланкенау, членом комиссии, которая должна была заключить мирный договор с Рахметом как полномочным представителем эмира. Господин фон Ланкенау поместил об этой встрече в июне 1872 г. во французской газете очаровательный, но незаслуженно лестный для меня фельетон, из которого я здесь хочу привести соответствующий отрывок.


"Во всем ханстве, - говорит господин фон Ланкенау, - он (Рахмет) был единственным, кого отважный Вамбери не обманул своим переодеванием. Этот путешественник говорит, что, когда он представился Рахмету, управлявшему тогда в отсутствие эмира всей Бухарой, он не без робости и дрожи смотрел в глаза проницательного наместника, сознавая, что его тайна была угадана последним или близка к разгадке.


Когда мы однажды позже спросили Рахмета-инака, не помнит ли он святого пилигрима-хаджи, хромого, с очень смуглым лицом, который лет пять назад был в Бухаре и Самарканде, он ответил, улыбаясь: „Хотя каждый год в эти святые места приходит много паломников, я все-таки догадываюсь, кого вы имеете в виду. Этот паломник был очень ученый хаджи, гораздо более ученый, чем все другие бухарские мудрецы".


Мы сказали ему, что это был европеец, и показали книгу Вамбери, из которой перевели место, где знаменитый путешественник говорит о самом Рахмете.


„Да, я это знал, — ответил Рахмет, — но я знал также, что это не вредный человек, и не хотел погубить такого ученого мужа. Муллы ведь сами были виноваты, что не угадали, кто находится среди них".) но в текке эмир не мог приказывать, так что на расспросы никто не обратил внимания и мне ничего об этом не было сказано.


Мои добрые друзья сказали всем: "Хаджи Решид не только добрый мусульманин, но и ученый мулла, и всякое подозрение против него - это смертный грех". А мне между тем дружески посоветовали, что мне следует делать, и только благодаря наставлениям и благородной дружбе своих товарищей в Бухаре со мной не случилось несчастья, так как, не говоря уже о печальном конце моих предшественников в этом городе, я обнаружил, что Бухара опасна не только для нас, европейцев, но и для всякого чужеземца, потому что правительственная система шпионажа достигла высокой ступени совершенства.


На следующее утро я вышел в сопровождении Хаджи Салиха и еще четырех спутников осмотреть город и базары. Хотя нищета улиц и домов намного превосходит бедность, скрывающуюся за самыми жалкими жилищами персидских городов, а пыль по колено в "благородной" Бухаре произвела на меня совсем неблагородное впечатление, я был все-таки потрясен, когда попал [138] в первый раз на базар, в гущу колышущейся толпы. Далеко не столь красивые и роскошные, как базары в Тегеране, Тебризе и Исфахане, базары в Бухаре представляют для чужеземца вследствие разнообразия рас, одежд и нравов поразительное, ни с чем не сравнимое зрелище. Большинство людей в толпе относится к иранскому типу, они носят белые или синие тюрбаны: белые - люди благородные и муллы, вторые, очень идущие к лицу, - купцы, ремесленники и слуги. Далее, можно заметить татарские физиономии всех оттенков, от узбека до киргиза; впрочем, можно, не видя лица, всегда отличить туранца от иранца по неуклюжей, твердой походке. В этой толпе, состоящей из двух главных рас Азии, представьте себе вкрапленных тут и там нескольких индусов (мултани, как их здесь называют) и евреев, которые носят как отличительный признак (Эламети тефрики,116 который, согласно Корану, должен носить каждый немусульманин, чтобы не тратить на него приветствие "Салям алейкум! " ("Мир да будет с тобой!")) что-то вроде польской шапки и шнурок вокруг бедер. Индус с его красным знаком на лбу и желтым лицом мог бы сойти за пугало на большом рисовом поле, еврей со своими благородными, прекрасными чертами лица и великолепными глазами мог бы позировать нашим художникам, являя образец мужской красоты. Мы должны также упомянуть туркмена, чьи смелые огненные глаза сверкают ярче всех прочих; вероятно, он думает про себя, какую богатую добычу принес бы здесь аламан. Афганцев встречается очень мало; у них длинные грязные рубахи и еще более грязные свисающие вниз волосы, на плечи наброшен по римскому образцу полотняный платок, однако они мне кажутся людьми, которые, ища спасения, выбежали в полночь на улицу из горящего дома.


Это пестрое смешение бухарцев, хивинцев, кокандцев, киргизов, кипчаков, туркмен, индусов, евреев и афганцев представлено на всех главных базарах, но, несмотря на то что все в толпе беспрестанно двигались в разные стороны, я не заметил и намека на шумную базарную жизнь, которая так характерна для Персии. Я держался рядом со своими спутниками и бросал беглые взгляды на лавки, в которых было больше русских галантерейных и мануфактурных товаров и совсем немного западноевропейских, прибывших через Оренбург. Для путешественника они интересны в этом далеком городе только потому, что при виде куска ситца или наклеенной на него фабричной марки он испытывает чувство, словно увидел земляка. Как забилось мое сердце, когда я прочитал слова "Манчестер", "Бирмингем", и как я боялся одним только чтением этих слов выдать себя! Крупных лавок и крупных купцов очень мало, и, хотя кроме Рестейи чит фуруши (торговый ряд, где продается чит, т. е. ситец), насчитывающего 284 лавки, еще во многих других местах в городе торгуют ситцем, коленкором и перкалем, все же я берусь смело [139] утверждать, что мои друзья Ханхарт и К0 в Тебризе одних лишь этих товаров сбывают столько, сколько весь город Бухара, несмотря на то что его по праву именуют столицей Средней Азии.


Интересное для чужеземца на базаре в Бухаре та его часть, где выставлены товары, производимые местной промышленностью; двухцветные полосатые узкие хлопчатобумажные ткани, называемые "аладжа", шелк - от тонких платков, напоминающих паутину, до тяжелого атреса - и особенно изделия из кожи играют здесь главную роль. Следует отметить искусство изготовителей поясов, но больше впечатляет мастерство сапожников. Мужские и женские сапоги совсем неплохи: мужские - на высоких заостренных каблуках, суживающихся на концах до размеров шляпки гвоздя, женские немного неуклюжи, но часто украшены тончайшей шелковой вышивкой. Нельзя также не упомянуть базар и лавки, где разложены одежды светлых тонов, блестящие, со множеством складок. Житель Востока, который только здесь раскрывается во всей своей оригинальности, любит "чахчух", т.е. шуршание одежды, и мне доставляло большое удовольствие наблюдать, как покупатель в новом чапане (костюме) прохаживался взад и вперед, чтобы проверить силу звука. Все это изделия местной промышленности, и все они очень дешевы; именно поэтому бухарский рынок одежды снабжает всех правоверных вплоть до Китайской Татарии фешенебельными костюмами. Киргизы, кипчаки и калмыки обычно тоже заглядывают сюда из пустыни, и дикий татарин с косыми глазами и выдающимся вперед подбородком смеется от радости, обменяв свой костюм, сделанный из грубой лошадиной шкуры, на легкий ектай (вид летней одежды). Здесь для него высочайший уровень цивилизации; Бухара - это и Париж и Лондон.


После того как мы пробродили около трех часов, я попросил моего проводника и благородного друга Хаджи Салиха проводить меня в такое место, где можно было бы отдохнуть и освежиться; он провел меня через Тимче чай фуруши (чайный базар) к знаменитой площади Леби Хауз Диванбеги (т.е. берег пруда Диванбеги), которую я считаю самым прекрасным местом в Бухаре. Это почти правильный четырехугольник, в середине которого находится глубокий пруд, 100 футов длиной и 80 футов шириной; берега его выложены квадратными плитами, к поверхности пруда ведут восемь ступенек. Вокруг на берегах возвышаются несколько красивых вязов, в тени которых непременные чайные лавки с огромными самоварами (котлы для чая), специально изготовляемыми для Бухары в России, приглашают напиться чаю. С трех сторон площади на прилавках, затененных тростниковыми циновками, продаются сладости, хлеб, фрукты, горячие и холодные закуски; сотни импровизированных лавок, окруженных жаждущей и голодной толпой, жужжащей как пчелы, представляют весьма своеобразное зрелище. На четвертой, западной стороне, напоминающей террасу, находится мечеть (Масджиди-Диванбеги), у фасада которой под деревьями [140] дервиши и медцах (рассказчик) с утрированной мимикой повествуют в стихах и прозе о подвигах знаменитых воинов и пророков, и всегда они окружены толпой любопытных слушателей. Когда я пришел на эту площадь, случаю было угодно добавить еще один штрих для завершения и без того интересного зрелища, по площади проходила еженедельная процессия - около пятнадцати дервишей из ордена Накшбенди, который ведет отсюда свое начало и имеет здесь свою главную резиденцию. Я никогда не забуду, как эти одержимые люди в длинных конусообразных колпаках, с развевающимися волосами и длинными посохами прыгали, как безумные, в то время как хор ревел гимн, отдельные строфы которого сначала пел им седобородый предводитель.


Мои глаза и уши были так заняты, что вскоре я забыл об усталости. Мой друг насильно увел меня в чайную лавку. И когда был налит благородный шивин (сорт чая), он, заметив мое удивление, спросил с искренней радостью: "Ну, как тебе нравится Бухара Шериф? " "Очень нравится", - отвечал я, и, несмотря на то, что Коканд в то время враждовал с Бухарой, он, сам кокандец, был очень рад, что столица Туркестана произвела на меня такое благоприятное впечатление, и обещал показать мне в последующие дни все ее прелести. Хотя на мне был строгий бухарский костюм, и солнце меня так обезобразило, что даже родная мать вряд ли узнала бы меня, все же, где бы я ни оказался, меня окружала толпа любопытных, которые мне очень докучали рукопожатиями и объятиями. Благодаря огромному тюрбану (Как известно, тюрбан представляет собой саван, который каждый благочестивый мусульманин должен носить на голове, чтобы постоянно помнить о смерти. Коран велит носить только один саван (кефан) в семь локтей, но люди набожные увеличивают его и носят на голове часто 4-6 саванов, т.е. длиной 28-42 локтя, из тонкой кисеи.) и большому Корану, который висел у меня на шее, я приобрел внешность ишана или шейха и должен был делать вид, что мне нравится это бремя. Зато святость моего сана защищала меня от вопросов любопытствующих мирян, и я слышал, как люди вокруг меня расспрашивали обо мне моих друзей и шептались между собой. "Каким надо быть благочестивым, - говорил один, - чтобы пройти от Константинополя до Бухары только для того, чтобы посетить нашего Баха ад-Дина". (Баха ад-Дин, в бухарском произношении Баведцин, - это знаменитый во всем исламском мире аскет и святой, основатель ордена Накшбенди, членов которого можно встретить в Индии, Китае, Персии, Аравии и Турции. Он умер в 1388 г; обитель, мечеть и мраморное надгробие на его могиле в деревне Баведцин велел построить Абдул Азиз-хан в 1490 г.117) "Да, - сказал другой, - хотя мы и ходим в Мекку, самое святое из всех святых мест, испытывая немалые лишения, эти люди (указав на меня) ничего другого не делают, их жизнь - это молитва, благочестие и паломничество". "Браво, ты угадал", - подумал я, чрезвычайно обрадованный тем, что мне с успехом удается жить в Бухаре инкогнито. В продолжение всего моего пребывания в столице [142] Туркестана я действительно ни разу не возбудил подозрения народа. Ко мне приходили за благословением, меня слушали, когда я в общественных местах читал историю великого шейха Багдада, Абд аль-Кадера Гиляни, меня хвалили, но никто не дал мне ни геллера, и ложная святость этого народа сильно отличалась от истинной набожности хивинских узбеков.


С правительством мне было не так легко ладить, как с народом. Уже упоминавшийся мною Рахмет-Бий, будучи не в состоянии формально ко мне придраться, непрерывно подсылал ко мне шпионов, которые в пространных разговорах все время касались Френгистана в надежде, что я каким-нибудь замечанием выдам себя. Увидев, что это не приводит к цели, они начали говорить о том, как велик был интерес френги к благородной Бухаре и как уже были наказаны многие их шпионы, особенно англичане Кёнёлли и Истодцер Сахиб (Конолли и Стодцарт). (Печальный конец обоих этих мучеников даже в Бухаре остается тайной, и противоречивые слухи об этом продолжают циркулировать еще и сегодня. Читатель поймет, что мне при моем инкогнито невозможно было собирать сведения о судьбе этих несчастных. О печальном событии писали, впрочем, Феррье, Вольф, В. Кэй и другие официальные и неофициальные корреспонденты, так что мои мимоходом собранные сведения совершенно не нужны.) Или же они рассказывали мне о прибывших несколько дней назад и посаженных в тюрьму френги (несчастных итальянцах), которые привезли несколько ящиков чая, якобы посыпанного алмазной пылью, чтобы отравить всех жителей святого города, о том, что они превращали день в ночь и совершали другие адские трюки. Чаще всего этими ищейками были хаджи, которые по многу лет жили в Константинополе и хотели проверить мое знание языка и жизни в этом городе. Долго и терпеливо выслушивая их, я обычно делал вид, что мне это надоело, и просил пощадить меня и не рассказывать о френги. "Я уехал из Константинополя, - говорил я, - чтобы избавиться от этих френги, которые и черта могут лишить разума. И теперь, благодарение Богу, я в благородной Бухаре и не хочу воспоминаниями о них портить себе настроение". Подобным же образом я отвечал пронырливому мулле Шериф эд-Дину, аксакалу книготорговцев, который показал мне список книг, оставленных у него несколько лет назад русским посланником, а также английские и итальянские бумаги. Я бросил на них презрительный взгляд и сказал: "Хвала Аллаху! Моя память еще не осквернена наукой и книгами френги, как это, к сожалению, часто бывает у константинопольских турок" (Однажды ко мне пришел слуга везира с маленьким тощим человеком; я должен был проверить, действительно ли он араб из Дамаска, как он утверждал. Когда он вошел, я тотчас обратил внимание на черты его лица: я счел его европейцем; мое удивление еще более возросло, когда он начал говорить, и я обнаружил, что произношение у него отнюдь не арабское. Он сказал мне, что предпринял паломничество в Хотан (в Китае) к гробу Джафар бен Садыка и на этих днях хочет продолжить путешествие. На его лице во время нашей беседы можно было заметить беспокойство. Мне было очень жаль, что я не смогу его увидеть еще раз, так как я был склонен думать, что он играл такую же роль, как и я.)


[143] Когда Рахмет-бий увидел, что ничего не удается сделать даже через подосланных лиц, он велел позвать меня к себе, конечно, в форме вежливого приглашения на плов, где должен был присутствовать также цвет бухарских улемов. Придя к нему, я понял, что мне предстоит тяжелое испытание, так как все заседание было созвано для тою, чтобы устроить мне своего рода экзамен, во время которого мое инкогнито должно было пройти боевое крещение. Я сразу заметил опасность и, чтобы меня не застал врасплох тот или иной вопрос, сделал вид, что стремлюсь все узнать, и сам задал этим господам множество вопросов по поводу различий между религиозными принципами фарз, суннет, ваджиб и мустахаб. (Имеется четыре степени важности заповедей ислама. "Фарз" обозначает заповедь, высказанную Богом через пророка, "суннет" - слова самого пророка, не вдохновленные Богом. Два последних слова, "ваджиб" и "мустахаб", означают предписания, которые исходят от более поздних толкователей Корана.[105] Первые обязательны для всех,


lls Фарз (араб фард) и ваджиб - действия, поступки, мнения, предусмотренные шариатом Различаются “фард ал-'айн”, т. е. поступки, безусловно обязательные для всех мусульман (омовение, пятикратная ежедневная молитва, посещение мечети), и “фард ал-кафийа” обязательные лишь для тех, кто в состоянии их выполнить (например, обязанности му'аззина). Сунна поступки и высказывания вторые предоставляется исполнять каждому по его усмотрению.) Мое усердие понравилось, и вскоре развернулась острая дискуссия по многим пунктам Хидайета, Шерхи Векайе[106] и других книг, трактующих подобные темы. Я с осторожностью принимал участие в дискуссии, но громко расхваливал превосходство бухарских мулл не только надо мной, но и над всеми константинопольскими улемами. Короче говоря, я и здесь счастливо вышел из положения. Высокочтимые муллы знаками и словами дали понять Рахмет-бию, что его осведомитель сильно заблуждается и что я хотя еще и не "крепкий мулла", но все же человек, находящийся на пути к свету истинного знания.


После этого я жил в Бухаре довольно спокойно. Обычно я вначале дома исполнял долг, который возлагал на меня как на дервиша мой сан. Затем и шел на книжный базар, состоявший из 26 лавок, где печатное произведение все еще было редкостью. Здесь и в домах книготорговцев, где и размещаются крупные склады, я видел немало сокровищ, которые были бы для наших историков, изучающих Восток, и филологов чрезвычайно полезны, но приобретение которых для меня оказалось невозможно, потому что, во-первых, у меня не было достаточно средств, а во-вторых, интерес к светским занятиям мог повредить моему инкогнито. Привезти то немногое, что я купил на книжных базарах Бухары и Самарканда, стоило мне больших трудов. Сердце мое обливалось кровью, когда я вынужден был оставить произведения, которые смогли бы заполнить значительные пробелы в наших востоковедческих исследованиях.


С книжного рынка я обычно шел на довольно отдаленный Регистан, который хотя и был более просторен и люден, чем уже упоминаемый мною Леби Хауз, но далеко не был столь привлекателен. Здесь тоже есть пруд, окруженный чайными лавками. С берегов его можно увидеть расположенную на другой стороне на значительном возвышении крепость, или дворец (арк), эмира.


[144] Портал, над которым вделаны часы, имеет мрачный, отпугивающий вид, и меня охватывал таинственный ужас, когда я проходил мимо этого гнезда тирании, где многие мои предшественники были убиты, да и сейчас три несчастных европейца томились здесь далеко от родины, лишенные всякой помощи. (Это те три итальянца, которые были арестованы в то время, когда я был в Бухаре, и которые позже, лишившись всего, что у них было, спасли жизнь лишь благодаря содействию русского правительства.) Рядом с воротами на земле стояли 14 медных пушек с разукрашенными длинными стволами. Они были присланы сюда эмиром как трофеи его победного похода на Коканд. Справа от дворца возвышается Масджиди-Килян, самая большая мечеть Бухары, которую построил Абдулла-хан Шейбани.


Хотя Регистан находится почти что перед глазами у эмира, все же нет во всей Бухаре и, может быть, даже во всем Туркестане места, где бы совершалось столько мерзских греховных преступлений, как здесь. Известен отвратительный порок жителей восточных стран, который рождается на берегах Босфора и чем дальше на восток, тем заметнее, достигает здесь наивысшей точки. Над вещами, которые крайне возмутили бы наши европейские чувства, здесь смеются как над невинной шуткой. Даже религия, которая наказывает смертью малейшие ошибки в омовении или в других предписаниях, смотрит на это сквозь пальцы. Часто я видел в чахарбаге120 Абдулла-хана, который лежит вне города, мужчин разных сословий и возрастов, которые бились головой о стену, валялись в пыли, рвали на себе одежды, чтобы показать степень своего преклонения перед существом, сидевшим вдали под деревом и, казалось, занятым чтением. Я считал это место потаенным и не удивлялся. Каково же было мое изумление, когда и на Регистане я в каждой чайной лавке видел подобную жертву, которую посадил здесь дух наживы, чтобы служить магнитом для проходящих.


Я всегда избегал этих ужасных сцен и охотнее бывал в чайной лавке китайца из К о мул а, (Комул отстоит на 40 станций от Кашгара и на 70-от Бухары.) который в совершенстве владел турецко-татарским языком и считался здесь мусульманином. Он был очень добр ко мне, а ведь как далеко находились друг от друга страны, где мы родились! Он много рассказывал мне о прекрасных местах, нравах и замечательных блюдах своей родины. Особенно сведущ он был в чайном деле и очень оживлялся, когда говорил о чайном кусте, у которого на одном стебле растут листья, имеющие такой разнообразный вкус. У него в лавке было до 16 сортов, которые он умел различать на ощупь. Чай был следующих сортов: 1) кыркма, 2) ахбар, 3) ак куйрук, которые редки в Средней Азии и Китае, но в большом употреблении в России, Персии и Европе; 4) кара чай, 5) сепет чай, которые, как китайский кнастер,[107] продаются в форме плиток; их пьют только утром со сливками и солью, они [145] действуют очень возбуждающе; 6) шибаглу, 7) горэ шибаглу, 8) шивин, 9) ит келлеси, 10) бёнге, 11) пошун, 12) пу-чай, 13) тунтей, 14) гюльбуй, 15) мишкгёз, 16) лонка. Все это - сорта зеленого чая, так как только его любят в Северном Китае и Средней Азии. Лонка-чай считается наиболее благородным, и для одной чашки, равной нашим двум, достаточно одного - единственного листочка. (Обычный покупатель судит о чае по листу, т.е. по вываренным чайным листочкам, которые у хорошего чая должны быть нежными и мягкими.)


Я извлек так много для себя из рассказов моих спутников по пути из Тегерана сюда, что через восемь дней, проведенных в Бухаре, я был здесь уже как дома. Вначале меня всюду водил Хаджи Салих, позже я продолжал осмотр города, посещение базаров и медресе один и сопровождал своих друзей только тогда, когда нас всех вместе приглашал живший здесь китайский татарин. Там нас обычно угощали национальными блюдами, которых мои друзья, а именно Хаджи Билал и его близкие, уже давно были лишены. Из этих блюд я хочу описать одно и рекомендовать его европейскому читателю как очень вкусное кушанье. Речь идет о мантах, своего рода пирожках, которые начиняются рубленым мясом, смешанным с жиром и пряностями, и варятся очень своеобразно. На огонь ставят котел с водой, сверху его закрывают, оставляя только одно отверстие, с кулак величиной. Над ним устанавливают три-четыре решета, которые плотно закрыты, причем нижнее приклеено к котлу тестом. Когда вода закипит и решета в достаточной мере наполнятся паром, манты кладут сначала в верхнее решето, затем в нижнее, где их оставляют надолго, пока не поспеют. Не странно ли, что китайцы применяют пар даже для своих кушаний? Сваренные манты часто обжаривают в жире, и они получают тогда название "занбуси" ("дамский поцелуй"). У моих друзей из Кашгара и Яркенда еще много своеобразных блюд, но передадим рецепты тому, кто захочет написать татарскую поваренную книгу.


Погода во время моего пребывания в Бухаре была невыносимо жаркая, и я при этом страдал вдвойне, так как вынужден был пить все время теплую воду или чай из страха перед риштой (filaria medinensis), которая поражала в течение лета каждого человека из десяти. Как у нас насморк, так же легко может бухарец или чужестранец, находящийся там летом, получить эту болезнь. Он вдруг чувствует зуд в ноге или другой части тела. Немного позже становится заметным маленькое красное пятнышко, и из него появляется толщиной в суровую нитку червь, который иногда бывает длиной с локоть. Его надо несколько дней осторожно вытаскивать, наматывая на веретено. Это обычная процедура, не вызывающая особой боли. Но если червь оборвется, возникает воспаление, тогда вместо одного выходят от шести до десяти червей, и человек, страдающий от сильной боли, на несколько недель бывает прикован к постели. Наиболее [146] смелые в самом начале дают вырезать ришту; цирюльники в Бухаре довольно опытны в этой операции. В одно мгновение вырезают они место, где ощущается зуд, червя вытаскивают, и рана вскоре заживает. Иногда эта болезнь, встречающаяся также в Бендер-Аббасе в Персии, проявляется лишь на следующее лето, даже в другом климате. Так случилось со знаменитым доктором Вольфом. Он привез ее с собой на память о путешествии в Бухару, и она проявилась только в Англии. Кроме того, жители Бухары страдают и от многих других злокачественных недугов - результата воздействия плохого климата и еще более плохой воды. Множество женщин, недурных собой брюнеток, обезображены болячками из-за безвыездной жизни дома.


Город Бухара получает воду из Зеравшана ("Рассыпающий золото"), ("Река Зеравшан, как мне сообщили, пишет Радлов в "Журнале берлинского Географического общества" (т. 6, вып. 5), - вытекает из озера Искендер-Кёль, которое находится в западной части Памира, в Кашгар-Даване. Главное направление его течения - с востока на запад. В верховьях до города Пенджикента река течет в узкой долине, которая (как говорят) со всех сторон окаймлена высокими горными массивами. Немного восточнее Пенджикента долина начинает расширяться. Лежащие южнее горы Алтаба обращены на юго-запад и постепенно террасами спускаются к реке; здесь также, примерно в пяти верстах от русла реки, тянется северная цепь гор Джунгар-Таг. О притоках, которые впадают в Зеравшан восточнее Пенджикента, я не смог получить никаких сведений. Но у Пенджикента река вбирает в себя уже всю массу воды, что дает возможность снабжать ею окрестную местность до Бухары, потому что западные притоки очень малы и в жаркую пору все их без исключения используют на полях. Притоки Зеравшана стекают с южных склонов Кара-Тага. С Нуратанынг-Тага на юг текут четыре довольно значительные реки. Первая, Кара-Абдал, начинает на горном перевале Сары-Бел и течет между Ходум-Тагом и Карача- Тагом. Вторая, Тюрсюн, вытекает к югу от источника Ухум и прокладывает себе путь прямо через горы Карача. Третья, Пшат, берет начало на одном из южных отрогов Кара-Тага, в районе деревни Пенкент, и протекает между Ак-Тагом и Карача-Тагом. Теперь вода притоков используется на полях, которые лежат высоко в горах. Три главные реки, скорее совсем небольшие ручьи, текут в своих широких руслах в нескольких верстах южнее гор и достигают Зеравшана только при высоком уровне воды. Четвертый приток, который впадает в Зеравшан с севера, Джисман, берет начало севернее Катырчи на Ак- Таге у горного перевала Тикенлик. Летом он тоже не достигает Зеравшана, хотя его довольно глубокое русло показывает, что при высоком уровне воды он вливается в Зеравшан у Тасмачи. Тюрсюн образуется из рек Кара-Абдал, Накрут и Зарай; прежние притоки Токмазар, Казгалмар, Орта Булак, Кяряшя и др. даже при высоком уровне воды не доходят больше до Тюрсюна; река Пшат принимает с запада приток Кошрават. Вода западных рек между Кара-Тагом и АкТагом: Актшапа, Карачияка, Джуш Багачата - используется в садах. Между Пшатом и Джисманом с Ак-Тага текут три маленькие речки: Зербент, Андак и Бюргян; соединялись ли они когда-то или порознь текли до Зеравшана, мне не удалось выяснить. Из многих маленьких речек, впадающих в Зеравшан с юга, наиболее значительны следующие: 1) Чарвак, восточнее Пенджикента; 2) Чурча, которая образуется из трех речек (у Пенджикента); 3) Куманык, которая течет на север у деревни Даул; 4) Карасу и 5) Инам Якши (у Катга- Кургана)".) текущего с северо-востока. Его русло лежит ниже Бухары, и летом река очень скудно снабжает город водой. Вода поступает в город через канал (который довольно глубок, но не содержится в чистоте) у ворот Дарваза-Мазар один раз в 8 или 14 дней, в зависимости от того, как позволяет уровень реки. [147] Появление у черты города воды, уже довольно грязной, - всегда радостное событие для жителей. Вначале млад и стар бросаются в арыки и резервуары, чтобы выкупаться, затем там купают лошадей, ослов и коров, а после того как собаки также немного освежатся, вход в воду запрещается. Вода постепенно отстаивается, становится прозрачной и чистой, но она уже растворила в себе всякого рода миазмы и грязь. Таково водоснабжение в "благородной" Бухаре, где тысячи питомцев учатся той религии, которая гласит: "Чистоплотность исходит от религии".


Я не могу забыть Бухару уже и потому, что наблюдал религиозные устремления и правительства, и народа. Я постоянно слышал изречение: "Бухара - истинная опора ислама", однако это определение кажется мне слишком слабым, Бухару можно было бы назвать "Рим ислама", тогда как Мекка и Медина - это только его Иерусалим. Бухара сознает это свое превосходство и гордится им перед всеми мусульманскими народами, даже перед султаном, который официально признан главой религии. Но ему едва ли можно простить то, что в подвластных ему странах многое искажается под влиянием френги. Меня, как османа, часто просили решить следующие вопросы: 1) почему султан не покончит со всеми френги за то, что, живя в его государстве, они не платят джизьи (подати); почему он не предпринимает ежегодно джихад (религиозную войну), коль скоро у него у всех границ живут неверные; 2) почему османы, сунниты по религии, принадлежащие к секте Абу Ханифы, не носят тюрбана и длинных одежд, согласно предписанию достигающих лодыжек; почему у них нет длинной бороды и коротких усов, как у "Славы всех земных созданий" (как называют пророка); 3) почему сунниты и в Константинополе, и в Мекке произносят азан (призыв к молитве) нараспев, что является ужасным грехом; почему не все они становятся хаджи, ведь они живут так близко от святых мест, и т.д.


Я делал все возможное, чтобы спасти честь славных османов в отношении религии. И пусть мне иногда приходилось, краснея, говорить: "Pater peccavi",122 но в душе я только поздравлял турок с тем, что у них под влиянием искаженного ислама есть столько хороших свойств и прекрасных черт характера, тогда как их единоверцы, черпающие из источника чистой веры, предаются лжи, лицемерию и притворству. Как часто приходилось мне принимать участие в хальках (кольцо или круг), когда благочестивые мужи после молитвы усаживались в круг плотно друг к другу, чтобы, погрузившись в теведжу (созерцание),[108] или, как это именуют западные мусульмане, муракебе, размышлять о величии Бога, великолепии пророка и ничтожности нашего существования. Если посторонний человек посмотрит на этих людей в больших тюрбанах, сидящих, понурившись, с опущенными вниз глазами, со свисающими на колени руками, он, вероятно, подумает, что это все высшие существа, желающие сбросить бремя земного существования, и что они глубоко прониклись арабским [148] изречением: "Земной мир - мерзость, и те, кто привержен ему, - собаки". Если же приглядеться к ним, то увидишь, что многие от глубоких мыслей погрузились в еще более глубокий сон. Но хотя они и храпят, как охотничьи собаки, это отнюдь не значит, что вы можете удивиться или сделать им замечание, потому что бухарец поставит вас на место и скажет: "Эти мужи достигли того, что, даже храпя во сне, думают о Боге и бессмертии души". В Бухаре важна прежде всего внешняя форма. В каждом городе есть свой раис (блюститель веры), который, проходя по улицам и площадям со своим дере (плеть-четыреххвостка), проверяет знание религии и отправляет невежд, будь то даже 60-летние старцы, на 1-14 дней в школу, а в час молитвы гонит всех в мечеть. Учится ли старик в школе или спит там, молятся ли люди в мечети или думают о делах, это никого не касается. Власти хотят соблюдения внешних форм, а что внутри - известно одному Богу.


Едва ли нужно упоминать, что религиозный дух оказывает могучее влияние на общество и правительство. Правда, иранская кровь жителей, поскольку пять шестых населения Бухары - это персы, мервцы[109] и таджики, придает некоторую живость базарам и площадям, но зато как скучно, как монотонно в частных домах! Малейшее проявление радости и веселья изгоняется отовсюду, где религия и система правительственного надзора выступают так деспотически. Шпионы эмира проникают даже в святилище семьи, и горе тому, кто обвиняется в проступке против религии или авторитета эмира! Вечная тирания так замучила людей, что даже муж и жена, оставшись наедине, никогда не произносят имени эмира, не добавляя слов: "Дай бог прожить ему 120 лет!" Эти несчастные даже не испытывают ненависти к правителям, потому что не только не замечают деспотизма и произвола, но и рассматривают его как необходимый атрибут королевского достоинства. Эмир Насрулла, отец теперешнего правителя Буха-ры, был в последние годы своего правления жестоким развратником, который наказывал смертью преступления против нравственности и в то же время попирал честь своих подданных самым возмутительным образом. Только немногие семьи избежали его злодейств, и все-таки никто не осмелился высказать вслух ни малейшего порицания. Теперешний эмир, Музаффар ад-Дин-хан, к счастью, добрый человек. В том, что касается религии и нравов, он, может быть, и строже своего отца, но его самого нельзя обвинить ни в одном преступлении. Отсюда бесконечные восхваления и прославления, которыми одаривает его народ.


Эмира я позже видел в Самарканде; ему 42 года, он среднего роста, немного полноват, но очень приятной наружности, с красивыми черными глазами и жидкой бородой. В молодости он год был губернатором в Карши и 18 лет в Кермине и всегда отличался мягким, приветливым характером. Он строго соблюдает принципы управления своего отца и, будучи муллой и благочестивым мусульманином, является заядлым врагом всяких [149] новшеств, даже если сам убежден в их пользе. Принимая бразды правления, он поместил на своей печати девиз "Правление путем справедливости" и до сих пор скрупулезно следует этому принципу, что подтверждается слухами, циркулирующими по этому поводу. Конечно, по нашему мнению, преувеличенно строгим был вынесенный эмиром приговор о казни его мехтера (по рангу - второе лицо при дворе) за то, что тот, как об этом сообщили в Коканд, бросил двусмысленный взгляд на одну из придворных рабынь. Да и в завоеванной провинции никогда не должен был бы поступать справедливый правитель так, как это сделал эмир в Коканде; однако бухарскому хану можно простить эти ошибки. К своим высшим сановникам, которые, впрочем, этого часто заслуживают, эмир очень строг, за всякий пустяк он наказывает смертью. Но бедных он щадит, и прозвища "Фил-куш" и "Мушпервер", т.е. "убийца слонов" и "защитник мышей", которые ему дал народ, делают ему только честь.


Поразительно, как много усилий прилагает эмир, чтобы воспрепятствовать всему, что могло бы вывести его народ из скромного и простого положения, в котором он, по мнению эмира, чувствует себя счастливым. Ввоз предметов роскоши и прочих дорогих товаров запрещен, так же как пышность домов и одежд, и никто не смеет пренебречь этим запретом. Его сердари куль (главнокомандующий) Шахрух-хан, который происходит по боковой линии из шахской семьи в Персии (Каджаров), бежал сюда из Астрабада, где был губернатором. Долгое время он был здесь в большой чести, но захотел жить на персидский лад и построил за большие деньги по тегеранскому образцу одноэтажный дом, в котором кроме других предметов роскоши были застекленные окна. Дом стоил 15 ООО тилла, что в Бухаре считается громадной суммой, и был так обставлен, что затмевал даже арк (дворец). Эмир знал об этом с самого начала, но ждал, пока дом будет готов; и тогда Шахрух-хана вдруг обвинили в преступлении против религии, заключили в тюрьму, а затем сослали. Дом достался эмиру, ему предлагали за него цену выше номинальной стоимости, но эмир велел его разрушить и даже уничтожить обломки, на которых остались какие-либо украшения. Все дерево было продано за 200 тилла на дрова одному пекарю в насмешку над всеми любителями роскоши.


В домашнем хозяйстве эмир также сильно отличается от своего отца. Я заметил едва ли половину той армии слуг, которых видел господин Ханыков при дворе Насруллы и описал с точностью и тщательностью, как и все, что он наблюдал в Бухаре.[110] У Музаффар ад-Дин-хана, как велит религиозный обычай, 4 законные и около 20 незаконных жен. Законные жены местные уроженки, незаконные - рабыни и, как мне сказали bona fide,126 приставлены только для ухода за детьми, число которых составляет 16: 10 девочек, или принцесс, если хотите, и 6 мальчиков (тёре). Обе старшие дочери замужем за губернаторами Серепула и Акче. Но так как эти города попали в руки [150] афганцев, оба зятя живут как rois sans portefeuilles[111] в гостях у эмира. В общем, гарем, в котором повелевают мать эмира бывшая персидская рабыня (родом из Кадемгаха около Мешхеда), и его бабка, Хаким Айим, славится примерным целомудрием и воспитанностью. Непосвященному под страхом смерти запрещено не только входить или заглядывать в гарем, но даже думать о нем. Только благочестивые шейхи и муллы, нефес (дыхание) которых, как известно, свято, допускаются туда. Наш Хаджи Салих был также вызван, чтобы передать хаки шифа (пыль здоровья) из Медины. Расходы гарема на одежду, кухню и другие потребности очень незначительны. Дамы шьют не только собственную одежду, но часто костюмы эмира, который, как известно, очень экономен и всюду осуществляет строгий контроль. Рассказывают, что расходы на кухню эмира составляют ежедневно не больше 16-20 тенге (1 тенге = 75 сантимам). Это, впрочем, вполне вероятно, так как на его столе редко бывают лакомства, и еда состоит только из сваренного на бараньем жире плова. Выражение "царский стол" в Бухаре не имеет смысла, потому что у правителя, чиновника, купца, ремесленника и крестьянина пища одинаковая.


Кто долго бродил по пустыням Средней Азии, всегда найдет в Бухаре, несмотря на всю ее бедность, что-нибудь, напоминающее столицу. У меня был свежий, вкусный хлеб, чай, фрукты и горячая пища, я отдал шить себе две рубашки. И удобства цивилизованной жизни мне так понравились, что мне было очень жаль, когда мои друзья сказали, что пора готовиться к отъезду, так как они хотели еще до наступления зимы попасть на свою далекую восточную родину. В мои намерения входило сопровождать их пока до Самарканда, потому что там я вполне мог встретится с эмиром, и их общество было бы мне очень полезно. В Самарканде мне предстояло решить, отправляюсь ли я в Коканд и Кашгар или двинусь один в обратный путь через Карши, Керки и Герат. Мои благородные друзья Хаджи Билал и Хаджи Салих не пытались меня уговаривать. Но чтобы по возможности помочь мне, если я решу возвратиться, они познакомили меня с керванбаши из Герата, который находился в Бухаре со 150 верблюдами и через три недели собирался домой. Этого керванбаши звали Молла Земан. Он был давнишним знакомым моих друзей. Они рекомендовали меня ему, как брата или сына, и было решено, в случае если я захочу вернуться из Самарканда, встретиться через три недели в Керки, на той стороне Оксуса. Этот первый шаг, который напомнил мне о расставании с моими спутниками, был печальным для обеих сторон. Но меня утешала неизвестность, так как путешествие в Кашгар, Аксу и богатый мускусом Хотан - земли, где до меня еще не бывал ни один европеец, представляло для меня беспредельную привлекательность.


Место, где я встретил Молла Земана, заслуживает особого упоминания. Эго был один из тех караван-сараев, которые [151] предназначены для торговли рабами и о которых я обязан сказать несколько слов нашим читателям. Четырехугольное строение имело 30-35 келий, которые снимали три крупных торговца, занимавшихся этим отвратительным делом, частично как помещение для их собственного товара, частично для того товара, который они получали на комиссию от туркмен. Как известно, каракчи, поскольку он сам не может долго ждать, продает обычно своих людей более зажиточному туркмену. Тот привозит их в Бухару и благодаря этой транспортировке получает большую прибыль, так как приобретает товар из первых рук. Тех, кого удается сбыть в первые дни его пребывания в столице, он продает, остальных передает в руки маклера (деллала), который заключает по-настоящему крупную сделку. На базарах в Бухаре и Хиве продаются люди в возрасте от трех до шестидесяти лет, если они из-за каких-либо пороков не именуются калеками. Согласно предписаниям религии, только неверных можно продавать в рабство. Однако лицемерная Бухара не считается с этим, и кроме персов-шиитов, которых Молла Шемседдин (в 1500 г.) объявил неверными, в рабство обращают многих суннитских единоверцев, избиениями и пытками вынуждая их выдавать себя за шиитов. Не способен, т.е. недостоин, стать даже рабом только еврей. Впрочем, питаемое к нему отвращение доставляет радость сыну Израиля, так как туркмен обирает его, но не прикасается к его телу. Раньше исключение составляли также индусы, но поскольку в последнее время многие приходят в Бухару через Герат, текинцы или сарыки ввели новое правило. Несчастного поклонника Вишну превращают сначала в мусульманина, затем он должен стать шиитом, и, лишь дважды сменив религию, он удостаивается чести стать рабом, после того как у него отняли все его имущество.


Выставленный на продажу раб мужского пола подвергается публичному осмотру, причем продавец должен отвечать и за те умственные и физические недостатки своего товара, которые могут проявиться позже. Для самого раба час, который освобождает его из рук торговца, один из самых счастливых, потому что даже самое жестокое обращение, которое ждет его в услужении, не может быть таким гнетущим и мучительным, как время, проведенное им в лавке, где он всего-навсего предмет торговли. Цена меняется в зависимости от политических условий, позволяющих туркменам, единственным поставщикам этого товара, направлять свои аламаны в соседние страны. В то время как сейчас самая высокая цена здорового мужчины была 40-50 тилла (соответствует 13 английским шиллингам), после поражения персов при Мерве, где были взяты в плен сразу 18 тыс. персидских солдат, такого мужчину можно было получить за 3 или 4 тилла.


Мы пробыли в Бухаре 18 дней, и я не мог больше задерживать своих друзей; пора было отправляться в Самарканд. Жизнь в Бухаре, где нам все только пожимали руки, но не давали ни [152] гроша в качестве подаяния, сильно расстроила наши финансы. Сбережения, сделанные в Хиве, пришли к концу, и, подобно многим другим, я продал своего осла; отсюда следовало двигаться в нанятой повозке. Некоторые члены нашего каравана, те, что были из Ходжента и Коканда, уже отделились от нас и отправились одни в более короткое путешествие; только андижанцы и китайские татары остались с нами, но из Бухары в Самарканд мы отправились разными путями. Я, Хаджи Салих, Хаджи Билал и его свита решили пойти по прямой дороге, тогда как остальные, шедшие пешком, пожелали идти через Гидждуван, чтобы совершить паломничество к гробу святого Абдул Халика. (Ходжа Абдул Халик (именуемый Гиждувани, умер в 1601 г) был современником знаменитого Пайанде Замини и, как великий аскет и ученый пользуется славой святого.128) Так как многие бухарцы хотели сопровождать меня на моем обратном пути в Мекку, мне пришлось пойти на хитрость, чтобы отделаться от их общества, потому что для обеих сторон было бы несколько неловко, если бы мы вместо Каабы прибыли на берега Темзы.


Я распрощался со всеми друзьями и знакомыми. Рахмет-бий дал мне рекомендательное письмо в Самарканд, и я обещал нанести там визит эмиру. Кокандская повозка, которую мы наняли до Самарканда, была заранее отправлена в деревню Баведцин, так как, согласно обычаям страны, нам следовало на прощанье еще раз посетить это место паломничества.


Деревня Баведцин лежит в цвух часах езцы от Бухары, и, как мы уже упоминали, там нахоцится могила известного Баха ац-Дина Накишбенца, основателя оцноименного орцена и главного зачинателя всех тех религиозных крайностей, которые отличают восточный ислам от запацного. Зцесь не место говорить о поцробностях, мы заметим только, что Баха ац-Дин почитается как национальный святой Туркестана, как второй Мухаммец. Бухарец тверцо убежцен, что восклицание "Йа Баха ац-Дин белагерцан! " ("О Баха ац-Дин, отвращающий бецу! ") может спасти от всех несчастий. Сюца совершают паломничества цаже из цалекого Китая. В Бухаре принято раз в нецелю прихоцить туца, и сообщение с гороцом осуществляется с помощью 300 ослов, которые стоят перец Дарваза Мазар и которых нанимают за несколько пулей (мелкая мецная монета). Несмотря на то, что дорога во многих местах представляет собой глубокий песок, эти животные бегут туда с необычайной скоростью, но особенно поразительно, что на обратном пути их можно заставить двигаться вперед только многочисленными ударами. Бухарец приписывает это привязанности к святому, которую испытывают даже эти животные, так что они с радостью бегут к его могиле и неохотно удаляются от нее.


Могила находится в маленьком саду, рядом с которым стоит мечеть; к ней можно попасть только через двор, где обитают [153] слепые и другие калеки-нигцие, которые навязчивостью могут посрамить даже своих товарищей по званию в Риме и Неаполе. В головах могилы лежит знаменитый Сенги Мурад (камень желания), заметно стесанный и криво стоящий из-за того, что к нему прикасаются лбами благочестивые паломники; на самой могиле лежат много бараньих рогов, флаг, а также метла, которая долгое время служила для подметания святилища в Мекке. Много раз пытались все это подвести под крышу, однако Баха ад-Дин, как и другие святые Туркестана, предпочитает свежий воздух, и все постройки, едва их возводили, рушились. Об этом рассказывают шейхи, потомки святого, которые по очереди несут охрану могилы и весьма бесстыдно сообщают паломникам, что их предок в особой дружбе был с числом "семь". На седьмом месяце он появился на свет, на седьмом году он знал наизусть Коран, а на семидесятом умер, поэтому число подношений и даров, которые возлагают на его могилу и которые являются собственностью шейха, может быть кратно семи, но их должно быть не менее семи.


XII


От Бухары до Самарканда. - Небольшая пустыня Кёль-Мелик. Оживление на дороге вследствие войны. - Вид на Самарканд издали. - Хазрети Шах-и Зинда. - Мечеть Тимура. - Цитадель (арк). - Приемная Тимура. - Кекташ, или трон Тимура. - Странная скамейка. - Могила Тимура и его учителя. - Автор посещает настоящую могилу Тимура в подземелье. - Коран in folio, приписываемый Осману, переписчику Мухаммеда. - Училища. - Старая обсерватория. - Греческая и армянская библиотеки, не подвергшиеся, вопреки утверждениям, разграблению Тимуром. - Архитектура общественных зданий не китайская, а персидская. - Сегодняшний Самарканд. - Его население. - Дехбид. Автор решает возвратиться. - Приезд эмира. - Свидание с ним автора. - Прощание с хаджи и отъезд из Самарканда.


При выезде из Бухары в Самарканд весь наш караван сократился до двух повозок. В одной сидел я с Хаджи Салихом, в другой Хаджи Билал с родственниками. Натянув для защиты от солнца циновку, я думал спокойно расположиться на ковре, но это оказалось невозможно, так как вследствие сильной тряски нашего примитивного экипажа нас кидало из стороны в сторону. Из-за того, что мы все время сталкивались то лбами, то затылками, голова ныла. К тому же в первые часы я страдал морской болезнью, испытывая муки гораздо более сильные, чем бывало на верблюде, от укачивания, подобного корабельному, которого я прежде столь боялся. Несчастной лошади, впряженной в тяжелую широкую повозку с нескладными, отнюдь не круглой формы [154] колесами, которые едва поворачивались в глубоком песке или грязи, приходится везти еще кучера и торбу с кормом; поэтому правы туркмены, говоря, что не знают, как будут бухарцы оправдываться перед судом на том свете за истязание лошади, благороднейшего из животных.


Поскольку мы выехали из Баведдина ночью, наш возница, родом кокандец, сбился с пути, не зная как следует дороги, и лишь под утро, а не в полночь, как предполагалось, мы прибыли в маленький городок Мазар, который отстоит от Бухары на пять ташей (фарсахов) и считается первой станцией на пути к Самарканду. Здесь мы остановились ненадолго и к обеду приехали в Шейх-Казим, где встретили нескольких наших товарищей-пилигримов, которые шли через Гидждуван, и отдыхали вместе с ними до глубокой ночи.


Мне уже ранее рассказывали много удивительного о процветании края между Бухарой и Самаркандом, но на сегодняшнем переходе, когда я и в самом деле по обеим сторонам дороги видел, за немногими исключениями, возделанные земли, мои, возможно несколько преувеличенные, ожидания все же еще не оправдались. Сюрприз ждал меня только на следующее утро, после того как мы миновали небольшую пустыню Кёль-Мелик, в ширину четыре и в длину шесть часов пути, где имеются караван-сарай и резервуар с водой, и вышли в район Кермине. Тут, на третий день пути, мы зачастую через каждый час, а то и полчаса проезжали мимо небольшого базара, где всегда бывало по нескольку постоялых дворов и торговцев скотом и постоянно кипящие гигантские самовары представлялись верхом цивилизации и комфорта. Эти деревни в корне отличаются от деревень Персии и Турции, крестьянские дворы здесь лучше обеспечены дарами земли, и будь тут побольше деревьев, можно было бы сказать, что, начиная от Понтийских гор - так как там кончается вольная растительность, - это единственная область, где можно встретить места, похожие на наши, западные. Около полудня мы остановились в Кермине в прекрасном саду на берегу тенистого пруда. Я все больше ценил общество моих друзей, потому что уже недалеко было время нашего расставания, и я с трудом привыкал к мысли, что обратный долгий путь из Самарканда в Европу мне придется совершить одному.


Из Кермине мы отправились с заходом солнца, потому что ночная прохлада сулила некоторое облегчение для нашей вконец измученной лошади; в полночь мы остановились на два часа и наутро, еще до наступления зноя, добрались до следующей станции. По дороге я во многих местах заметил каменные мильные столбы, (Камень по-турецки - "таш", это слово употребляется также для обозначения мили. Подобным образом возникло персидское "фарсанг" (в современном персидском - "фарсах") из "фар" ("высокий") и "санг" ("камень").) одни целые, другие развалившиеся, поставленные еще Тимуром, что и неудивительно, так как Марко Поло во [155] времена Октая нашел в Средней Азии регулярное почтовое сообщение. Впрочем, вся дорога от Бухары до Кашгара носит еще следы былой культуры, часто прерывающиеся, но прослеживающиеся вплоть до самого Китая. Теперешний эмир тоже захотел отличиться и, чтобы польстить людскому ханжеству, повелел устроить в нескольких местах у дороги небольшие возвышения в виде террас для совершения молитвы; эти своего рода импровизированные мечети должны напоминать каждому прохожему об исполнении его долга. У каждого времени, таким образом, свои устремления.


Сегодняшний вечер мы провели в деревне Мир, в мечети, возвышающейся среди красивого цветника. Я устроился спать неподалеку от пруда и очень удивился, когда около полуночи меня разбудили крики целой толпы ссорившихся туркмен. Это были всадники-текинцы, служившие во вспомогательных войсках эмира во время его похода на Коканд и возвращавшиеся теперь в Мерв с отнятой у киргизов добычей. Эмир хотел их цивилизовать и дал некоторым туркменам белые тюрбаны в надежде, что они снимут свои дикие меховые шапки. Они послушно носили тюрбаны, пока были на службе у эмира, а потом, как я слышал, продали их.


Из Мира мы прибыли в Катга-Курган (Большая Крепость), где находится резиденция правителя губернии и живут самые знаменитые во всем ханстве сапожники. Так как в крепость с ее мощными каменными стенами и глубокими рвами ночью въехать было нельзя, мы остановились в придворном караван-сарае у самой крепости. (О Катга-Кургане, расположенном у канала Нурман, где сам я не смог побывать, Радлов рассказывает следующее "Мы расположились здесь очень хорошо, свои палатки мы разбили в роскошном саду эмира вокруг большого пруда в густых тенистых аллеях могучих карагачей. Сад эмира довольно большой и, хотя он не соответствует нашим понятиям о парке при загородном дворце, тем не менее выгодно выделяется правильной планировкой, обычно здесь вовсе отсутствующей, своими гигантскими деревьями и красивыми широкими дорожками, обрамленными высокими вьющимися шпалерами виноградных лоз. На краю сада стоит дом эмира, имеющий несколько флигелей и двориков. Это весьма приятное сооружение для проживания летом, не отличающееся, однако, никакими украшениями. В главном флигеле расположен большой зал с двумя окнами в сад, которые днем оставались открытыми, и галерея, ведущая во двор, расположенный с другой стороны. Во дворе - небольшая мечеть, а рядом с нею жилые комнаты чиновников. Справа от главного здания - женские покои, в центре которых находится крытый дворик, куда свет попадает с потолка через башенное окно. Стены везде просто побелены. К этому дворику примыкает еще несколько других, для конюшен и служб. Здесь эмир каждое лето живет обычно один-два месяца, и здесь я услышал действительно ужасающие истории об его нравах. Его постоянно сопровождала целая свита женщин и мальчиков, и он требовал от своих дорогих подданных все нового товара. Я предполагаю обойти молчанием эти стороны летней жизни, которая далеко превосходит самый изощренный разврат нашего цивилизованного мира.


Сад эмира расположен приблизительно в полуверсте к югу от города. От него к городу ведет прямая, как стрела, дорога, каких я нигде больше в Средней Азии не встречал Сам город Катга-Курган построен почти в форме квадрата, и в середине каждой стороны имеются ворота: на южной стороне - Самарканд-Дарваза


(Самаркандские ворота), на восточной - Айдер-Чаван-Дарваза, на северной - Базар-Дарваза, на западной стороне - Бухара-Дарваза. В центре города на небольшой возвышенности стоит цитадель, довольно незначительная. Улицы узкие и извилистые, а дома и каменные стены большей частью наполовину развалившиеся. В городе я заметил только один сад, впрочем, группы деревьев стоят еще возле мечетей. Во всем городе имеется только одно здание, сложенное из кирпича, это мечеть, расположенная на базарной площади рядом с цитаделью. Она называется Медресе-и Накып и сооружена около 70 лет тому назад. Она также построена в форме четырехугольника, замыкающего дворовое пространство. Летом медресе пустует В нем находились лишь два мюдарриса (учителя), хатиб, имам, муэдзин да еще 15 слепцов Зимой здесь будто бы бывает до ста человек. Базарная площадь это улица со многими изгибами и поворотами. Она начинается на юге, у крепости, и тянется до Базар- Дарваза. В рядах домов по обеим сторонам ее - открытые лавки, большая часть которых по небазарным дням бывает заперта. Каждый день открыты лишь те лавки, в которых сидят ремесленники. На рыночной площади я видел только два караван-сарая. Дома большей частью, как уже говорилось, очень маленькие и чаще всего развалившиеся. Многие из них теперь стоят пустые, так как в них жили чиновники и солдаты. Жители самого города по большей части очень бедны, это главным образом ремесленники, рабочие и мелкие торговцы. Тут живет также 30-40 европейских семейств. Богатых купцов здесь всего двое или трое. В небазарные дни город совершенно пустынен, только на базарной площади увидишь группы людей, остальные улицы кажутся вымершими.


Если мы с улицы через узкие ворота войдем во двор, то чаще всего сбоку от ворот под глиняной крышей, опирающейся на деревянные столбы, увидим кормушки для лошадей. В больших городах поблизости от базара, где население живет очень скученно, они находятся в широком проходе, ведущем в маленький дворик. Двор чаще всего имеет квадратную форму и обнесен стеной, одна сторона которой служит одновременно стеной жилого дома. В дом можно войти через несколько небольших деревянных дверей с грубой резьбой, перед которыми возвышается терраса из утрамбованной глины в фут высотой. На террасе разостлано несколько ковров. Двери ведут в приемные комнаты главы дома, куда свет попадает через двор и через небольшие окна, заклеенные бумагой. Стены приемных комнат чаще всего просто заляпаны глиной и только у богатых людей побелены или украшены затейливым орнаментом. Потолок белый, у богатых отделан красками и золотом. В стенах находятся ниши, и в них обычно хранятся чайная посуда и библиотека хозяина, состоящая чаще всего из полурастрепанных книг. В ней всегда есть Коран. Пол в приемных комнатах чаще всего устлан туркменскими коврами, а на них разбросаны подушки в пестрых шелковых наволочках. Для гостей поважнее в каждой комнате найдется толстое шелковое ватное одеяло. В другой стене двора есть дверь побольше, и в ней время от времени показываются детские головы, которые украдкой наблюдают за вновь прибывшим гостем. Эта дверь ведет во второй двор, который устроен в общем так же, как и первый, и служит для пребывания семьи".


[156] Здесь было полным-полно повозок, и вообще я заметил на дорогах поразительное оживление, так как поход вызвал рост перевозок между Бухарой и Кокандом. Из Катга-Кургана особая дорога ведет через пустыню в Карши; она, по-видимому, часа на четыре короче, чем дорога, ведущая туда из Самарканда, но путникам приходится брать с собою воду, так как на этом отрезке пути в пустыне имеется несколько колодцев для животных, а для людей колодцев совсем мало. Я слышал, перед чайными лавками возчики и крестьяне вели разговоры о политике, что здесь, в деревне, более дозволено, чем в Бухаре. Бедные люди с восторгом рассуждали о подвигах своего эмира; они рассказывали, что из Коканда он якобы дошел до Китая и что, [157] распространив свою державную власть на весь Восток, он захватит также Иран, Афганистан, Индию и Френгистан, которые они считают соседними странами, и таким образом весь свет будет поделен между султаном и эмиром.


Нашей пятой и последней станцией перед Самаркандом, после того как мы выехали из довольно значительного селения Ка расу, был Даул. Наш путь лежал по возвышенностям, с которых были видны большие леса, простиравшиеся с левой стороны. Мне говорили, что они тянутся до половины пути к Бухаре и в них находят убежище узбекские племена хитай и кипчак, которые часто становятся яги (врагами) эмира, напасть же на них не так легко, потому что они знают все лазейки в своих лесах. Все, что я слышал в Бухаре, во многом охладило большие ожидания, которые я возлагал на Самарканд относительно его исторического значения, тем не менее мною овладело невыразимое любопытство, когда мне указали на возвышавшуюся на востоке гору Чобаната, у подножия которой лежала моя Мекка - цель моих стремлений. Поэтому я со вниманием разглядывал все вокруг. Через два часа, когда мы спускались с холма, я увидел наконец посреди хорошо возделанной местности город Тимура. Должен признаться, что первое впечатление от разноцветных куполов и минаретов, ярко сверкавших в лучах утреннего солнца, было своеобразным и очень приятным.


Так как Самарканд благодаря очарованию прошлого и из-за его удаленности считается в Европе чем-то необыкновенным, мы попытаемся, поскольку не можем воспользоваться кистью, описать пером облик города. Поэтому я попрошу читателя сесть в мою повозку, тогда он увидит на востоке уже названную гору, а на конусообразной вершине ее - небольшой домик, где покоится Чобаната, святой покровитель пастухов. (Горы, которые почти непрерывной цепью тянутся в среднем течении Зеравшана, к югу от него именуются в целом Шахрисябзскими горами, потому что в этих горах находится независимое от Бухары бекство Шахрисябз. Эти горы состоят из двух хребтов, из которых северный в своей восточной части называется Алтаба-Таг, а в западной - Каман-Баран-Таг, или Самаркандские горы. Южный хребет, на южном склоне которого стоит город Шахрисябз, называется Султан-Хазрет-Таг. Эти горы весьма высоки, и во многих местах граница вечных снегов проходит значительно ниже их вершин. К западу горы немного понижаются, но все еще есть значительные горные цепи. Из Зеравшанской долины высоких гор я не заметил. К юго-западу от города Катга-Кургана начинается новая горная цепь, которая круто повышается по направлению к восточному плато и почти что острым углом вдается в Зеравшанскую долину на 6-8 верст. Эта горная цепь называется Тим- Таг. Мне говорили, что к юго-востоку от этой цепи гор находится обширная равнина, простирающаяся якобы до Бухары и носящая название Орта-Чёль (Средняя равнина). Все эти южные горы террасами спадают до самой Зеравшанской долины, так что дорога между Катга-Курганом и Самаркандом проходит большей частью вдоль крайних отрогов гор. От северных пограничных гор параллельно реке Пенджикент идут горы Шункар-Таг (Соколиные горы); приблизительно в 15 верстах от Пенджикента Шункар-Таг поворачивает на север и соединяется с южными отрогами Сандзар- Тага; последние поворачивают на северо-запад и тянутся до города Джизак. К горам Сандзар-Таг с востока примыкают горные цепи Нуратанынг-Таги, которые отделяют Зеравшанскую долину от северных песчаных степей и защищают ее от песков. К югу от Сандзар-Тага тянется шириной в 10-15 верст цепь довольно высоких холмов, которые, волнообразно повышаясь и понижаясь, соединяются с южными отрогами Нуратанынг-Таги и образуют настоящий водораздел между Сырдарьей и Амударьей. В горах Сандзар-Таг берет начало речка Юлан-Етпо (через нее может перебраться змея); эта речка пробивается между Сандзар-Тагом и Нуратанынг-Тагом и дает воду Джизаку. Главное направление гор Нуратанынг-Таг-с востока на запад, они начинаются у реки Юлан-Етгю и тянутся, пожалуй, верст на 150 до города Нурата (Святой отец), откуда произошло и название гор. Главный гребень находится на севере и называется Кара-Таг (Черные горы). Он очень крутой и имеет несколько зубцов. Южнее восточной части Кара-Тага почти особняком лежит горная цепь, носящая название Ходум-Таг; к ней с запада примыкают горы Караша-Таг, а к последним, почти параллельно Кара-Тагу, горы Ак-Таг. Ходум-Таг и Караша-Таг не особенно высоки и тянутся легкими волнами, Ак-Таг же крутой и имеет несколько зубцов, хотя он не так высок, как Кара-Таг. Кара-Таг и Ак-Таг сходятся в одну вершину у города Нурата. Заснеженных вершин в горах, ограничивающих Зеравшан с севера, я нигде не заметил. Пространство между обеими горными цепями Нуратанынг- Таги, чаще всего шириной 15-20 верст, представляет собой не ровную долину, а перерезано более или менее высокими цепями холмов, которые в основном тянутся в направлении с севера на юг. ( "Долина Зеравшана в среднем течении" доктора Радлова в журнале Географического общества в Берлине. Т. 6, вып. 5, 1871).) У подножия горы [158] раскинулся город, по площади равный Тегерану, только застроен он не столь густо и производит гораздо более благоприятное впечатление благодаря своим замечательным зданиям и руинам. Прежде всего глаз с восхищением и удивлением останавливается на нескольких высоких куполообразных зданиях, возвышающихся на северо-востоке, четырех медресе (пиштак); издали кажется, что они стоят совсем близко друг от друга. По мере приближения сначала открывается небольшой очаровательный купол, далее на юг - другой, более высокий; первый - это могила, а второй - мечеть Тимура. Прямо перед вами на юго-западной окраине города, на холме, высится цитадель (арк); вокруг нее виднеются другие здания - мечети и надгробные памятники. Представьте себе все это в густой зелени садов, и вы получите слабое представление о Самарканде, слабое, потому что персидская пословица гласит: "Надо не только услышать, но и увидеть".


Мы все знаем, едва ли надо и упоминать об этом, что первое впечатление от города, когда находишься на большом расстоянии от него, по мере приближения ослабевает, а при въезде исчезает совершенно. Тем более горько разочароваться в таком городе, как Самарканд, куда добираешься с неимоверным трудом и, как оказывается, тоже для подтверждения этой истины. Поэтому, когда мы, въехав через Дарваза-Бухара, довольно долго добирались через кладбище до жилой части города и мне пришло на память персидское стихотворение: "Самарканд - это жемчужина вселенной", я, несмотря на дурное настроение, от всей души расхохотался.


Мы сначала остановились в караван-сарае около базара, где хаджи получают даровой постой, но в тот же вечер нас пригласили в частный дом по другую сторону базара, неподалеку от могилы Тимура. Для меня оказалось приятным сюрпризом, что [159] наш хозяин - служащий эмира, а точнее, ему доверен надзор за Самаркандским дворцом.


Так как прибытия эмира из Коканда, где он закончил победный поход, ожидали через несколько дней, мои спутники решили ради меня остаться в Самарканде и ждать, пока я не увижу эмира и не найду новых подходящих попутчиков-хаджи на обратный путь. Я воспользовался этим временем для осмотра достопримечательностей, которыми Самарканд, несмотря на свой жалкий вид, богаче любого другого города Средней Азии. Пребывая в роли хаджи, я начал со святых, но так как все, даже то, что было интересно только с исторической точки зрения, оказалось связанным с той или иной священной легендой, я счел своим долгом осмотреть все, как того и желал. Здесь насчитывают несколько сотен мест паломничества, и приезжающие обычно соблюдают при посещении их определенную последовательность, в зависимости от важности мест или личностей. Этой последовательностью при описании достопримечательностей Самарканда будем руководствоваться и мы, с той только разницей, что опустим те места и святых, которые не имеют значения для истории.


1. Хазрети Шах-и Зинда. Настоящее имя этого святого - Касым бин Аббас;[112] по-видимому, он был корейшитом; он пользуется здесь большим уважением как глава тех арабов, которые принесли в Самарканд ислам. Его гробница находится за пределами города, к северо-западу от него, вблизи городской стены, в здании, которое служило летней резиденцией великому Тимуру и которое до сего дня сохранило многое от своей прежней роскоши. Все сооружение стоит на возвышенности, к которой ведут 40 довольно широких мраморных ступеней. Поднявшись наверх, попадаешь к зданию, расположенному в конце небольшого сада. Несколько узких коридоров ведут в большую комнату, а из нее направо узкий мрачный ход идет к столь же мрачной могиле святого. Помимо этой части здания, служившей мечетью, есть еще и другие комнаты, в которых разноцветный кирпич и мозаика сверкают великолепнейшими красками, словно они только вчера вышли из рук мастера. В каждой вновь обозреваемой комнате мы должны были совершать два рик'ата,[113] и у меня уже болели колени, когда нас ввели в отделанное мрамором помещение, где хранятся три знамени, старый меч и панцирь, к которым прикладываются как к реликвиям великого эмира. Я совершил поклонение наравне со всеми другими, очень сомневаясь, впрочем, в подлинности этих вещей. Мне рассказывали также о мече, панцире, Коране и других реликвиях святого, однако ничего не показали. Напротив этого здания нынешний эмир велел построить небольшое медресе, которое имеет вид конюшен при дворце.


2. Масджиди Тимур (мечеть Тимура). Эта мечеть расположена в южной части города и по своим размерам и роскошной отделке каши (цветными кирпичиками)[114] очень похожа на [160] Масджиди Шах, которую Аббас II приказал построить в Исфахане, правда, купол, в отличие от мечети в Персии, имеет форму дыни. Надписи из Корана золотыми буквами почерком "сульс" здесь самые красивые из всех когда-либо виденных мною, если не считать надписей в развалинах Султание.


3. Арк (цитадель). К цитадели ведет довольно крутой подъем. Она разделяется на две части: внутреннюю и наружную; в последней находятся частные квартиры, а в первой располагается эмир. Хотя мне и расписывали дворец как замечательный во многих отношениях, я не нашел в облике этого обычного дома построенного едва ли сто лет назад, ничего любопытного! Сначала мне показали комнаты эмира; одну из них, айнахане;132 всю выложенную осколками зеркал, считают чудом света, но меня она заинтересовала гораздо меньше, чем помещение, которое носит название Талари-Тимур (приемный зал Тимура). Это длинный узкий двор, окруженный крытой галереей; на фронтальной стороне его находится знаменитый кёкташ, т.е. зеленый камень, который служил эмиру троном; здесь-то, в этом огромном зале, и выстраивались соответственно рангу вассалы, спешившие сюда на поклон к нему со всех концов света. В середине зала, напоминающей арену, стояли три конных герольда, тотчас доносившие слова победителя мира до тех, кто располагался в самом дальнем конце его. Так как камень был в четыре с половиной фута высотой, всегда какой-нибудь пленный знатного происхождения служил вместо скамеечки. Поразительно, что, по преданию, этот огромный камень, при уже упомянутой высоте имеющий десять футов в длину и четыре в ширину, был достав-лен сюда из Бруссы. По правую сторону от камня в стену вделан кусок железа в форме половины кокосового ореха, на котором куфическим почерком вырезана арабская надпись. Его привезли сюда из сокровищницы султана Баязида Йилдырыма, и он будто бы служил амулетом одному из халифов. На стене высоко над камнем я увидел два фирмана, написанные золотом, почерком дивани, один - султана Махмуда, другой - султана Абдул Меджида, которые были присланы из Стамбула эмиру Саиду и эмиру Насрулле и заключали в себе как рухсат-и намаз, т.е. официальное позволение молиться, (А именно молиться по пятницам, что всякий суннит может делать только с разрешения халифа или его представителей.) так и введение в должность кравчего. Присвоение ее бухарскому эмиру издавна входило в правила этикета. Нынешние эмиры обычно только при восшествии на престол принимают почести, восседая на кёкташе, обычно же к нему приходят лишь благочестивые пилигримы, которые произносят три фатихи и с особым благоговением касаются головой того места, откуда когда-то приказы их прославленного монарха разносились до самых дальних уголков Азии. В Самарканде о Тимуре говорят так, будто известие о его смерти пришло из Отрара только вчера, и меня как османа спросили, с какими [161] чувствами иду я к могиле такого великого человека, от которого наш султан потерпел ужасное поражение.


4. Турбати Тимур (могила Тимура) находится к юго-востоку от города. Здесь стоит красивый мавзолей с великолепным куполом, окруженный стеной.[115] По обеим сторонам довольно высоких ворот - два маленьких, похожих на большой, купола. Пространство между стеной и мавзолеем засажено деревьями, должно быть, это был сад, но теперь все это в страшном запустении. Вход в мавзолей - с востока, фронтон его, согласно предписанию, обращен к Мекке (кибла). Сначала попадаешь как бы в вестибюль, а уже оттуда - в сам мавзолей, построенный в форме восьмиугольника диаметром десять небольших шагов. Посредине, под куполом, на почетном месте, находятся две могилы, обращенные головами к Мекке. На одной лежит очень красивый темно-зеленый камень в 2 пяди шириной, около 6 пальцев толщиной и 10 пядей длиной, расколотый надвое. (О том, отчего раскололся камень, ходят разные рассказы. Одни говорят, что победоносный Надир-шах велел привезти камень себе и в пути тот раскололся. Другие утверждают, что он с самого начала состоял из двух кусков и что это будто бы подарок китайской (монгольской) принцессы.) Это могила Тимура. На другой лежит черный камень такой же длины, но немного пошире; это могила Мир-Сейида Береке, учителя Тимура, возле которого пожелал быть похороненным признательный великий эмир. Вокруг этих могил есть еще несколько других, больших и маленьких, где покоятся жены, внуки и правнуки эмира, но, если я не ошибаюсь, они были перенесены сюда из разных частей города уже впоследствии. Надгробные надписи на персидском и арабском языках, без каких-либо титулов, даже надпись на могиле эмира, очень просты, только слово "кёреген" написано повсюду.[116]


Что касается внутреннего убранства мавзолея, то чрезвычайно искусно выполненные арабески с богатой позолотой и великолепной синевой лазури в самом деле поразительно красивы. Гробница Месуме Фатьмы (Сестра имама Ризы умолила халифа Мамуна дать ей разрешение навестить брата, жившего в ссылке в Тусе. По дороге туда она умерла в Куме, и ее гробница, внутри которой до меня не бывал ни один европеец, - высокочтимый объект паломничества) в Куме (Персия) не может идти в сравнение с мавзолеем, несмотря на то что отделка ее роскошна, тогда как красота мавзолея скромна. В головах могил стоят два рале (столы с откидными крыльями), куда на Востоке кладут священные книги и перед которыми муллы день и ночь по очереди читают Коран. За это они получают из вакфа (благочестивого учреждения) этого тюрбеЮО хорошее жалованье. Их, так же как мутавалли (инспекторов), издавна берут из ногайских татар, поэтому и теперь там было несколько светловолосых старших смотрителей.


Я нанес визит мутавалли и целый день был его гостем. В знак особого расположения он разрешил показать мне подземную, [162] т.е. настоящую, гробницу - честь, которой редко удостаиваются даже местные жители. Мы спустились по длинной узкой лестнице, которая начинается у входа и ведет в комнату под мавзолеем. Эта комната - точная копия лежащей над нею не только по своим размерам, но и по украшающим ее арабескам. Могилы расположены здесь в том же порядке, что и наверху, только их не так много. Утверждают, что в могиле Тимура много сокровищ, но это неверно, так как противоречит законам ислама. Здесь тоже есть рале, и на нем лежит написанный на коже газели Коран большого формата. Меня многие уверяли, ссылаясь на надежные источники, что это тот самый экземпляр, который написал Осман, секретарь Мухаммеда и второй халиф, и что Тимур привез эту реликвию из сокровищницы султана Баязида из Бруссы и она с давних пор в тайне хранится здесь, так как мусульманские властители наверняка стали бы враждебно относиться к Бухаре, если бы узнали об этом.


На фронтоне тюрбе135 так, что каждому бросается в глаза, белыми буквами на синем поле написано: "Сделал бедный Абдулла, сын Махмуда из Исфахана". Дату я не смог найти. Шагах в ста от этого здания высится другой купол, более простой архитектуры, но достаточно древний. Здесь покоится любимая жена Тимура, которую также почитают как святую. Сбоку, на высоте купола, привешено что- то вроде растрепанного мотка, говорят, что в нем - муи-саадет, волосы из бороды пророка, и что они уже много лет защищают треснувший со всех сторон купол от падения.


5. Медресе. Некоторые из них еще населены, другие опустели и скоро превратятся в развалины. Лучше всего сохранились Медресе- Ширдар и Тиллякари, построенные, правда, гораздо позже времени Тимура. Медресе Тиллякари богато украшено золотом, отсюда идет и его название, что значит "сделанный из золота". Оно построено в 1028 (1618) году богатым калмыком по имени Еленктош, принявшим ислам.[117] Та часть его, которую называют "ханака", и вправду так богато отделана, что ее может превзойти только мечеть имама Ризы. Напротив этих медресе находится Медресе-Мирза Улуг, которое в 828 (1434) году велел построить внук Тимура, страстный любитель астрономии, чье имя оно и носит. Уже в 1113 (1701) году медресе сильно разрушилось. Здесь я позволю себе привести слова источника, которым я пользовался: "В кельях вместо учеников поселились ночные совы, а двери вместо шелковых занавесей закрывала паутина". В этом здании помещалась всемирно известная обсерватория, строительство которой было начато в 832   (1440) году под


руководством Гияс ад-Дина Джемшида, Муайида Кашани и ученого израильтянина Силах ад-Дина Багдади и завершено под руководством Али Кушчи. Это была вторая и последняя обсерватория в Азии. Первая была возведена известным своей ученостью Неджм ад- Дином в Мараге при Хулагу. Мне показывали место, где находилась обсерватория, но я смог различить [163] лишь кое-какие следы, оставшиеся от нее. Эти три медресе образуют главную площадь, или Регистан, Самарканда, которая, правда, меньше, чем Регистан в Бухаре, но заполнена лавками и постоянной гудящей толпой.


На некотором расстоянии от них, вблизи Дарваза-Бухара, виднеются развалины когда-то великолепного Медресе-Ханым, построенного китайской принцессой, женой Тимура, из желания прославиться; в нем, как говорит легенда, была тысяча учеников, и каждый из них получал из вакфа по 100 тилля годового содержания. Эта цифра наверняка сильно преувеличена, но развалины, на которых уцелели три стены и высокое фронтальное стройное здание более чем в 100 футов высотой (пиштак), свидетельствуют о былом великолепии. Уцелевшая часть с башнями и искусным порталом сплошь выложена мозаикой прекрасного, ни с чем не сравнимого цвета и притом такой плотной, что мне с невыразимым трудом удалось отколоть чашечку цветка, от которого у меня сохранился в целости только внутренний бутончик из трех наложенных друг на друга лепестков. Вопреки разорению, совершаемому с ревностным усердием, внутри, где теперь расположилось депо конных повозок, сдаваемых внаем для поездок в Коканд или Карши, все еще видна мечеть с чудом сохранившимся гигантским рахле,[118] и еще многие десятилетия самаркандцам будет что ломать и крушить, пока они не унич-тожат все окончательно.


Помимо названных монументальных памятников есть еще отдельные башни и куполообразные постройки, творения прошедших веков. Насколько это было возможно, я обследовал их все, но, несмотря на все мои старания, не смог обнаружить никаких следов знаменитой греческой и армянской библиотеки, которую, согласно широко распространенному преданию, победоносный Тимур перевез в Самарканд для украшения своей столицы. Эта басня, каковой я ее считаю, обязана своим происхождением чрезмерному патриотизму армянского священника по имени Хаджатор, который будто бы приехал из Кабула в Самарканд и там нашел огромные фолианты на тяжелых цепях в башнях, куда ни один мусульманин не осмеливался войти из страха перед джиннами. Позже, если я не ошибаюсь, один французский ученый включил эту басню в "Историю армян", и так как мы, европейцы, не менее жителей Востока любим позабавиться всякими вещами, окруженными таинственным мраком, нам, т.е. нашим исследователям древностей, захотелось поверить, что азиатский завоеватель мира отправил несколько сот мулов, нагруженных греко-армянскими манускриптами, за 120 переходов в свою столицу, для того чтобы его татары принялись изучать иноземные языки и историю.


Насколько мала наша вера в существование упомянутой библиотеки, настолько категоричны возражения против любых утверждений, приписывающих самаркандским памятникам архитектуры китайский характер. Правда, границы сферы влияния [164] Китая отстоят только в 10 днях пути, но ведь до самого Китая 60 дней езды, поэтому человек, имеющий хотя бы малейшее представление о закрытых границах "Небесной империи", сразу поймет, как мало общего могут иметь китайцы с закоренелыми мусульманами, не в меньшей мере сепаратистами.


Надпись на фасаде гробницы Тимура, с которой по стилю и украшающей ее отделке более или менее схожи все остальные монументы Самарканда, ясно доказывает, что мастерами были персы, и достаточно лишь сравнить эти памятники с памятниками Герата, Мешхеда и Исфахана, чтобы увидеть, что это искусство - персидское.


Но довольно о прошлом и истории Самарканда. В новом городе, стена которого высится на расстоянии часа езды от развалин старой стены, (Возможно, эти развалины просто указывают прежние границы предместий, так как Р. Г. де Клавихо, приезжавший в 1403 г. в составе посольства ко двору Тимура, рассказывает (как это явствует из перевода К. Р. Маркхэма, с. 172), что цитадель стояла на краю города, т.е. там, где и сегодня. Пространство между упомянутыми развалинами стены, где есть также глубокий ров, и новыми стенами было, вероятно, заселено, но не принадлежало к городу.) шесть ворот и несколько сохранившихся еще с прежних времен базаров, где продаются знаменитые кожаные изделия и со вкусом изготовленные деревянные седла, эмаль на которых сделала бы честь любому европейскому мастеру. Во время моего пребывания в городе Тимура на базарах, больших площадях и улицах была постоянная давка, потому что все было запружено вернувшимися из похода войсками. Обычное же число жителей составляет, вероятно, не более 15-20 тысяч, из них две трети - узбеки, треть - таджики. Эмир, главная резиденция которого находится в Бухаре, имеет обыкновение каждое лето проводить здесь два-три месяца, потому что Самарканд лежит более


высоко и преимущества в климате очевидны. В отличие от Бухары, где стояла гнетущая жара, в Самарканде оказалось очень приятно, только вода, которую мне расхваливали как аби-хайят (амброзию), была чрезвычайно плоха. Очень красив Дехбид ("Десять ив"), место паломничества и одновременно отдыха, расположенный в часе езды от Самарканда по другую сторону Зеравшана; там живут потомки Махдум-А'азама, умершего в 949  (1542) году и здесь же


похороненного. У них есть свой ханака (монастырь), и они очень гостеприимно принимают паломников. Хотя Дехбид и расположен еще несколько выше Самарканда, все-таки поразительно, что я увидел здесь в середине августа в тени большой аллеи, которую велел в 1632 году посадить диванбеги[119] Наср в честь вышеупомянутого святого, тутовые ягоды, которые даже в полдень были прохладными. По дороге в Дехбид мне показали место, где был знаменитый БагиЧинаран (Тополевый[120] сад), по развалинам можно определить, где стоял дворец, а деревьев совсем не видно.


Хотя мы и не можем согласиться с жителями Средней Азии, [165] которые все еще пользуются выражением "райский Самарканд" в применении к нынешним развалинам, все же нельзя не признать, что древняя столица Средней Азии по своему положению и благодаря окружающей ее роскошной растительности - самый прекрасный город в Туркестане. Уроженцы Коканда и Намангана ставят, правда, свои города выше, но прежде чем отдать им пальму первенства, хотелось бы увидеть их своими глазами.


Пробыв в Самарканде восемь дней, я твердо решил возвратиться на запад ранее упомянутым путем. Хаджи Билалу, правда, хотелось взять меня с собою в Аксу; он обещал отправить меня либо через Яркенд, Тибет и Кашмир в Мекку, либо, если улыбнется счастье, через Комул в Биджинг (Пекин), но Хаджи Салих отговаривал меня, ссылаясь на чересчур дальнее расстояние и на слишком маленький капитал, имевшийся в моем распоряжении. "Ты, может быть, и дойдешь до Аксу, пожалуй и до Ко м ул а, - говорил он, - потому что там есть мусульмане и братья, готовые воздать тебе должные почести как дервишу из Рума, но дальше все наводнено одними черными неверными; они если и не помешают тебе идти, то и не дадут ничего. Идя через Тибет, ты, может быть, и найдешь попутчиков из Кашгара и Яркенда, но я не могу взять на себя ответственность и везти тебя с собою в Коканд, где все в страшном беспорядке из-за недавней войны. Коканд тебе надо увидеть, приезжай туда, когда все успокоится, а в данный момент тебе лучше всего вернуться через Герат в Тегеран вместе с попутчиками, которых мы тебе нашли".


Слова моего благородного друга сильно подействовали на меня, и тем не менее я еще несколько часов боролся со своим первоначальным решением. Путешествие по суше в Пекин через древние земли татар, киргизов, калмыков, монголов и китайцев путем, на который не отважился бы даже Марко Поло, было в самом деле грандиозно! Однако голос благоразумия шептал мне: пока довольно! Мысленно я бросил взгляд на расстояние, которое осталось позади, и увидел, что даже теперь у меня нет предшественников ни в отношении длины пути, ни в способе его преодоления; тогда я сказал себе, что было бы прискорбно пожертвовать уже накопленным опытом, как он ни мал, ради опасной и неопределенной цели. Мне всего 31 год, думал я, у меня еще все впереди, а теперь лучше вернуться. Хаджи Билал пошутил, что у меня не хватает мужества; может быть, европейский читатель согласится с ним, но местный опыт научил меня, что в данном случае нельзя пренебрегать турецкой пословицей: "Лучше яйцо сегодня, чем курица завтра".


Мои приготовления к отъезду были уже в полном разгаре, когда эмир торжественно въехал в город; об этом событии было объявлено за несколько дней, и множество народа собралось на Регистане, сам же въезд не ознаменовался особой пышностью. Процессию открыло около 200 сарбазов, натянувших поверх [167] нескладных бухарских халатов какие-то изделия из кожи, по каковой причине они стали называться регулярными войсками, сзади них ехали всадники со знаменами и литаврами, сам же эмир Музаффар ад-Дин и его сановники в белоснежных тюрбанах и широких шелковых одеждах всех цветов радуги походили скорее на женский хор в опере "Навуходоносор", чем на татарских воинов, и лишь свита, в составе которой выделялись несколько кипчаков с характерными монгольскими чертами лица, вооруженных стрелами, луками и щитами, напомнила мне, что я в Туркестане. День въезда эмир объявил народным праздником, и по этому поводу на Регистане поставили несколько гигантских котлов, в которых готовили царский плов. В каждый котел клали мешок риса, трех разрубленных на куски баранов, огромную сковороду бараньего жира, из которого у нас сделали бы пять фунтов свечей, и небольшой мешок моркови. Так как плова давали сколько угодно, все ели и пили отважно.


На другой день был объявлен арз, или публичная аудиенция. Я воспользовался случаем, чтобы представиться эмиру в сопровождении своих друзей, и был очень удивлен, когда при входе во внутренний арк нас остановил мехрем и сообщил, что бадевлет (его величество) желает видеть меня одного, без спутников. Не только я, но и мои друзья заподозрили недоброе. Я последовал за мехремом, целый час меня заставили ждать и ввели затем в одну из комнат, которые я уже ранее осматривал. Эмир возлежал на красном суконном матраце в окружении рукописей и книг. Я быстро собрался с духом, прочитал короткую суру с обычной молитвой за здравие государя и, произнеся "аминь", которому вторил эмир, не дожидаясь разрешения, сел рядом с повелителем. Мое смелое поведение, вполне соответствовавшее, впрочем, званию дервиша, удивило эмира. Я давно разучился краснеть и потому спокойно выдержал пристальный взгляд эмира, который хотел, очевидно, смутить меня.


-Хаджи, ты, как я слышал, приехал из Рума для того, чтобы посетить могилу Баха ад-Дина и других святых Туркестана.


-Да, таксир (мой повелитель), но вместе с тем и для того, чтобы насладиться созерцанием твоей благословенной красоты (джемали мубарек - обычное выражение вежливости).


-Странно! И у тебя не было никакой другой цели? Ведь ты прибыл сюда из столь дальних краев.


-Нет, таксир! С давних времен моим самым горячим желанием было увидеть благородную Бухару и чарующий Самарканд, по священной земле которых, как справедливо замечает шейх Джелал, следовало бы скорее ходить на голове, а не на ногах. Впрочем, у меня нет никаких других занятий, и уже давно я стал джихангеште (странствующим по миру) и перехожу с места на место.


-Как? Ты - со своей хромой ногой - джихангеште? Просто поразительно.


- Таксир, я - твоя жертва (равносильно нашему "извини"). [168] Твой прославленный предок (Тимур, от которого ложно выводят свое происхождение нынешние бухарские эмиры, был, как известно, хром, поэтому враги называли его Тимур - ленк (Тамерлан), хромой Тимур.) страдал тем же недостатком, а ведь он был джихангир (победитель мира).


Этот ответ пришелся эмиру по душе, он стал расспрашивать меня о путешествии и о том, как мне понравились Бухара и Самарканд. Мои замечания, которые я все время старался расцвечивать персидскими стихами и изречениями из Корана произвели на него хорошее впечатление, потому что он сам мулла и недурно знает арабский язык. Он велел выдать мне серпан (одеяние) (Собственно сер-та-пай, т.е. "с головы до ног", одеяние, состоящее из тюрбана, верхнего платья, пояса и сапог.) и 30 тенге, а при прощании приказал еще раз навестить его в Бухаре. Получив эмирский подарок, я как сумасшедший кинулся к своим друзьям, которые не меньше меня радовались моему счастью. Как мне передали, - вероятно, так оно и было, - Рахмет Би представил обо мне двусмысленное донесение, поэтому эмир принял меня недоверчиво. Перемене его мнения я всецело обязан исключительно гибкости своего языка. В этом случае вполне оправдала себя латинская пословица: "Quot linguas calles, tot homines vales".140


После этого спектакля друзья посоветовали мне спешно уехать из Самарканда и, не останавливаясь даже в Карши, как можно скорее перебраться на другой берег Оксуса, где у гостеприимных туркмен- эрсари я смогу дождаться прибытия каравана, идущего в Герат. Пробил час прощания; чувствую, что перо мое не в силах достоверно передать читателю мучительную сцену расставания с моими благородными друзьями, которые были расстроены не меньше меня. Шесть месяцев мы делили величайшие опасности, которыми нам угрожали пустыни, разбойники и стихии; неудивительно, что исчезла всякая разница в положении, возрасте и национальности и мы стали считать себя одной семьей. Разлука означала в наших глазах смерть;


да и могло ли быть иначе в этих краях, где снова увидеться друг с другом почти невозможно? У меня сердце готово было разор-ваться при мысли, что этим людям, моим лучшим друзьям на свете, которым я обязан своей жизнью, я не могу раскрыть свое инкогнито и принужден их обманывать. Я проложил путь к этому, хотел попытаться, но религиозный фанатизм, встречающийся еще даже в просвещенной Европе, имеет страшное влияние на мусульман. Мое признание в поступке, который по законам Мухаммеда считается смертным грехом, (Меня, как муртада, т.е. изменника, закидали бы камнями до смерти.) может быть, и не разорвало бы сразу все узы дружбы; но каким горьким, каким ужасно горьким было бы разочарование для искренне религиозного Хаджи Салиха!


Передав меня пилигримам, вместе с которыми я должен был добираться до Мекки, и отрекомендовав как можно лучше, как [169] брата или сына, мои спутники проводили меня после заката солнца до городских ворот, где нас дожидались повозки, нанятые моими новыми спутниками до Карши. Я плакал, как ребенок, когда, вырвавшись из последних объятий, занял свое место в повозке; мои друзья тоже заливались слезами, и еще долго они стояли на том же месте, воздев руки к небу, испрашивая мне для долгого пути благословение Аллаха. Я несколько раз оборачивался, но вскоре они исчезли, и я видел только купола Самарканда в матовом свете восходящей луны.


XIII


От Самарканда до Карши через пустыню. - Кочевники. - Карши, древний Нахшеб. - Торговля и мануфактура. - Керки. - Оксус. - Автора обвиняют в том, что он беглый раб. - Туркмены-эрсари. - Мазари- Шериф. - Балх. - Автор присоединяется к каравану из Бухары. - Рабство. - Сейид. - Андхой. - Екетут. Хайрабад. - Меймене. - Аккале.


Не буду знакомить читателя с моими новыми спутниками, происходившими из Оша, Маргелана и Намангана (Кокандское ханство). Они были для меня совсем не то, что мои добрые друзья, и вскоре я расстался с ними. Тем более я привязался к молодому мулле из Кунграда, который ехал с нами до Самарканда и оттуда надеялся дойти со мной до Мекки. Это был добродушный молодой человек, такой же бедный, как и я; он считал меня своим учителем и старался всячески услужить.


От Самарканда до Карши ведут три дороги: 1) через Шахрисябз самая длинная, ее можно было бы назвать окольным путем; 2) через Джам, всего в 15 миль; но эта дорога идет по каменистой горной местности и поэтому очень тяжела, если вообще проходима, для повозок; 3) через пустыню, что-то около 18 миль. Из Самарканда мы выехали по той же дороге, по которой прибыли из Бухары. У холма, с которого впервые открылся вид на город, дорога повернула влево. Мы проехали две деревни с хорошей застройкой, и, совершив переход в три мили, останавились у караван-сарая Робати-хауз, где дорога разделяется надвое, левая идет через Джам, правая - через пустыню. Мы выбрали последнюю. Эту пустыню, по сравнению с теми, которые мы видели раньше, можно скорее назвать средней величины лугом. Ее часто во всех направлениях пересекают пастухи, потому что здесь есть много колодцев с неплохой питьевой водой, а поблизости от них почти повсюду встречаются юрты узбеков. Колодцы по большей части глубокие, а возле них, чуть повыше, сделан каменный или деревянный резервуар, всегда в форме [170] четырехугольника, куда наливают вычерпываемую из колодца воду и где поят животных. Так как ведра малы и пастухи скоро устали бы вытягивать их, для этой цели приспосабливают осла, а еще чаще верблюда. Животное, к седлу которого привязана веревка, проходит в направлении от колодца точно такое расстояние, которое соответствует длине веревки, и тем самым достает воду. Эти колодцы с пьющими овцами и серьезными пастухами в тихие вечерние часы представляют собой поэтическую картину, и меня очень порадовало сходство этой части пустыни с нашими пуштами в Венгрии.


Вследствии строгости полиции, которая по приказу бухарского эмира действует повсюду, даже здесь дороги были настолько безопасны, что по пустыне проходили не только небольшие караваны, но и одинокие путники. На второй день мы встретили у одного из колодцев караван из Карши. Среди проезжавших была молодая женщина, изменнически проданная своим собственным мужем старому таджику за 30 тилла. Она лишь в пустыне узнала о гнусной сделке; бедняжка кричала, плакала, рвала на себе волосы и, подбежав как сумасшедшая ко мне, воскликнула: "Хаджи м (мой хаджи), ты прочитал много книг. Скажи мне, где написано, что мусульманин может продать свою жену, родившую ему детей?" Я сказал, что это грех, но таджик только посмеялся надо мной, потому что он, наверное, уже договорился с кази-келаном (верховным судьей) Карши и был уверен в надежности своей покупки.


Так как из-за сильной жары мы продвигались очень медленно, нам понадобилось два дня и три ночи, чтобы добраться до Карши. Мы увидели город, лишь поднявшись на плато, где справа идет дорога в Катга-Курган, а слева появляется река, которая течет сюда из Шахрисябза и теряется в песках далеко за Карши. Начиная отсюда и до самого города все время едешь по обработанной земле и мимо бесчисленных садов, а так как в Карши нет стены, то, миновав мост, вдруг замечаешь, что находишься уже в самом городе.


Карши, древний Нахшеб, - второй город Бухарского ханства как по своим размерам, так и по торговому значению; он состоит из собственно города и цитадели (курганче), находящейся на северозападной стороне и плохо укрепленной. В Карши в настоящее время десять караван-сараев и богатый многолюдный базар; не будь политических неурядиц, город играл бы значительную роль в транзитной торговле между Бухарой, Кабулом и Индией. Жители говорят, что их 25 тысяч, большей частью это узбеки, они составляют костяк бухарских войск. Кроме них есть еще таджики, индийцы, афганцы и евреи; последние пользуются здесь правом ездить верхом и в самом городе, что им запрещено в других местах ханства. В промышленном отношении Карши славится ножевым производством, уступая, правда, соседнему Гиссару. Различные сорта ножевых изделий расходятся по всей Средней Азии, мало того, хаджи вывозят их в Персию, Аравию [171] и Турцию и продают в три-четыре раза дороже. Одна их разновидность, клинки из дамасской стали с рукоятками, отделанными золотом и серебром, изготовляется и в самом деле очень искусно, а в отношении прочности и изящества могла бы посрамить даже самые знаменитые английские изделия.


Среди рекомендательных писем к итттанам и муллам, которыми мои друзья снабдили меня на дорогу, одно было в Карши, к некоему Хасану, пользовавшемуся здесь большим уважением. Он принял меня очень ласково и посоветовал купить длинноухого скакуна, поскольку весь скот, особенно ослы, здесь очень дешевы, на оставшиеся же небольшие деньги, как делают все хаджи, накупить ножей, иголок, ниток, стеклянных бус, бухарских платков, а больше всего сердолика, привозимого сюда из Индии и очень дешевого, так как, продолжал он, "у кочевников, мимо которых вам придется проезжать, можно будет кое-что приобрести за эти товары, по крайней мере облегчить свое существование, потому что зачастую за одну иголку или несколько стеклянных бусинок (монджук) можно получить столько хлеба и дынь, что на целый день хватит". Я понял, что добрый человек прав, и в тот же день вместе с кунградским муллой отправился покупать названные предметы. В результате половина одна моего хурджина (сумки) была заполнена рукописями, а другая превратилась в склад товаров, предназначенных на продажу. Таким образом, я сделался в одно и то же время антикваром, торговцем галантереей, хаджи и муллой, а сверх того побочно занимался продажей благословений, нефесов, амулетов и других чудес.


Удивительная перемена! Прошел ровно год с тех пор, как я совершал эти разнообразные торговые операции, и вот теперь, запертый в четырех стенах, сижу и пишу по восемь часов в день. Там мне приходилось иметь дело с кочевниками, выбиравшими из стеклянных бусинок самые яркие, а из амулетов тот, края которого были обведены самым толстым слоем красной краски, здесь же мне приходится иметь дело с издателями, критикой и публикой, чьи разнообразные желания удовлетворить, конечно, труднее, чем запросы моды юной туркменки или смуглой дочери джемшидов.


К своему крайнему удивлению, я обнаружил в Карши публичное увеселительное место; ничего подобного я не встречал ни в Бухаре, ни в Самарканде, ни даже в Персии. Собственно говоря, это большой сад на берегу реки с несколькими аллеями и цветочными клумбами, носящий скромное название "календер-хане" ("дом нищих"). Здесь-то и прогуливается beau monde Карши с двух часов пополудни до заката солнца, а иногда задерживается на час позже. Там и сям дымятся самовары, а вокруг них всегда несколько теплых компаний. Эта развеселая толпа - зрелище для путешественников по Средней Азии весьма необычное. Впрочем, жители Карши отличаются веселым, легким нравом и считаются ширазцами Бухарского ханства.


[172] После трехдневного пребывания в Карши я выехал в сопровождении Молла Исхака (так звали моего спутника - кунградского муллу) и двух других хаджи в Керки, до которого было 14 миль. Туда ведет одна-единственная дорога. Проехав две мили, мы оказались в Файзабаде, большой и, как я слышал, богатой деревне. Миновав ее, мы провели половину ночи в развалинах цистерны, которых здесь много; все они остались со времен Абдулла-хана. Хотя окрестности считались совершенно безопасными, нам все-таки посоветовали быть после Карши настороже, потому что здесь уже есть туркмены, которым нельзя доверять. Мы поставили своих ослов в один угол развалин, а сами легли в передней части на своих сумках и спали поочередно до полуночи. Тогда мы встали и отправились дальше, чтобы до полуденного зноя достигнуть намеченной станции. Задолго до полудня мы добрались до цистерны Сенгсулак. Увидев издали вокруг нее юрты и пасущийся скот, мы обрадовались; теперь мы поверили, что найдем воду, в чем прежде сомневались, нагрузив поэтому своих ослов водой про запас. Куполообразный высокий свод цистерны, несмотря на более чем двухсотлетний возраст, сохранился в абсолютной целости, так же как и ниши, дающие тень путникам. Цистерна, расположенная в нижней части долины, весной доверху наполняется водой. Теперь глубина воды в ней была всего 3 фута, вокруг нее стояло около 200 юрт узбеков из племени кунград и найман, голые дети плескались в цистерне рядом со скотом, и все это несколько портило прекрасный вкус воды. Так как отсюда до Керки насчитывают шесть миль, мы решили облегчить нашим животным этот длинный переход и проделать его ночью, а день использовать для сна. К сожалению, наш покой вскоре был нарушен, так как узбекские девочки успели разглядеть наши кораллы и поспешили явиться с большими деревянными мисками верблюжьего и кобыльего молока, подстрекая нас к обмену.


Мы выехали через час после захода солнца. Была чудесная тихая ночь. Не прошло и четырех часов, как нас сморил сон, мы сели отдохнуть и заснули, держа поводья в руках. Нас разбудили всадники. Упрекнув в неосторожности, они велели нам ехать дальше. Мы вскочили на ноги и частью пешком, частью верхом добрались на восходе солнца до Оксуса. На нашем берегу, на холме, была цитадель, а на другом, на крутой возвышенности, - пограничное укрепление, а вокруг него городок Керки.


Оксус, текущий между двумя упомянутыми возвышенностями, почти в два раза шире, чем Дунай между Пештом и Офеном. Течение очень сильное, но, несмотря на это, есть песчаные отмели. Наша переправа длилась целых три часа, потому что, на наше несчастье, нас относило вниз по течению. Даже если переправа совершается при наиболее благоприятных условиях, а именно летом, когда вода в реке самая высокая, на нее тратят добрых полчаса, так как никому ни разу не удавалось провести [173] лодку, не посадив ее на мель; лодочнику приходится слезать в воду и с помощью каната перетаскивать лодку через мелкие места. К счастью, жара была не такая сильная, как при нашем переезде у Ханки, и нам не пришлось много страдать. Перевозчики оказались достаточно гуманными и не взяли с нас денег. Но едва мы ступили на другой берег, как нас задержал дерьябеги141 губернатора Керки. Он обвинил нас в том, что мы - беглые рабы и пробираемся на родину, в свою еретическую Персию. Он приказал нам следовать со всеми пожитками за ним в крепость, где нас допросит сам губернатор. Можете себе представить, как меня удивило это подозрение. Трое моих коллег, физиономия и язык которых явно выдавали их происхождение, вовсе не тревожились, и действительно их скоро отпустили. Со мною они возились дольше. Но когда я увидел, что они силой хотят отнять у меня моего осла, мною овладело бешенство, и, перемешивая татаро-тюркский диалект с константинопольским, я совал им свой паспорт и, горячась, требовал, чтобы они показали его бию (губернатору) или провели к нему меня самого.


Привлеченный поднятым мною шумом, подошел топчибаши (начальник артиллерии) крепости, перс по рождению, взлетевший на свой нынешний пост из рабов, и зашептал что-то на ухо дерьябеги. Затем он отвел меня в сторону и рассказал, что сам он из Тебриза, это его родной город, не раз бывал в Стамбуле и сразу узнает человека из Рума. Он заверил меня, что я могу быть спокоен, со мною и моим имуществом здесь ничего не случится, но все иностранцы обязательно подвергаются обыску, потому что освобожденные рабы должны платить здесь, на границе, два дуката пошлины, а они, чтобы избежать этого, пускают в ход всякого рода переодевания. Вскоре вернулся слуга, ходивший показывать мой паспорт губернатору; он вернул мне его с пятью тенге в придачу, подаренными бием, хотя я и не просил у него ничего.


Поскольку Керки - пограничная крепость и, так сказать, ключ к Бухаре со стороны Герата, опишем его подробнее. Как я уже говорил, укрепления делятся на две части. Цитадель на правом берегу очень мала, в ней четыре пушки, и в мирное время там живут несколько стражников. Сама крепость на левом берегу представляет собой построенный на возвышении замок, окруженный тремя стенами и насчитывающий, как я слышал, 12 чугунных и 6 медных пушек. Стены земляные, но довольно крепкие, особенно нижняя, в 5 футов шириной и 12 высотой. Вокруг крепости лежит городок, в котором 150 домов, 3 мечети, караван-сарай и небольшой базар; он также обнесен добротной стеной и глубоким рвом. Жители, узбеки и туркмены, занимаются отчасти торговлей, но больше земледелием. Вблизи городской стены находится могила знаменитого имама Керхи, написавшего много трудов по экзотике. Провинция Керки начинается неподалеку от Чарджоу и тянется по берегам Оксуса и каналов этой реки до перевоза Хаджи-Салих (неправильно [174] называемого Хойя- Салу). Местность населена туркменами-эрсари, это единственное племя, которое платит дань эмиру, чтобы обезопасить себя от враждебных действий других племен. Прежде бухарский эмир имел владения и по другую сторону Оксуса, но победоносный Дост Мухаммед-хан отнял их, так что теперь у эмира, кроме Чарджоу и Керки, ничего не осталось.


К великому моему огорчению, я услышал, что Молла Земан, предводитель каравана, идущего из Бухары в Герат, прибудет сюда только через 8-10 дней. Я счел за лучшее не провести это время в Керки, и поехать к туркменам и в сопровождении Молла Ишана отправился к племенам кызыл-аяк и хасанменекли,[121] среди которых было несколько мулл, видевших меня в Бухаре в обществе друзей. Туркмены-эрсары, переселившиеся сюда только около 200 лет назад с


Мангышлака и 40 лет назад признавшие власть Бухары, мало что сохранили от национального характера туркмен. Их можно назвать только полукочевниками; большая часть их обрабатывает землю, но даже те, кто занимается исключительно скотоводством, утратили дикий характер, а вместе с ним и исконные добродетели своих соплеменников. В своем стремлении цивилизовать их Бухара отобрала у них меч и лишила честного простодушия, дав взамен Коран и религиозное лицемерие. Никогда не забуду сцен, которые я наблюдал в доме моего хозяина, одного из самых уважаемых туркменских ишанов. Хальфа Нияз унаследовал святость, знания и почет от своего отца. У него был текке (монастырь), где, по примеру Бухары, получали образование несколько групп учеников. К тому же он получил еще изн (разрешение) из Мекки читать священные стихи (касыде - и шериф). При чтении он обычно ставил чаттту с водой, куда сплевывал по окончании каждого стиха. Эти плевки, в которые проникла святость текста, продавались затем всем желающим как чудодейственное лекарство. Только одна туркменская черта сохранилась у эрсари: любому чужаку они оказывают


гостеприимство, все равно, живет он у них один день или год, потому что во всем Туркестане, за исключением таджиков, еще неизвестна пословица: "Нф1е et poisson, en trois jours poison".[122]


Я ездил со своим хозяином также к Мазари-Шерифу (Святой могиле), которая находится в двух днях пути от его овы и в четырех­пяти днях от Керки, а от древнего Балха всего в пяти часах пути. Так как утверждают, что это могила Али, она считается во всем Туркестане важным местом паломничества. Чудотворная могила Шахи Мердана (Короля героев, т.е. Али), как еще принято называть Мазар, была обнаружена, по преданию, во времена султана Санджара (1150 г.).[123] Развалины, под которыми будто бы хранятся сокровища со времен дива[124] (дьявола), были в Балхе везде и повсюду, и вышеназванный султан повелел начать раскопки, во время которых была найдена белая каменная плита с надписью: "Это могила Али, сына Абу Талиба, великого героя и сподвижника пророка". Обстоятельство это [175] представляет для нас интерес лишь постольку, поскольку оно дает возможность установить, что развалины древнего Балха (называемого на Востоке Умм уль-Билад, мать городов) тянулись на расстоянии пяти часов пути. Теперь только отдельные кучи земли указывают на место, где стояла древняя Бактра, а из более поздних развалин заслуживает упоминания лишь полураз-валившаяся мечеть, построенная повелителем сельджуков султаном Санджаром. В начале средних веков Балх был средоточием исламской цивилизации и носил тогда еще одно имя: Куббат уль- Ислам, т.е. Купол ислама. Поразительно, но здесь я обнаружил кирпичи такого же размера и качества, что и на йомутских развалинах, однако не нашел ни одного с надписями. Раскопки, бесспорно, увенчались бы успехом, однако приступить к ним, пожалуй, можно, лишь заручившись рекомендательным письмом, подкрепленным двумя-тремя тысячами европейских штыков.


Сегодняшний Балх, который считается столицей афганской провинции Туркестана и дает приют сердару с его гарнизоном, обитаем только зимой, потому что с началом весны все, даже самые бедные жители, перебираются в расположенный повътттте Мазар, где жара не такая гнетущая и воздух не такой плохой, как среди развалин древней Бактры. Если Балх знаменит бесчисленным множеством опасных скорпионов, то Мазар славится чудесными красными розами (гюлисурх). Эти цветы растут на мнимой могиле Али, (Настоящая могила Али - в Неджефе.) их аромат и цвет в самом деле так прекрасны, что ничего лучшего я никогда не видел. Существует поверье, что розы не переносят пересадки отсюда и не могут расти ни в одном другом месте, даже в самом Мазаре.


В последние дни мучительного ожидания в Керки меня постигло ужасное несчастье, воспоминание о котором никогда не изгладится из моей памяти. В ожидании гератского каравана я проводил жаркие августовские дни на берегу Оксуса в компании туркмен-лебаб. Я жил во дворе заброшенной мечети; туркмены приносили с собой каждый вечер либо сборник своих песен, либо поэтические повествования, и я читал им вслух, причем мне доставляло особую радость то внимание, с которым они в тишине ночи, при глухом рокоте Оксуса слушали рассказы о деяниях какого- нибудь любимого героя.


Однажды наше чтение затянулось до глубокой ночи. Я порядочно устал и, забыв часто повторяемый совет не ложиться спать в непосредственной близости от развалившегося здания, растянулся возле стены и уснул, по-видимому, очень скоро. Приблизительно, через час я проснулся от неописуемо сильной боли в ноге и, крича диким голосом, вскочил со своего ложа. Мне казалось, будто сотни ядовитых иголок пронзают мою ногу, как раз около большого пальца правой ноги. Мой крик разбудил самого старого из туркмен, который отдыхал поблизости, и, ни [176] о чем меня не спрашивая, он запричитал: "Бедный хаджи тебя укусил скорпион да еще в самое плохое время саратана (самые жаркие дни года). Да поможет тебе бог!" С этими словами он схватил мою ногу, перевязал ее у щиколотки так сильно словно хотел отрезать, затем быстро нашел губами место ранки и начал высасывать с такой силой, что я почувствовал это всем телом. Вскоре его сменил кто-то другой, и, наложив еще две повязки меня оставили одного, сказав в утешение, что к завтрашней утренней молитве решится, отпустит меня боль или я совсем избавлюсь от всех перипетий этого бренного мира.


Изнемогая от зудящей, колющей жгучей боли я тем не менее вспомнил легенду о балхских скорпионах, знаменитых уже в древние времена благодаря своему яду. Из-за вполне понятного страха боль сделалась еще более невыносимой и после нескольких часов страданий я лишился всякой надежды о чем свидетельствует то обстоятельство, что, забыв о своем инкогнито , я начал громко и, как показалось татарам, рассказывашим мне позднее об этом, несколько странно стонать и жаловаться , потому что у них такие звуки издают обычно толькоко при ликовании. Удивительно, что боль в течение нескольких минут распространилась с пальца ноги до темени, но лишь по правой стороне то и дело переливаясь вверх и вниз подобно огненному потоку. Ничто не в силах передать муки, ничто не может описать пытки, которые мне пришлось претерпеть после полуночи. Жить дальше стало невмоготу, и я бился головой о землю; заметив это меня крепко привязали к дереву. Обливаясь холодным потом от страха смерти, я пролежал несколько часов в полуобмороке обратив взор к небосводу, усеянному яркими звездами. Плеяды постепенно клонились к западу, дорогому западу, которого как я полагал, я уже никогда больше не увижу. Ожидая в полном сознании голоса муэдзина, а лучше сказать наступления утра, я заснул тихим сном, и вскоре меня пробудило монотонное "Ла иллах, ил аллах". Придя в себя, я почувствовал некоторое облегчение. Колющие жгучие боли мало-помалу проходили, совершая в обратной последовательности тот путь, которым они явились Солнце не успело еще подняться на высоту копья, как я уже встал на ноги, правда совершенно обессиленный. Мои спутники уверяли меня, что только утренняя молитва может изгнать дьявола забравшегося в тело человека с укусом скорпиона, в чем я, конечно не смог сомневаться. Да, эту ужасную ночь я не забуду вовек .


После долгого ожидания мы, наконец, получили сообщение о прибытии гератского каравана, и я поспешил в Керки в надежде продолжить свое путешествие, но отъезд снова задержался из-за споров о пошлине с возвращающихся домой рабов. У Молла Земана в караване было около 40 освободившихся рабов, частью из Герата, частью из Персии. Они отправились домой под его защитой, которая дорого обходилась несчастным, но идти в одиночку было слишком опасно, потому что первый встречный [177] мог снова схватить их и во второй раз продать в рабство. Несмотря на то что Земан был хорошо знаком со всеми пограничными чиновниками, у него всякий раз при переходе границы возникали перебранки не столько из-за таксы, которая здесь была твердой, сколько из-за числа рабов, которое он всегда стремился уменьшить, а начальство - увеличить. За раба могли посчитать любого незнакомого человека, а так как каждый хотел защититься от этого подозрения, то крикам, спорам и сумятице не было конца. В итоге дело все-таки отдавалось на усмотрение керванбаши, который из 100-150 едущих с ним людей признавал освободившимися рабами только тех, кого неопровержимо выдавали черты лица, речь или другие приметы. В общем, чаще всего подозрение вызывают бродяги и едущие без какой-либо определенной цели, а так как все они большей частью называют себя хаджи, то политика Молла Земана заключается в том, чтобы собрать в Бухаре как можно больше настоящих хаджи, а в их ряды вставить затем своих рабов - мнимых хаджи.Целый день прошел в осмотре тюков с товарами, а также людей, верблюдов, лошадей и ослов. Наконец мы отправились в путь в сопровождении таможенника, который строго следил за тем, чтобы ни один путник не присоединился к каравану на окольной дороге. Только после того как мы доехали до необитаемых мест, где проходит граница Бухары, чиновник повернул назад, а мы продолжили свой путь по пустыне, рассчитывая через два дня добраться до ханства Андхой.


Мой тяжело нагруженный ослик резво трусил в ночной тишине, и в первый раз мне пришла в голову радостная мысль, что я повернулся спиной к Бухарскому ханству и теперь нахожусь на пути к дорогому Западу. Невелики, правда, плоды моего путешествия, думал я, но я везу самый ценный для меня приз - свою жизнь; мое сердце забилось сильнее от блаженства, едва я подумал о том, что, может быть, счастье будет сопутствовать мне и в дальнейшем и я достигну Персии Мекки моих самых горячих желаний. Наш караван, состоявший из 400 верблюдов, нескольких лошадей и ослов, образовывал длинную цепь. Мы бодро шли всю ночь и, когда утро было уже в разгаре, достигли станции Сейид, находящейся в 6 милях от Керки; там есть несколько колодцев, но вода в них плохая. Уже на первой станции я заметил, что в караване было кроме меня несколько человек, страстно желавших поскорее дойти до южной границы Средней Азии. Это были освободившиеся рабы, вместе с которыми устраивались на отдых и мы, хаджи. Находясь среди них, я узнал много печальных историй.


Возле меня был согнутый возрастом старик, который выкупил в Бухаре своего тридцатилетнего сына, чтобы вернуть мужа невестке, отца внукам. Сумма выкупа, 50 дукатов, заставила бедного старика взять в руки нищенский посох, но он сказал: "Лучше терпеть нужду, чем видеть сына в цепях". Он был родом из Хафа в Персии. Недалеко от меня лежал другой человек [178] из того же города, еще крепкий, но поседевший от горя, потому что туркмены несколько лет назад похитили у него жену, сестру и шестерых детей. Несчастному пришлось целый год колесить по Хиве и Бухаре, разыскивая членов своей семьи, томящихся в рабстве. После долгих скитаний он узнал, что жена, сестра и двое младших детей не вынесли жестокостей неволи; из оставшихся в живых четверых детей он смог выкупить только двоих, потому что за двоих других, превратившихся в хорошеньких девушек, потребовали слишком высокую цену. Немного дальше сидел молодой гератец, выкупивший свою пятидесятилетнюю мать. Два года назад на дороге из Герата в Гуриан на нее, ее мужа и старшего сына напала шайка разбойников (аламан); она видела, как оборонявшиеся мужчины пали под копьями и мечами туркмен; потом после бесконечных страданий она была продана в Бухаре за десять дукатов. Теперь же за нее пришлось отдать двойную цену, потому что владелец, узнав в покупателе ее сына, извлек немалую выгоду из сыновних чувств. Я не могу не упомянуть еще несчастного родом из Теббеса. Восемь лет назад он был взят в плен, а два года назад отец его выкупил. Они возвращались домой, но когда были всего в трех часах пути от родного города, на них напали туркмены и отправили их назад в Бухару, где их опять продали. Теперь оба они вновь были свободны и направлялись на родину. Но к чему еще и дальше рисовать читателю картины подобных злодеяний? К сожалению, это только лишь отдельные штрихи того злополучного бедствия, которое вот уже несколько столетий опустошает эти области, но в особенности северо-восточную часть Персии. Считается, что в настоящее время более 15 тысяч туркменских всадников-текинцев днем и ночью помъттттляют о разбойничьи промысле, и поэтому легко себе представить, сколько домов и деревень разрушили эти алчные разбойники и скольким семьям принесли несчастье.


Мы выехали из Сейида около полудня. Местность вокруг - ровная сухая пустыня, дающая жизнь лишь какому-то растению вроде чертополоха, излюбленному корму верблюдов. Просто поразительно, как эти животные захватывают языком и проглатывают растение, которое способно поранить самую грубую руку. Мы неуклонно шли на юго-запад; нам показали вдалеке нескольких всадников из племени кара-туркмен, карауливших добычу; они напали бы на наш караван, если бы он не был столь велик. К вечеру мы расположились лагерем. Разбойники галопом скакали вблизи нас с двух сторон, но после того, как по ним дали несколько выстрелов, они оставили свои намерения. Через час после заката солнца мы отправились в путь и, проехав с величайшей осторожностью всю ночь, на следующее утро оказались среди развалин города Андхой.


Караван расположился на краю бывшего города, поблизости от ханского чахарбага. Никто из путников не осмеливался выйти из-под защиты керванбаши, наслышавшись рассказов о [179] разбойничьих склонностях жителей. Мы знали, что наверняка пробудем здесь несколько дней, потому что переговоры по поводу размера пошлины, которые ведет либо сам хан, либо его первый везир, всегда затягиваются. Вначале хан обычно требует за рабов, за животных и тюки с товарами явно завышенные цены, но, так как хан разрешает торговаться, снижение пошлины целиком и полностью зависит от длительности переговоров и ловкости керванбаши. Не имея охоты присутствовать при этом скучном деле, я вместе с другими хаджи отправился в город, чтобы поискать защиты в тенистой прохладе медресе и открыть лавочку по продаже своих товаров, с тем чтобы обратить их в насущную пищу и деньги. Я долго бродил по развалинам и наконец расположился во дворе мечети, неподалеку от резиденции хана.


Весь базар состоял из нескольких крытых рядов, где продавали хлеб, и из двух-трех лавок, где предлагали дешево купить какие-то ткани и готовую одежду. Наше присутствие немного оживило базар, женщины и дети с утра до вечера стояли вокруг разложенных товаров, однако торговля не шла, потому что вместо денег нам приносили фрукты и хлеб, а мы не хотели соглашаться на натуральный обмен в таких местах, где 50 дынь продавали за одну тенге, да и дыни здесь далеко не так хороши, как на берегу Оксуса. Меня, впрочем, поражало огромное количество фруктов, зерна и риса, произраставших в этой пустынной местности, скудно орошаемой небольшим солоноватым ручейком, притекающим сюда из Меймене. Летом вода в этом ручье кажется приезжему человеку почти непригодной для питья, а местные жители уже привыкли к ее плохому вкусу. Хотя в этой воде и не водится ришт,[125] ее употребление наверняка имеет много других скверных последствий. Климат тоже пользуется дурной славой. В одном персидском стихотворении справедливо говорится: "В Андхое вода солона и горька, песок жгуч, мухи и скорпионы ядовиты; хвалиться ему нечем, потому что это прообраз сущего ада". Несмотря на все пороки, Андхой еще 30 лет назад был весьма цветущим городом и, говорят, насчитывал 50 тысяч жителей, которые вели значительную торговлю с Персией тонкими черными овечьими шкурками, называемыми у нас "каракуль", и даже сильно конкурировал с Бухарой, где этот товар отличается самым высоким качеством. Андхойские верблюды пользуются наибольшим спросом во всем Туркестане, особенно порода, называемая "нер", отличающаяся густыми длинными волосами, свисающими с груди и шеи, стройным телосложением и необыкновенной силой. Теперь верблюды этой породы встречаются крайне редко, потому что они частью вывезены, частью вымерли.


У Молла Исхака был здесь земляк, один из наиболее уважаемых имамов. Поскольку он не раз приглашал нас к себе, я использовал эту возможность, чтобы познакомиться с местными знаменитостями, носящими духовный сан. Меня крайне поразил величайший беспорядок в делах как юридических, так [180] и религиозных. Кази- келан (верховный судья), пользующийся большим уважением в Бухаре и Хиве, здесь просто посмешище для детей: каждый делает то, что ему заблагорассудится, с помощью подарка можно добиться оправдания самого вопиющего преступления. Поэтому жители говорят о Бухаре как об образце справедливости, благочестия и земного величия и почитали бы себя счастливыми, если бы эмир взял их под свое покровительство. Один старый узбек заметил, что даже френги (англичане) - "да простит ему господь его прегрешения!" были бы лучше нынешнего мусульманского правительства. Он прибавил, что еще помнит некоего Хаким-баши (Муркрофта?), умершего в доме его дяди еще во времена эмира Хайдара; он был искусный чародей и хороший врач и, если бы захотел, мог бы разбогатеть, при всем том он был непритязателен и снисходителен ко всем на свете, даже к женщинам. Я расспрашивал у нескольких человек о смерти этого путешественника, и все говорили мне, что он умер от лихорадки; это и в самом деле более вероятно, чем рассказы о его отравлении.


Андхой насчитывает в настоящее время около 2 тысяч домов, которые составляют город, и около 3 тыс. юрт, рассыпанных по окрестностям и в оазисах пустыни. Часто жителей определяют в 15 тыс., это большей частью туркмены-алиели с примесью узбеков и небольшого числа таджиков. Андхой, так же как и Хулум, Кундуз и Балх, издавна представлял собой самостоятельное ханство, но из-за своего местоположения на главной дороге, ведущей к Герату, в большей степени, чем последние, подвергался нападениям эмиров бухарского и афганского. Он процветал до 1840 года. Находясь под главенством Бухары, он вынужден был тогда сопротивляться победному продвижению к Оксусу Яр-Мухаммед-хана, который осаждал город в течение четырех месяцев, затем взял его штурмом, разграбил и разрушил до основания, превратив в груды мусора. Большая часть жителей, не успевшая бежать, погибла под мечами безжалостных афганцев. Нынешний правитель, Газанфар-хан, во избежание полного крушения бросился в объятия афганцев и сделал тем самым своими злейшими врагами, с одной стороны, Бухару, с другой - соседний Меймене. Во время нашего пребывания в Андхое он вместе с балхским сардаром участвовал в битве, причем оба потерпели поражение от маленького Меймене.


Между тем в нашем караване царил страшный беспорядок. Везир, намеревавшийся в отсутствие хана разбогатеть, взимая огромные пошлины, успел уже поссориться с керванбаши. Перебранка скоро перешла в буйную драку, а так как жители взяли сторону каравана, они быстро вооружились и были готовы на крайности. К счастью, хан, человек очень добрый, вернулся из своего похода, сгладил противоречия, снизив назначенную везиром чрезмерную плату, и простился с нами, посоветовав соблюдать осторожность в пути, так как туркмены, пользуясь нынешней политической сумятицей, рыщут по дорогам [181] большими группами. Нас это нисколько не пугало, так как в Андхое наш караван удвоился и нам нечего было бояться нападения разбойников.


Поэтому в тот же день к вечеру мы отправились в путь и остановились в Екетуте, в часе езды от Андхоя, где было назначено место сбора. Ночью мы двинулись в дальнейший путь, и следующая наша станция была на берегу ручья, который течет от Меймене; его русло в некоторых местах очень глубоко, а по берегам густо растут деревья. От Андхоя до Меймене считают 12 миль, два дня ходьбы для верблюдов. Мы уже проехали четыре мили, и проделать оставшиеся восемь миль не составляло бы труда, если бы нам не надо было тайком миновать Хайрабад, а к утру непременно дойти до окрестностей Меймене. Хайрабад как раз в то время был афганским, и керванбаши был прав, опасаясь приближаться к нему, потому что даже в мирное время афганцы не прочь взять пошлину разбоем. Можно представить себе, как обошлись бы военные власти с караваном, попади он им в руки. Нескольких жителей Хайрабада, которые были в караване и при приближении к родному городу захотели расстаться с нами, принудили продолжить путь, страшась измены, так как, если бы афганцы нас обнаружили, они не замедлили бы все конфисковать. Хотя несчастные верблюды были очень тяжело нагружены, мы шли без остановок с 12 часов дня до 8 часов следующего утра; и велика же была наша радость, когда на следующее утро мы благополучно прибыли в ханство Меймене. Впрочем, на этом последнем переходе можно было ожидать препятствий не только от людей, но и вследствие природных трудностей, потому что приблизительно в девяти милях от Андхоя местность становится холмистой и по мере приближения к Меймене холмы превращаются в настоящие горы. Кроме того, нам еще пришлось преодолеть небольшую часть Баткана, болотистой местности, где, несмотря на жаркое время года, во многих местах стояла глубокая грязь, доставлявшая много страданий верблюдам и нашим ослам. Я ехал на бойком ослике, но, так как его ножки слишком часто увязали, он в конце концов устал подниматься, и только после долгих криков, упрашиваний и понуканий мне удалось заставить валаамову ослицу подняться с мягкого ложа и встать на ноги.


Мы расположились у подножия небольшой цитадели, называемой Аккале, в четырех часах езды от Меймене. Керванбаши подарил хаджи двух овец, чтобы отблагодарить бога за благополучное избавление от опасности. Мне как старшему поручили разделить подарок; мы целый день ели вместо хлеба баранину, а вечером все вместе спели телькины, которые я велел сопровождать зикром, т.е. во всю глотку прокричали две тысячи раз: "Йа-ху! Йа-хакк!" Отсюда мы сообщили в Меймене о своем прибытии, и к вечеру пришел таможенный чиновник, вежливый узбек, который все переписал. Ночью мы отправились в путь и на другое утро были в Меймене.


Меймене. - Политическое положение и значение. - Нынешний правитель. - Соперничество между Бухарой и Кабулом. - Дост Мухаммед-хан. - Ишан Эйюб и мулла Халмурад. - Ханство и крепость Меймене. - Джемшиды и афганцы. Чрезмерная пошлина. - Калайи- Нау. - Хазарейцы. - Налоги и плохое управление в Афганистане.


Прежде чем мы въедем в Меймене, познакомлю читателя с политическим положением в этой области. Поскольку город играет важную роль в политике, я считаю необходимым сделать некоторые предварительные замечания. Вся полоса земли по эту сторону Оксуса до Гиндукуша и Герата с давних пор была ареной постоянных споров и войн как между расположенными здесь небольшими разбойничьими государствами, из которых назовем только Кундуз, Хулум, Балх, Акче, Серепул, Шибирган, Андхой и Меймене, так и между соседними эмирами, бухарским и афганским, которые в своих захватнических интересах либо раздували пламя раздора, либо путем прямого вмешательства склоняли тот или иной город на свою сторону, ставя его в зависимое положение и используя в собственных целях. Главными соперниками были, в сущности, сами эмиры. До начала нашего столетия почти все время преобладало влияние Бухары, потом взяли верх афганские племена дурани, саддузи[126] и берекзи.[127] Дост Мухаммед-хану удалось отчасти силою, отчасти хитростью взять под свой скипетр все небольшие государства, за исключением Бадахшана. Он создал провинцию Туркестан и столицею назвал Балх, где повелел расположиться сардару с десятью тысячами войска, частью регулярного (палтан),[128] частью состоящего из местной полиции, и тремя батареями полевых орудий. Энергичный Дост Мухаммед-хан не придавал большого значения обладанию горным Бадахшаном; местный правитель объявил себя его вассалом, и афганец на какое-то время удовлетворился этим. По- другому обстояло дело с Меймене. Город лежит на полпути к Бухаре, и его не раз безуспешно осаждали как Яр-Мухаммед, так и Дост Мухаммед-хан. В 1862 году, когда старый баракзайский правитель в последний раз обнажил свой меч против неверного Герата; содрогнулась вся Средняя Азия, однако Меймене выстоял и на этот раз, и храбрость узбеков вотттла в поговорку. Можно представить себе, с какой гордостью воскликнули жители по смерти Дост Мухаммедхана,[129] что из всех соседних городов только их Меймене не присягнул афганскому знамени.


Смерть Дост Мухаммед-хана, одно из важнейших событий в истории Средней Азии, была сразу же воспринята как начало больших изменений и политических неурядиц. Бухарский эмир [183] захотел первым воспользоваться случаем; несмотря на известную всем скупость, он послал для поддержки маленького Меймене 10 тысяч тилла, и было установлено, что эмир вскоре перейдет Оксус и, таким образом, соединенными усилиями будет совершено нападение на афганцев, их общего врага. Однако у нынешнего правителя Меймене, двадцатидвухлетнего пылкого молодого человека, не хватило терпения дождаться союзников, и он начал борьбу на свой страх и риск. Захватив у афганцев несколько небольших селений, он украсил ворота своей крепости тремястами длинноволосыми черепами. Во время нашего пребывания в городе как раз велись приготовления к другим битвам.


Так как наш караван и здесь расположился за пределами города, я посетил текке некоего ишана Эйюба, к которому у меня было рекомендательное письмо от Хаджи Салиха. Я всеми силами старался приобрести благосклонность этого человека, потому что очень боялся встретиться в Меймене с одним давним знакомым, который мог раскрыть мое инкогнито и подвергнуть меня величайшей опасности.


Дело в том, что в Константинополе я познакомился с неким муллой Ха л м у ра л о \1, который утверждал, что он из Меймене. Он в течение четырех месяцев давал мне уроки джагатайско-турецкого языка.[130] Этот мулла, человек хитрый, еще на берегу Босфора заметил, что я совсем не Решид-эфенди, за которого себя выдаю. Узнав о моем намерении совершить путешествие в Бухару, он предложил мне свои услуги в качестве чичероне, уверяя, что он таким образом служил английскому Молла Юсуфу (доктору Вольфу). Я оставил его в сомнении относительно своих намерений. Он отправился в Мекку, и оттуда собирался через Бомбей и Карачи вернуться на родину; поэтому я боялся встречи с ним еще в Бухаре, так как был твердо убежден, что, несмотря на все добро, которое я для него сделал, он с готовностью выдаст меня даже за жалкие гроши. Поскольку из-за афганского похода всякое сообщение между Меймене и Бухарой было прервано, я, к счастью, не столкнулся с ним в Бухаре. Но я полагал, что в Меймене мне вряд ли удастся избежать встречи с этим человеком, и, чтобы предупредить его атаки, счел необходимым упрочить свое положение, стараясь снискать уважение и благосклонность всеми уважаемого ишана Эйюба. После трехдневного пребывания в городе я взял, наконец, инициативу в свои руки и спросил о нем. "Как, - удивленно сказал итттан, - ты знал Халмурада? (Мир ему и долгих лет нам!) На его долю выпало счастье умереть в Мекке, а так как он был моим закадычным другом, я взял его детей в свой дом, и вот тот ма лътттт (он указал на мальчика) - его сын". Я дал мальчику целую нитку стеклянных бус, сказал три фатихи за упокой души умершего, (Когда я вернулся в Тегеран, мой друг Исмаил-эфенди, бывший в то время поверенным в делах Порты при персидском дворе, рассказал мне, что за месяц до моего прибытия здесь был проездом один мулла из Меймене, чьи приметы полностью соответствовали моему якобы пребывавшему in aeternitate[131] мулле, и тот говорил в посольстве обо мне как о своем бывшем ученике, с которым занимался джагатайским языком. Таким образом, Халмурад не умер, просто судьбе было угодно, чтобы мы не встретились.) и мой вполне обоснованный страх пропал.


[184] Теперь я стал ходить повсюду с большей свободой и вскоре на углу улицы открыл свою лавочку, товар в которой, к моему великому сожалению, начал иссякать, потому что я ничем не мог ее пополнить. "Хаджи Решид, - сказал мне один из моих спутников, - ты уже съел половину своих ножей, иголок и бус, скоро ты съешь другую половину и осла в придачу, что же тогда будет?" Он был прав, однако что я мог поделать? Меня беспокоило будущее, особенно приближающаяся зима, потому что до персидской границы было еще далеко, а все попытки увеличить кассу кончались неудачей. Впрочем, я находил утешение в своем собственном опыте: дервиш, хаджи, нищий никогда не уйдет с пустыми руками из дома узбека, я мог повсюду надеяться на кусок хлеба и на фрукты, кое-где могли дать и старую одежду, а этого вполне хватило бы для продолжения путешествия. Читатель хорошо понимает, что мне пришлось страдать и страдать очень много, но тяготы мне облегчали привычка и надежда возвратиться в Европу. Я сладко спал под открытым небом на голой земле и считал себя счастливым уже потому, что не надо было больше постоянно бояться разоблачения и мученической смерти, потому что нигде больше не сомневались в том, что я хаджи.


Все ханство Меймене в населенной своей части 18 миль в ширину, 20 миль в длину. Кроме столицы в нем десять деревень и иных населенных пунктов, из которых самые значительные - Кайсар, Кафиркале, Альмар и Ходжакенду. Жителей, подразделяемых на оседлых и кочевников, насчитывают до ста тысяч, по национальности это большей частью узбеки из племен мин, ачмайли и дас, которые могут выставить 6-8 тысяч всадников на хороших конях и хорошо вооруженных, отличающихся, как уже упоминалось, необыкновенной храбростью. Нынешнего властителя Меймене зовут Хусейн-хан, это сын Хукумет-хана, которого его родной брат, дядя теперешнего правителя, здравствующий и поныне, приказал сбросить со стен цитадели, для того чтобы, по его собственным словам, поставить во главе всех дел более способного сына. Но так как Хусейн-хан был еще недееспособен, нетрудно разгадать побудительные причины этого гнусного убийства; хотя Мирза Якуб (так зовут любезного дядюшку) играет роль везира, все знают, что Хусейн-хан - всего лишь ширма.


Впрочем, молодого властителя в Меймене любят больше, чем его дядютттку. Даже у нас его назвали бы человеком приятной наружности, а в глазах узбеков он настоящий Адонис. Подданные хвалят его за добросердечность и забывают о жестоком законе, согласно которому вместо телесного наказания или [185] денежного штрафа хан может любого из них отправить в Бухару на невольничий рынок. Ханы Меймене взяли за правило каждый месяц препровождать некоторое число таких несчастных в Бухару, и здесь это никому не кажется странным, потому что таков древний обычай.


Город Меймене расположен в горах и становится виден только тогда, когда ехать до него остается не более четверти часа. Он крайне грязен, дурно построен и состоит из 1500 глиняных хижин, трех глиняных мечетей, двух кирпичных медресе и базара, тоже построенного из кирпичей и готового вот-вот развалиться. Жители- узбеки, но наряду с ними есть таджики, гератцы, до 50 семей евреев, несколько индийцев и афганцев. Все они пользуются равной свободой, и их нимало не беспокоят религиозные и национальные различия. Что касается Меймене как крепости, то ни в простых городских стенах и рвах, ни в цитадели, находящейся в западной части города, мне не удалось увидеть ту исполинскую твердыню, которая смогла противостоять обученной по английскому образцу афганской артиллерии и всей мощи Дост Мухаммад-хана. Земляные городские стены имеют в высоту 12 футов, в ширину - 5 футов, ров неширокий и не особенно глубокий, цитадель, правда, стоит на одиноко возвышающемся высоком и крутом холме, но поблизости есть другие, более высокие горы, и с них одна батарея в течение нескольких часов может превратить ее в груду развалин. Поэтому весьма вероятно, что прославленная сила Меймене заключается не в его стенах и рвах, а скорее в храбрости его защитников. В узбеке из Меймене с первого взгляда можно распознать бесстрашного наездника, и поспорить с ним мог бы только узбек из Шахрисябза. Решительный, воинственный характер жителей этого маленького ханства, да к тому же еще горный перевал у реки Мургаб всегда будут доставлять немало трудностей афганцам и прочим завоевателям, которым вздумалось бы подойти к Оксусу с юга. Укрепления Керки могут оказать очень слабое сопротивление; кто захочет взять Бухару, должен разрушить Меймене или заручиться его дружбой.


В Меймене нашего керванбаши и наиболее важных купцов нашего каравана задерживали не трудности с таможенными пошлинами, а личные интересы. Они хотели дождаться по крайней мере двух-трех конных базаров, так как тут прекрасные и очень дешевые лошади, которых доставляют на рынок узбеки и туркмены из соседних областей; отсюда их вывозят большей частью в Герат, Кандагар, Кабул, а часто даже в Индию. Лошади, которых, как я сам видел, продавали в Персии за 30-40 дукатов, здесь стоят 100-160 тенге (14-15 дукатов), и даже в Бухаре, Хиве и Карши мне не приходилось видеть, чтобы таких прекрасных лошадей продавали по столь низкой цене. Однако базар в Меймене богат не только лошадьми, он предлагает большой выбор плодов земли и изделий местной промышленности, например ковров и материй из овечьей и верблюжьей [186] шерсти, изготовляемых туркменскими и джемшидскими женщинами. Весьма значительную роль играет вывоз отсюда в Персию и Багдад кишмиша (сушеного винограда), аниса и фисташек, которые стоят здесь 30-40 тенге за центнер.


Спустя восемь дней я пошел к каравану, чтобы узнать, когда он двинется в дальнейший путь. Здесь я, к своему удивлению, услышал, что они целый день искали меня для того, чтобы я помог освободить четырех руми, арестованных по приказанию ханского дядютттки, так как, согласно вынесенному судьей приговору, с них можно было снять подозрение в том, что они беглые рабы, только в том случае, если заслуживающий доверия свидетель подтвердит истинность их турецкого происхождения. Но прежде чем отправиться к хану, я хочу представить читателю моих "соотечественников", так как иначе я забыл бы этих в высшей степени интересных людей. Это были не кто иные, как арестанты, бежавшие через необъятную Киргизскую степь в Бухару из Тобольской губернии в Сибири, где они восемь лет прожили в ссылке на тяжелых работах, надеясь из Бухары вернуться через Герат, Мешхед, Тегеран и т.д. в Гюмрю (Елизаветполь).153 История их бегства и прочие приключения очень длинны, поэтому постараюсь изложить их вкратце.


Во время последней русско-турецкой кампании они официально, а скорее всего, на свой страх и риск занимались грабежом (чапаул) на Кавказе и попали в руки русскому военному патрулю, а затем, как они того заслуживали, были отправлены по этапу в Сибирь. Там они днем валили деревья в тобольских лесах, а на ночь их запирали в тюрьму, где давали хлеб, суп, а иногда даже мясо. Прошли годы, прежде чем они научились русскому языку от охранявших их солдат. Беседы породили более доверительные отношения, вскоре они стали протягивать друг другу бутылки с водкой, и в один прекрасный день прошлой весной, когда оба солдата-охранника выпили согревающего напитка несколько больше обычного, арестанты свалили по ошибке русских вместо дубов, сменили топоры на оружие убитых и после долгих опасных блужданий, когда они питались травой и корешками, добрались до киргизских юрт. Там они были в совершенной безопасности, так как кочевники считают добрым делом помогать подобного рода беглецам. Из Киргизских степей они через Ташкент пришли в Бухару, где эмир дал им немного денег на дорогу. В пути их неоднократно принимали за беглых рабов, но только в Меймене они встретились с серьезной опасностью.


По настоянию своих спутников и керванбаши я в тот же день в сопровождении ишана Эйюба пошел в цитадель. Вместо хана нас принял его дядя, который счел мои показания достаточными и отпустил всех четырех беглецов. Они со слезами на глазах благодарили меня за спасение, и весь караван радовался. Через два дня мы отправились в дальнейшее путешествие, в Герат.


Теперь наш путь все время шел по гористой местности. Первая станция, которой мы достигли через шесть часов марша в [187] юго- западном направлении, называлась Альмар, а состояла она из трех деревень, лежащих порознь. Не успел караван спешиться, как появился сборщик податей из Меймене, сопровождаемый несколькими всадниками, и потребовал дополнительной пошлины.Переговоры, с криками и бранью, продолжались несколько часов, но в конце концов пришлось уступить, бедный керванбаши и купцы, обобранные вторично, заплатили за товары, скот и рабов, и к вечеру мы двинулись дальше. Мы миновали довольно значительное селение Кайсар и после полуночи прибыли на станцию Нарын, проехав пять миль по узким плодородным долинам, которые, однако, были покинуты, так как эти прекрасные места стали небезопасны из-за разбоя, чинимого туркменами, джемшидами и фирузкухами. В Нарыне мы отдохнули всего несколько часов, поскольку нам предстоял семичасовой переход. Проехав целый день без остановок, мы прибыли вечером в деревню и на станцию Чичакту, вблизи которой есть еще одна деревня, называемая Фемгузар. Так как у керванбаши и у некоторых других путешественников были дела в деревне Ходжакенду,154 лежащей в горах к юго-востоку, в трех часах пути, мы задержались здесь на целый день. Эта деревня считается границей Меймене и одновременно всего Туркестана. Юзбаши, по имени Девлет Мурад, исполнявший здесь обязанности пограничного стража, снова взял с нас налог, в третий раз в ханстве Меймене, на этот раз под названием "камчин-пулу", т.е. "налог за нагайку". (В Средней Азии существует обычай давать эскорту деньги за нагайку, подобно тому как у нас дают чаевые, и этот юзбаши получил от хана право требовать плату с каждого прохожего, даже если он его не сопровождал и не охранял; именно в этом и заключалась его годовая выручка.) Когда я выразил свое удивление по поводу этой несправедливости одному гератскому купцу, тот мне ответил: "Мы благодарим бога, что с нас берут только пошлину. Раньше проезд через Меймене или Андхой был очень опасен, потому что сам хан велел грабить караваны и мы могли потерять абсолютно все". Здесь, в Чичакту, я в последний раз видел узбекских кочевников и откровенно признаюсь, что с большим сожалением простился с этими честными, простодушными людьми; из всех народов Средней Азии кочевники Хивинского и Бухарского ханства оставили у меня самое хорошее впечатление.


В Чичакту наш караван был взят под защиту эскортом джемшидов, которых хан выслал навстречу нам из Бала Мургаба,


потому что дорога идет отсюда в довольно широкой долине, по правую сторону которой живут туркмены-сарыки, по левую - разбойники-фирузкухи. Земли здесь чрезвычайно плодородные, но, к сожалению, заброшенные и необработанные. Как я слышал, наш караван за все время пути от Бухары не подвергался такой большой опасности, как здесь. Охрана состояла из 30 хорошо вооруженных джемшидов на прекрасных конях, к тому же еще вдвое больше боеспособных людей было в составе самого [188] каравана, и, несмотря на это, на каждом шагу налево и направо на холмы высылалась конная разведка, и все были напряжены до предела. Можно представить себе, в каком состоянии духа находились несчастные, только что спасшиеся от рабства люди, которые с величайшим трудом и большими расходами добрались до этих мест, где над ними снова нависла угроза плена. К счастью, величина каравана и в особенности бдительность спасли нас от нападений. Весь день мы шли по великолепным лугам, покрытым, несмотря на позднее время года, цветами и травами, доходившими до колен, и, отдохнув ночью, приехали на следующее утро к развалинам крепости Кале-Вели;155 еще два года назад здесь жили люди, но затем крепость подверглась набегу туркмен-сарыков и была разорена. Жители были частью проданы в рабство, частью убиты, а несколько одиноких домов и крепостные стены скоро превратятся в развалины. Джемшидские всадники, сопровождавшие нас всего один день, потребовали здесь свой камчин-пулу, причем с рабов в два раза больше, чем с пеших и всадников; они уверяли, что их требования справедливы, потому что иначе после уплаты таможенной пошлины хану в Бала Мургабе на их долю ничего не останется.


К вечеру второго дня после нашего отъезда из Чичакту прекрасная долина кончилась, и неровная дорога, которая теперь вела к реке Мургаб, шла в горной теснине, местами очень крутой и такой узкой, что навьюченные верблюды проходили с большим трудом. Как я слышал, это единственный путь, ведущий через горы к берегу реки. Армии, которые захотят переправиться через Мургаб, должны идти либо через пустыню, будучи уверенными в дружбе салоров и сарыков, либо через упомянутый горный проход, заручившись дружеской поддержкой джемшидов, потому что в ущельях джемшиды могут нанести большие потери даже самой сильной армии. На берег реки мы вышли только к полуночи, и измученные трудной горной дорогой люди и животные скоро заснули глубоким сном. Проснувшись на следующее утро, я увидел, что мы находимся в довольно длинной долине, окруженной высокими горами и перерезанной в середине светло-зелеными водами Мургаба; (Мургаб начинается в расположенных на востоке высоких горах, которые называются Гур, и течет на северо-запад через Марчах и Пендждех, теряясь за Мервом в песках. Говорят, что раньше он соединялся с Оксусом, но это совершенно невозможно, так как он всегда был горной рекой, которая не могла долго течь по песчаной местности.) картина была чарующая. С полчаса мы шли по берегу Мургаба в поисках подходящего места для переправы, так как река была очень быстрая, хотя и не особенно глубокая, и из-за высоких берегов и разбросанных по дну каменных глыб ее не везде можно было перейти.


Переправу начали лошади, за ними пошли верблюды, а завершить это хитрое дело должны были наши ослики. Как известно, ослы пуще огня и смерти боятся воды и грязи, поэтому [189] я счел необходимым соблюсти меры предосторожности и переложил свой дорожный мешок, где лежали манускрипты, самая драгоценная добыча моего путешествия, на верблюда. Сев затем в пустое седло, я заставил своего осла войти в реку. С первых шагов по каменистому дну бурной реки я почувствовал, что произойдет что-то нехорошее, и хотел сойти, но это оказалось ненужным, так как, сделав еще несколько шагов, мой скакун повалился под громкий хохот стоявших на берегу спутников, а затем, вконец напуганный, помчался, как я того желал, к противоположному берегу. Холодное утреннее купанье в прозрачном Мургабе было неприятно только тем, что не во что было переодеться, и мне пришлось просидеть несколько часов, завернувшись в ковры и мешки, пока моя насквозь промокшая одежда не высохла на солнце.


Караван расположился поблизости от крепости, внутри которой вместо домов были одни только юрты, где и находилась резиденция ханов, или князей, джемшидов.Эта часть Мургабской долины, известная под названием Бала Мургаб, (В то же время я слышал, что название Бала Мургаб носит только крепость. Вероятно, когда-то она была весьма значительна, так как многочисленные развалины внутри нее и в окрестностях свидетельствуют о былой культуре.) то есть Верхний Мургаб, простирается от границ высокой горной цепи Хазара до Марчаха[132] (Змеиный колодец), где живут туркмены-салоры; рассказывают, что с древнейших времен они подчинялись джемшидам, иногда те их оттуда изгоняли, но теперь они опять живут там. К юго-западу от крепости долина становится такой узкой, что ее скорее можно назвать ущельем, посреди которого, пенясь, с адским шумом мчится Мургаб. Только выше Пендждеха,[133] где река становится глубже и спокойнее, ширина долины достигает одной-двух миль. Вероятно, во времена существования могущественного Мерва здесь была значительная культура, но сегодня тут хозяйничают туркмены, по стопам которых следуют нищета и разрушения.


Джемшиды ведут свое происхождение от Джемшида, легендарного царя пишдадидов.[134] Достоверность этих рассказов, конечно, очень сомнительна. Но их персидское происхождение неоспоримо. Оно проявляется не столько в их языке, сколько в истинно иранском типе, который эти кочевники сохранили в такой чистоте, какая в самой Персии встречается только в южных провинциях. Отброшенные уже несколько столетий назад к крайней границе расселения персидской нации, они значительно уменьшились в числе вследствие постоянных войн. Теперь они насчитывают не более 8-9 тысяч кибиток; они живут в большой бедности, рассеянные по упомянутой долине и ближним горам. При Алла Кули-хане большая часть их была насильно переселена в Хиву, где им была отведена для поселения плодородная, обильно орошаемая Оксусом полоса земли (Кётк-шег). Там им жилось, несомненно, лучше, но тоска по родным [190] горам заставила их вернуться, и теперь они снова живут в родных местах как новые поселенцы, далеко не в блестящих условиях. По одежде, образу жизни и характеру джемшиды похожи на туркмен, столь же страшны и их набеги, однако они не могут быть такими же частыми из-за их малочисленности. В настоящее время их ханы (у них их, собственно, два: Мехди-хан и Алла Кули-хан) - вассалы афганцев и получают хорошее вознаграждение от гератского сардара. Афганцы еще во времена Дост Мухаммад-хана всячески старались использовать оружие джемтттидов в своих интересах, чтобы, во-первых, иметь на северной границе Мургабской долины постоянный сторожевой корпус против нападения со стороны Меймене, а во-вторых, парализовать могущество туркмен, дружбой которых Дост Мухаммед- хан не смог заручиться никакими дарами. Говорят, Мехди-хан, упомянутый предводитель джемтттидов, оказал значительные услуги при осаде Герата и тем самым приобрел совершенную благосклонность не только эмира, но и его преемника, теперешнего правителя Шер Али-хана, повелевшего назначить его опекуном своего несовершеннолетнего сына, которого он поставил управлять Гератом. Протяженность афганской границы до Мургаба поэтому весьма иллюзорна, так как джемшиды отнюдь не признают верховной власти гератского сардара и готовы открыто проявить свою вражду, едва им перестают платить за службу.


Здесь, как и повсюду, главную трудность представляли таможенные дела каравана. На протяжении всего пути нам говорили, что на левом берегу Мургаба начинается Афганистан и хотя бы прекращается взимание пошлины с рабов. Но мы жестоко обманулись. Джемшидский хан, который лично вел переговоры с керванбаши о таксе, потребовал плату с тюков, скота и рабов еще большую, чем его предшественники, и когда тариф объявили, все были ошеломлены, а некоторые безудержно плакали. Даже хаджи он заставил заплатить по два франка за осла, что было весьма трудно для всех, а особенно для меня. Но хуже всего пришлось одному индийскому купцу, который в Мей-мене купил несколько тюков аниса за 30 тенге. Плата за провоз груза до Герата стоила ему 20 тенге, до сих пор он уже заплатил 11 тенге таможенных пошлин, а здесь он должен был отдать еще 30, так что одни только расходы по перевозке составили 61 тенге. Неслыханные вымогательства, чинимые здесь купцу законным образом, препятствуют всяким торговым сношениям, и из-за ужасной тирании своих правителей жители не могут пользоваться произрастающими вокруг иной раз даже в диком виде дарами природы, доход от которых удовлетворил бы многие потребности их домашней жизни.


Гористая отчизна джемтттидов производит три достойных упоминания дикорастущих продукта, собирать которые волен любой и каждый. Это: 1) фисташки, 2) бузгунча - плод, по виду


напоминающий орех, используется как краситель; фисташки [191] стоят полфранка батман, бузгунча - 6-8 франков; 3) терендже-бин - сахаристое растение, довольно вкусное, его собирают с куста наподобие манны и употребляют в Герате и Персии для изготовления сахара. Горы Бадгис (дословно "где поднимается ветер") богаты этими тремя продуктами. Жители собирают их, но из-за огромных издержек купец может дать за них самую ничтожную цену, и бедность, таким образом, благодаря подобной торговле уменьшается незначительно. Джемшидские женщины изготовляют из овечьей и козьей шерсти различные материи, особенно славятся платки, носящие название "шаль", за которые в Персии хорошо платят.


Четыре дня мы пробыли на берегу Мургаба вблизи упомянутых развалин. Я часами бродил возле этой прекрасной светло-зеленой реки, стремясь побывать в рассыпанных тут и там юртах, крытых кусками старого рваного войлока и имевших вид жалкий и обветшалый. Напрасно предлагал я свои стеклянные кораллы, свои благословения и нефесы. Людям был нужен хлеб, а не подобные предметы роскоши. И с религией здесь, среди джемшидов, дело обстояло плохо, а поскольку я не очень-то мог рассчитывать на свое звание хаджи и дервиша, я отказался от намерения пробраться дальше, до Марчаха. По слухам, там должны быть расположены каменные развалины с минаретом (башни и колонны, может быть, времен глубокой персидской древности). Эти рассказы не представлялись мне вполне заслуживающими доверия, иначе англичане, достаточно хорошо знающие Герат и его окрестности, упомянули бы об этом. Ввиду неопределенности сообщений я не захотел подвергать себя опасности.


От Бала Мургаба до Герата считают четыре дня езды на лошадях, для верблюдов в этой гористой местности требуется вдвое больше времени, тем более для наших, чрезмерно нагруженных. К югу от Мургаба виднелись два горных пика, и нам сказали, что мы прибудем туда через два дня марша. Оба носят название Дербенд, т.е. "Перевал";[135] они намного выше и уже, чем перевал на правом берегу Мургаба, ведущий в Меймене, и их легче оборонять. По мере продвижения вперед природа при-обретает все более дикий и романтический характер. Высокие скалистые глыбы, образующие перевал Дербенд, увенчаны развалинами старого укрепления, о котором ходят самые разнообразные басни. Дальше, у второго Дербенда, почти на самом берегу Мургаба, находятся руины старого загородного дворца. Это летняя резиденция знаменитого султана Хусейн-мирзы,[136] приказавшего построить здесь каменный мост, Пул- Табан, следы которого можно еще обнаружить. Во времена этого самого просвещенного правителя Средней Азии вся местность процветала, и на берегу Мургаба стояло в ту пору еще несколько загородных дворцов.


Пройдя через второй перевал, мы оставили за собой Мургаб, и дорога повернула направо, к западу, на возвышенную равнину, [192] которая вплотную граничит с той частью пустыни, которая населена салорами. Здесь начинается подъем на высокую гору Балх-Гузар; переход через нее продолжался целых пять часов. Около полуночи мы прибыли на место, носящее название Могор, и оттуда на следующее утро приехали к развалинам города и крепости Калайи-Нау,[137] окруженным теперь несколькими кибитками хазарейцев, которые на вид еще беднее джемшидских кибиток. Как я слышал, еще 50 лет назад Калайи-Нау был в цветущем состоянии и служил своего рода перевалочным пунктом для караванов, направлявшихся из Персии в Бухару. Тогда городом владели хазарейцы, они были настолько заносчивы, что предъявляли требования правительству Герата, однако битвы, навязанные ими Герату, погубили их самих. Они превратили в своих врагов и персов, потому что состязались с туркменами в разбойничьих набегах на Хорасан. В то время Калайи- Нау имел для работорговли то же значение, что теперь Мерв.


Обитающие здесь хазарейцы из-за смешения с иранцами не сохранили монгольский тип в чистом виде, как их братья в окрестностях Кабула, к тому же они по большей части сунниты, тогда как те причисляют себя к шиитам. Если мне правильно сообщили, то северные хазарейцы отделились от южных только во времена Надира; под давлением нового окружения они частично стали суннитами. Говорят, что хазарейцы (В Персии хазарейцев именуют берберами; некогда в горах между Кабулом и Гератом существовал город Шахри- Бербер, о величине, блеске и великолепии которого рассказывают легенды. Бернс говорит в своем сочинении о Кабуле (стр. 232): "Остатки этого имперского города под тем же названием (Бербер) видны еще и по сию пору".) были перевезены Чингисханом из Монголии, своей прародины, на юг Средней Азии и благодаря влиянию шаха Аббаса II обращены в шиизм. Поразительно, что они заменили свой родной язык персидским, который даже в населенных ими областях не повсеместно распространен, и лишь небольшая часть, оставшаяся изолированной в горах поблизости от Герата и уже несколько столетий занимающаяся выжиганием угля, говорит на некоем жаргоне монгольского языка. Они называют себя, так же как и место, где они живут, Гоби.


Баба-хан, глава хазарейцев в Калайи-Нау, вследствие своей бедности и слабости должен был бы по крайней мере признать верховную власть Герата, отстоящего всего в двух днях пути. Но он тоже напускает на себя вид независимого правителя, и не успел наш караван расположиться около развалин, как он появился собственной персоной и потребовал пошлину. Снова брань и споры. Керванбаши собрался отправить посыльного к сардару в Герат, угроза подействовала, и вместо таможенной пошлины уже он удовольствовался изрядным камчин-пулу, причем безбожный хан не забыл даже хаджи, и мне снова пришлось заплатить два франка за своего осла. Купцы закупили здесь [193] много фисташек и легкой суконной ткани барак, производством которой славятся хазарейские ткачи; во всей Северной Персии и в Афганистане она идет на шитье верхней одежды, чекменей.От Калайи-Нау до Герата дорога опять идет через высокие горы. Расстояние всего 20 миль, но путь очень утомителен, и нам понадобилось четыре дня, чтобы преодолеть его. В первый день мы остановились у деревни Альвар, неподалеку от развалин бывшей разбойничьей крепости, где обитал Шир Али Хазаре. На второй день мы перешли через гору Серабенд, вершина которой покрыта вечными снегами; там мы изрядно намерзлись, несмотря на то что сожгли невероятное количество дров. На третий день дорога все время тттла под откос, местами она становилась очень опасной, так как тропинка шириной в фут тянулась по склону горы, и один неверный шаг мог увлечь верблюда и человека в глубокую пропасть. Мы благополучно спустились в долину Серчешме, где находится основной исток полноводного ручья, который орошает с севера Герат и затем устремляется в Герируд. На четвертый день мы, наконец, добрались до Карруха,162 принадлежащего Герату и отстоящего от него в четырех милях.


Караван, отправившийся в Бухару по весне, вышел из Герата, когда тот был под осадой Дост Мухаммед-хана. С тех пор прошло шесть месяцев, известие о взятии, разграблении и опустошении города дошло до нас уже давно, и легко представить себе стремление гератцев разыскать свой дом и увидеться с семьей и друзьями. Несмотря на это, всем нам пришлось ждать целый день, пока сборщик податей, дерзко, по-афгански, нагрянувший еще рано утром, не составил точной описи всех прибывших и всего, что привезено. Я представлял себе Афганистан как страну почти организованную, где благодаря длительным контактам с западными основами можно будет найти по крайней мере какой-то порядок и гуманность. Я думал, что уже близок конец моему маскараду и моим страданиям. К сожалению, я ошибался. Первый же встреченный мною афганский чиновник затмил своей жестокостью и варварством среднеазиатских представителей власти, и все, что мне рассказывали об ужасах афганского таможенного досмотра, показалось мне слабым в сравнении с тем, что я здесь увидел. Тюки с товарами, которые владельцы не захотели открывать, были под стражей отправлены в город, багаж путешественников осмотрен и переписан вещь за вещью;несмотря на прохладную погоду, всем пришлось раздеться, и все предметы одежды, кроме рубашек, кальсон и верхнего платья, были обложены пошлиной. Этот грубиян, сборщик податей, хуже всего обошелся с хаджи, он не пощадил даже небольшого запаса галантерейных товаров и, что совсем неслыханно, назначил таксу в пять кранов с каждого осла. За этих животных, стоивших в общем 20- 25 кранов, мы уже до сих пор переплатили уйму всяких пошлин. Так как многие действительно были бедны и не могли ничего заплатить, он заставил их продать [194] своих ослов; его возмутительный метод действий жестоко отразился и на мне - я лишился почти всех средств.


К вечеру, когда грабеж закончился, появился губернатор Карруха, имевший чин майора, чтобы получить свой камчин-пулу. Он был достаточно суров, однако его истинно военная выправка и застегнутый на все пуговицы мундир, первый вновь увиденный признак европейской жизни, произвели на меня невыразимо отрадное впечатление. Батор-хан (так его звали) сразу заметил не только мое изумление, но и мои чужеродные черты лица. Он принялся расспрашивать керванбаши, велел мне сесть поблизости от него и обходился со мною предупредительно, выделяя среди прочих. Беседуя со мною, он все время сводил разговор к Бухаре, часто тайком улыбался мне, словно желал поздравить меня с благополучным завершением миссии (потому что он так думал), и, хотя я непоколебимо упорствовал в своем инкогнито, он протянул мне на прощанье правую руку и хотел на английский манер потрясти мою, но я, предупредив его, поднял обе руки с намерением дать ему фатиху, после чего он со смехом удалился.


На следующее утро наш караван должен был войти в Герат, потратив более шести недель на путь, который можно было бы пройти за 20-25 дней. Мы уже показали на отдельных примерах, как мало благоприятен этот путь для торговли. Теперь мы постараемся представить в одном списке все таможенные тарифы, по которым мы платили за рабов, тюки и скот в самых разных местах на всем протяжении пути.


Заплачено тенге (по 75 сантимов в 1 тенге)


Название  Керки Андхой Меймене Альмар Фемгуэар Кале- Мургаб Калайи- Каррух Итого


места       Вели   Нау

Тюк с

' 20

26

28

I

30

105

товарами


Верблюд

5

5

5

3

3

5

5

5

15

51

Лошадь

' 3

3

3

2

3

3

3

10

32

Осел

1

2

1

2

1

1

2

2

5

15

Раб

22

20

25

1

5

15

88

Если к этому еще прибавить 20%, которые взимают с товаров в Герате, то можно составить представление о продажной цене,


которую назначает купец, чтобы вознаградить себя за все труды.


[195] XV


Герат. - Его разоренное состояние. - Базар. - Бедственное положение автора. - Сардар Мухаммед Якуб-хан. - Парад афганских войск. Встреча с сардаром. - Поведение афганцев при штурме Герата. - Везир Назир Наим. - Финансовое положение. - Майор Тодд. - Мусалла, могила Султан Хусейн-мирзы. Могила Ходжи Абдуллы Ансари и


Дост Мухаммед-хана.


Путешественник, подъезжающий к Герату с севера, конечно, будет поражен, когда, обогнув гору Ходжа Абдулла Ансари, увидит перед собой прекрасную необозримую равнину, называемую Джёлгей Герат, со множеством каналов и рассыпанных вокруг деревень. Хотя деревьев, главного украшения всякого пейзажа, здесь совсем нет, все же заметно, что ты достиг конца Туркестана, собственно Средней Азии. Герат с полным правом можно назвать воротами Средней Азии или ключом к ней, и, не соглашаясь вполне с жителями Востока, которые называют его Дженнетсифат, т.е. "Похожий на рай", мы все же не можем не признать, что окрестные земли представляют собой прелестную плодородную местность. Благоприятные природные условия и важное политическое значение Герата сделали его, к сожалению, яблоком раздора для соседних стран, и если вспомнить о вечной борьбе, которая здесь происходит, об осадах, которые должен был выдержать город, то поражаешься, как быстро заживают тут самые глубокие раны. Только два месяца назад здесь хозяйничали дикие афганские орды, опустошая и разрушая все, и тем не менее пашни и виноградники выглядели сейчас цветущими, а луга покрывала высокая трава, усеянная цветами.


В городе, как в любом восточном городе, есть старые и новые развалины, и как везде, так и здесь первые прекраснее и величественнее последних. Остатки архитектурных памятников на Мусалла (место молитв) напоминают руины древнего города Тимура; разрозненно стоящие круглые башни напоминают крепости Исфахана, но город или сама крепость, в том состоянии, в котором я ее видел, - это руины, какие даже на Востоке редко встретишь.


Мы въехали через ворота Дарваза-Арак. Дома на пути к ним, привратные постройки и сами ворота были похожи на груду мусора. Недалеко от ворот внутри города находится арк (цитадель), из-за своей высоты он был главной целью афганской артиллерии и теперь сожжен и наполовину разрушен. Украдены все двери и оконные рамы, так как во время осады не было топлива, и в пустых проемах каменных стен сидят теперь несколько голых афганцев или индийцев как достойные стражи подобного места. По мере нашего продвижения мы на каждом шагу видели все большее разорение, целые кварталы стояли [196] пустые и покинутые. Только базар (т.е. крытая куполом территория, выдержавшая уже много осад), несмотря на то что его новое население появилось здесь лишь три месяца назад, представлял собой довольно интересный образчик жизни, характер которой еще отчетливее, чем на базаре в Бухаре, определяло смешение народов Индии, Персии и Средней Азии. Настоящая сутолока была только на участке от караван-сарая Хаджи Расул до караван-сарая Но, и, хотя расстояние было невелико, в глаза резко бросалось разнообразие рас - афганцев, индийцев, татар, туркмен, персов и евреев. Одни афганцы выступают в своем национальном костюме, который состоит из длинной рубахи, нижних штанов и грязного полотняного платка; другие одеты крайне небрежно, но по- военному, причем красный английский мундир, любимая одежда, с которой они обычно не расстаются даже ночью, наброшен на рубаху; голову покрывает живописный индийско-афганский тюрбан. Третьи, уже цивилизованные, обычно носят полуперсидский костюм. Оружие есть у всех, любой афганец, штатский или военный, даже на базар очень редко ходит без меча и щита, и я видел, как многие, чтобы выглядеть достаточно представительными, таскают с собой целый арсенал, состоящий из двух пистолетов, меча, кинжала (ханджара), ружья и щита. С дикой живописностью афганца можно сравнить только похожего на туркмена джемшида, бедно одетый гератец, голый хазареец, тимури[138] из окрестных мест теряются рядом с ним, все смиренно проходят мимо него, и никогда властелин или завоеватель не был так ненавистен, как афганец ненавистен жителям Герата.


Сам базар, который существует еще со времен султана Хусейн- мирзы периода расцвета Герата и насчитывает, следовательно, уже примерно 400 лет, можно назвать прекрасным даже в развалинах; говорят, раньше он занимал целую улицу, от Дарваза-Арак до Дарваза-Кандагар. (Изо всех ворот это единственные, мало пострадавшие от осады. Гератцы утверждают, что они никогда не могут быть разрушены, потому что их построили англичане, которые кладут кирпич на кирпич по всем правилам, а не афганцы, которые замешивают известь на слезах угнетенных.) Разумеется, теперь, особенно после последней осады и разграбления, лавки базара начинают открываться лишь мало-помалу, однако при грабительской системе пошлин, взимаемых афганцами, торговля и промышленность не могут иметь большого будущего. Просто невероятно, какие налоги берутся с продавцов и покупателей за каждый товар. К тому же налоговые ставки на базаре, по-видимому, не отрегулированы. Например, за пару сапог, которые стоят пять франков, платят полтора франка налога, за шапку, которая стоит два франка, - один франк, за шубу, которая стоит восемь франков, - три франка налога и т.д. Каждый предмет, который ввозится или вывозится, должен штемпелеваться сборщиками пошлин, которые сидят в разных частях базара и города.


[197] Коренные жители Герата - персы/64 принадлежащие к племени, которое продвинулось от Систана к северо-востоку и заселило провинцию Хорасан, в которой Герат вплоть до последнего времени был столицей. Позже иммиграция, поощряемая Чингисом и Тимуром, привела к смешению коренного населения с турецко­татарской кровью, и возникло общее название "аймаки" или "чахар- аймак" для всего населения, которое делится на хазарейцев, джемтттидов, фирузкухов, тайменейи или тимури - племена совершенно разного происхождения, и только с политической точки зрения они могут рассматриваться как одна нация. Это о жителях Джёлгей Герата.


Крепость населена большей частью персами, которые перебрались сюда в последнее столетие, чтобы вести пропаганду в пользу Персии. Это большей частью ремесленники и купцы. Афганцев в Герате один на десять человек, они уже наполовину стали персами и очень враждебно настроены против своих соотечественников, особенно после последней осады; кабулец или какар из Кандагара в роли поработителя для них так же чужд и ненавистен, как и для коренных жителей Герата.


Пестрая толпа, которую я встретил в Герате, произвела на меня приятное впечатление. Афганские солдаты в английской военной форме и в фуражках военного образца - головном уборе, который противоречит положениям ислама и введение которого в турецкую армию считается невозможным, (Османы утверждают, что, согласно традиции, сипер (любой головной убор, который имеет кокарду) и зуннар (набедренный пояс монаха) строго запрещены как символы христианства. Султан Махмуд II, вводя в Турции первую европейскую милицию, очень хотел заменить чрезвычайно бесполезную феску фуражкой или похожим головным убором, но он, истребитель янычар, не осмелился на это, так как был бы своими лучшими друзьями объявлен отступником.) - заставляли меня поверить, что я в стране, где мне больше не надо бояться исламского фанатизма и где я могу постепенно отказаться от надоевшей маскировки. Да, оттого что я увидел разгуливавших вокруг солдат со сбритыми усами, что по исламу считается смертельным грехом и даже в Константинополе рассматривается как отречение от религии, меня охватила радостная надежда, что, может быть, я встречу здесь английских офицеров. Как был бы я счастлив, если бы нашел здесь сына Британии, который при тогдашних политических обстоятельствах обладал бы, конечно, влиянием! Я забыл, что Восток никогда не бывает тем, чем он кажется, и разочарование мое было, к сожалению, очень горьким.


Поскольку, как я уже говорил, моя касса почти совсем истощилась, по прибытии в Герат мне тотчас же пришлось продать осла. Бедное животное от путешествия совсем исхудало, я получил за него только 26 кранов, из которых должен был еще заплатить 5 кранов налога за продажу и еще другие маленькие долги. Мое положение было критическим. С голодом еще можно было как-то справиться, но ночи стали уже очень прохладные, и, несмотря на закалку, я очень страдал, когда вынужден был спать [198] в своей скудной одежде в открытых всем ветрам развалинах на голой земле. Мысль, что Персия находится отсюда лишь в десяти днях езды, придавала мне надежду, но попасть туда оказалось трудной задачей, так как идти одному было совершенно невозможно, а караван, который снаряжался в Метттхед, хотел дождаться пополнения и более благоприятного момента, потому что туркмены не только дороги сделали ненадежными, но даже у ворот Герата брали людей в плен, грабили деревни и караваны.


Через несколько дней по приезде я услышал, что персидский посол Мохаммед Бакир-хан, которого принц-губернатор Хорасана послал в Герат, чтобы приветствовать молодого сардара, вскоре собирался вернуться в Мешхед. Я сразу нанес ему визит и попросил его взять меня с собой. Перс был очень вежлив, но, хотя я несколько раз упоминал о том, что у меня нет средств, он не обращал на это никакого внимания и спрашивал у меня, ужасно обезображенного хаджи, не привез ли я с собой из Бухары хороших лошадей. Все его слова, казалось, были направлены на то, чтобы раскрыть мое инкогнито; я понял, что мне нечего от него ожидать, и ушел. Вскоре после этого он покинул Герат; вместе с ним уехало большинство хаджи, прибывших сюда со мной из Самарканда и Керки. Все меня покинули, только Молла Исхак, мой верный товарищ из Кунграда, верил моим словам, что в Тегеране меня ждет лучшая участь, и остался со мной. Добрый малый днем выпрашивал для нас пропитание и топливо, а вечером готовил ужин, который он соглашался съесть вместе со мной из одной миски лишь после настойчивых просьб. Впрочем, Молла Исхак играет одну из интереснейших ролей в моих приключениях, вместо Мекки он сейчас живет в Пеште, и мы еще упомянем о нем в последующих записях.


В поисках источников помощи для дальнейшего путешествия в Мешхед я пошел также к шестнадцатилетнему сыну теперешнего короля Афганистана, правящему принцу сардару Мухаммед Якуб- хану, который был поставлен во главе завоеванной провинции, так как его отец сразу после восшествия на престол поспешил в Кабул, чтобы пресечь попытки своих братьев оспаривать его право на корону. Молодой принц жил в Чарбаге, во дворце, который служил когда-то местом пребывания майора Тодда; хотя дворец сильно пострадал от осады, он все же был больше приспособлен для жилья, чем совершенно разрушенная цитадель. Часть четырехугольного двора, или сада, как его обычно на-зывают, хотя я видел в нем только несколько деревьев, служила для ночлега ему и его многочисленным слугам, в противоположной части, в большом удлиненном покое, проводился в течение четырех-пяти часов арз (публичная аудиенция). Принц был всегда в мундире с высоким стоячим воротником и сидел обычно в кресле у окна, а так как бесконечные просители, которых он должен был принять, вскоре ему надоедали, он приказывал маршировать перед своими окнами роте рисале, кадровым войскам афганцев, и, казалось, его очень забавляли повороты [199] колонны и громоподобные команды муштрующего офицера, который, впрочем, выкрикивал: "Right shoulder forward! Left shoulder forward!"165 - с истинно английским произношением.


Когда я в сопровождении Молла Исхака вошел в упомянутый двор, строевая подготовка шла полным ходом. У солдат была очень хорошая выправка, гораздо лучше, чем в оттоманской армии, муштруемой уже в течение 40 лет, их можно было бы принять за европейских солдат, если бы многие из них не надели прямо на босые ноги красные остроносые кабульские башмаки и если бы короткие штаны с длинными штрипками не были натянуты таким образом, что грозили лопнуть в любой момент. Посмотрев немного, я двинулся к двери приемного зала, возле которой толпилось множество слуг, солдат и просителей. Благодаря большим тюрбанам, которые я и мой спутник надели на себя, и моему виду отшельника, который я приобрел вследствие трудного путешествия, все расступились и беспрепятственно пропустили меня в зал.


Я застал принца в том виде, как было описано выше, по правую руку от него сидел его везир, а далее по порядку вдоль стен другие офицеры, муллы и жители Герата, среди них один перс, Имамверди- хан, который по причине какого-то мошенничества бежал сюда из Мешхеда. Перед принцем стояли его мухрдар (хранитель печати) и четверо или пятеро других приближенных. Я вошел с приветствием, подобающим моему положению дервиша, направился, не обратив на себя особого внимания общества, прямо к принцу и сел между ним и везиром, потребовав у этого довольно толстого офицера подвинуться, причем мне пришлось прибегнуть к помощи рук. Это вызвало смех, я же, ничуть не изменяя себе, сразу поднял руки, чтобы произнести сидячую молитву. (Это арабская молитва, и состоит она из следующих слов "Боже, Господь наш, дай занять нам благословенное место, так как истинно Ты даруешь нам жизнь".) Пока я это проделывал, принц пристально смотрел на меня, и я заметил, что он был поражен, а когда я сказал "аминь" и все присутствующие вместе со мной погладили бороды, принц приподнялся в своем кресле и воскликнул, показывая на меня пальцем, полусмеясь, полуудивленно: "Валлахи, биллахи шума инглиз хастид!" ("Ей богу, клянусь, вы англичанин!").


Громкий смех сопровождал странную выходку молодого принца, он же, не оставляя своей выдумки, вскочил с кресла, встал напротив меня и, хлопая в ладоши, как ребенок, которому пришла счастливая мысль, воскликнул: "Хаджи курбанет ("Пусть я буду твоей жертвой"), скажи мне, не правда ли, ты англичанин-табдил („инкогнито")?" Его поведение было таким наивным, что мне, право же, было жаль лишать мальчика радости; однако у меня было основание бояться дикого фанатизма афганцев, и, сделав вид, что шутка оказалась немного грубоватой, я сказал: [201] "Сахиб мекун („Оставь"), ты ведь знаешь слова: „Кто правоверного даже в шутку назовет неверным, сам станет неверным". Дай мне лучше что-нибудь за мои фатихи, чтобы я мог отправиться дальше". Мой серьезный вид и хадис, который я произнес, привели молодого человека в замешательство, пристыженный, он сел и извинился, сказав, что никогда не видел хаджи из Бухары с такими чертами лица. Я ответил, что я не из Бухары, а из Константинополя, и, когда я предъявил ему для доказательства свой паспорт, а также рассказал о его кузене Джалал ад-Дин-хане, сыне Акбар-хана, который в 1860 г. побывал в Мекке и Константинополе и с которым султан был особенно обходителен, он, казалось, изменил свое мнение. Паспорт передавали из рук в руки, все высказывали свое одобрение, принц дал мне несколько кранов и отпустил с приказанием посетить его еще несколько раз во время моего пребывания, что я и сделал.


Впрочем, хоть эта шутка и прошла для меня удачно, для моего дальнейшего пребывания в Герате она имела неприятные последствия. После принца каждый старался обнаружить во мне замаскированного англичанина, и ко мне приходили персы, афганцы и гератцы, без сомнения, для того, чтобы проверить справедливость своих подозрений. Самым настырным был некий Хаджи Шейх Мухаммед, старик, пользовавшийся славой великого астролога и астронома. И действительно, насколько я его узнал, он довольно много читал по-арабски и по-персидски. Он рассказал мне, что путешествовал с Ханыковым и оказывал ему в Герате много услуг, за что тот дал ему письмо к русскому послу в Тегеране, которое он хотел бы переслать теперь через меня. Тщетно я пытался доказать доброму старцу, что у меня нет ничего общего с русскими, но так и не смог поколебать его уверенности. Удивительнее всех казались мне персы и афганцы. Они полагали, что видят во мне человека а 1а Эльдред Потгингер, который прибыл в Герат как торговец лошадьми, а позже правил городом. Мне говорили, что у меня здесь кредит в сотни и даже тысячи дукатов, и все же никто не хотел дать мне несколько кранов на хлеб.


Как бесконечно долго тянулось время, которое мне пришлось прожить в Герате, дожидаясь каравана! Город имел мрачный, печальный вид, страх перед завоевателями был написан на лицах жителей, и предметом разговоров все еще была последняя осада, захват и разграбление. По свидетельству гератцев, которое, впрочем, совсем неверно, Дост Мухаммед-хан захватил город не благодаря храбрости кабульцев, а из-за предательства гарнизона. По их рассказам, любимый ими Султан Ахмед был отравлен, а его сын Шанаваз, которого гератцы почти обожествляют, только тогда получил известие о предательстве, когда большая часть палтана[139] уже проникла в крепость. Бой, который вел осажденный хан вместе со своими верными, истинно любящими его подданными против озлобленного тестя[140] был одним из наиболее ожесточенных, описание ужасов сражения больно [202] слушать, а еще страшнее рассказы о грабеже, начавшемся через несколько дней после захвата, когда многие гератцы со своим имуществом вернулись в город: четыре тысячи афганских солдат, которые были выбраны для этого из разных племен и полков, по данному им знаку набросились со всех сторон на незащищенные дома, и говорят, что они не только отнимали деньги, одежду, оружие, утварь и прочее имущество, что ни попадало им на глаза, но и заставляли каждого раздеваться почти донага, так что жители остались полуголыми в совершенно разграбленных, опустошенных домах. Даже у больных отнимали постели и одежду, у грудных детей их колыбели и не имеющие никакой ценности пеленки. Один мулла, у которого отняли все его книги, рассказывал мне, что он потерял около 60 прекраснейших рукописей. Больше всего он жалел, что вынужден был расстаться с Кораном, завещанным ему дедом. Он умолял грабившего афганца оставить ему эту единственную книгу, обещая молиться по ней за грабителя. "Не трудись, - сказал кабулец, - у меня есть дома маленький сын, он будет молиться за тебя по этой книге. Давай - ка ее сюда".


Те, кто знает алчность афганцев, легко может себе представить, как они вели себя во время грабежа. Город грабили один день, а окрестности опустошались осаждающими войсками в течение нескольких месяцев. Впрочем, это единственные последствия войны, которые встречаются даже в цивилизованных странах, и мы не будем очень упрекать афганцев. Жаль только, что из-за ужасной политики, вместо того чтобы залечивать нанесенные ими раны, они старались еще больше истощить завоеванные провинции, и в окрестностях, где они, бесспорно, могли бы играть важную роль, их так ненавидели, что население скорее было готово начать отчаянную борьбу, чем признать власть афганцев. Герат, которому предстоит теперь вернуться к жизни, отдан в руки добродушного, но неопытного подростка. Его опекун, джемшидский хан, завел общие дела с туркменами, против которых ему следует защищать страну, а те распространяют сферу своих разбойничьих набегов на местности, лежащие в нескольких часах езды от Герата, и не проходит ни одной недели, когда бы не грабили деревни и не уводили в плен жителей. Между прочим, везир принца по имени Назир Наим, человек, чьи грубые черты лица являются вывеской воплощенной глупости, за два месяца так разбогател, что приобрел в Кабуле два дома с виноградниками. Так как внутренние дела города и провинции находятся в его руках, все свое служебное время он обычно окружен тяжущимися и просителями мест. Он быстро устает от этого, и, поскольку с вопросами или просьбами, адресованными новому правителю, всегда обращаются к нему, он, чтобы предотвратить скучные переговоры, дает стереотипный ответ: "Хар чи питтт буд!", т.е. "все, как было раньше". В рассеянности он обычно отвечает так даже тогда, когда ему жалуются на убийство или кражу; пораженный проситель хочет [203] изложить свое дело еще раз, но ему грозно повторяют: "Хар чи питтт буд", и он вынужден удалиться.


Блестящим доказательством большой путаницы во всех делах может быть тот факт, что, несмотря на неслыханные поборы и вечные репрессии, молодой сардар не в состоянии покрыть из доходов провинции расходы на служащих и гарнизон, который состоит из 1400 человек. Мистер Иствик (Journal of a Diplomate's Three Years Residence in Persia. II, 244.) сообщает, ссылаясь на высказывания принца - губернатора Хорасана, что доходы Герата составляли ежегодно 80 тыс. туманов (38 тыс. фунтов стерлингов), но на них надо было содержать кроме корпуса гражданских служащих пять полков пехоты и около 4 тысяч кавалеристов, для чего названной суммы, естественно, не хватало. Сегодняшний Герат при больших доходах имеет гораздо меньшие расходы, запуганный город легко держать в рамках, и только беспорядкам нужно приписать то, что для покрытия правительственных расходов необходимо присылать из Кабула ежемесячное пособие. Если бы Дост Мухаммед прожил еще хоть один год, чтобы наладить дела во вновь завоеванной провинции, то включение Герата в состав Афганистана было бы возможно. Сегодня их связывает только страх, но достаточно нападения на Герат, неважно с чьей стороны, и гератцы первыми возьмутся за оружие против афганцев. Не только жители-шииты, склоняющиеся, естественно, в сторону Персии, но даже ревностные сунниты предпочли бы в Герате кызылбаша[141] теперешним угнетателям, и не будет преувеличением, если я скажу, что они втайне больше всего хотели бы прихода англичан, чьи гуманность и любовь к справедливости заставляют забыть разницу религий и национальностей. Во время правления майора Тодда гератцы видели в его усердии и готовности пожертвовать свои средства для выкупа рабов (В Герате распространена легенда, будто Стоддарт был послан в Бухару, чтобы выкупить томящихся там в рабстве гератцев.) такую черту, которая им казалась неслыханной при правлении их ханов. Они привыкли к тому, что их собственное местное правительство грабит и убивает, но не щадит и не делает подарков.


За два дня до моего отъезда один афганец уговорил меня совершить прогулку в лежащую неподалеку деревню Газергях, чтобы посмотреть там могилы Ходжи Абдуллы Ансари и Дост Мухаммед- хана. По дороге туда я посетил прекрасные руины Мусалла. Остатки мечети и надгробного памятника, который великий султан Хусейн- мирза велел построить для себя за десять лет до своей смерти (901 г.х.),[142] как уже упоминалось, представляют собой подражание памятникам Самарканда. (Особенно большое сходство памятник имеет с надгробием в усыпальнице Тимура, хотя он значительно меньше. Украшения и надгробные надписи - это искуснейшие произведения скульптуры, какие себе только можно представить. Некоторые камни имеют по три выбитые друг над другом надписи, выполненные прекраснейшим почерком сульс; нижние, средние и верхние заключают стихи.) Время еще [204] надолго сохранило бы эти произведения искусства, но в период последних двух персидских осад здесь бесстыдно бесчинствовали фанатики-шииты. Можно пожалеть, что европейские офицеры, например генерал Боровский и генерал Бюлер, первый - поляк, второй - эльзасец, участвовавшие в вышеназванных военных походах, не помешали этому. В самом Газергяхе, расположенном в часе пути от Герата, на довольно высоком холме и видимом поэтому уже из города есть много интересных памятников скульптуры и архитектуры времен Шахрух-мирзы, сына Тимура, которые подробно описал Феррье, (Caravan Journeys and Wanderings by J.P. Ferrier (1847), c. 177 и 178.) допустив, правда, одну ошибку, которую, конечно, можно простить путешествующему офицеру. Святого в Газергяхе зовут Ходжа Абдулла Ансари, последняя часть имени показывает, что он был арабом и именно из того племени, которое вместе с пророком совершило хиджру (бегство). 600 лет назад он пришел из Багдада в Мерв и оттуда в Герат, где умер и где почитается как святой. Его теперь считают покровителем провинции и города. Дост Мухаммед-хан велел похоронить себя у него в ногах, чем также очень польстил своим землякам и озлобил врагов. На могиле, которая находится между стеной ближайшего здания и надгробным камнем ходжи, еще не было никаких украшений и даже никакого камня, когда я ее видел. Его сын и преемник хотел сначала укрепить фундамент наследства, а затем украсить уже могилу своего предшест-венника. Несмотря на это, афганцы с благоговением совершают сюда паломничество, и в ближайшее время святой будет отодвинут в тень своим могущественным соперником. И поделом ему: он, вероятно, был одним из многих арабских мошенников, а Дост Мухаммед-хан основоположник афганской нации.


XVI


Автор присоединяется к каравану, идущему в Метттхед


10 ноября 1863 года я выехал из Герата, ворот Средней Азии или Индии, как его обычно называют, чтобы с большим караваном, который шел в Мешхед, совершить последнюю часть моего путешествия. Караван насчитывал 2 тысячи человек, половина из них были хазарейцы из Кабула, которые в бедности и нужде, с женами и детьми предприняли паломничество к шиитским святыням. Хотя мы составляли единое целое, все же мы делились на определенные группы. Я присоединился к группе афганцев из Кандагара, которые вели в Персии торговлю индиго или мехами из Кабула. Они случайно наняли того же джилодара, который раньше после моих уговоров разрешил мне сесть на легко нагруженного мула; я обещал расплатиться за это в Мешхеде, [205] как если бы я один пользовался им. Своими словами о том, что в Метттхеде я смогу избавиться от бедности, я сам вызвал первые сомнения относительно моего положения хаджи, но совсем снять маску я все же не решался, потому что афганцы, более фанатичные, нежели бухарцы, конечно, начали бы мстить мне в дороге. Впрочем, это неопределенное положение делало более интересными отношения с моим ближайшим окружением, потому что если одни считали меня истинным турком, то другие пытались обнаружить во мне англичанина, партии ссорились между собой, и было забавно наблюдать, как последние одерживали победу над первыми, между тем как я по мере нашего приближения к Мешхеду все более освобождался от своего униженного положения дервиша и становился настоящим европейцем. Некоторые афганцы, агенты крупных фирм из Мултана и Шикарпура, торговавших индиго, казалось, вполне приспособились к моему превращению; в то время как еще в районе Герата они хвастались своим положением гази (борцов против англичан) и с великим бахвальством говорили о победе в Кабуле, вблизи Мешхеда они сообщили мне, что они якобы тоже английские подданные, и попросили представить их в Метттхеде векиль довлету (английскому консульскому агенту), так как его защита принесла бы им большую пользу в делах. Это они сказали, даже не покраснев. Житель Востока родился и умрет в маске, и искренности нет и никогда не будет на Востоке.


Наш путь шел через Нукре, Кале-Сефер-хан, Рузенек, Шебеш и Кохсан. у Шебеша начинаются леса, они тянутся по берегу Герируда и служат убежищем для подстерегающих добычу туркмен. В Кохсане, где кончается территория Герата, нам пришлось на два дня задержаться, чтобы заплатить последнюю афганскую пошлину. На второй день с башни караван-сарая мы заметили большое облако пыли, которое приближалось к деревне. "Туркмены! Туркмены!" - раздалось со всех сторон, смятение в кара-ване и в деревне было неописуемое, наконец облако пыли приблизилось, и мы увидели большое стадо диких ослов; они были уже в нескольких сотнях шагов, но затем круто повернули и скрылись в пустыне. Отсюда до персидской границы, которая начинается у Кахриса и Тайбада, тянется та ничейная полоса земли, по которой текинцы, салоры и сарыки посылают свои аламаны с севера в южную сторону до Хафа, Каина и даже Бирджана. Аламаны эти состоят из сотен всадников, которые нападают на деревни и уводят в плен жителей и стада.


Наттт караван, несмотря на его многочисленность, взял еще с собой всех владеющих оружием людей из Кохсана в качестве эскорта. У Кафиркале мы встретили караван, шедший из Мешхеда. Я узнал, что полковник Долмедж, английский офицер на персидской службе, с которым я был знаком раньше, находится в Мешхеде, и был очень рад этому. После Кафиркале мы прибыли в караван-сарай Дагару. Здесь дорога разветвляется: одна идет через Кахрис и Турбати-Шейх-Джам по равнине; [206] другая - через Тайбад, Ризу, Шехрино, она очень гористая и поэтому, как говорят, менее опасна, чем первая, которую выбрала большая часть каравана, в то время как мы, в угоду афганцам, должны были идти по второй.


Наттт путь от Тайбада пролегал по пустынной покинутой местности, которая носит название Бахарэ; здесь живут сунниты- хазарейцы, пришедшие сюда из Калайи-Нау. Надо миновать пять станций, прежде чем дойдешь до равнины Календерабад. В Шехрино я встретил сертиба (генерала) Юсуф-хана, главу хазарейцев, который получает жалованье от Персии, но является ее злейшим врагом. Его назначение на границу, с одной стороны, правильно, потому что только хазарейцы могут ладить с туркменами, и туркмены боятся их; с другой стороны, не совсем благоразумно с политической точки зрения держать здесь в качестве пограничной охраны врагов, имея в виду опасность, которая грозит Персии со стороны афганцев.


От Шехрино мы шли через Химметабад и Келлемунар (это слово обозначает "холм в виде черепа"); последняя станция лежит на вершине горы и состоит из одной-единственной башни, которая была построена для защиты от нападений. Мы очень страдали от сильного холода, но уже на следующий день дошли до Феримона, первой деревни с персидским населением на нашем пути, и там в теплом хлеву я смог позабыть свои многодневные страдания. Наконец на двенадцатый день после нашего отъезда из Герата сверкающие вдали позолоченные купола мечети и надгробного памятника имама Ризы убедили меня в том, что я достиг города, где мои страдания должны были окончиться и куда я так долго стремился.


Чувства, обуревавшие меня с приближением к Мешхеду, были похожи на те, какие овладевают потерпевшим кораблекрушение, который долгими днями, уцепившись за бревно, плавает в грозном бурном море и вот наконец попадает на палубу спасительного судна. В Мешхеде я вместе с маской тягостного инкогнито мог сбросить обтрепанную одежду и угнетающую бедность и забыть многочисленные   страдания   опасного   приключения,


продолжавшегося несколько месяцев. Здесь мне предстояло встретить просвещенного принца, губернатора провинции и дядю европеизированного, как казалось, шаха Ирана. Более того, у меня была надежда, что я смогу обнять старого знакомого, единственного европейца, который находился здесь, на далеком Востоке. Поэтому неудивительно, что сияние золотых куполов, под которыми покоится имам Риза, (Имам Риза, сын имама Мусы, алид высокого происхождения, пробудил вследствие большой привязанности, которую питала к нему тогда еще тайная секта шиитов, ревность и зависть халифа Мамуна, сына Харун ар-Рашида, халиф сослал его в Туе, город вблизи сегодняшнего Мешхеда Так как имам и здесь был предметом всеобщего почитания, халиф, как говорят, отравил его. Смерть имама рассматривается как мученичество, и город поэтому назван Мешхед, т.е. "Место мученичества".) своими расходящимися на [207] многие мили вдаль лучами пробудило в моей груди неизъяснимо радостное чувство, я разделял блаженство паломников, тысячами стекающихся к гробу своего святого, пилигримов из


Туркестана, Афганистана и Индии, увидевших, что после утомительного путешествия они стоят у цели своих горячих желаний.


Впервые увидев знаменитый Метттхед, благочестивые шииты начинают собирать камешки, увешивать кусты пестрыми лоскутками и отводят душу, запевая гимны и песни. Имам Риза, который завлек их сюда с далекой родины, - восьмой из двенадцати имамов. Он носит почетный титул "султан эль-гураба" ("князь чужеземцев") и является покровителем странствующих; так как он сам умер в изгнании, я могу понять воодушевление, которое испытывают его приверженцы, когда, счастливо избежав нападения туркмен, прибывают в пределы его города.[143]


Был один из тех прекрасных осенних дней, которыми так богат восточный Иран. Местность - голая равнина с немногими холмами - не очень романтична; но тем красивее возвышающийся, словно оазис, город, окруженный садами, блистающий разноцветными куполами. Что происходило вокруг меня в караване, я не видел, потому что радостными глазами неотрывно смотрел на массу домов. Не гробница имама, не останки великого Харун ар-Рашида, которые покоились тут же, не гробницы ученого астролога Насреддина Туси, Газали или Низам аль-Мулька занимали меня, а моя судьба, которая оттесняла на задний план все исторические достопримечательности, сладкое чувство, что долгая мука наконец окончилась и что с прибытием в этот город для меня начинается новая жизнь.


Из своих мечтаний я пробудился лишь тогда, когда караван, пройдя через Дарваза-и Герат (Гератские ворота), двигался длинной


широкой улицей Пайин Хиабан (Нижняя аллея) в сторону Сахни Шериф (Святое преддверие). Широкий ров, края которого засажены тенистыми деревьями, придает улице привлекательный вид и немало способствует тому, что она является одной из красивейших в Персии. Особенно поразительна колышущаяся толпа, которая безостановочно течет во всех направлениях. Все одежды Персии, даже, можно сказать, всей Восточной Азии представлены здесь. Это центр шиитского мира. Индийцы, хазарейцы, гератцы и бухарцы, которые на родине должны всегда ходить со склоненной головой из-за господства суннитов, здесь гордо поднимают голову и причудливо контрастируют с туркменом или узбеком, который робко крадется вдоль стены. Он - суннит, следовательно, чужак, и к тому же еще ненавистный гость. Правда, в Иране он едва ли подвергнется жестокому обращению, но все-таки он чувствует себя здесь вдвойне под гнетом жестокости, которую в собственной стране проявляет по отношению к сторонникам Али, и он разыгрывает здесь скромность.


Пустынными улицы Мешхеда бывают редко; но особенно полны и даже, я бы сказал, забиты они в ясные осенние дни, [208] и если в эту пору, между десятью и двенадцатью часами, взглянуть на пеструю сутолоку на всех улицах, то едва ли запомнишь точно хотя бы один из окружающих тебя сотен предметов - настолько ошеломляющее впечатление она производит. Примерно в двухстах шагах от роскошной резиденции имама вниз по краям рва рядом со стоящими по обеим сторонам лавками снуют мелкие торговцы и старьевщики, которые носят свои товары на руках, плечах и голове и производят своеобразный шум распевными выкриками, сопровождаемыми жестикуляцией. Продавцы и покупатели причудливо перемешались, и часто невозможно пробиться через этот клубок людей. Тем не менее заторы на улицах случаются редко. Пешеходы, всадники, нагруженные верблюды, привязанные друг к другу мулы, навьюченные узлами с товарами, с кеджеве (корзины для путешествий), из которых кокетливо выглядывают наполовину скрытые покрывалами благочестивые персидские дамы, - одни въезжают в ворота святого места паломничества, другие выезжают оттуда. Вслед уезжающим отовсюду звучит "Зиарет кабул" ("Да будет твое паломничество приятно!"), а навстречу прибывающему - "Ильтимази дуа!" ("Помолись за меня!"). В этом шуме, в этом хаосе голосов, в этой оглушающей суматохе нищим лишь необычайно громким криком все-таки удается выманить подаяние у святых паломников. Многочисленные сейиды (потомки пророка) с большими зелеными тюрбанами даже здесь способны острым глазом наблюдателя разглядеть только что прибывшего; они протискиваются к нему, чтобы предложить свои услуги в качестве чичероне в святых местах. Пение, крик, вой; вспыльчивый ширазский погонщик мулов ругается и дико размахивает хлыстом, женщины и дети взвизгивают от страха; нашему европейскому глазу вся эта суета представляется все более и более ужасной, мы уже думаем, что приближается величайшая опасность, и тем не менее из этой массы все выпутывается в должном порядке, каждый спокойно движется к месту своего назначения, не претерпев никаких потерь, не имея оснований жаловаться на несчастье.


Привыкнув к тяжелому, подавленному настроению в туркестанских городах, я был почти ошеломлен этой картиной. Я пошел в караван-сарай, вымылся и привел в порядок свой изорванный костюм, намереваясь прежде всего разыскать упомянутого ранее моего друга - европейца, полковника Долмеджа. Справляться о человеке с европейским именем в священном городе Мешхеде - это всегда неприятное дело, и тем более когда спрашивающий - хаджи, о внешних атрибутах которого свидетельствовало мое обличье. После долгой беготни мне удалось наконец добраться до нужных ворот, и кто сможет описать состояние моей души, когда я взялся за железную ручку, чтобы постучать. Появился слуга, но, едва увидев меня, он со словами проклятия закрыл дверь перед моим носом и удалился. Я постучал второй раз. Появился тот же человек. Однако я уже не ждал [209] его вопроса, а силой ворвался во двор. "Кто ты, хаджи, что тебе надо? - закричал он на меня. - Что за дела могут быть у тебя с моим господином? Разве ты не знаешь, что он неправоверный?" - "Правоверный или неправоверный, - воскликнул я гневно, - иди скорей, позови своего господина и скажи ему, что пришел гость из Бухары!"


Слуга удалился. Я между тем вошел в комнату, и как велика была моя радость, когда я в первый раз снова увидел стол и кресла, предметы европейского образа жизни. Я остановился перед ними, как перед священными реликвиями, долго смотрел на них влажными глазами и даже не заметил сразу газеты, которая лежала на столе. Это был номер стамбульской "Levant Herald". Какое изобилие новостей обнаружили в ней мои жадные глаза! Я погрузился в чтение и не вдруг увидел, что передо мной стоит стройный молодой британец в европейском военном мундире. Он пристально смотрел на меня, однако не мог узнать. Некоторое время мы стояли молча друг перед другом. Когда я наконец понял, что он ни за что меня не вспомнит - и это было неудивительно при моей невероятно обезображенной внешности, - я прервал паузу: "What, you don't recognize me?" ("Что, вы не узнаете меня?"). Мой голос заставил его вспомнить обо мне, о моих приключениях, которые он частично знал. Не отвечая, он бросился ко мне, обнял и, как дитя, заплакал, увидев меня жалким и оборванным.


При первом же объятии множество насекомых, которыми кишела моя одежда, перешли на него. Он едва обратил на это внимание, но по его вопросам: "Ради бога, что вы наделали? Что с вами стало?" я понял, какие изменения оставило на моей внешности это опасное приключение. Мои рассказы затянулись до позднего вечера. Нетрудно представить себе, какое чувство сострадания пробудило в сердце чувствительного европейца описание моих переживаний. На Западе нас разделяют нюансы национальных особенностей и положения, а на далеком Востоке европейцы видят друг в друге кровных родственников. Полковник Долмедж это отлично доказал. В течение моего четырех-недельного пребывания там я причинил ему немало неприятностей, и все же он был постоянно добр, осыпал меня благодеяниями и постарался, чтобы я смог продолжить да льнейшее путешествие окрепшим и набравшимся сил.


Через несколько дней, когда я отдохнул, Метттхед, этот во многих отношениях интересный город восточной Персии, возбудил мое внимание и в другом отношении. Я не знал, с чего начать обозрение многообразных достопримечательностей, о которых кое-что слышал, - с исторических, религиозных или литературных памятников. При моем первом появлении в Сахни Шериф я своим жадным любопытством привлек к себе внимание многих голодных сейидов, которые приняли меня за паломника - суннита и усердно старались показать мне достопримечательности святого места. Странно, подумал я, Ко Полли, Фрэйзер, [210] Бернс, Ханыков и даже официальный Иствик приложили немало усилий, чтобы хоть издали взглянуть на это святилище. Они охотно заплатили бы сотни за вход сюда, а меня почти вынуждают к этому. Однако все эти мусульманские святыни после десяти месяцев псевдопилигримства порядком утомляли меня, поэтому я отклонил навязчиво предлагаемые услуги и один посетил мавзолей, находящийся слева от двора,[144] а также великолепную мечеть Гаухар-шад.


Мавзолей (Сооружение над гробницей имама Ризы в его сегодняшнем виде поставил Шахрух-мирза, сын эмира Тимура. Особого блеска оно достигло при Сефевидах, которые хотели повысить значение Мешхеда, чтобы отвлечь правоверных от дорогостоящего паломничества в Мекку.) как снаружи, так и внутри покрыт позолотой: это, бесспорно, самая богатая усыпальница в мусульманском мире, которой уступают в роскоши и богатстве даже Медина, Неджеф (где покоится Али), Кербела и Кум. Хотя со времени строительства эта усыпальница несколько раз была ограблена и разорена, (Виновниками разорения Мешхеда были большей частью узбеки, они ограбили город в 1587 г под предводительством Абдул Мумин-хана из Бухары, который увел многих жителей в плен, кроме того, разоряли город афганцы и гражданские войны, бушевавшие внутри городских стен. Говорят, что сыновья Надира похитили из мечети при усыпальнице золотой шар весом 420 фунтов, в новейшее время многие сокровища похитил разбойник Салар.) массивные решетки еще и сегодня хранят бесчисленные сокровища. При этом стены мавзолея увешаны редчайшими драгоценностями, которые были подарены усердными шиитами в знак любви к своему святому. Тут вы видите бриллиантовый плюмаж (джикка), в другом месте - меч и щит, усеянные рубинами, богатые античные браслеты, большие массивные канделябры, очень дорогие ожерелья; эти, а также прочие драгоценности производят на входящего такое ошеломляющее впечатление, что он уже не знает, любоваться ли ему изящной архитектурой мечети, цветными окнами, богатыми арабесками, роскошными коврами, усеянными бриллиантами, толстой мас-сивной серебряной решеткой или благоговейной толпой. И все же последняя - самое интересное. С каким раскаянием, самоотречением и смирением, с каким восторгом и радостью стоит здесь шиит! Доски, на которых написаны обычные молитвы, свисают с прутьев решетки; перед каждой собралась маленькая группа молящихся, которые или молятся сами, или повторяют молитвы за чтецом, всхлипывают и жалуются, словно хотят испросить вечное блаженство у ворот рая. Дикий бахтиар и курд, хитрый исфаханец и ширазец, простой турок из Азербайджана, удрученный среднеазиатец, благородные ханы и мирзы, бедные крестьяне и слуги - все здесь пестро перемешались; и в самом деле, это неповторимое, возвышенное зрелище; грубые сыны Азии с принужденной нежностью целуют решетку, пол и особенно большой замок, висящий на решетке двери. Лишь муллы и сейиды не проявляют восторга. Их волнуют только денежки. Они повсюду толпятся около молящихся и не уходят, прежде чем [211] не получат вожделенную лепту за свои пожелания счастья и прочие любезности. После того как паломник, почтительно пятясь и благоговейно целуя белые мраморные ступени, покидает внутреннее помещение, он приобретает почетный титул "мешхеди", который он будет носить на печати и на могильном камне, который он всегда будет ставить перед своим именем и который придает его имени столько же святости, а его персоне столько же блеска, как и титул хаджи (паломник, посетивший Мекку). Вътйдя на воздух, пилигрим обычно глубоко вздыхает, его глаза сияют от радости, он вне себя от счастья, потому что не только исчез груз его прежних грехов, но и впредь он может идти спокойно и уверенно по жизненному пути.


Мечеть Гаухар-шад, которая находится на этом же дворе, напротив усыпальницы имама Ризы, славится скорее не богатством, а как произведение искусства. Высокий портал из разноцветных изразцов, освещенный солнцем, благодаря своим великолепным краскам представляет феерическое зрелище, и я долго спорил сам с собой, чему отдать предпочтение: самаркандским или гератским однотипным памятникам искусства. Известно, что эта мечеть - времен Шахрух-мирзы; хотя она и не того же мастера, но создана в том же стиле. Руины Медресе-Ханым в Самарканде, как и развалины на Мусалла в Герате, были, может быть, роскошнее и богаче, но, мне кажется, едва ли красивее. Внутри также преобладают превосходные изразцы. Золото и серебро хотя и встречаются, все же персы правы, когда называют усыпальницу имама Ризы царственной, а мечеть произведением искусства.


Вътйдя из этих роскошных сооружений, я был увлечен толпой нищих и пилигримов к трапезной имама Ризы, или, как ее именуют местные жители ашпазхане Хазрет (кухня Его Высочества). Хазрет, как титулуют par exellence Его Святость, считается чрезвычайно богатым. Он владеет банями и караван-сараями, базарами, харчевнями, мыловарнями - одним словом, всем, что дает удобства стекающимся к нему гостям. Его гостем может стать любой человек, однако только на семь дней. Люди побогаче, естественно, благодарят и отказываются; более бедные, напротив, отказываются редко и обычно в течение шести дней насыщаются пловом Его Высочества. Хотя кухня моего друга Долмеджа не оставляла желать ничего лучшего, меня разбирало любопытство, и я не мог отказать себе в последний раз в том, чтобы не воспользоваться ролью хаджи. Так как я носил еще бухарский костюм, никто не обратил на меня внимания, когда я уселся рядом с шиитскими и суннитскими дервишами. После того как мы немного подождали в большом зале, появилась вереница слуг с мисками, полными дымящегося риса. Рассказывают чудеса о том, какая полезная, вкусная и благословенная еда у Его Высочества, но прогорклый жир и испорченный рис убедили меня в обратном. Я, правда, порылся пятерней в миске, как и мои соседи, но остерегся от еды и был [212] чрезвычайно рад, когда после завершения трапезы и получения обычного подаяния смог удалиться.


Впрочем, мне кажется, что истинная причина почитания имама Ризы жадными до денег персами не столько его широко известная святость и неприкосновенное право убежища, сколько сказочное богатство, которое ему приписывают. Только правоверным разрешено входить в святые места. Индийцы, армяне и евреи не смеют даже глаза поднять на них. Их взгляд даже на расстоянии пятисот шагов оказывает оскверняющее, лишающее святости действие.


Поскольку я заговорил о евреях, должен упомянуть о неожиданности, преподнесенной мне здесь, в Мешхеде, одним сыном Израиля, который был моим спутником еще в Бухаре. Когда я окликнул его на улице: "Яхули! Яхуди!", он, дрожа, приблизился ко мне и сказал: "Ради бога, хаджи, не называй меня здесь яхуди. Вне Мешхеда я принадлежу к своему роду, но здесь, в Мешхеде, я должен разыгрывать роль магометанина!" Причиной этого страха и притворства евреев является следующая характерная история. Несколько лет назад одна еврейка, страдавшая какой-то сыпью на руках, пошла за советом к персидскому врачу; он предписал ей сунуть руку во внутренности только что убитой собаки, так что ей, несмотря на все отвращение, ничего не оставалось, как поймать одного из бедных уличных псов и принести его в жертву. К несчастью, этот лечебный эксперимент пришелся на тот же день, в который мусульмане празднуют Ид-и Курбан (праздник жертвоприношения). История вскоре стала известна, а жестокость и зависть привели к тому, что убийство собаки истолковали как издевательство и насмешку над обычаем правоверных. Толпы, только и дожидавшиеся благоприятных обстоятельств, яростно набросились на еврейский квартал: убивали, грабили и разбойничали сколько душе угодно. Те, кто, потеряв все, спасли свою жизнь, должны были перейти в ислам, если хотели дальше влачить свое существование. Вынужденное изменение веры действовало только в стенах Мешхеда, а вне их еврей оставался предан своей вере, и, хотя с течением времени и под еврейским влиянием нетерпимость правоверных уменьшилась, все же еврей желает, чтобы в святом городе его считали мусульманином.


Меня чрезвычайно забавляло, что благодаря костюму и разговору - среднеазиатский диалект стал для меня из-за длительного пользования им почти совсем естественным - все прочие спутники - пилигримы считали меня настоящим бухарцем. Напрасно я убеждал их, что я сын прекрасного Стамбула; все отвечали мне лукаво: "Да, знаем мы вас, бухарцев; здесь, у нас, вы хотите перекраситься, потому что боитесь возмездия за свою жестокость. Но вы напрасно стараетесь; мы всегда видим вас насквозь!" Итак, бухарец в Мешхеде, в Бухаре - мешхедец, в пути - русский, европеец или еще какая-нибудь мистическая личность! Что еще люди из меня сделают? Подобные предположения [213] и подозрения, к счастью, не представляли серьезной опасности здесь, где по крайней мере существует хоть какая-то тень системы правления. В далекой Азии все и вся выступают инкогнито, но особенно странники. Как вздымалась моя грудь при мысли, что скоро я уеду из этого мира обмана и притворства на Запад, который со всеми его пороками все-таки стоит бесконечно выше древнего Востока, на Запад, где лежит моя родина, желанная цель моих стремлений.


Меня хорошо принял правящий наместник; осыпанный знаками почтения и подарками, я мог не торопясь закончить подготовку к дальнейшей поездке в Тегеран. И несмотря на то, что Тегеран лежит от Мешхеда на расстоянии 30 дней езды, а зима делает столь долгое путешествие малоприятным, тот миг, когда я выезжал из городских ворот, был для меня безмерно счастливым.


Прежде чем расстаться со святым городом, я съездил на могилу великого иранского барда, на могилу Фирдоуси, которая, как мне указали, находится на развалинах Туса, лежащих к северу от города. Надгробный памятник очень скромный, а под ним лежит один из величайших национальных поэтов мира, который воспел историю своего народа в 60 тысячах стихов, включив в свой язык не более двух чужих (арабских) слов, хотя персидский язык того времени, как и нынешний, насчитывал из десяти слов наверняка четыре арабских. Он хотел остаться верным иранцем и считал позором пользоваться языком угнетателей своего народа. Личность Фирдоуси - также редкое исключение в Азии. Султан Махмуд Газневи послал ему вместо обещанной большой суммы только 30 драхм. Поэт счел себя оскорбленным, и, так как он находился в то время в бане, он роздал деньги своим слугам. Рассказывают, что позже государь раскаялся, однако посланный поэту караван с ценностями встретил похоронную процессию с телом Фирдоуси. Дочь его тоже отвергла дар неблагодарного правителя. Сокровища вернулись обратно; поэт умер окруженный почетом, а имя султана клеймят вечным позором, потому что сатира:


О, шах Махмуд, если уж ты никого не боишься, побойся хоть бога! -


будет еще долго, долго жить в устах народа.[145] Как непохож великий поэт на нынешних персов!


XVII


Из Мешхеда в Тегеран


Подобно тому, как все в Персии зависит от правителя, безопасность и комфорт на дорогах зависят от командующего в провинции офицера. Путешествие из Мешхеда в Тегеран всегда [214] считается рискованным предприятием; но особенно опасен Хорасан, где страх перед туркменами, белуджами и курдами заставляет задуматься любого. В то время, когда я пустился в обратный путь, власть над этой местностью принадлежала Султану Мурат-мирзе, называемому "мечом государства". Он был энергичный и талантливый человек, и наряду с другими похвалами, которые ему воздавались вполне по заслугам, существовала поговорка: "Ребенок мог бы уверенно и спокойно пройти по улицам с полной тарелкой фруктов на голове". Эта поговорка свидетельствовала о признании его усилий обеспечить в стране безопасность и одновременно поощряла всех к поездкам.


В Нишапур ведут две дороги: одна - через горную область, другая - по более низкой холмистой местности. Я выбрал вторую. Когда я в сопровождении своего татарина, чья лошадь была с избытком нагружена всем необходимым для странствия, выехал на своем крепком коне, то предвкушение счастливою возвращения домой и удобства хорошо снаряженного путешествия привели меня в на редкость радостное настроение. То и дело встречались караваны паломников или караваны с товарами. При таких встречах всегда обмениваются приветствиями. Велико же было мое удивление, когда я в одном из предводителей каравана, который шел из южной Персии в святой город, узнал того ширазца, в обществе которого два года назад посетил руины Персеполя Накш-и Рустем и прекрасный город, где родился великолепный Хафиз. Если в Азии с кем-нибудь дли-тельное время постранствуешь, то уже становишься наполовину его родственником. Славный ширазец был чрезвычайно обрадован, узнав меня; каравану пришлось смириться с остановкой на четверть часа, и, пока мы, сидя на песке, раскуривали дружеский кальян (персидская трубка), в памяти моей всплыло много картин прекрасного прошлого. Великолепные монументы древнеперсидской цивилизации! Как оживило, как воодушевило меня воспоминание о вас! Валериан с его цепями, Шапур с его гордым обликом,[146] благотворный Ормузд - все эти искусные барельефы, казалось, плыли передо мной в воздухе, как фата-моргана; но теперь их очарование возросло в тысячу раз, потому что я оставил позади сказочную Бактрию и Согд, те места, которые вызывали ужас даже у войск Александра.


Я пообещал ширазцу вскоре снова посетить его родину, это обещание его утешило, и мы расстались. Так, бодро продвигаясь вперед, в первый день я не почувствовал никакой усталости; к ночи я прибыл на станцию Шерифабад. Это был первый вечер, который я провел как хорошо снаряженный путник. Раньше мне всегда нужно было сначала выпросить дров и муки, я должен был произнести благословения и молитвы за приют; всегда мне приходилось бояться, что меня выставят из дома голодным. Теперь я был господин; гордо въехал я в чапархане (почтовый двор), грубым тоном потребовал квартиру; хотя внешне я [215] казался вполне человеком Востока, почтмейстер вскоре заметил, что имеет дело с путешественником, который располагает мощным эликсиром жизни. А что не сделает перс за деньги! Мой татарин приготовил хороший ужин: рис, сахар, жир, мясо - всего было в изобилии; глаза бедного узбека сияли от радости, когда он, вспоминая прошлое, смотрел на окружающее его богатство, и действительно, наш ужин, пусть и не роскошный, все же был очень хорош, по крайней мере для персидской станции.


На следующее утро перед нами встала задача достичь Кадамгаха, лежащего в девяти милях отсюда. Девять фарсахов в Хорасане это очень много, потому что пословица говорит: "Миля в этой провинции бесконечна, как женская болтовня, и кто примется измерять их, у того все мерные цепи лопнут". Все европейские путешественники жалуются на трудности дороги. Но для меня, только что вернувшегося из Туркестана, где я на каждом шагу терпел мучения, это были сущие пустяки. Совершенно один с моим татарином, хорошо вооруженный, верхом на добром коне, я лишь теперь начал ощущать всю прелесть настоящего путешествия. О вы, кто в закрытом вагоне в страшную июльскую жару вынужден любоваться лицом запыленного и закопченного кондуктора, знаете ли вы, что такое путешествие? Хорошее седло лучше ваших мягких кресел. Человек передвигается беспрепятственно и свободно; его поводья - это его вольная воля, его меч - его закон, его ружье - это власть, его защищающая; он как птица свободен ото всех, но и все также свободны от него; и если он к тому же еще знает язык и обычаи страны, если он может обходиться без переводчика, без рекомендательных писем и без охраны, тогда его путешествие воистину великолепно! Весь день на воздухе, обеденный отдых ему вдвое слаще, а кто может описать блаженство вечера, когда путешественник, отдыхая, сидит неподалеку от своей пасущейся лошади в окружении нужных в пути вещей перед весело потрескивающим костром, на котором готовится его ужин! Лучи заходящего солнца тщетно соперничают с радостным блеском глаз. После дневного перехода ужин кажется необычайно вкусным! Сон под усеянным звездами балдахином неба освежает его во сто раз лучше, чем на роскошной постели в королевской спальне!


Кадамгах, название моей второй станции, означает "след стопы"; это место паломничества, где, как утверждают религиозные предания, на одной мраморной плите были обнаружены следы стопы Али, который когда-то якобы стоял там. Следы стопы святого - на Востоке не редкость. Христиане, мусульмане и буддисты почитают их совершенно одинаково. Их имеется бесчисленное множество; меня, правда, всегда удивляло, что эти чудесные памятники столь большого размера, из-за чего их можно было бы принять скорее за следы огромного слона. Однако религиозный фанатизм мало заботится о логике и красоте формы. В горах Шираза, например, есть след длиной в три [216] человеческие стопы, в Герате - такой же; подобные следы ноги показывают и на горе Синай, и в далеком Хотане, в Китайской Татарии, где, как говорят, однажды проходил святой Джафар бен


Садык. Но, как уже сказано, набожные люди не обременены такого рода сомнениями. Mundus vult decipi, ergo dicipiatur.[147]


Под защитой этого святого места находятся многочисленные харчевни для благочестивых пилигримов. В одной из них я устроился со всем возможным комфортом и уже собирался выпить чаю в тени тополей, как появился мулла и с набожным видом пригласил меня посетить святое место. Поскольку мулле просто захотелось выпить чашку чаю, я удовлетворил его желание. Его дальнейшие настоятельные просьбы убедили меня в том, что у него были также и денежные намерения, а так как холодная мраморная плита, хранящая святой след, не представляла для меня никакого интереса, тем более что во время своих странствий я видел их предостаточно, мне ничего другого не оставалось, как с помощью нескольких кранов (кран равен франку) избавиться от гостя и от благочестивой обязанности.


На третий день путь лежал по низкой холмистой местности в сторону очень известной в Персии и даже, я бы сказал, во всей Азии равнины Нишапур. Джёлгей Нишапур (Нишапурская равнина) в глазах перса - это верх красоты и богатства. Для него воздух там чище и благоуханнее, чем где-либо, ее вода - самая сладкая в мире, плоды ее земли ни с чем не сравнимы, а когда он с гордостью и радостью указывает на лежащие к северо-востоку горы, богатые бирюзой и благородными металлами, можно себе представить, как сияют от восторга его глаза, когда он говорит об этих местах своей родины. На меня как равнина, так и лежащий в центре ее город хотя и произвели приятное впечатление, но отнюдь не очаровали. На исторические памятники я едва ли обратил бы внимание, если бы не один перс, который, узнав во мне иностранца, подъехал ко мне и, не дожидаясь просьбы, начал сверх всякой меры расхваливать свой родной город. "Что пользы в твоих словах! - воскликнул я. - Посмотри на лежащие вокруг руины! Это ты называешь цветущим городом? Посмотри на эти сторожевые башни, которые землепашец воздвигает против разбойничьих нападений туркмен; и это ты называешь культурой?". Но перс твердо стоял на своем и оставался глух к моим возражениям. Наличие руин в глазах иранца необходимо для создания картины культуры, и, несмотря на все мои саркастические замечания, он рассказал мне все-таки о тысячах деревень и водопроводах, которые находятся на этой равнине.


Не столь значительным оказался и сам Нишапур. На базаре полно европейских и персидских товаров, однако напрасно путешественник будет искать здесь следы того богатства и тех памятников архитектуры, которые так прославляются восточными историками. Единственная достопримечательность города - это мастерские по шлифовке бирюзы, которых здесь много. В необработанном виде этот камень имеет сероватый цвет [217] и только после многократной шлифовки приобретает свой знаменитый небесно-голубой отгенок. Чем темнее синева, чем более выпуклая и гладкая у него поверхность, тем больше он ценится. Прожилки считаются недостатком. Интересно, что некоторые камни через несколько дней после шлифовки теряют свой цвет. Неопытный покупатель, который не знает этой тонкости, часто становится жертвой обмана со стороны персов. Так случается со многими паломниками: они покупают в Нишапуре бирюзу прекраснейшего лазурно-голубого цвета, а позже, после их прибытия на место, она становится блеклой и бесцветной, и они выбрасывают камни. Сейчас бирюзовые рудники далеко уже не столь прибыльны, как раньше, ибо все они, вместе взятые, сданы в аренду за незначительную цену - 2 тысячи дукатов; торговля бирюзой, которая раньше велась очень оживленно с Европой, особенно с Россией, также сильно сократилась.


Прежде чем мы расстанемся с Нишапуром, упомянем еще двух знаменитых поэтов, чьи могилы немало прославили этот старый город Ирана. Один - это Фарид ад-Дин Атгар, великий мистик и философ, который написал интересное произведение "Мантик ат- тайр" ("Логика птиц").[148] В нем представлены все разновидности пернатого мира, их мучает желание понять смысл своего существования, и они жаждут найти источник истины. Орлы, коршуны, соколы, а также ворон, голубь, горлица и соловей - всех их одинаково интересует этот важный вопрос. Все навещают всезнающую Худхуд, волшебную птицу Соломона, которую считают учителем, и расспрашивают ее в чрезвычайно курьезной беседе о желаемых сведениях. Она разыгрывает скромность, дает мудрые советы и ведет стаю на ту тропу, по которой попадают к Симургу, Фениксу восточного мира, который одновременно предстает символом ярчайшего света. Легко можно понять, что птицы олицетворяют человечество, Худхуд - пророка, а Симург - высшее божество. Благодаря роскошному восточному богатству картин, благодаря многочисленным прекрасным подробностям произведение это очень значительно и интересно. Второй поэт, прах которого покоится в Нишапуре, - это Хайям, резкий антипод первого. Атеист, как сказали бы наши святоши, дерзко высмеивающий Мухаммеда и ислам, он попирает ногами все самое великое и прекрасное, иронизирует и насмехается над самыми святыми законами и порядками. И все-таки Хайяма читают не меньше, чем первого поэта. Персия - именно та страна Азии, которая благодаря проявлению всех крайностей наиболее отчетливо показывает свой восточный характер. Здесь встречаются атеист и склонившийся в глубоком поклоне святоша, и яростных столкновений не происходит. Да, Персия - это наиболее верная картина восточной жизни.


От Нишапура три дневных перехода до Себзевара. Лежащие между ними места остановок уже многократно описаны, и они не представляют особого интереса, так же как и окруженный крепкой стеной город, расположенный на довольно плодородной [218] равнине. Из Себзевара через четыре дня попадаешь в Мезинан, который считается важным местом, так как дальше следуют четыре города Хорасана, вызывающие страх: Аббасабад, (Эти станции нельзя назвать добровольно выбранным местом жительства, так как жители постоянно сидят взаперти, заниматься земледелием не осмеливаются, и правительство держит их здесь лишь для охраны дороги. Аббасабад, например, это колония, которая была даже специально заложена для этой цели. Жители грузинского происхождения; они сохранили еще многое от своего кавказского обличья, хотя, как говорил мне один из них, красота народа все более и более убывает, потому что здесь нет знаменитого кахетинского вина, кавказского токая.) Мияндешт, Меямей и Шахруд. Эти четыре персидских города имеют ужасную репутацию. Кто не слышал о них? С ними связано так много опасностей и разнообразных приключений, это - Сцилла и Харибда иранского народа; кто хочет рассказать о большой смелости, пусть не забудет занести эти четыре названия в дневник своих приключений. "Но почему?" - спросите вы. Ответ очень прост. Эти станции находятся на краю той большой равнины, которая переходит на севере в туркменскую пустыню. Здесь нет ни гор, ни рек, которые бы отделяли ее от Персии, и так как разбойничающие сыны пустыни мало обращают внимания на государственные границы, их набеги очень часты, и именно эти четыре города стали, можно сказать, ареной их действий. Их добыча редко бывает скудной, потому что здесь проходит главная дорога в Хорасан, по которой часто движутся многочисленные, богато нагруженные караваны и бредут любящие странствия, хорошо снаряженные паломники.


Перс никогда не устанет рассказывать о приключениях, связанных с туркменами. На одной из эт